ТАЙНОЕ И ЯВНОЕ

Секретарша вошла в кабинет премьер-министра и, экономя силы, не пошла дальше порога. Опираясь о дверной косяк, раздраженно доложила:

— Еще одна делегация!

Имре Надь поднял голову от кипы бумаг, лежащих перед ним, и с тоской посмотрел на электрический, с благоухающим кофе стеклянный сосуд.

— Но вы же знаете, милая!.. Откажите!

— Отказывала. Не уходят. Требуют приема.

— Кто такие? Откуда?

— Делегаты от вашей… коммунистической партии.

— Вот как! — В темных безжизненных глазах Имре Надя блеснул живой огонек. — Интересно! Всякие были делегации, но такой… Не жди! Кто такие?

— Инженер Гашпар Альфельди, профессор Михай Бартоти, доктор Арпад Ковач.

— Доктор… Мой бывший коллега по институту!..

— Кажется, этот. Что им сказать?

— Просите!

Секретарша вышла, а Имре Надь, собрав и спрятав бумаги, направился к двери с намерением встретить делегацию у порога, оказать ей высокое гостеприимство. Не успел. Встреча произошла посреди кабинета. С инженером Альфельди и профессором Бартоти премьер-министр поздоровался просто любезно. Арпаду Ковач он крепко пожал руку, задержал в своей.

— Наконец-то напомнили о себе, коллега! Очень хорошо. Вовремя. Сейчас нам позарез нужны люди, не скомпрометированные при режиме Ракоши, пострадавшие от его произвола. Садитесь, пожалуйста! — Последние слова Имре Надь проговорил уже для всех, одинаково благосклонно глядя и на Ковача, и на Альфельди, и на Бартоти.

Инженер и профессор молча опустились в кресла. Арпад Ковач сказал, что он и его товарищи пришли сюда не затем, чтобы получить должность.

— Да, да, совсем не затем! — энергично сказал инженер.

— Мы делегаты! — добавил профессор Бартоти.

— А разве делегаты не служат, как все прочие смертные? Ладно, оставим эту тему. Прошу вас — кофе, сигареты, минеральная вода!..

Имре Надь решительно не хотел понимать, зачем эти трое пришли сюда, что собираются сказать ему. Разливал по чашкам дымящийся кофе, и доброжелательная, снисходительно-спокойная улыбка не сходила с его лица.

Разговор предстоял тяжелый, чрезвычайно важный, и потому Арпад не спешил начинать его. Курил, пил кофе и, поглядывая на премьера, вспоминал кое-какие страницы его биографии. Эмигрировал из Венгрии. Долго жил в Москве. Работал в каком-то институте, интересовался крестьянскими проблемами в мировом масштабе, писал теоретические статьи, числился марксистом аграрником. После освобождения Венгрии от отечественного и германского фашизма стал министром сельского хозяйства. В первые годы народной власти огромные земельные угодья находились в пользовании баронов, князей, маркграфов, помещиков, крупных кулаков, и крестьяне ждали исполнения вековой мечты — земельной реформы. В то время пост министра сельского хозяйства являлся далеко не второстепенным; Имре Надь бывал частым гостем в деревне, в помещичьей усадьбе и в роскошном дворце Эстерхази — в венгерском Версале. Сведущие люди еще тогда говорили Арпаду, не без горечи и издевки, что министр Имре Надь предпочитает бывать в княжеских дворцах и поместьях и, по мере возможности, избегает крестьянских хижин. И эти разговоры подтвердились. Имре Надь в самом деле охотно принимал многочисленные приглашения бывших магнатов. Пил припрятанные вина из их подвалов, пользовался изысканной венгерской и французской кухней, принимал участие в пирушках, даваемых в честь министра…

— Ну, друзья, чем могу быть полезен? — Имре Надь отодвинул пустую чашку, протер пенсне замшей. — Кстати, а где тот, кто послал вас сюда? Почему не пришел вместе с вами?

— Те, кто нас послал, отбивают атаки «национальных гвардейцев», истекают кровью в госпиталях и больницах, расстреляны и повешены на площади Республики, на бульваре Ленина.

Имре Надь откинулся на спинку кресла.

— Значит, вы от живых и мертвых?.. Высокая миссия. Высокая и мистическая.

— Да, да, именно — от живых и мертвых! — закричал инженер Альфельди.

— Простите! Мой сарказм адресован не вам, а ему. Я имею в виду Яноша Кадара. Пропал мой государственный министр. Срочно разыскиваем. Есть подозрение, что покинул коалицию, к Советам подался. Не слыхали? Впрочем, это я так, в порядке информации. Итак, вас делегировали… Что желаете передать?

— Позвольте! — Инженер Альфельди вопросительно посмотрел на Арпада и продолжал — Я принадлежу к тем людям, которые считали вас выдающимся государственным деятелем, борцом за справедливость, способным исправить тяжелые промахи Ракоши. Мы радовались, когда в ночь на двадцать четвертое октября вы стали премьером и были кооперированы в ЦК и Политбюро. Мы ждали имренадьевского нового курса. Ждали чуда. И дождались… пожаров, убийств, развала экономики, натравливания Венгрии на Советский Союз, освобождения Миндсенти… Что же произошло?

Бартоти поднял руку с толстым обручальным кольцом на пальце.

— Я хочу кое-что добавить.

— Пожалуйста, дорогой коллега! — кивнул Имре Надь.

— И я принадлежу к людям, которые верили вам, — говорил Бартоти. — Пытались верить, когда уже ясно видели, что вы шаг за шагом отступаете. Верили, потому, что считали вас жертвой событий. Имре Надь плывет по воле волн, думали мы, захвачен водоворотом. И вы и ваши соратники из кожи лезли вон, чтобы распространить и поддержать среди коммунистов такое мнение. — Бартоти хлопнул но красному полированному столу ладонью. — Теперь мы видим, что это легенда, мыльный пузырь! Нам ясно, что отступление не случайное, не паническое, а сознательное, добровольное, подготовленное. — Бартоти наклонился к премьеру. — Чего же вы молчите? Так или не так? Отрицайте или соглашайтесь!

Имре Надь пожал толстыми плечами.

— Такого рода обвинения недостойны ответа.

— Благодарю вас. Это тоже ответ.

Премьер-министр отвернулся от профессора, лениво взглянул на Арпада Ковача.

— Теперь ваша очередь, доктор. Надеюсь, и вы будете кратки. Я слушаю вас.

В боковую дверь, ведущую не в секретариат, через которую проследовали делегаты, а еще куда-то, вероятно, в соседний кабинет или в личные апартаменты премьера, заглянула какая-то женщина — не секретарь, другая.

— Обед подан! — сказала она.

Имре Надь хмуро взглянул на нее, и она исчезла.

— Я слушаю вас, доктор! — повторил премьер.

Стараясь не сорваться на злость, Арпад сказал:

— За последние несколько дней Совет Министров принял ряд постановлений. Все коалиционные министры, прежде чем голосовать за тот или иной проект, бегут в свою партию, докладывают, обсуждают, а вы… Самолично помиловали Миндсенти. Самолично реорганизовали и сколотили коалиционное правительство. Самолично ставите мятежника Пала Малетера в министры обороны, а изменника Белу Кираи — комендантом, главнокомандующим «национальной гвардии». Самолично упразднили в армии институт политических комиссаров. Самолично запретили красную звезду, ввели старый герб. Самолично распустили органы безопасности. Самолично потребовали ухода советских войск. Самолично нападали на Варшавский пакт. Самолично выдали путевки в жизнь буржуазным партиям. Десяткам!.. Самолично покончили с единством рабочего класса. Самолично сдаете власть буржуазным элементам.

— Все?.. Крепенько! — Имре Надь поежился в кресле, крякнул, почесал затылок. — Вы, доктор, так меня стукнули, что я едва на тот свет не провалился. Н-да!.. Можно оправдываться?

— Не юродствуйте, Надь, это на меня не действует.

— Зря. Я могу вызвать охрану и выдворить вас отсюда. А я, как видите, не прибегаю к такой естественной в моем положении мере. Надеюсь, вы хоть со временем, если не сейчас, оцените мое терпение, мое великодушие. Продолжайте!

— Слушайте, вы… великодушный! Почему сквозь пальцы смотрите на то, как рубят головы коммунистам? Гибнут сотни людей, а вы молчите. Свистит топор белого террора, а вы — глухи и слепы. Вам докладывают коммунисты о зверствах контрреволюционеров, а вы отмахиваетесь с досадой: «Чепуха! Преувеличение!»

— Я и теперь говорю: чепуха и преувеличение. Две-три хулиганские выходки принимаете за террор.

— Штурм будапештского горкома, гибель Имре Мезё, расстрел солдат охраны тоже преувеличение?

— О том, что произошло в горкоме, я, к сожалению, узнал поздно.

— Но теперь-то все знаете!.. В стране создаются все новые и новые партии. Язык сломаешь, потом изойдешь, пока выговоришь хотя бы только их названия… Независимая партия мелких хозяев. Социал-демократическая. Партия Петефи, бывшая национально-крестьянская. Венгерская партия независимости — прямая и законная наследница отменно фашистской кучки. Блок беспартийных. Партия беспартийных!.. Вы слышали что-нибудь подобное? Христианско-демократическая — подражатели партии Аденауэра. Буржуазно-демократическая. Христианская. Венгерская жизнь. Венгерская свобода. Венгерские революционеры. Венгерская революционная партия молодежи. Всевенгерский союз бывших политических заключенных. Венгерский демократический союз. Национальный лагерь. Венгерская народная. Дьерские «Скрещенные стрелы». Христианский фронт. Христианская народная. Католическая народная. «Союз сердца Иисуса Христа»… Фу!.. — Арпад перевел дыхание. — И доброй половины не назвал, черт бы их побрал! И все рвутся к власти. Вывески разные, с фиговыми листочками, а потроха одинаковые — частная собственность. На улице Семмельвайс я видел, как вожди мелких хозяев налетели на дом Венгерско-советского общества. Выдворили друзей СССР и обосновались на правах новых хозяев. Скажите, как может коммунист Имре Надь примириться с такой позицией премьера Имре Надя? Как мог член ЦК Имре Надь выдать шестьсот тысяч форинтов Независимой партии мелких хозяев и триста тысяч Национально-крестьянской? И не свои выдал, а партийные. Фондами ВПТ тряхнул. За счет партийных взносов раскошелился. Во имя чего сделана такая подачка? Почему не спросили партию?

Имре Надь, верный тону, взятому с первых же минут беседы, схватил карандаш, постучал по кофейной чашке.

— Доктор, призываю к порядку! Хватит, теперь я буду говорить! Пора, кажется, дать вам сдачу. Поскольку вы историк, ставлю вас в известность: каждый мой шаг здесь, в парламенте, на посту главы государства, продиктован волей народа. Меня радует все, что пугает и бесит вас. Вот вам и ключ к тайне моего курса, товарищи делегаты. Народ потребовал коалиционности правительства, многопартийной системы, реабилитации Миндсенти, возвышения Пала Малетера. Народ! А я — его слуга.

— Неправда! — в один голос воскликнули делегаты.

Арпад сказал:

— Вы и ваши люди организовали «давление снизу», выражение «народной воли». Мне хорошо известно, как вы принимали «рабочую делегацию», как откровенно подстрекали… Двадцать пятого октября у вас была еще одна такая делегация боршодских рабочих. И вы опять подстрекали…

— Ложь и клевета! — Надь окончательно потерял надежду загипнотизировать делегатов, обезоружить их своим добродушием и спокойствием, силой правого. Поднялся, с грохотом отодвинул тяжелое кресло. — Хватит! Я вас больше не задерживаю.

— А мы все-таки задержимся, господин премьер! Обязаны задержаться и высказать то, что нам поручила партия.

— «Партия», «партия»! — Брезгливая гримаса исказила лицо премьера. — Где она? Развалилась. Рухнула. Превратилась в обломки.

Премьер вдруг прервал себя. Поднял руки, и на его лице появилась прежняя, как в начале разговора, снисходительная улыбка — неограниченная роскошь и гибкость характера, доступные лишь коронованным особам, не боящимся упреков в непостоянстве. Король всегда постоянен — в гневе и милости, говоря «да» или «нет».

— Не будем ссориться, друзья. Попытаемся в пределах учтивости выяснить наши позиции.

— Попытаемся! — сказал Арпад. — Мне случайно вчера довелось читать некоторые ваши сочинения, распространяемые в рукописях еще до двадцать третьего октября Гезой Лошонци, Габором Танцошем, Йожефом Силади и другими.

— Что вы имеете в виду? — полюбопытствовал Надь.

— Ваши подпольные сочинения, в которых вы теоретически обосновали «разгром народно-демократического государственного строя», «ликвидацию политики блоков», выход из Варшавского пакта. В статье «Несколько актуальных вопросов» вы прямо высказались за многопартийную систему, за коалиционное правление, за союз с враждебными рабочему классу партиями. Созревшая и выношенная в подполье теория претворяется в жизнь.

Через главную, ведущую в секретариат дверь вошел человек, давно знакомый Арпаду по многокрасочным портретам. Бывший президент Венгрии Золтан Тильди, вождь партии мелких хозяев, разделяет теперь с Имре Надем власть. Одет и обут заместитель премьера, как и положено венгерскому мужику-землепашцу: белоснежная накрахмаленная рубашка, модный пиджак, дорогой галстук, лакированные туфли. Не похож поводырь на свою паству? Ничего! Так и должно быть. Вожди обязаны иметь особые приметы.

— Что, дорогой Тильди? Неотложное дело? — спросил Надь.

— Да, председатель. Извините за вторжение! — Он слегка поклонился. — Через час выступаю по радио, хочу согласовать свои тезисы. — Он положил перед Имре Надем несколько листов бумаги.

— Согласовать? — удивился премьер. — Что вы, Тильди! Наши с вами мысли согласованы на несколько лет вперед.

— Да, конечно, но… принимая во внимание важнейшее из важнейших выступление… Я бы хотел, председатель, чтобы вы взглянули. Сделайте одолжение.

— Если настаиваете… — Надь поправил пенсне, прочитал вслух, явно для делегатов — «Воля народа, национальная революция восторжествовали… Против этой воли любое насилие и сопротивление были бесполезны». — Надь оторвался от бумаги, блеснул выпуклыми стеклами пенсне. — Прекрасное начало! — Он опять уткнулся в бумагу, бегло просмотрел рукопись. — Далее, кажется, в таком же духе.

— Обратите внимание на практическую часть. Так ли сформулировано то, о чем мы с вами договорились?

— «…Я объявляю вам, — с пафосом прочитал Надь, — что правительство освободило Петера Коша от его обязанности венгерского представителя в ООН и пошлет туда новую делегацию, которая на этот раз будет представлять точку зрения нашего правительства… Нужно воздвигнуть заново столпы нашей национальной жизни… Я призываю всех венгров объединиться. Больше не нужно жертв и разрушений. Сейчас все венгры должны доказать, что они достойны этого исторического момента, который знаменует собой поворотный пункт в жизни страны…» Все отлично сформулировано, Тильди!

— Яснее ясного! — вставил Арпад.

— Что? — приложив морщинистую ладонь к уху, спросил заместитель.

— Я говорю, действительно крутой поворот. — Арпад резко повысил голос, чтобы он дошел и до глухого. — На все сто восемьдесят градусов. От социализма к капитализму, даже без остановки на обещанной промежуточной станции, именуемой «национальным венгерским социализмом».

— Не понимаю. — Тильди Золтан улыбался, вопросительно смотрел на председателя, как бы спрашивая: ввязываться в спор или не надо.

— Не беспокойтесь, Тильди! Я не дам в обиду и вас лично и нашу общую программу. Вас ждут на студии. Всего хорошего.

Арпад, с новым приступом энергии и злости, продолжил прерванный разговор:

— Вам, господин «национальный коммунист», вашему заместителю показалась излишней законно избранная власть, и вы решили создать так называемые революционные комитеты. А кто их хозяин? Всякий реакционный сброд.

— Че-пу-ха! — раздельно, с ленивым пренебрежением сказал Надь. — Революционные органы созданы под давлением низов стихийно, в буре событий и являются чистыми выразителями народной воли. И в этом вы, доктор, можете легко убедиться, побывав хотя бы в одном комитете.

— Был! И не в одном. Убеждался! Всюду одинаковая картина. Нигде не выбирали «комитеты» и «советы». Депутатов выталкивали из толпы на уличных и площадных сборищах.

— Видите, как перелицовываются факты. Не выбирали, а выталкивали! Не собрание, а толпа! Почтенный доктор Ковач! Ничегошеньки вы не поняли… Ни моих сочинений, ни моей работы, ни того, что произошло и происходит в стране. Ничему не научились ортодоксы, догматики и сектанты! Даже после такого потрясения не стали реалистами! Не вы, не я, не мы управляем событиями. Грубая материальная, так сказать, сила поворачивает всех нас и так и этак. Вот вам и диалектический материализм в действии! И оттого, что работает ныне не в вашу пользу, он не перестает быть диалектическим.

— Вот и еще одна грань Имре Надя — иезуитская, — сказал Арпад.

В кабинет заглянула секретарша.

— Площадь полна. Пора начинать митинг. Народ ждет вашего слова, — сказала она.

— Хорошо, я скоро буду, — кивнул Надь.

— Вернемся к советам, — сказал Арпад. — Может ли трудящийся избрать депутатом в органы своей власти бывшего помещика, бывшего заводчика, фашиста?

— Не может. Нет их в комитетах.

— Есть, господин премьер! И немало. Назову только несколько. — Арпад полистал свою записную книжку. — В Далмаде пролез в председатели Эден Новак, хортистский офицер. Бывший управляющий имением Йожеф Баркоци вершит дела «революционные» в Палфе. Хортистский офицер Янош Геродек и помещик Йене Саланташи командуют в «революционном» комитете Деча. В Дюлаваре в председателях ходит хортистский майор и помещик Михай Мольнар. А в маленьком Элеке заправляет «революцией» целая шайка бывших офицеров: Иштван Сюч, Янош Шайтош и прочие. Даже нилашистский вождь Мартон Хас щеголяет в членах «революционного» комитета. В области Пешт председателем стал капиталист, директор завода Иштван Денеш. Жандармы, фашистские майоры, фюреры разных рангов, «витязи» свирепствуют в ваших комитетах, восстанавливают старые порядки. А вы падаете перед ними на колени. — Арпад перевернул еще одну страницу. — Вот ваша декларация. «Национальное правительство признает демократические местные органы самоуправления, созданные революцией, опирается на них и просит их поддержки». А что представляют собой так называемые «рабочие советы»? Для маскировки туда брошены три или четыре известных своей честностью и хорошим трудом рабочих, а остальные — разбойники. На заводе мельничных машин в «совете» заправляет бывший главный финансовый советник Карой Гёсёри. На заводе бурильного оборудования «рабочий совет» стал контрреволюционным вертепом молодчиков: Аттилы Фогараши, Ференца Дука, наследников хортистского полковника и заслуженного исправника. Даже аристократам не закрыты двери в рабочие советы — барон Боди Орбан хозяйничает на заводе электромашин и кабелей. Такие «рабочие советы» арестовывают коммунистов, мародерствуют, препятствуют нормальной работе предприятий. На территории Уйпешта «революционный» комитет сколотил полуторатысячную шайку погромщиков. Ее атаманами стали хортистские офицеры. Атаман над атаманами тоже хортистский главарь, бывший подполковник Шандор Надь, ваш однофамилец. Этот Надь и такие, как он, распахнули двери кёбаньской тюрьмы и освободили восемьсот уголовников. Все стали «национальными гвардейцами». А «революционный комитет интеллигенции», сплошь состоящий из ваших личных друзей и сторонников?

Имре Надь снял пенсне, закрыл глаза и, поблескивая золотыми коронками, растянул рот в широком зевке.

— У меня нет времени продолжать бесплодную дискуссию. Я должен выполнять свои обязанности. Всего хорошего.

— Обязанности отступника, — подхватил Арпад и поднялся. — Теперь до конца ясно, кто вы такой. Предатель!

Надь побледнел, вскочил, грохнул стулом. Но через мгновение овладел собой, великодушно улыбнулся. Обида и гнев не к лицу победителю.

— Вы очень неосмотрительны, доктор Ковач, — сказал премьер. — Такая дерзость могла стоить вам жизни в другом месте. Но здесь я не допущу расправы. Охрана проводит вас до первой ступеньки парадной лестницы, а там уж… — Имре Надь повернулся к окну, выходящему на площадь Кошута, заполненную людьми. — Толпа не умеет быть хладнокровной. Она страшна в своей ярости. Идите!

Делегаты молча вышли.

Загрузка...