Да сгинет день...

I

— Пожалуйста, баас[1], стакан хереса.

Из-за стойки Отто Гундт внимательно посмотрел на темнокожего человека, который только что вошел.

— Сними-ка шляпу! — резко скомандовал хозяин.

— Слушаю, баас. — Так называемый «клиент» робко снял свой головной убор.

— Да у тебя вся голова в перечных зернах, — сказал Гундт, указывая на своеобразные тугие завитки волос на голове незнакомца. — Ты кафр! Не обслуживаю! Убирайся отсюда!

Посетитель быстро провел рукой по волосам.

— Нет, баас, с вашего позволения, я не кафр, я цветной. Дайте стаканчик хереса, будьте добры, баас!

Умоляюще глядя на хозяина, он положил на стойку шестипенсовую монету.

Гундт окинул взором бар. — Джон, поди-ка сюда! — позвал он. Высокий туземец поставил на стол стакан, который вытирал, и подошел к хозяину. Гундт кивком головы указал на человека, стоявшего по другую сторону стойки. — Это кафр или цветной?

Слепой на один глаз, Джон несколько секунд старательно изучал взволнованное лицо посетителя.

— Кафр, баас.

Хозяин — огромный, угрюмый, свирепого вида мужчина с внушительными усами — смотрел неумолимо.

— Таких не обслуживаем. Убирайся отсюда! Живо! — Гундт указал незнакомцу на дверь.

Человек не двигался. Лицо его было хмуро. Гундт нагнулся и схватил тяжелый ременный хлыст, валявшийся среди бутылок. Взмахнув им над головой, он ударил по стойке; удар был похож на ружейный выстрел. Человек попятился назад, защищая лицо руками, раскрыв от испуга рот.

— Пошел вон! — заорал Гундт. — Забирай свои деньги и выметайся!

Не спуская глаз с хлыста, взвившегося снова, человек осторожно подкрался к стойке, схватил монету и отступил к двери. Прежде чем уйти, он злобно посмотрел на Джона.

Гундт бросил хлыст под стойку.

— По всему видать — бродяга, — проворчал он, обращаясь к Джону, и принялся обслуживать других посетителей, собравшихся в не-европейской части бара.

Гундт разливал дешевое местное вино и, морщась, отворачивал нос, чтобы не ощущать запаха потных разгоряченных тел.

Цветные не обращали внимания на презрительное отношение «бааса Гундта». Они стояли у стойки и жадным ревнивым взглядом следили за жидкостью, льющейся в стаканы; в ресторанчике при гостинице «Орел» вино не разбавляют водой, — а для них это самое важное.

Когда они ушли, истратив все деньги, Гундт усталой походкой вернулся в свою контору, расположенную позади бара.

— Ну и воняет же от этих дьяволов! — сказал он жене, высокой, костлявой женщине.

— Перестань твердить одно и то же! — крикнула она гнусаво. — Деньги у них не фальшивые, чего тебе еше?

— Да, конечно, — отозвался он, опускаясь в кресло, — но самих-то их я видеть не могу!

С тех пор как Гундт поселился в Южной Африке, прошло уже много лет, но и сейчас, в 1921 году, обороты его речи и акцент выдавали в нем немца.

— Тогда почему же ты не прогонишь Джорджа? — вызывающе спросила жена.

Он смотрел на ее большие, ввалившиеся, как у мертвеца, глаза.

— Во всяком случае, — не унималась жена, — почему ты оставил его на полном жалованье? — Когда она говорила, ее шея словно становилась длиннее.

— Брось ворчать, отстань! Ведь он ждет первенца. Что ты в этом смыслишь, старая бесплодная корова! — не выдержал он.

Губы миссис Гундт дрогнули.

— Ну и ладно, — отозвалась она. — Уж лучше совсем не иметь детей, чем родить полукровку.

Вытянув свою бычью шею, Гундт выпрямился в кресле.

— Бесплодная старая потаскуха! —с наслаждением снова уколол он ее. — Мэри цветная, ну и что же? Немного кофе не портит молока. Нечего к ней придираться. Она женщина достаточно образованная и вполне порядочная. Получше многих белых, которых я знаю. Да.

— Сам он вечно хвастается голубой кровью своих родственников в Англии. Говорит, будто лорд Мак оф Мейфер его двоюродный брат. Так зачем было жениться на готтентотке? Не выношу людей, которые так позорят мою родину. — В голосе ее звенела злоба.

Рот Гундта скривился в невеселой усмешке, приоткрылись его крепкие желтые зубы.

— И все же она порядочная, благородная женщина, хотя кожа у нее и не чисто белая, — заметил он. — Она вернула к жизни человека, которого пьянство чуть не довело до могилы. С тех пор он совсем исправился. А посмотрела бы ты, как она хозяйничала в кухне, когда ты уезжала. Тут она может дать тебе сто очков вперед...

— Будь любезен, не сравнивай меня с цветной.

— Да тебя и сравнить-то с ней нельзя.

— Ах, вот как! На себя лучше посмотри! Какой от тебя толк в деле с твоим скверным характером? Всех отпугиваешь. Если бы не этот Джордж, ты давно бы прикрыл лавочку, а не загребал деньги, как теперь. Не так ты скроен, чтобы с доходом держать питейное заведение.

— В известной мере это верно. Да, я джентльмен. Я руковожу, Джордж выполняет мои приказания. Его дело обслуживать подонки и всякий сброд. А что касается жены его Мэри, — тут Гундт вытащил из кармана «Стормхок уикли», собираясь приступить к чтению, — так жена его Мэри стоит десятка таких, как ты.

Когда жена ушла, Гундт отложил газету. Ему вспомнились Мэри — ее светлооливковая кожа, бархатисто-карие выразительные глаза, прямые черные шелковистые волосы. О, небо! Он готов променять на нее свою старую каргу в любой день. Тем более — в любую ночь. Мэри — очаровательная женщина. Он представил себе, как она лежит в постели с этим анемичным Джорджем, нос которого весь в красных набухших прожилках. Попусту тратит с ним время!

Раздался резкий металлический звук: видимо, кто-то нажал кнопку звонка на стойке в европейской части бара. Гундт поднялся и неуклюже зашагал в зал.

Там было двое. Гундт равнодушно посмотрел на них.

— Ах, это вы! — сказал один из клиентов. — А где же Джордж?

— Жена его сегодня рожает, — ответил Гундт. — Что вам угодно?

— Кружку пива.

— А вам?

— Тоже.

Они пили пиво большими глотками и разговаривали, не обращая на хозяина никакого внимания.

Неожиданно один из них поднял кружку.

— Предлагаю тост, — сказал он и посмотрел на Гундта. — Желаю, чтобы сын Джорджа пошел по стопам своего отца. Понимаете, о чем я говорю?..

— И я желаю того же, — заметил другой. — Джордж не из тех, кто заслуживает беды.

Они осушили кружки. Гундт наблюдал за ними. Его неподвижное, как маска, лицо скрывало медленную работу тупого ума. Да, думал он. В этой стране мужчина, женившись на цветной, приводит в дом беду. И одной капли дегтя довольно, чтобы все испортить. Нет уж, моя старуха, пожалуй, лучше.

Миссис Гундт осторожно прокралась в маленькую комнатку, которую в течение многих лет занимала одна, замкнула дверь на ключ и вытащила из буфета бутылку. Налив рюмку до краев, она посмотрела ее на свет и улыбнулась.

— Ты ведь не осуждаешь меня, милая? — пробормотала она, нежным взглядом лаская рюмку. Жадно, залпом проглотила она водку, и легкий румянец на минуту окрасил ее сухие, как пергамент, щеки.

II

Над огромным пространством дюн, сожженным зноем африканского солнца, над солончаками и долинами к маленькому разбросанному на холмах городку, заслуженно получившему название Стормхок — «уголок бурь», — стремительно неслись облака пыли. Стоя на веранде небольшого четырехкомнатного дома, прикрыв ладонью глаза от утреннего солнца, Джордж Грэхем увидел на далеком горизонте, над верхушками перцовых деревьев, небольшое пятно, по форме и размерам напоминавшее грушу.

— Мэри! — крикнул он, вбегая в дом. — С юга идет ураган. Где мешки?

— В кухне, — отозвался голос из спальни.

Джордж поспешно схватил несколько мешков и бросил их в ванну с водой. Затем вышел и прикрыл снаружи ставни. Облако на горизонте заметно увеличилось, ветер крепчал. Вернувшись в дом, Джордж мокрыми мешками стал затыкать щели в дверях и окнах.

Железная крыша громыхала, рамы трещали; на немощеных улицах вихрем закружилась желтоватая пыль и поднялась вверх, смешиваясь с красно-бурым песком, принесенным с вельда[2].

Когда щели были заткнуты и завывание ветра перешло в пронзительный свист, Джордж присел на кушетку и вытер капли пота со лба. В комнате стало так темно, что пришлось зажечь свет. Из спальни доносился голос Мэри, но шум бури заглушал ее слова. Джордж поднялся и пошел к ней. Мэри слегка приоткрыла окно и изо всех сил старалась закрепить болтающийся ставень; пыль струей била в комнату.

— Закрой окно! — крикнул Джордж. — Я пойду закреплю ставень снаружи.

Он кинулся к черному ходу, повернул ручку двери, но ветер был настолько сильный, что дверь под напором его плеча подалась не сразу. Наконец он отворил ее, и проход немедленно заполнился пылью. Приступ отчаянного кашля заставил Джорджа захлопнуть дверь.

— Поздно, — крикнул он жене, — я не могу выйти.

— Не волнуйся. Оставим ставень в покое — даст бог, окно не разобьется.

— Оставь-ка лучше в покое ребенка!

— Надо укутать его как следует. В комнате уже полно пыли.

— Ладно! Тебе, видно, не сидится на месте, — сказал он,

Джордж растянулся на кушетке и стал прислушиваться, как ветер колотит в ставни и крышу. Пыль дождем сыпалась с потолка, покрывая все предметы в комнате. А снаружи бушевал ветер, то нарастая до оглушительного воя, то глухо ворча, то снова завывая. Временами с улицы доносился дикий рев, и тогда Джорджу казалось, что их маленький домик вот-вот сорвется с фундамента. Но Джорджу было все равно, что бы ни случилось. Когда налетает этот ненавистный ветер, чувствуешь себя таким бессильным! К счастью, через час-другой буря обычно стихает; правда, он помнит, как однажды она продолжалась несколько дней подряд; деревянные постройки трещали, иссушенные ветром, и достаточно было одной искры, чтобы начаться пожару; в те дни сгорел дотла дом у дороги.

При закрытых окнах жара в комнате стала невыносимой; одежда взмокла от пота. Лежа на кушетке, Джордж сквозь шум бури слышал, как в спальне хлопает ставень. Стук повторялся равномерно через каждые две секунды, словно издеваясь над слабостью Джорджа, над его неспособностью бороться с песком и пылью, дразня и напоминая, что он не может выйти наружу и закрыть ставень. И как ни бушевала буря, слух его все время различал это непрерывное хлопанье.

Ветер казался ему дыханием самой Африки — пыльным, жарким, удушающим дыханием огромного континента, неизведанные дебри которого испокон веков бросали вызов человеку. Одни самоотверженно принимали этот вызов. Другие становились жертвами обстоятельств, гибли в их тисках. Джордж знал, к какой группе принадлежал он сам, но ему давно уже все стало безразлично.

Буря продолжала бесноваться, реветь, бушевать, завывать; к шуму ветра присоединялись теперь не только назойливые удары ставня, но и плач ребенка, и Джордж ругал себя, что не сумел выйти наружу, — теперь вот проснулся сын.

Внезапно ему вспомнились дни молодости, вспомнилось, как катался он на своем пони по полям и лесным заповедникам. Образы прошлого редко вставали теперь в его памяти, но тут вдруг ему почудилось, будто он слышит молодой девичий смех...

Из столовой вышла Мэри с ребенком на руках, завернутым в одеяло. Она стала ходить из угла в угол, укачивая сына; вскоре ребенок затих. На лице Мэри все время играла слабая улыбка — знак спокойной уверенности в том, что ветер не властен над ней. Улыбка эта словно прощала Джорджу его промах.

Хлопанье ставня все яснее раздавалось у него в мозгу, звуки эти преследовали его еще долго после того, как ветер сорвал ставень с петель и швырнул его на песок...

Они сидели у стола за поздним завтраком.

— Сколько раз я просил тебя не напоминать мне об этом! — обратился к жене Джордж. Его водянистые глаза давно утратили былую голубизну. — Твои навязчивые идеи не приносят нам счастья. Что за беда, если кожа у одного человека чуть темнее, чем у другого? Нездоровые у тебя мысли. Жизни будешь не рад. Успокойся, ради бога!

Взгляд Мэри был устремлен на закрытое ставнем окно, глаза блестели от слез.

Он погладил ее руку.

— Ты ведь красавица. Каждый может гордиться такой женой.

Она ничего не ответила и прошла в спальню. Джордж посмотрел ей вслед; его безвольный подбородок дрогнул. Он допил чай, встал из-за стола и вышел из дому. Сорванный ставень лежал наполовину зарытый в песок, напоминая убитое животное. Джордж осторожно поднял его, осмотрел сломанные петли и прислонил к стене. Затем снял с петель уцелевшую половину. Оконное стекло было покрыто плотным слоем песчаной пыли.

Войдя в дом, Джордж потушил свет и прошел к Мэри в спальню. Там было тихо. Наклонившись над белоснежной постелькой, мать всматривалась в розовое личико ребенка.

Надо ее развеселить, подумал Джордж и нежно погладил жену по плечу.

— Старый Тейлор рассказал вчера в баре смешной анекдот, — начал он. — В одной деревне справляют свадьбу. Собирается толпа бесцеремонных гостей. Все с нетерпением ждут, когда невеста переоденется и можно будет приступить к выпивке и пляскам. Тем временем один из парней ухитряется пробраться в комнату невесты и изнасиловать ее. Комментарии, как говорится, излишни. Естественно, все очень огорчены, и тогда шафер произносит речь. «Никто не получит ни капли водки, — заявляет он‚ — пока проступок не будет заглажен». Гости жадно смотрят на водку, но ничего не могут поделать. Проходит некоторое время, и вдруг снова вбегает тот же шафер. Лицо его сияет от радости. «Все в порядке, леди и джентльмены, — заявляет он‚ — честь восстановлена. Парень попросил извинения».

Пока он говорил, Мэри смотрела на него печальными глазами и думала: вот человек, от которого она родила сына. Она почти не слушала, о чем он рассказывает, изучая каждую морщинку на его слабовольном лице и находя в этом какое-то успокоение. В ее взгляде, полном любви, можно было прочесть и понимание его недостатков; взгляд этот говорил и о том, что она помнит о распутном, никчемном прошлом мужа.

Джордж не отличался ни ростом, ни красотой. Рыжие волосы и тонкий, испещренный красными прожилками нос совсем не вязались с ее идеалом физической красоты. Но в нем было обаяние, присущее многим эгоистичным мужчинам, и Мэри понимала, почему он пользуется такой популярностью в ресторанчике Гундта.

Джордж весело смеялся, словно у них и не существовало никаких забот.

— Парень попросил извинения, — повторял он. — Ха, ха, ха!

В конце концов, она все-таки миссис Грэхем, — думала Мэри, — жена белого человека, англичанина из хорошей семьи. Она ласково коснулась лица Джорджа.

В комнате стояла нестерпимая духота, но Мэри не замечала ее; на душе у молодой женщины было как-то необычайно спокойно, и когда утренний свет, проникнув сквозь пыльные стекла, положил розовые краски на потные от жары лица супругов, будущее уже не представлялось ей таким страшным.

Долго стояли они так, рука об руку; лишь громкое тиканье дешевого будильника на каминной полке нарушало тишину утра.

Потом они вернулись в столовую.

— Видишь, ты не доел свои гренки. Наверное, все уже остыло.

— Проклятый ветер унес мой аппетит, — сказал он и с улыбкой добавил: — Да и песку тут столько, что никаким маслом не сдобришь.

Пока Мери сметала пыль с мебели, Джордж выгребал песок из прохода возле кухонной двери. Покончив с этим занятием, он вернулся в столовую, уселся в скрипучее старое кресло и раскрыл журнал, но не прочел ни строчки и сидел с безразличным видом, вперив взгляд в пространство.

Сегодня его что-то не влекла обычная воскресная прогулка, но в конце концов он все-таки встал и позвал собаку. Спадс — щенок-фокстерьер — с лаем вбежал в комнату. Джордж взял шляпу и поцеловал на прощанье Мэри.

Пыль, наконец, улеглась, и ветер стих. Джордж свернул на Деппл-стрит и с чувством облегчения прошел мимо закрытой по случаю воскресенья двери ресторанчика «Орел».

Оставив позади торговую часть города, он пошел по переулку, ведущему в Клоппис — квартал, населенный цветными.

Раньше он редко заглядывал сюда, но сегодня какое-то непонятное чувство потянуло его в этот квартал. Он смотрел на детей, играющих на улице. В них текла смешанная кровь рабов с Малайи, привезенных сюда несколько столетий назад, кровь коренных жителей Африки — готтентотов, когда-то завоевавших капскую землю, кровь белых людей (называемых «европейцами» — по континенту, с которого они приехали), кровь чернокожих — африканских банту; кожа у этих детей была всех оттенков — от оливкового до темнокоричневого. Вот откуда произошли капские цветные; к ним и принадлежала его Мэри.

Множество детей играло на улице, и повозка, трясущаяся по мостовой, с трудом прокладывала себе путь. Некоторые ребятишки бегали в чистеньких праздничных костюмчиках, но большинство было в лохмотьях и босые.

Спадс, возбужденно лая, прыгал среди детей. Джордж окликнул собаку и прибавил шагу. Впервые перед ним предстали во всей своей наготе нищета и убожество этих лачуг, построенных по преимуществу из гофрированного железа и камня, а сверху обмазанных глиной.

Но и такие жилища были здесь роскошью. В глубине квартала многодетные семьи ютились в крошечных однокомнатных хибарках, сооруженных из листов ржавого железа, старых банок из-под бензина, мешковины и досок от ящиков. Утренняя буря снесла некоторые из этих хрупких сооружений, и сейчас пострадавшие обитатели их трудились над восстановлением своих жилищ.

Спадс нырнул в маленькую пондокки[3]. Джордж подошел и стал звать собаку. В отверстие, заменявшее дверь, он увидел женщину в лохмотьях, лежавшую на старом рваном одеяле; большими глотками она отхлебывала вино из бутылки, стараясь облегчить родовые муки. Около нее хлопотала другая женщина. Джордж поспешил прочь. Громкие крики роженицы и ругань ее товарки неслись ему вслед.

Вскоре лачуги и хибарки стали попадаться все реже, и Джордж облегченно вздохнул, увидев перед собой побуревший, иссушенный вельд. Пустынно и тоскливо было кругом, но после убожества и грязи, оставленных позади, здесь казалось даже красиво. Под палящим солнцем среди сухого колючего кустарника стоял неумолчный звон цикад.

Конечно, не все цветные Стормхока живут в Клопписе, Джордж это знал. Те немногие, кому позволяли средства, селились в более благоустроенных районах города. Ютиться в Клопписе вынуждены были бедняки, заработки которых не давали им возможности выбраться из нужды. Иные из них находили утешение в религии. Другие проводили субботние вечера за стаканом дешевого вина, заливая им свое горе. И нет ничего удивительного, что более обеспеченные старались жить там, где им не всегда напоминали об их презренном происхождении.

Тем не менее цветного, который переезжал с семьей в европейский квартал, новые соседи всегда встречали в штыки. Джордж вспомнил, что месяц спустя после того, как они с Мэри поселились на Плейн-стрит, две семьи, долгое время проживавшие по соседству, переехали в другое место. Однако оставшиеся соседи вскоре перестали относиться к ним враждебно — случай ведь был не совсем обычный. Многие хорошо знали Джорджа. Мужчины были настроены к нему по-дружески, женщинам импонировал его общительный характер. И все-таки ни одна из них никогда не навестила Мэри. А если бы это и произошло, он, пожалуй, удивился бы не меньше жены.

Что она сейчас делает? — подумал Джордж.— Занимается шитьем или читает, а может быть, убирает в доме или нянчится с малышом?

Он почувствовал внезапные угрызения совести. Как он был к ней жесток! Условия, в которых она живет, правда, лучше тех, которые он только что наблюдал, но ее принадлежность к цветным дает себя знать по-иному. Разве не приходится ей иногда скрывать свои мысли? Разве не должен был он помочь ей излить свою душу в те минуты, когда она в этом нуждалась? Ему вспомнился суровый утренний разговор с Мэри за завтраком, после того как улеглась буря... Как все это жестоко и нехорошо с его стороны!

Он остановился на иссушенной зноем песчаной дорожке, пролегавшей через вельд, и задумчиво потер подбородок. Спадс подбежал к хозяину и, вертясь у его ног, выжидающе залаял.

Джордж быстро зашагал в обратном направлении. Как ни хотелось ему поскорее попасть домой, он выбрал более длинный, кружной путь мимо фермы Вентера, чтобы не возвращаться через Клоппис.

Когда он подошел к дому, Мэри сидела у порога на стуле и занималась вязаньем. Он лукаво взглянул на нее.

— Ну, моя девочка, как мы себя теперь чувствуем?

Она улыбнулась ему.

— Извини меня, Джордж, я была такой несносной утром.

Он почесал свою рыжеволосую голову.

— Никогда больше не думай об этом. Не надо. Не принижай себя. Ты ведь не хуже других, Мэри.

Джордж принес из комнаты старую биту и несколько пробок и поставил их в ряд на земле.

— Мне не нравится,— продолжал он, — когда ты унижаешь себя из-за того, что ты... ты...

— Цветная, — подсказала она.

— К чорту!

Он так яростно ударил битой по пробкам, что они взлетели в воздух. Удар был хороший. Джордж обернулся и смерил взглядом жену.

— Цветная, цветная, цветная! — возбужденно произнесла она. Красивые глаза ее сверкнули. — Нам никуда от этого не уйти.

— Ну что ж, начнем все сначала? Бог мой, Мэри, ребенок ведь белый. Ты месяцами молилась, чтобы ребенок был белым. Вот он и белый, не так ли?

— Да, он белый.

— Разве ты не счастлива?

— Я безумно счастлива.

— Так в чем же дело?

Она внимательно посмотрела на него, потом медленно опустила глаза. Хотя Джордж — ее муж, но он принадлежит к высшей расе. На нем нет позорного клейма, и он не способен понять ее.

— Просто я вспомнила о расовых предрассудках, это может навредить ему, — стараясь быть спокойной, пояснила Мэри. — Мне известно, что это значит — быть цветной. Достаточно одного подозрения, что в тебе капля цветной крови, — и тебя уже считают отщепенцем. Не знаю, понимаешь ли ты, Джордж, насколько ужасно мое нынешнее положение. Я теперь не принадлежу ни к белым, ни к цветным. Не встречаюсь даже с теми благовоспитанными цветными женщинами, с которыми дружила до замужества. Я знаю, миссис Карелс и прочим это не по душе, но ведь иного выхода у меня нет, правда?

Он неохотно кивнул головой.

— Я просто должна была порвать с ними, — продолжала она, — а жены твоих приятелей так и не признали меня. И мне, видимо, надо с этим смириться. Они, наверное, много обо мне болтают — миссис Хайнеман, миссис Мак-Грегор и остальные, мужья которых выдают себя за твоих друзей. А я, выходит, ни то ни се. Так вот, я не допущу, чтобы то же самое повторилось с Энтони. Я хочу, чтобы он вырос всеми уважаемым европейцем. Он должен поступить в европейскую школу. Тебе необходимо позаботиться об этом, Джордж.

— Боже мой, ты слишком далеко заглядываешь, — недовольно пробормотал он.

— Это необходимо, Джордж. Я беспокоюсь за судьбу своего сына. В этом мы с тобой не сходимся, — сказала она, бросив слегка презрительный взгляд на мужа.

Джордж сделал нетерпеливый жест, но промолчал. Из спальни донесся плач ребенка. Мэри вскочила и побежалав дом. В дверях она секунду помедлила и улыбнулась мужу.

Джордж поглядел ей вслед и покачал головой. Ему хотелось быть с ней поласковей, но это как-то не получалось.

— Трудно, — сказал он самому себе и, нагнувшись, старательно расставил новый ряд пробок.

III

Привязав к ногам жестяные банки, громко тарахтящие на ходу, четыре мальчугана тащили их за собой, шаркая башмаками по пыльной выгоревшей траве; ребята надували щеки, время от времени плевались и энергично размахивали руками. Они носились среди перцовых деревьев и колючего кустарника, соревнуясь между собой в скорости и стараясь произвести как можно больше шума.

Мэри стояла на веранде и с нежностью смотрела на ребятишек. Ее сын играл с соседскими детьми. Он рос вместе с ними. В их компанию входил маленький Вилли Хайнеман — сын директора банка, Томми Стаффорд — отец его заведовал пекарней, и даже малыш Джой Мак-Грегор, мать которого напускала на себя неприступный вид при встрече с Мэри на улице. Мальчики играли все вместе. Ее сын — европейский ребенок. Товарищи то и дело обращались к Энтони за разъяснением правил игры, и сердце матери при этом особенно радовалось.

Мэри стояла так несколько минут. Потом, с неохотой нарушая игру детей, она громко позвала сына, стараясь перекричать шум тарахтящих банок:

— Энтони, Энтони!

Мальчик недовольно поплелся через поле к матери.

— Помоги мне, Энтони. Снеси-ка этот сверток папе в гостиницу.

Лицо его сразу оживилось.

— Я? Мне можно одному сходить к папе, да, мамочка?

— Конечно, Энтони. Ведь ты уже большой стал — должен быть самостоятельным.

Энтони захлопал в ладоши, голубые глаза его весело блестели.

— Смешной ты мой малыш! — Мэри поцеловала сына и протянула ему коричневый бумажный сверток. — Не потеряй! Здесь папин свитер. Он забыл его утром. Никуда не заходи по дороге, Энтони, и будь осторожен. Ведь тебе через неделю уже пять лет, а на будущий год — через несколько месяцев — ты пойдешь в школу.

— Да, мамочка.

Он побежал проститься с товарищами; Мы проводила его взглядом и, облегченно вздохнув, вернулась к своим домашним делам.

Когда Энтони пришел в бар, отец его разговаривал в конторе с мистером Гундтом, и мальчик отдал ему сверток. В зале раздался звонок. Джордж вышел.

Гуидт посадил Энтони на колени и стал подбрасывать его в воздух. Потом вынул из кармана монетку и ласково сказал:

— Вот тебе подарок, малыш. А теперь иди домой.

Энтони убежал. Гундт стоял у двери и смотрел ему вслед. Грубое лицо его приняло задумчивое выражение.

В это время с огорода явилась миссис Гундт с корзинкой бобов в руках. Она проследила за взглядом мужа, и глаза ее при этом недобро сощурились.

— Хороший парнишка! — заметил Гундт. — Радость и утешение родителям. Мэри его правильно воспитывает. Совсем европейский ребенок. Я думал, кожа его с возрастом потемнеет, но ничуть не бывало — мальчик может даже за немца сойти.

— Случайность, — злобно отозвалась жена. — С таким же успехом мог родиться и черной скотиной.

— И ты бы радовалась, да? — Гундт с презрением взглянул на жену.

— Мне все равно, какого он цвета — розового, голубого, алого... Что мне за дело? Я не интересуюсь цветом кожи каждого выродка, который бегает в этом поселке.

Гундт потянул носом воздух.

— Ты опять выпивала? — грозно спросил он.

— Нет.

— Не ври. — Он повысил голос. — Перестань таскать мою водку, слышишь? Всю прибыль поглощаешь. А что мне остается? Никакого от тебя толку. Уродлива, бесплодна, в постели с тобой делать нечего. Но вот пить водку — тут ты мастер.

— Ах, оставь меня в покое, — завизжала она. Один вид сынишки Мэри уже расстроил ее: страстное желание приложить к груди своей нежный ротик новорожденного так и осталось для нее неосуществленным. Она злобно сверкнула глазами и убежала на кухню, захватив корзинку с бобами.

Гундт вернулся в свою контору.

— Где Энтони? — спросил Джордж, появляясь в дверях.

— Домой побежал. Хороший у вас мальчуган, Джордж.

— Спасибо, — просиял Джордж. — Кстати, — сказал он, — вы еще ничего для него не сделали? Ведь, знаете, время не ждет —в начале года ему в школу идти. Или, может, вы передумали?

— Вы, видимо, очень беспокоитесь об этом? — ласково улыбнулся Гундт.

Джордж кивнул и опустил голову.

— Ну, ну, — сказал хозяин, потирая руки. — Новости, мне кажется, хорошие. На следующей неделе все выяснится. Другие члены школьной комиссии такого же мнения, как и я. Да, все будет в порядке. Энтони сможет поступить в стормхокскую среднюю школу.

Джордж с чувством пожал ему руку.

— Я надеюсь, что никаких препятствий не возникнет. Бедняжка Мэри очень волнуется. Мы даже подумать не можем с том, чтобы послать его в приходскую школу для цветных детей.

— Что вы! — запротестовал Гундт. — Энтони в школе для цветных! Нет, нет!

Мэри сидела за шитьем, когда раздался стук в дверь. Она отворила и удивилась, увидев перед собой Гундта. Первой ее мыслью было — не случилось ли что-нибудь с Джорджем? Но мистер Гундт улыбался, показывая при этом свои желтые зубы. С таинственным видом, который так не вязался с его обычной надменностью, он огляделся вокруг, затем быстро вошел и прикрыл дверь.

— Доброе утро, Мэри.— Он сел, и ветхий стул затрещал под ним.

Гундт оглядел скромную обстановку комнаты. — У вас здесь очень уютно, — заметил он.

Мэри недоумевала, что могло явиться причиной его визита.

— А где же сын? — спросил Гундт.

— Играет с ребятишками.

— С ребятишками? И скоро он придет?

— Примерно через час.

— Прекрасный мальчуган! Я пришел поговорить с вами о нем.

— Я вас слушаю, мистер Гундт.

Гундт все с той же улыбкой смотрел на нее. Какой изящный изгиб черных шелковистых бровей! Если немного наклониться вперед, можно провести по ним пальцем. Он с нескрываемой жадностью, почти с вожделением уставился на ее грудь.

Легкий румянец окрасил смуглые щеки Мэри.

— Вам хочется, чтобы Энтони поступил в стормхокскую школу, не так ли?

— О да, мистер Гундт.

Мэри знала, что Гундт является председателем школьной комиссии и что большинство ее членов так или иначе связано с ним финансовыми отношениями.

Сердце ее затрепетало, она с мольбой посмотрела ему в глаза.

— Так вот, ничего из этого не выйдет. Он цветной. Школа не принимает цветных детей.

Гундт сидел неподвижно словно идол, сложив на коленях руки. Рот его открывался и закрывался, резко — точно удары хлыста по арене цирка — отчеканивая каждое слово. От каждого такого удара, казалось, дрожал дом.

— О, мистер Гундт, неужели... Неужели вы не можете?.. — Она замолчала, но губы ее беззвучно шевелились.

Неукротимое желание овладело Гундтом, он весь дрожал от возбуждения. Мохнатые брови нервно подергивались под коротко остриженными волосами.

— Мне крайне жаль вас, бедная Мэри, — хрипло произнес Гундт — Я понимаю, как это тяжело. — Он встал. — Энтони пойдет в школу для цветных. Он будет жить, как цветной. — Гундт направился к двери. — Очень обидно, ведь кожа у него совсем белая. Мальчик всюду мог бы сойти за белого.

— О, мистер Гундт, не уходите! — Мэри подбежала к нему и схватила его за руку. — Неужели вы не можете помочь? О, прошу вас, прошу! — Она заплакала.

Гундт внезапно нагнулся и рывком подхватил ее на руки.

— Я многое могу сделать, — сказал он изменившимся, глухим голосом и прижался губами к ее губам. Жесткие светлые усы укололи ее. Она тщетно пыталась кричать — он закрыл ей рот поцелуем.

Гундт понес ее в спальню. Лицо у него покраснело, глаза налились кровью. В его сильных руках Мэри чувствовала себя слабой, как ребенок. Она хотела позвать на помощь.

— Сын, сын, не забывайте о сыне, — сдавленным голосом произнес Гундт.

Он бросил Мэри на кровать и начал срывать с нее одежду.

IV

Энтони бежал вперед и нетерпеливо тащил отца за руку. Каштановые локоны падали ему на лоб.

На спине у него болтался новый кожаный ранец, который накануне купила мать. Книг в нем еще не было.

— Папа, не надо каждый день провожать меня в шкфлу, — попросил он.

— Почему?

— Другие мальчики ходят сами.

— Да ты у меня совсем большой стал, как я погляжу! Хорошо, сынок.

— А учитель будет бить меня палкой?

— Только если ты провинишься.

Они подошли к зданию школы.

В приготовительном классе, где Энтони предстояло учиться, Джордж постарался пустить в ход все свои чары. Ему хотелось дать понять учительнице, что он настоящий англичанин.

В короткой беседе с ней он к месту припомнил свои «добрые школьные годы» в Лондоне, «штудирование наук» в Оксфорде.

Все это произвело должное впечатление на учительницу мисс Нидхем.

Однако, оставив сына на ее попечение, Джордж по дороге домой задумался над тем, как она на самом деле отнесется к появлению Энтони в школе. Конечно, она все знает о Мэри. Стормхок ведь такой маленький городишко. Но что, собственно, ему волноваться? Ведь Гундт все уладил.

Гундт действительно все уладил. Директор школы, мистер Томас, не желая принимать Энтони на свою ответственность, передал решение дела Гундту, как председателю школьной комиссии, и попросил обсудить вопрос на следующем заседании.

— Зачем делать из мухи слона, мистер Томас, — ответил Гундт. — Вы-то сами согласны принять мальчика?

— Видите ли, у ребенка типично европейская наружность, и с отцом его все в порядке, но мать...

— Мать его — хорошо воспитанная леди.

— Да, но нет сомнения в том, что она цветная. Если мы примем ее сына, мы должны будем принимать и других цветных детей, и авторитет школы падет. Это может послужить нехорошим началом.

— Сколько у вас учеников? — спросил Гундт.

— Мы не можем позволить себе терять ни одного, — ответил директор.— Стоит нам лишиться хотя бы троих, и мы вынуждены будем рассчитать одного из учителей. А если я приму несколько темнокожих детей, остальные родители заберут своих ребят из школы. Положение трудное.

— А сколько вы зарабатываете? Если число учеников сократится, сократится и ваш заработок, не так ли?

— Уверяю вас, мистер Гундт, это не самое главное, — холодно заметил мистер Томас. — Важнее всего благосостояние моей школы.

— Мы должны быть милосердны, господин директор. Разве не сказал Иисус: «Пустите детей приходить ко мне и не препятствуйте им»? — Гундт подождал, пока это произведет должный эффект. — Кроме того, отец ребенка — англичанин из очень влиятельной семьи.

В благоприятном исходе заседания Гундт был уверен.

Он заранее переговорил с теми членами комиссии, на которых мог положиться, и поддержка была обеспечена. Более того, он устроил так, что в длинной повестке дня дело Энтони должно было рассматриваться последним, когда все уже устанут и захотят поскорее уйти домой.

Когда, наконец, подошли к этому вопросу, мистер Томас сделал короткое сообщение, предоставив комиссии решать, как быть с Энтони.

Послышалось несколько невнятных реплик, очевидно выражающих согласие. Гундт кивнул головой в знак одобрения.

— Да, да, — сказал он. — Я думаю, нам нет нужды откладывать решение этого дела. Мы согласны с вами, господин директор. Пусть мальчик поступает в школу.

В работе комиссии участвовала некая миссис Феррейра, считавшая себя одной из тех особ, к мнению которых прислушиваются в городке. Она боролась за запрещение спиртных напитков и была ярой противницей Гундта.

— Одну минуту, господин председатель, — раздраженно сказала она. — Мне не дали возможности выразить свое мнение. Если мы примем одного цветного ребенка, то должны будем принимать всех. В таком случае где же предел, позвольте спросить? Я считаю, что мы должны строго держаться правила — не допускать в школу детей с примесью цветной крови.

Гундт метнул на нее злобный взгляд. Когда он злился и вынужден был сдерживать свои чувства, левое веко его начинало дергаться. То же произошло и теперь, но миссис Феррейра показалось, будто Гундт ей подмигивает, пытаясь ее задобрить, и она напустила на себя еще более презрительный и высокомерный вид.

— Из того, что отец ребенка служит в вашем заведении, мистер Гундт, еще вовсе не следует, что мы должны принять мальчика в нашу школу.

Гундту было известно, что миссис Феррейра в субботние вечера шпионит возле его гостиницы в надежде заметить какие-либо нарушения закона и донести о них в полицию. Ее вероломству, высокомерию и наглости пора положить конец.

Гундт встал и с силой ударил кулаком по столу перед самым ее носом.

— Председатель здесь я‚ — рявкнул он. — Вы оскорбляете собрание. Заткните глотку!

Вид у него был грозный. Миссис Феррейра побледнела от страха. Комиссия утвердила принятие Энтони в стормхокскую школу.

— Иди сюда, Энтони, вот твоя парта, — сказала мисс Нидхем, подводя его к месту у стены.

Энтони сел и стал смотреть вокруг. Вон доска и мольберт, надписи мелом, большие яркие рисунки на стене, ряды парт; из кармана его соседа впереди высовывается маленькая деревянная рогатка; возле окна висят две большие карты; у мальчика, что сидит справа, на лице грязное пятно; позади него шепчутся две девчонки; на подоконнике стоят цветы; сосед слева ковыряет в носу; в углу, позади высокого застекленного книжного шкафа, стоит витая желтая трость.

Мисс Нидхем — низкорослая, коренастая женщина в пенсне, с волосами цвета ржавчины и со множеством желтых веснушек на лице — после ухода Джорджа тотчас переменила тон.

— Вынимайте книги, — скомандовала она.

Вытянувшись в струнку за партой, Энтони посмотрел на соседа и по его примеру аккуратно, на той же самой странице, открыл свою книгу.

Утро тянулось медленно. Но вот раздался звонок, и Энтони, подхваченный толпою детей, растерянный и смущенный, выбежал на свою первую школьную перемену.

V

Как-то вечером Мэри сидела перед зеркалом. Джордж надевал рубашку.

— Интересно, зачем это Гундт попросил заменить его сегодня вечером в баре. Обещал дать мне вместо этого свободный день в пятницу. Сослался на какое-то важное дело. В последнее время у него что-то много появилось неотложных дел.

Мэри не повернула головы, лишь быстро взглянула на отражение Джорджа в зеркале. Медленными ласкающими движениями она втирала крем в кожу лица.

— Эти дни он немного лучше стал, — продолжал Джордж. — Не орет так на свою жену. Бедная пьянчужка так и норовит проскочить в бар да полакомиться полпинтой.

— Почему ты всегда говоришь только о Гундтах, Джордж? — спросила Мэри. — Мы здесь живем, как в могиле; друзей у нас нет, и единственно, о ком ты рассказываешь, это все о Гундтах да о Гундтах.

— В конце концов, ведь они наши кормильцы, старушка.

Джордж окунул щетку в воду и пригладил волосы.

— Джордж, милый, твои волосы сегодня совсем каштановые.

— Красные, Мэри, как морковка. Мое счастье, что вокруг нет ослов.

Он подошел поцеловать ее на прощанье. Она не повернулась, а наклонила к себе его голову, так что оба они отразились в зеркале.

Рядом со смуглой красавицей женой Джордж казался еще более худым и рыжим — карикатура на мужчину, да и только. Он отвернулся, смущенно засмеявшись.

— Как ты думаешь, Джордж, — задумчиво сказала Мэри, — поедем мы когда-нибудь в Англию?

Он выпрямился, и ей пришлось разнять руки.

— Никакой надежды. Ни малейшей. Мои дорогие родственники ни за что не примут меня. Ты ведь знаешь, они платят мне пятнадцать фунтов в месяц, только бы я оставался здесь.

— Но твои дети? Они, конечно, примут их. В Англии ведь не существует расовых предрассудков.

— Расовые предрассудки существуют везде.

— Но в отношении цветных — только здесь.

— О, дорогая моя, ты снова возвращаешься к старому!

— Мне даже подумать страшно, что кто-нибудь из моих детей пойдет в приходскую школу для цветных.

— О чем ты говоришь? Энтони ведь в школе для белых!

Глаза ее блестели точно в лихорадке; она смотрела по сторонам, стараясь не встретиться взглядом с мужем.

— Понимаешь ли ты, Джордж, как мы обязаны мистеру Гундту? Из-за Энтони он выдержал целую битву.

— Ты только что просила не говорить о Гундтах.

— Мы должны быть ему очень благодарны. Мы всегда должны считать его своим другом, потому... потому что... я жду второго ребенка!

Джордж замолчал. Он понимал, что каждое его слово будет встречено сейчас слезами.

— Ты недоволен мной? — вырвалось у нее.

Он медленно покачал головой, давая этим понять, что она ошибается, затем обнял ее, и Мэри расплакалась.

Мэри прислушалась к удаляющимся шагам мужа. Когда они замерли, она еще долго сидела и бесцельно смотрела в пространство. Она совсем не думала сообщать сегодня эту неприятную новость Джорджу и теперь горько сожалела о том, что так получилось. Лучше было подождать, пока стихнут угрызения совести. Ведь она-то знала, зачем Гундт просил Джорджа подежурить сегодня в баре...

Только ради Энтони да еще ради будущего ребенка, ребенка Джорджа, она пошла на эту связь, исступленно твердила себе Мэри. С той минуты, как она обнаружила, что беременна, ее все время одолевал страх: а вдруг второе дитя окажется не таким белым, как Энтони. В отчаянии она готова была ухватиться за что угодно. Тогда-то Гундт и овладел ею. Его обеспеченное положение, авторитет, а также все растущая страсть к ней казались ей надежной защитой в будущем. Разве может она упрекать себя»? Ею руководило чувство материнской любви — самое сильное чувство на свете.

Мэри отерла слезы и снова повернулась к зеркалу. Медленными, грациозными движениями она стала расчесывать свои шелковистые черные косы. А потом с чувством стыда вдруг ощутила, как все ее тело томится от ожидания.

Она потушила электрический свет; лишь слабое мерцание ночника разгоняло темноту, придавая уют комнате.

Услышав осторожные шаги Гундта у черного хода, Мэри не пошевелилась, продолжая расчесывать волосы, но глаза ее просияли и на губах заиграла приветливая улыбка.

Гундт подкрался к Мери сзади. Рядом с ее лицом в зеркале возник теперь не хлипкий образ Джорджа, а лицо настоящего мужчины.

— Моя синьорита, испаночка моя, — прошептал он.

— Добрый вечер, Отто, — мягко отозвалась она.

Гундт не торопясь накрутил на свой огромный кулак черные косы Мэри и притянул ее к себе. Он целовал как-то особенно, по-своему, как никто прежде не целовал ее.

— Я очень отличаюсь от белой женщины? — спросила она немного позднее. Ночь была теплая, и они лежали без одеяла.

— В каком отношении? В любви?

— Да. Белые женщины ведут себя так, как я?

— Глупая девочка! Белые женщины ведь не все одинаковы. Это зависит от их темперамента. Если кровь у них горяча, то они похожи на тебя — отвечают лаской на ласку. Так и должно быть.

— Значит, дело не только в моей темной коже?

— Нет, мой ангел. Но темная кожа хороша, — похотливо сказал он, — очень хороша.

Впервые она не стыдилась своей расы.

— А твоя фигура... продолжал он. — По мне так ничего лучше быть не может.— Он легонько похлопал ее по ягодицам. — У бедняжки Раби здесь ничего нет. Спать что с ней, что со скелетом — одно и то же.

Из комнаты Энтони раздался крик: — Мама, дай попить!

Мэри замерла. — О, господи, прости меня, — прошептала она, набросила халат и на цыпочках вошла в комнату сына.

Когда Мэри вернулась, Гундт мирно храпел. Она стояла над ним и с внезапно нахлынувшим чувством омерзения смотрела на его коротко остриженные волосы, на квадратный череп, большую бородавку на подбородке, на все его грузное тело. Она испытывала и какую-то гадливость к самой себе. Но не потому только, что допустила эту близость между ними: ведь она отдалась ему ради Энтони и винить себя при этом не могла. Сейчас Мэри презирала себя за то, что по мере развития их отношений ее влечение к Гундту все увеличивалось. Она не могла понять, что с ней происходит. Оставаясь наедине, она с ужасом думала о том, что ей снова придется ложиться с ним в постель, но вот приближалось время, когда он должен был прийти, и она чувствовала, как частью ее существа овладевает желание; при каждой новой встрече она отдавалась ему все больше, страсть ее становилась все неистовей. А когда он уходил, терзалась сожалениями и отвращением к самой себе.

Жизненный путь Мэри был подобен пути метеора в пространстве — она жила сама по себе, ничем не управляемая и не управляя другими. Путь ее проходил словно в безвоздушном пространстве между двумя системами. В этом и следовало искать объяснения причин ее влечения к Гундту. Насилуя ее, Гундт насиловал скучное, серое однообразие ее существования. Постепенно он заглушал угрызения ее совести, освобождал тормозящие центры, пробуждая в ней естественные страсти и стремления. Мэри всей душой любила Джорджа, но ласки его, как и та замкнутая никчемная жизнь, которой она жила, были лишены огня и романтики. А безжалостный и грубый Гундт вызывал в ней одновременно страх, ужас, уважение и безотчетное влечение. Словно раб на галерах, она вначале с трудом покорилась ему, а потом даже примирилась с цепями, которыми он приковал ее к себе.

Сама Мэри не понимала всего этого. Подавленная, сбитая с толку, она была не способна проанализировать свои чувства. В отчаянии заломив руки, стояла она у постели человека, от которого зависела ее судьба, и смотрела на него. Жизнь становилась ей не под силу. Стоило ли ее продолжать? Как она может допускать, чтобы этот негодяй, воспользовавшийся ее тяжелым положением, насытивший свою страсть, нарушал святость жилища Джорджа, ее Джорджа — единственного мужчины, которого она знала до того, как это произошло?

— Отто! — резко крикнула она, нагибаясь и тряся его. — Проснись! Вставай! Тебе пора уходить. Скоро закроют бар.

В тишине, наступившей после ухода Гундта, Мэри охватило раскаяние. Она вспомнила годы совместной жизни с Джорджем, то время, когда он после демобилизации из армии впервые приехал в Стормхок попытать счастья на алмазных копях. Ей хорошо запомнился день, когда его привезли с реки тяжело больного в гостиницу; у него оказалось осложнение после дизентерии, которую он подцепил во время алмазной лихорадки в юго-западной Африке; болезнь была обострена запоем, пришлось делать операцию в связи с абсцессом печени; долгие месяцы она ухаживала за ним, чтобы вернуть его к жизни. Он был ей так благодарен! Но она считала это своим долгом — ведь она работала экономкой в этой гостинице. А потом Гундт предложил Джорджу место бармена...

Еще раньше, до своего переезда в Стормхок, она преподавала в маленькой приходской школе неподалеку от Порт-Элизабет. Ей вспомнились занятия в педагогическом колледже, а до этого учение в школе, где нередко приходилось сидеть прямо на полу, потому что в классе не хватало скамеек, и писать, положив на колени книгу...

Вспомнился маленький коттедж, увитый розами, где она жила в детстве, а в саду — горшки с папоротниками. Мэри вдруг ясно увидела свою мать с лейкой в руках. В воскресные дни мать, она и два ее брата обычно надевали свои лучшие костюмы и сидели в маленькой церкви для цветных, благоговейно слушая священника, читавшего воскресные проповеди...

Ей хотелось подольше мысленно витать в прошлом, снова почувствовать себя наивной девочкой, но резкое тиканье старого будильника на тумбочке вернуло Мэри к действительности — в ее комнату, к ее сыну, к будущему ребенку, к сознанию своей вины перед Джорджем. При тусклом свете лампы она не видела больше ни прошлого, ни будущего, а только страшное настоящее, которое тяжело ударяло ей в грудь, в такт тиканью будильника, и нарушало тишину ночи.

VI

Несколько дней спустя Гундт сидел в столовой гостиницы «Орел» за ужином. Ужинали они с Раби обычно позднее своих постояльцев. За столом Раби если и открывала рот, то лишь для того, чтобы угостить мужа жалобами на слуг, — рассказывала о проступках горничных или мелких грешках повара. В ответ на это Гундт устремлял глаза в тарелку и невозмутимо продолжал жевать, не замечая ее присутствия.

Сегодня Раби была так же молчалива, как и он. Проследив за тем, как Гундт подцепил вилкой кусок сосиски с картофелем и красной капустой и отправил все это в рот, Раби вдруг сказала:

— Я и не знала, что ты вчера вечером уходил из дому.

Гундт перестал жевать и посмотрел на жену. Затем снова медленно заработал челюстями.

— Ну, и что же из этого? — спросил он.

— Так, ничего. Только сегодня утром за чаем у миссис Мак-Грегор кто-то сказал, будто видел тебя вчера вечером на той улице, где живет Джордж.

— Не помню, — коротко отрезал Гундт. — По делу я мог очутиться где угодно. Ну, конечно, я проходил там, по пути к Симону, маляру.

Продолжая жевать, он тревожно подумал: опасность, Отто, опасность! Эта сука-доносчица начинает вынюхивать все вокруг. Возможно, она и не видела, как я входил или выходил из дома Мэри. Но зачем же тогда она донесла Раби? Все складывается так, что с Мэри пора кончать. Очень кстати, что у нее должен появиться ребенок.

— Ты упомянула про улицу, где живет Джордж, — сказал Гундт. — А кстати, его жена... Как ее зовут? Давно что-то я ее не видел...

— Эта цветная-то? Ее зовут Мэри. Разве ты забыл? Ты еще так любил сравнивать ее со мной.

— Ах да, конечно, Мэри. Так вот она сейчас в положении. Мне сказал это Джордж.

— Вон оно что! Она ждет второго ребенка! — Пергаментные щеки миссис Гундт сморщились от оживления. — Она, должно быть, сейчас как на иголках. Ну и мучается она, наверное! Помяни мое слово: на сей раз ребенок будет черный.

— Потому только, что ты это предсказываешь? Отчего ты такая злая?

— А разве мне в жизни не приходилось страдать? Разве мне не известно, что это такое? Так пусть и она теперь помучается!

Злорадно хихикая, миссис Гундт встала и направилась в спальню. Новость, сообщенная мужем, оживила ее жизнь, придала ей особый интерес.

Гундт с отвращением посмотрел вслед жене.

Второй ребенок Мэри — тоже мальчик — родился в прохладный, но ясный июльский день. Кожа новорожденного была светлой, но уже не такой безупречно белой, как у первого сына. Более того, она имела явно желтоватый оттенок.

Мэри знала, что это значит. Шли дни, и кожа младенца становилась все темнее. Сомнений не оставалось: ребенок оказался цветным, и в Южной Африке его никогда не смогут принять ни за кого другого.

Это было серьезное маленькое существо. Временами Мэри проникалась к нему нежностью, а иногда смотрела на него с жалостью — несчастный ребенок от несчастной матери, думала она. Переводя взгляд с красивого открытого лица Энтони на жалкое коричневое тельце новорожденного, Мэри хорошо понимала, какой страшной помехой он явится на пути своего белого брата в будущем. В такие минуты она, подобно леди Макбет, готова была убить его, швырнуть о землю. Часто Мэри смотрела на сына и плакала, постепенно впадая в тупую апатию, а ребенок глядел на мать, и взгляд его день ото дня становился все более осмысленным.

Потом наступили мрачные дни. Созревшее яйцо, отделившиееся от мириад таких же яиц и превратившееся вноследствии в зародыш, содержало в себе цветные гены, столь же губительные для души человека, живущего в Южной Африке, как гемофилия губительна для его тела. Вот это-то злосчастное яйцо, подчинившись закону оплодотворения, и разрушило ту райскую жизнь, которую Мэри создала для Энтони.

Она похудела от бесконечных тревог, вокруг глаз залегли морщинки; ее нервное состояние повлияло на молоко, и младенец начал капризничать и плакать. Никто из знакомых — ни белые, ни цветные — не заходил к ней. Только Джордж появлялся после работы, и на лице его неизменно было настороженное выражение —он стал одинаково бояться и вечных жалоб жены, и ее мучительного молчания. Ему казалось, что кожа Мэри начала темнеть, и он замечал, как она все чаще пудрит лицо.

Как-то он сказал ей:

— Ей-богу, не понимаю, Мэри, что ты волнуешься. Ребенок не такой уж темный.

— Что? О, Джордж! — В ее голосе слышался глубокий упрек.

— Я сказал, что он не такой уж темный. И европейцы часто бывают темные. Загорелые и всякое такое... — Джорджи так и не докончил свою мысль.

Неловкими руками он вынул ребенка из кроватки и нежно поцеловал.

В последующие за этим дни и недели Джордж пускал в ход все доводы, хитрости и уговоры, лишь бы утешить жену. Он твердо верил, что время исцелит ее боль. Постепенно она привыкнет. Он намеренно выказывал нежные чувства и любовь к маленькому Стиву, надеясь, что это рано или поздно тронет ее сердце. Но время шло, а старания его почти не увенчались успехом.

— Джордж, — как-то вечером сказала Мэри, — я, видимо, неудачница. И тебе я приношу одни несчастья.

— Пожалуйста, перестань говорить глупости. Ты хорошо знаешь, что́ ты для меня значишь, сколько ты для меня сделала. Ведь только благодаря тебе...

— Да, да, да, Джордж. Я все это знаю. Но теперь... Ты, видно, не представляешь себе, что́ произошло. Энтони будет воспитываться как белый ребенок... а брат у него цветной. Неужели ты не понимаешь, что́ это значит? Моего белого сына будут преследовать всю жизнь, как и его брата. О, боже! — Она неотрывно смотрела на мужа.

Увидев, что настроение Мэри изменить невозможно, Джордж стал подумывать, стоит ли дальше стараться.

Как-то раз, зайдя домой позавтракать и отдохнуть, он застал жену в состоянии тяжелой меланхолии. Это начало действовать ему на нервы. Он ходил по дому, напевал однообразный мотив и старался не обращать на нее внимания.

— Мори, дорогая, перестань! — вдруг не выдержал он. — Это уже стало похоже на болезнь, ей-богу.

Она не ответила. Джордж покачал головой и вышел.

Вернувшись в бар, он уселся позади стойки. Час был тихий, бар пустовал. Джордж покачивался на стуле, откинувшись назад, наклонив так голову, чтобы не терять равновесия. Глубоко засунув руки в карманы брюк, он яростно курил трубку.

Он размышлял о своем положении и чувствовал себя глубоко несчастным. У него цветной ребенок — в этом едва ли можно сомневаться. Жена его сохнет от отчаяния. Друзья в баре словно и не заметили, что у него родился второй сын; не было и в помине тех восторженных поздравлений, которые он получил, когда родился Энтони. Видимо, всем уже известно, какой у него родился сын. В таком маленьком городке слухи распространяются очень быстро.

Трубка догорела. Джордж откинулся назад и выбил ее о цементную стену; пепел посыпался на каменный пол.

Джордж снова набил трубку. Последние дни он слишком много курит, но что поделаешь? Пить он боится. Все эти годы, с тех пор как врач предупредил его об опасности, которая таилась для него в водке, он не брал в рот ни капли.

Водянисто-голубые глаза его остановились на ряде бутылок, стоявших на полке, — вина, коньяки, виски. Внезапно он почувствовал, как кровь прилила к его лицу. Снова он предвкушал приятное, спасительное облегчение.

Джордж нерешительно поднялся и медленно потянулся за рюмкой. Когда он взял бутылку с виски, в горле у него сразу пересохло, рука задрожала...

Он завернул бутылку в газету и сунул в карман брюк; потом застегнул пальто.

— Джон‚ — крикнул он туземцу, — присмотри в баре. Когда вернется хозяин, скажи, что я заболел и пошел домой.

Споткнувшись о порог, он проворчал себе под нос:

— Живем недолго, а в могиле лежим чорт знает сколько времени. Скупой хозяин, жена вечно ноет, весь день прислуживай, нюхай водку, а сам в рот брать не смей, — да кафр по сравнению со мной просто король!

Джордж вышел в вельд и остановился в тени африканской акации. Здесь, в одиночестве, он начал размышлять вслух:

— Для Мэри это тяжелый удар. Бедный маленький Стиви!

После долгого перерыва вкусив виски, он стал похож на акулу, почуявшую запах крови. Он выпил всю бутылку и пошел, шатаясь, домой.

Мэри испуганно взглянула на мужа, когда он с шумом отворил дверь и внезапно остановился посреди комнаты.

Вид у него был мрачный и озабоченный, словно он решал какую-то непосильную задачу. Потом вдруг ноги его подкосились, он потерял равновесие и упал на спину, ударившись затылком об пол.

На следующий день он не смог выйти на работу.

Случай этот потряс и напугал Мэри. Когда Джордж пришел в себя, он не мог от стыда смотреть в глаза жене. Она ему ничего не сказала, но решила с этих пор взять себя в руки и быть веселой, прекратить горькие причитания и жалобы. Водка может приковать его к постели и свести в могилу. Или, еще того не легче, воздерживаясь от питья, он сочтет груз расовых предрассудков слишком тяжелым и брак с цветной женщиной чересчур обременительным для себя.

VII

Стиву было почти три месяца, когда однажды утром на площадку, где Энтони играл с Янни ван Виком и Томми Стаффордом, пришел Джой Мак-Грегор. Он не присоединился к детям, а просто стоял в стороне и смотрел.

— Ты почему не играешь с нами? — спросил Энтони.

Джой покачал головой.

— Мама сказала, что мне нельзя с тобой играть: у тебя брат цветной.

Энтони взглянул на своих товарищей и задумчиво пососал палец. Потом снова повернулся к Джою и спросил:

— Что?

— Мама запретила мне играть с тобой: у тебя цветной брат.

Энтони вдруг вспомнил, как Мэри тоже наказывала ему не играть с цветными детьми. Смутно сознавая, что в словах Джоя кроется что-то обидное, Энтони снова поглядел на друзей, ища у них поддержки, но они были так же озадачены, как и он.

Вдруг Энтони нагнулся, схватил горсть грязного песку и с силой бросил его в лицо Джою. Янни и Томми немедленно последовали примеру товарища. Засыпанный пылью, громко ревя, Джой бросился наутек, сопровождаемый градом камней.

Энтони увлекся игрой и забыл об этом случае; но как только он пришел домой и увидел мать, сразу вспомнил о нем. Мэри накрывала стол к завтраку.

— Мама, — спросил Энтони, — разве Стив цветной?

Из рук Мэри выпала тарелка и стукнулась о стол, едва не разбившись. Лицо ее исказилось, она молча уставилась на сына. Но тут же подавив волнение и приняв спокойный вид, Мэри подняла тарелку и ответила:

— Конечно, нет, Энтони. А почему ты об этом спрашиваешь?

— Потому что Джой Мак-Грегор сказал мне это сегодня утром.

— Джой сказал это? — Глаза Мэри блеснули гневом. — Как он смеет! — Она старалась взять себя в руки. А что он еще говорил?

Энтони рассказал все, что произошло, и с унылым лицом нетерпеливо ждал разъяснений матери. Но их не последовало. Она только сказала:

— Джой — поганый мальчишка, не обращай на него внимания.

Затем обняла и нежно поцеловала сына.

За завтраком глаза ее были красны от слез. Хотя она и ждала этого удара, но он застал ее врасплох.

Если бы удар пришелся прямо по ней, ей было бы легче устоять. Но удар пришелся по сыну; в его ничем не омраченную детскую душу уже запало сомнение, а сомнение постепенно перейдет в отчаяние.

«О, мой дорогой, мой бедный сыночек!» — плача, твердила про себя Мэри.

В этот вечер, когда купали Стива, Энтони впервые увидел, насколько брат темнее его. Он посмотрел на смуглое тельце, которое заворачивали в белое полотенце, потом перевел глаза на свои белые руки и ноги.

— Джой сказал, что Стив цветной. Но он ведь не очень черный, правда, мама? — спросил Энтони.

VIII

Мистер Шорт, аптекарь, эмигрировал со своей женой из Англии в конце первой мировой войны и поселился в Стормхоке; взявшись за проведение благотворительных базаров, концертов, благотворительных партий в бридж и организацию, бесплатного питания для бедняков, миссис Шорт быстро приобрела здесь репутацию общественной деятельницы. Чета Шорт была одной из самых уважаемых в городке, и каждая мать считала за честь, если ее дети дружили с единственным сыном Шортов.

Однако Боб Шорт из всех детей отдавал предпочтение Энтони. Они вместе играли в камешки, запускали змея, делали из бамбука трубочки для стрельбы горошинами, выращивали шелкопрядов, собирали наклейки от сигаретных коробок, марки и коллекционировали насекомых, пойманных в вельде.

Сам мистер Шорт питал к Джорджу симпатию не только как к соотечественнику, разделяющему его взгляды, — он видел в нем человека, может быть, и не очень развитого, но довольно образованного. И каждый раз, закрыв свою аптеку, Шорт с удовольствием заходил в «Орел».

Он знал, что Джордж женат на цветной. А затем услышал, что второй сын их родился темнокожим. Тем не менее ни сам мистер Шорт, ни его жена не высказывались против все крепнущей дружбы Боба и Энтони. Миссис Шорт считала Энтони Грэхема умным мальчиком. Их Боб был менее сообразителен, и миссис Шорт, сама в прошлом школьная учительница, сумела оценить то благотворное влияние, которое Энтони оказывал на ее сына. Оба они с мужем радовались, видя, как мальчики дружно играют в большом саду их дома.

Но другие жители городка реагировали на это по-иному. Рождение в семействе Грэхемов ребенка с желтовато-коричневой кожей явилось во многих домах темой подробного обсуждения.

Те немногие цветные, вроде семьи Карелсов, с которыми Мэри после замужества прекратила знакомство, разумеется, были настроены недружелюбно.

— Так ей и надо, — заявила миссис Карелс. — Вообразила, что она белая, и задрала нос. — Эти слова миссис Карелс выражали чувства всех остальных.

А в гостинице «Орел» миссис Гундт торжествовала вовсю. Уж теперь-то она сможет отпарировать любые насмешки мужа.

— Сколько раз ты корил меня за то, что я не могу родить тебе сына. Отчего же ты не женился на цветной? Сейчас у тебя барахталось бы в грязи сколько угодно коричневых чертенят.

Гундт промолчал. Связь с Мэри, «испаночкой», была самым романтическим событием в его жизни. И вот теперь эта скелетина Раби, сама того не ведая, заставила его почувствовать себя не кем иным, как преступным любовником цветной женщины, жены своего бармена, наплодившей черных выродков. Если бы Раби знала всю правду!

Он пошел в бар и вернулся с бутылкой и стаканом в руке.

— Когда ты последний раз выпивала? — спросил он.

Не зная, что и подумать, Раби недоверчиво смотрела, как Гундт наливает в стакан водку.

— Ты заслужила немного шнапса, на — выпей, — сказал он с усмешкой, озадачившей ее.

Гундт оставил стакан с водкой на столе и вышел из комнаты.

А рано утром на рынке среди домашних хозяек шли разговоры на ту же тему.

— Очень любопытно, неужели и сейчас эта Грэхем станет выдавать себя за европейку? — обратилась миссис Феррейра к миссис Мак-Грегор.

— Теперь это будет довольно трудно, когда у нее цветное дитя на руках. Уж наверняка ребенок кофейного цвета — две порции кофе, одна порция молока,— изрекла миссис Мак-Грегор с нарочитым презрением. Глубоко в душе ее таился страх. Ведь если она проявит к Мэри Грэхем что-либо, кроме злобной антипатии, это может выдать мрачную тайну ее собственного нечистокровного происхождения.

— Вы говорите, по-вашему, он должен быть кофейного цвета. Да разве вы до сих пор не видели ребенка? — спросила миссис Феррейра.

— Конечно, не видела. Я ведь не общаюсь с этой женщиной, — высокомерно заявила миссис Мак-Грегор. — А вы его видели?

Незадолго перед тем миссис Феррейра по дешевке купила коробку папайи[4] и предложила поделиться ею с миссис Мак-Грегор. Но та отказалась, заявив, что ей нужно две коробки: для своих детей она на фрукты не скупится.

Миссис Феррейра нашла теперь случай отомстить.

— Видела ли я ребенка? — ответила она. — Нет, не видела и не имею ни малейшего желания видеть. Я ведь не живу бок о бок с этим семейством, как вы.

Несколько дней спустя на одном из окон дома миссис Мак-Грегор, выходящих на улицу, появилась надпись «Сдается», а в конце месяца у дверей остановился грузовик. Когда мебель выносили на улицу, Энтони стоял рядом с Янни, Томми и Вилли.

К ним подошел Джой Мак-Грегор.

— Мы уезжаем отсюда, — сказал он.

— Почему?

Джой отозвал в сторону Томми, Вилли и Янни; в то время как он шептал им что-то на ухо, мальчуганы смотрели в сторону Энтони.

Энтони не понимал, в чем дело. У его друзей какой-то секрет, которым они не хотят с ним поделиться.

Потом Джой повернулся, посмотрел на Энтони и хихикнул.

Что такое они про него говорят? Энтони подошел к мальчикам. Джой сразу замолчал, но на лице его играла дерзкая насмешливая улыбка.

Энтони посмотрел на товарищей, ожидая увидеть на их лицах сочувствие, но не нашел его.

Если бы Джой заговорил или сделал вызывающий жест, Энтони тут же ударил бы его. Но ребята спокойно стояли и молчали.

Энтони быстро отвернулся, стараясь скрыть набежавшие на глаза слезы.

Дом Мак-Грегоров пустовал в течение трех месяцев, несмотря на то, что несколько семей, живших в гостинице, нуждались в жилище. Но однажды утром в субботу, сидя на веранде и штопая Стиву носочки, Мэри увидела, как цветной инженер-строитель Зюйдман со своей женой осматривают дом.

Зюйдманы — приличные, уважаемые люди. Они будут хорошими, спокойными соседями, получше многих европейцев.

Мэри подумала о своем полном одиночестве. Никто никогда не заходил к ним. Ей хотелось пойти и поговорить с Зюйдманами, хоть разок побеседовать с людьми. Ведь кроме как с продавцами да посыльными она почти ни с кем никогда не разговаривала.

Но тут взгляд ее упал на маленького сынишку Зюйдманов, который, весело улыбаясь, катался, усевшись верхом на калитке. Ноги у него были хоть и босые, но чистые, а белые зубы резко выделялись на темном лице. И этот мальчик будет товарищем ее Энтони? Нет, никогда! Зюйдманы повернулись в ее сторону, но Мэри тут же скрылась.

Потом дом осматривали Томпсоны, и Мэри с надеждой наблюдала за ними. О мистере Томпсоне она знала достаточно: он работает стрелочником на железной дороге, пьет запоем, а когда выпьет, ругается последними словами; судья даже оштрафовал его за оскорбление жены.

Но несмотря ни на что, Томпсоны все же белые, и потому, увидев вскоре, как они с семеркой грязных непослушных детей въезжают в дом, Мэри вздохнула с облегчением.

IX

Время шло, и дружба Боба Шорта и Энтони крепла с каждым днем. В школе оба мальчика пользовались всеобщей любовью и считались неразлучной парой. В спортивных занятиях они шли наравне. На уроках Энтони всегда был одним из первых, да и Боб не слишком от него отставал.

Дружба мальчиков раздражала многих матерей в Стормхоке.

— Миссис Шорт, видно, с ума сошла, — заявила миссис Мак-Грегор гостям во время вечернего чая, — она позволяет своему сыну дружить с цветным ребенком.

— Я говорила с ней об этом, — с гордостью вставила миссис ван Вик.

Все посмотрели на нее с недоверием. Известно было, что миссис Шорт — женщина своенравная, и требовалось много смелости, чтобы попробовать переубедить ее в чем бы то ни было, особенно если дело касалось ее лично.

— Да, я говорила с ней.

— И что же она ответила? — От нетерпения все наклонились вперед. — Она вам не надерзила вместо благодарности?

— Она просто повернулась и сказала: «Знаете, миссис ван Вик, Энтони Грэхем белее многих детей в Стормхоке!»

Кругом зажужжали возмущенные голоса. Только одна гостья хранила молчание. Когда миссис Мак-Грегор мысленно сравнила своего сына с Энтони Грэхемом, лицо ее залилось краской. Ее Джой был гораздо темнее.

Что касается Мэри, то она была вполне довольна ходом событий. Она радовалась, что старший сын ее дружит с мальчиком Шортов, и решила по возможности не становиться на его дороге, чтобы ее темная кожа никому не бросалась в глаза и не мешала в будущем его карьере. К тому же особого выбора у нее и не было. Доступ в те общественные круги, в которых врашалась миссис Шорт, был для нее при всех обстоятельствах закрыт.

И не только сама она не должна вторгаться в жизнь, которую наметила для Энтони, но и маленького Стива придется тоже держать подальше от брата. Мэри старалась убедить себя, что дело здесь не в том, что она меньше любит младшего сына. И действительно, с течением времени она почти так же привязалась к Стиву, как к Энтони. Разве оба они не ее плоть и кровь? Да к тому же ей казалось, что с возрастом кожа Стива становится чуть-чуть светлее. Может быть, в дальнейшем его будут принимать за очень смуглого, загорелого европейца?

Но ее единственной надеждой продолжал оставаться Энтони. Нужно будет устранить все помехи с его пути. Если люди станут открыто говорить про Стива, что он цветной, придется совсем изолировать его от Энтони.

Мэри твердо решила никогда больше не иметь детей. Следующий ребенок может оказаться еще темнее Стива.

Изолировать собственное дитя в своего рода цветное гетто, отказать ему в общении с родным братом, — что я за мать? — с горечью думала Мэри. Ее вынуждает к этому несправедливая система, — старалась она успокоить себя, — система, лишающая человека прав из-за окраски его кожи. Ведь встречаются даже такие матери, она читала об этом, которые уничтожают собственных детей. Она недалеко ушла от них.

За последнее время Мэри стало казаться, что кожа ее потемнела, утратила мягкость, начала стареть. В отчаянии она все сильнее пудрила лицо, но желтизна проступала то тут, то там — под глазами, вокруг рта.

Джордж делал вид, будто ничего не замечает. Особенно ее трогало в нем то, как он умел делать ей приятное. Однажды она сказала, что ей очень хотелось бы иметь возможность поиграть на рояле, и он купил ей с аукциона пианино. Это был ветхий расстроенный инструмент, но для нее дорог был сам подарок.

Она села за пианино, подняла крышку и убрала поеденное молью сукно. Несколько минут она тихо наигрывала и вдруг почувствовала у своих ног какое-то движение. Возле табурета стоял Стив и держался за ее подол, пристально глядя на клавиши. Когда она играла в прошлый раз, он вот так же тихо подошел, словно из-под земли вырос, и стал с ней рядом, восторженным взглядом следя за ее пальцами.

— Еще, мамочка. Поиграй еще Стиву.

Засунув в рот большой палец, малыш с трогательным вниманием смотрел на нее своими темнокарими глазенками. Мэри продолжала играть, и на лице Стива появилось сияющее выражение, которое она время от времени замечала и раньше.

Как не похожи мальчики друг на друга! И дело не только в цвете их кожи: весь их духовный облик различен. Энтони — тот будто создан для игр на вольном воздухе и любит быть в окружении друзей; Стив же, напротив, почти не замечает других детей — ему нравится сидеть дома и возиться со своими игрушками, слушать патефон или игру матери на пианино.

Судить об умственных способностях младшего сына было еще слишком рано: ребенку всего четыре года. Но сердце Мэри сжималось от тоски, когда она размышляла над сложной проблемой его обучения. На этот раз дело окажется не так-то просто. Причина не только в цвете его кожи. Все эти годы Мэри постоянно мучилась угрызениями совести, вспоминая свою связь с Гундтом. Ни за что она не смогла бы снова пойти на это.

Она перестала играть; Стив подошел к пианино и указательным пальчиком нажал клавишу. Раздался слабый звук, малыш посмотрел на мать, и его ротик приоткрылся в улыбке. Стив продлил удовольствие, нажав другую клавишу. При дневном свете Мэри внезапно заметила, насколько лицо младшего сына тоньше и худее, чем было в этом возрасте у Энтони; Стив казался более слабым ребенком.

Мэри встала и подсадила сынишку на табурет. Взяв его ручки в свои, она стала бренчать на пианино. А Стив радостно мурлыкал себе под носик. Что-то в его внимательном взгляде навело ее на мысль: уж не выйдет ли из него когда-нибудь знаменитый музыкант?

Да что толку мечтать об этом? — подумала она. Ведь первое, что бросается в глаза, когда смотришь на обоих мальчиков, — это разница в цвете кожи, а как только Стива причислят к цветным, никому уже не будет дела до других его качеств.

Бесполезно обвинять человечество в жестокости. Предрассудки слишком глубоко вкоренились в сознание людей, и с этим приходится терпеливо мириться. Нет, вся ее надежда только на Энтони.

Мэри вывела Стива во двор. В это время через заднюю калитку влетел Энтони и пробежал мимо них. Вслед за ним мчался, запыхавшись, Боб.

— Хэлло, Боб! Хэлло, Энтони! — сказала Мэри.

— Добрый день, миссис Грэхем, — вежливо отозвался Боб.

Но Энтони едва взглянул на мать.

— Постой-ка, что это ты так спешишь? — спросила Мэри. — Разве не надо поздороваться с матерью?

Энтони остановился и, понурив голову, подошел к ней.

— Извини, мамочка. Мы прибежали взять мою биту. Хотим поиграть в крикет.

И хотя в словах сына звучало раскаяние, поведение его было определенно какое-то странное. Что это значит? Мэри и раньше наблюдала, что в присутствии Боба Энтони держится как-то особенно. Стива он словно не замечает. Вот и сейчас он все время крутится и смущенно смотрит на друга.

Когда Боб и Энтони с битой в руках выбежали на улицу, Мэри взяла младшего сына на руки, поцеловала его и вернулась в дом.

Вечером после ужина Энтони подождал, пока отец останется один. Мальчик любил мать, но избегал разговоров с ней о своих делах, а в последнее время стал находить различные причины, лишь бы не появляться вместе с Мэри на людях. В обществе отца он хотя бы на время забывал о своем ложном положении. Но в присутствии матери Энтони не мог отделаться от мысли, что друзья смотрят на него косо и перешептываются за его спиной.

— Папочка, сколько мне было лет, когда я первый раз пошел в школу? — спросил он.

— Пять исполнилось.

— А-а. — Он подошел и присел на краешек кресла, в котором отдыхал Джордж с погасшей трубкой в руке. — А Стиву уже четыре, правда?

Джордж с удивлением посмотрел на сына.

— Да. Что тебя беспокоит, сынок?

— Он тоже пойдет в школу?

— Ну а как же, все маленькие мальчики должны ходить в школу.

— В какую школу, папа?

— Не задавай глупых вопросов. Тебе ведь известно, что в Стормхоке только одна школа.

Энтони вышел из столовой во двор. Отец сказал, что вопрос его глупый. Но ничего глупого в нем нет. В Стормхоке вовсе не одна школа. Есть ведь еще приходская школа, хотя она только для цветных. Разве он этого не знает?

X

Приблизительно в это время Джордж получил из Англии известие о смерти отца. Хотя годы немного сгладили нетерпимое отношение старика к младшему сыну, тем не менее он так до конца и не простил Джорджу его бурной молодости. В результате все, что Джордж получил теперь от огромного наследства отца, составляло двести пятьдесят фунтов наличными и двадцать фунтов ежемесячной пожизненной пенсии.

Джордж прочитал письмо вслух и не в силах был скрыть полностью своего горького разочарования.

— Старая свинья! Лишить меня наследства, оставить какие-то жалкие гроши! Правда, это все же, лучше, чем ничего — И он постарался изобразить на лице беспечную улыбку.

Но Мъри и не пыталась сдерживать свои чувства. Она села и заплакала. Если бы мистер Грэхем относился к Джорджу так же, как к остальным сыновьям, Энтони мог бы поехать в Англию, разбогатеть и скрыть тайну своего происхождения. Слезы досады текли по ее лицу, оставляя бороздки в слое пудры. Даже и здесь, в этой стране, если ты богат и у тебя достаточно белая кожа, никто не посмеет тебя оскорбить.

За десять лет супружеской жизни благодаря строгой экономии Мэри скопила несколько сот фунтов. На эти деньги вместе с теми, что достались по наследству от отца Джорджа, можно будет теперь купить собственный домик в другой части города.

С некоторых пор это стало мечтой Мэри, так как цветпая семья Зюйдманов в конце концов сняла домик на Плейн-стрит и перебралась туда, а вслед за ними там поселились и Хейнкомы — тоже цветные.

К востоку от Стормхока, на земельном участке, с недавних пор принадлежащем приходу, за это время построили несколько домов в современном стиле. Район этот находился недалеко от дома Шортов, в респектабельной части города.

Как-то в субботнее утро Энтони отправился вместе с отцом на работу. Стояла зима, и хотя солнце сияло на безоблачном небе, холод пронизывал насквозь.

Джордж был преисполнен важности. Он собирался навести справки относительно покупки дома — собственного дома. От холода кровь у него прилила к щекам и лицо стало краснее обычного. Прожилки на его длинном, тонком носу расширились и сделались пурпурного цвета.

— Энтони, — окликнул он, — я иду в город. Хочешь со мной?

Энтони, стоя на коленях возле подмерзшего прудка позади здания гостиницы, забавлялся тем, что швырял в него камешки и раскалывал лед. Он быстро вскочил и с готовностью присоединился к отцу, хлопая в ладоши от холода. Энтони знал, что в субботу все встают рано, и поскольку школа в этот день закрыта, многие друзья, возможно, увидят его вместе с отцом.

Приятный холодок раннего зимнего утра бодрил кровь, и Джордж быстро шел вперед.

Энтони смотрел по сторонам, жадно выискивая взглядом знакомых, чтобы поздороваться.

— Доброе утро, мистер Митчелл.

Джордж вошел в контору агента по продаже недвижимости — маленького лысого старичка с тонкой шеей и выступающим кадыком.

— Доброе утро, мистер Грэхем, — ответил тот гнусавым голосом.

Энтони стоял рядом с отцом и разглядывал развешанные по стенам картины и солидные тома книг на полках.

Джордж сел. После нескольких фраз по поводу холодной погоды он перешел к делу. Насколько ему известно, сказал он, дома в этом квартале стоят девятьсот фунтов. Он мог бы внести большую часть наличными, а на остаток выдать вексель. Или можно сойтись на других условиях? Какой процент стоимости подлежит уплате наличными?

Митчелл объяснил Грэхему все подробно, но отвечал с явной неохотой; в то время как Джордж расспрашивал, нижняя губа агента все больше отвисала; от испуга его маленькие глазки стали еще меньше. Когда он говорил, кадык двигался у него точно поршень, насильно выталкивая слова.

— Плохо себя чувствуете, мистер Митчелл? — спросил Джордж. — Что-нибудь случилось?

— Нет, нет. Ничего. Холодно, не правда ли? — Агент наигранно повел плечами и застучал зубами, делая вид, будто замерз.

Энтони между тем внимательно следил за разговором; ему очень нравилась эта перспектива — иметь собственный дом совсем рядом с домом Боба.

— Ну, мне пора, — поговорив еще немного, сказал Джордж и взял с вешалки шляпу. — Жалко покидать теплое местечко у огня, но надо возвращаться на работу. Спасибо за сведения. — Джордж взял сына за руку и направился к двери. — Я переговорю с женой, и мы еще с вами увидимся.

— Да, да, — только и сказал Митчелл. Он стоял и смотрел вслед уходящему Джорджу. — О, господи, господи, пробормотал он себе под нос и внезапно кинулся догонять своего посетителя. — Мистер Грэхем, вернитесь, пожалуйста. На минутку, дорогой сэр.

Джордж вернулся и удивленно посмотрел на агента.

— Хм! — Митчелл прочистил глотку; адамово яблоко двигалось на его шее словно живое. — Вы покупаете дом только чтобы вложить деньги?

— Нет, я собираюсь сам жить в нем.

— С семьей?

— А как же иначе?

Митчелл энергично закивал головой.

— Естественно, естественно, вполне понятно. Да, да, именно так.

— Вас что-нибудь смущает, мистер Митчелл? — спросил Джордж. — Может, я могу вам помочь?

— О, нет, ничего, ничего.

И тут маленький агент решился.

— Если вы только вкладываете в это деньги, мистер Грэхем, тогда все в порядке, — быстро проговорил он, — но если вы хотите сами поселиться в доме, я вам, по правде говоря, не советую. Это очень щекотливый вопрос, мне неприятно говорить, поверьте, но дело в том, что ни один цветной не имеет права селиться в этих домах.

— Разве я цветной? — крикнул Джордж.

— Нет, — храбро отпарировал агент, — но ваша жена, то есть я хочу сказать... — Тут Митчелл принял полный достоинства вид. — Поверьте, мистер Грэхем, мне это неприятно не меньше, чем вам. Но, видите ли, владелец этого участка в условия на право владения землей внес оговорку. Если вы подождете минутку, я покажу вам бумагу. — Он порылся в письменном столе и вынул документ. — Вот, прочтите лучше сами.

Джордж грубо схватил бумагу. Глаза его следовали за трясущимся, костлявым пальцем агента.

— «Ни один туземец, азиат или тот, кого называют в Капской провинции цветным, — прочел он вслух, — не имеет права селиться на этом участке». Джордж поднял глаза от бумаги и сердито посмотрел на Митчелла, словно тот был лично виновен в этом оскорбительном абзаце.

Старичок вздрогнул.

— Итак, значит, цветной не может здесь селиться? — Джордж крепко сжал кулаки. Энтони в изумлении смотрел, как сжимались и разжимались его пальцы, как при этом белели суставы. Никогда еще он не видел отца таким сердитым.

Митчелл медленно кивнул.

— А если он все же поселится?

— Его могут насильно выселить, — торжественно изрек Митчелл. — Правда, есть одно исключение, — прибавил он, отчаянно стараясь помочь делу, — оно распространяется на домашнюю прислугу, ей разрешается...

Джордж бросил документ на стол, словно что-то нечистое.

— К чорту прислугу! Наша страна совсем обезумела от всех этих запретов и расовых предрассудков.

— Если позволите сказать, когда составлялись эти условия, никто, конечно, не имел в виду таких людей, как ваша жена. — Кадык на шее Митчелла несколько раз подпрыгнул. — Главное было в том, чтобы запретить настоящим цветным жить в этом районе.

Митчелл тяжело дышал. Несмотря на холодную погоду, на лбу у него проступили капли пота, которые он поспешил вытереть.

Джордж с нескрываемым презрением посмотрел на агента.

— Какого чорта! О чем вы болтаете? Настоящие цветные!

На обратном пути Энтони шел и усиленно старался разгадать, что́ произошло. Неужели после этого родители не купят дом?

Джордж унылым, остекленевшим взором глядел прямо перед собой и шел так быстро, что Энтони еле поспевал за ним. Несколько знакомых поздоровались с Джорджем, но он словно не заметил их. Энтони казалось, что вокруг опускается какой-то зловещий мрак. Ему вдруг захотелось плакать, но он пересилил себя и растерянно спросил отца:

— Папа, тот дядя сказал, что цветные не могут там жить. Для чего он это сказал?

Джордж не отвечал.

— Что такое настоящие цветные, а, папа?

Нервное напряжение Джорджа прорвалось наружу, и, повернувшись, он ударил сына по лицу.

— Может, это научит тебя молчать.

Он тут же пожалел о своем поступке, но исправить его было поздно. Сын шел и тихо всхлипывал, а отец терзался угрызениями совести.

В этот день Джордж задержался в баре до одиннадцати вечера, отрабатывая свою дневную отлучку; он помогал Гундту подсчитывать выручку и составлять смету расходов на следующую неделю. Когда дела были закончены, Джордж быстро направился домой через залитый прозрачным лунным светом пустынный замерзший вельд. Он знал, что Мэри будет ждать его, надеясь узнать результаты его визита к агенту по продаже недвижимости; она ждала весь день, не допуская и мысли, что могут быть какие-нибудь затруднения.

Когда Джордж вошел, она весело поздоровалась с ним. Ей страшно хотелось поскорее услышать его отчет о визите к мистеру Митчеллу и радостную весть о покупке нового дома.

Оживление красило Мэри; в этот момент она снова казалась ему веселой молодой девушкой, какую он прижимал к своему сердцу десять лет назад.

— Ничего пока не рассказывай, — быстро сказала она. — Бедный Джордж, ты, наверное, умираешь с голоду. Знаешь, что я тебе приготовила? Бифштекс с яйцом.

— Очень мило, старушка. — Он постарался так же весело улыбнуться ей в ответ. — Настоящий бифштекс! — И он причмокнул губами в предвкушении заманчивого блюда.

Но Мэри с ее обостренным чутьем уже догадалась, что произошло что-то неладное.

— В чем дело, дорогой? — спросила она. — Что-нибудь случилось в баре? У тебя усталый вид.

— Нет, нет. В баре все в порядке.

Она подошла, взяла его за лацканы пальто и испытующе посмотрела в глаза.

— Что-то у тебя неладно, — спокойно проговорила она. — Скажи мне.

И он рассказал ей все, ничего не скрывая. Сказал, что цветным запрещено селиться в новом районе, — исключение составляет лишь прислуга. И они — Грэхемы — относятся к числу тех, кому запрещено покупать там дом и жить в нем. Планы, которые они строили, можно спокойно выбросить из головы, как и другие глупые, неосуществимые идеи.

— Так тебе не продадут дом в этом районе? — воскликнула Мэри, крайне удивленная.

— Нет.

— Но, Джордж, ты ведь не цветной. — Она отчаянно старалась как-нибудь обойти цветной барьер. — И друзья Энтони все белые!

— Знаю, дорогая, — терпеливо ответил он. Не мог же он сказать ей, что камнем преткновения является она сама и Стив. Она и так об этом знает.

— Но неужели нет выхода? Должен же быть какой-то выход... — снова и снова жалобно твердила Мэри.

Наконец ему это надоело.

— Ради бога, перестань, — рассердился он. — Можно подумать, что у нас крыши нет над головой. Приляг лучше и поспи немного.

Никогда ему не узнать, до чего иссушают ее душу мысли о том, как спасти их будущее от надвигающейся катастрофы, сколько усилий она тратит на то, чтобы оправдаться в его глазах.

Джордж давно тихо похрапывал, а Мэри попрежнему лежала без сна. Внутри у нее все ныло и болело. Душевные переживания истощили ее. Не только мозг, но и тело ее, казалось, рвется на части.

XI

Ровер, появившийся в доме на смену старому Спадсу, видя, как Энтони прикрепляет ремнем корзинку к передней части велосипеда, громко залаял, завилял хвостом и высунул язык, задыхаясь от радости. Все эти приготовления — верный знак предстоящей поездки на реку. Стив тоже наблюдал за сборами, но он скромно стоял в отдалении и молчал, зная, что и на этот раз его не возьмут на прогулку. Старший брат никогда не брал его с собой.

Энтони подъехал к дому Боба, и они отправились в путешествие; маленький черный нос дворняжки высовывался из корзинки.

Палящее солнце за несколько месяцев иссушило реку, и над ее грязной, застойной поверхностью пели свою однообразную песню бесчисленные москиты и комары. Но недавно в отдаленных горах выпали дожди, и на прошлой неделе целая стена воды стремительно двинулась вниз по реке, вырывая с корнем кусты и деревья, унося с собой крупный рогатый скот, лошадей и овец.

Боб и Энтони достигли холма, где были разбросаны хижины из гофрированного железа и полотняные палатки — небольшой лагерь алмазоискателей; внизу лежала река, и даже на таком расстоянии было видно, как сильно поднялась в ней вода. Мальчики быстро миновали заросли кустарника, слезли с велосипедов и направились к небольшой пещере, где под прикрытием веток и листьев они прятали два самодельных жестяных каноэ. Увидев, что поток не добрался до их пещеры, друзья обрадовались. Значит, вода начала уже понемногу спадать.

Сопровождаемые громким собачьим лаем, Энтони и Боб поволокли свои каноэ к берегу.

— Давай попробуем вытащить их, — сказал Энтони, показывая на двух овечек, которые увязли в жидкой грязи, оставленной схлынувшей водой. — Бедняжки, они выглядят так, будто провели здесь всю ночь.

Грязь засосала животных глубоко, по самый живот. Они испугались детей и принялись беспомощно барахтаться, стараясь вылезти, но от этого лишь сильнее погружались в болото.

Сразу ступать в грязь было рискованно — в ней легко можно увязнуть; чтобы создать себе опору, мальчики сделали настил из веток.

Долго они пытались добиться своего, но все было тщетно. Животные не понимали, что их хотят спасти, и это затрудняло дело. Наконец мальчикам удалось вытащить из липкой грязи меньшую овцу, и она тотчас кинулась в кусты со всей быстротой, на какую было способно ее неповоротливое тело.

Теперь друзья взялись за более крупную пленницу. Став над ней верхом таким образом, что его ноги упирались в две толстые ветки, положенные в грязь, Энтони тащил овцу за шею, а Боб стоял по колено в грязи и, громко крича, толкал животное назад. Рядом на твердой земле прыгал Ровер и громким лаем помогал ребятам.

— Что вы делаете, дураки? — крикнул кто-то.

Энтони поднял голову. Два парня остановились около болота. Один был их одноклассник ван дер Мерв.

— Хотим вытащить овцу, разве не видите? — ответил Боб. — Помогите нам.

— Что мы, рехнулись, что ли? Кто это станет возиться с овцой?

Энтони и Боб продолжали свое дело. Они барахтались в засасывающей грязи, но задача на этот раз оказалась труднее: вторая овца была больше и грязь вокруг нее жиже.

Внезапно в Энтони и Боба полетели комья земли. Ван дер Мерв и его приятель решили развлекаться на собственный лад.

Оставив животное, Боб и Энтони выбрались на сухое место, где стояли их противники.

Приятель ван дер Мерва, не долго думая, ринулся в драку. Лишь потеряв передний зуб и плюясь кровью, он вслед за своим другом бросился наутек. С безопасной дистанции ван дер Мерв обернулся и крикнул:

— Выродок! Мой папа сказал, что ты паршивый цветной выродок! — И он скрылся среди деревьев, растущих выше по берегу реки.

Отдуваясь после драки, Боб спросил Энтони:

— Что это значит — цветной выродок?

— Не знаю, — просто ответил Энтони.

Боб не придал оскорблению никакого значения и, не долго раздумывая, предложил вернуться к овце. Так они и сделали. Но мысли Энтони уже были заняты другим.

Еще некоторое время мальчики бились над животным, а потом, обессилев, решили бросить это дело, в надежде, что рано или поздно к реке придет владелец овцы и вытащит ее из болота.

Заходящее солнце отбрасывало длинные черные тени от деревьев и холмов, когда мальчики сели в свои каноэ и маленькими веслами начали рассекать воду.

Боб что-то говорил, но Энтони не отвечал и всю дорогу был необычно молчалив.

Сегодня первый раз в жизни ему заявили, что он, Энтони Грэхем, — цветной. А ведь мистер ван дер Мерв был одним из завсегдатаев «Орла»...

Когда они подъезжали к дому, Боб обратил внимание Энтони на то, что костюмы их были мокрые и все в грязи.

— Будет мне нагоняй, — уныло сказал Боб.

Но Энтони сумел быстро переодеться и выйти к ужину в чистом, аккуратном виде. Во время еды он думал о событиях дня и задумчиво смотрел то на младшего брата, то на мать.

После ужина Мэри вошла в детскую. Заметив грязную одежду, она спросила Энтони, что случилось. Он рассказал ей все, умолчав лишь о том, какое оскорбление ему бросил Мерв. Он сказал бы и об этом, да присутствие Стива остановило его.

Мальчики посидели немного с родителями на веранде.

Потом Стива послали спать, а Энтони отправился делать уроки. Когда с ними было покончено, он снова на цыпочках прокрался на веранду. Мэри сидела одна в темноте на шезлонге — Джордж пошел прогуляться. Энтони молча подкрался к матери, сел на стул и тихонько рассказал ей об оскорблении, которое нанес ему на прощанье ван дер Мерв. Слова «цветной выродок» больно укололи Мэри. Она сразу выпрямилась, но тут же снова опустилась в шезлонг и, закинув руки за голову, устремила взгляд вдаль, поверх полей и крыш домов. Энтони было очень жаль мать и отчаянно жаль самого себя. В душе его пылало негодование и ненависть к ван дер Мерву и таким, как он. Мальчик очень надеялся услышать от матери, что они вовсе не цветные, хотя хорошо знал, что в какой-то степени это правда. Он уже постиг это на собственном горьком опыте.

Мэри мучилась желанием облегчить страдания сына и в то же время сознавала свою полную беспомощность перед этой трагедией, свою неспособность утешить и ободрить его словом или делом.

Долго сидела она молча, уставясь в пространство; над высокими пышными перwовыми деревьями, растущими вдоль дороги, взошла полная луна. Энтони казалось, что прошла вечность. Время от времени губы Мэри шевелились, словно она хотела что-то произнести и не могла, как приговоренный, который знает, что дело его безнадежно. Ведь Энтони, осудив своего преследователя, тем самым как бы осудил и ее.

Наконец она вышла из оцепенения. Униженная гордость, трагедия собственной жизни заговорили в ней. Себя утешить она не могла, но она попыталась утешить сына:

— Дорогой мой, не обращай внимания на таких, как этот мальчик, — почти умоляюще сказала она, беря его руку и сжимая ее. — Всех нас создал бог. Он создал белых людей и желтых, черных и цветных. Разве он сделал передышку, разве он сказал: «Я сотворил белых людей, а теперь думаю сотворить цветных выродков»? Нет, это сказал Вилли ван дер Мерв — бог таких слов никогда бы не произнес. Поэтому, мой дорогой мальчик, если кто-нибудь заявит тебе что-либо подобное, помни — это слова глупого человека, а не слова бога.

Она нежно улыбнулась ему. В улыбке этой была вся материнская любовь — надежная защита от внешнего мира, и Энтони, немного успокоенный, пошел спать.

Джордж еще не возвращался. Луна, теперь уже не такая яркая, поднялась выше и стала казаться меньше. Нервы Мэри не выдержали, и в припадке отчаяния она вдруг судорожно зарыдала.

Немного погодя, услышав шаги Джорджа на дороге, она поспешила в комнаты, тщательно вытерла слезы и постаралась встретить его с веселой улыбкой.

XII

Энтони пошел в школу пяти лет. Скоро и Стиву должно было исполниться пять, а отец и мать все еще не решили, как быть с его обучением. Словно родители забеременевшей девицы, они не знали, что им делать, — месяцы шли, и это пугало их.

Популярность старшего сына лишь усложняла проблему, — Мэри и Джорджу еще больше хотелось не создавать никаких препятствий на его пути.

На школьных празднествах в соревнованиях по плаванию одиннадцатилетних подростков десятилетний Энтони взял первый приз. Да и много других спортивных побед досталось ему.

Мэри хорошо знала, каким успехом пользуется ее сын. Его способности создали ему славу умного, энергичного и живого мальчика, а личное обаяние и белая кожа заставляли многих даже забывать о том, что мать его цветная.

Если Джорджу и удастся устроить Стива в стормхокскую школу, правильный ли это будет шаг? — думала Мэри. Справедливо ли с их стороны ставить под удар положение Энтони в школе, лишать его той популярности, которую он завоевал среди своих сверстников? Предположим, школьное начальство и согласится принять Стива, но другие родители ведь могут заявить протест, а если они это сделают, тогда — что за страшная мысль! — тогда и Энтони придется уйти из школы.

Однако, с другой стороны, послать младшего сына в приходскую школу, которую церковь открыла для цветных детей, казалось Мэри просто немыслимым.

— Невозможно, — сказала она Джорджу, когда они сидели как-то вечером на веранде.— Я знаю, что представляют собой эти школы. Классы там переполнены, дети сидят на полу, учителей нехватает, и они так перегружены, что уровень преподавания неизбежно низкий. Разве иначе я бросила бы преподавание? А эти бедные, грязные детишки... Нет, приличных товарищей Стив там не найдет. Нет, нет — это абсолютно невозможно!

— Да, — покорно вздохнул Джордж.

— И я не хочу, чтобы Стива на всю жизнь заклеймили цветным.

Вслух Джордж согласился, а про себя подумал: «Будто это еще не всем ясно!»

— Кроме того, — продолжала Мэри, — это навсегда разъединит мальчиков. По всему видно, что положение дальше станет еще сложнее. И представь себе, как это отразится на Энтони, если брат его будет учиться в школе для цветных. Как только Стива причислят к цветным, и на Энтони на всю жизнь ляжет клеймо. А что будет тогда с нами? Как же мы можем допустить, чтобы наш сын ходил в школу вместе с детьми из Клопписа!

— Да, верно.

— Так что же делать? — Ее раздражали односложные ответы мужа и его явное желание увильнуть от обсуждения вопроса.

— Я должен поговорить с Гундтом, — сказал Джордж. — Он был довольно внимательным к нам прошлый раз. И, кстати, он все еще председатель школьной комиссии.

При упоминании имени Гундта Мэри невольно вздрогнула.

— Не думаю, чтобы Гундт мог на этот раз что-нибудь для нас сделать, — сказала она и на минуту замолчала, а потом неожиданно добавила: — А нельзя ли послать Стива в европейскую школу куда-нибудь в другой город, ну, скажем, в какой-нибудь частный пансион?

— Нет, он еще слишком мал. К тому же, — безжалостно добавил Джордж, — ты прекрасно знаешь, у мальчика слишком темная кожа, чтобы его можно было принять за белого. А, к чорту все эти глупости!

— Не кричи так громко, разбудишь детей.

Мэри кивнула на дверь детской. На веранде стало совсем тихо, лишь слышно было, как почесывается Ровер, вылавливая блох. Джордж погладил собаку и обернулся к жене.

— Видишь ли, Мэри, — мягко сказал он, — Энтони любят в этой школе. Его популярность, быть может, заставит умолкнуть те недоброжелательные чувства, которые вызовет появление в школе Стива. Да и Стиву, возможно, удастся завоевать не меньшую любовь.

Она покачала головой.

— Нет, Стив совсем другой. Он не такой жизнерадостный, как Энтони. Мне кажется, он не глупый мальчик, но характер у него необщительный. К тому же он темнокожий.

— Ну, ладно, я думаю, в ближайшие дни мы на чем-нибудь порешим.

— Ты всегда так говоришь, Джордж. Относишься ко всему спустя рукава.

И Мэри пошла в дом, чтобы приготовить чай.

Джордж, покуривая трубку, продолжал сидеть на веранде. Подбежал Ровер и протянул хозяину лапу, тыкаясь мордой в его руку. Джордж раздраженно отогнал собаку.

Что делать? — думал он. Нельзя же вот так взять да и разрушить все будущее Энтони, точно игрушечный домик из кубиков, выстроенный в детской, который разлетается от удара ноги? Но Стив, бедный малыш, ведь он тоже его сын! Почему они с Мэри вечно обсуждают только вопрос об Энтони и его благополучии? Разве он, Джордж Грэхем, сам не был младшим в семье? Нет, к мальчикам нужно относиться одинаково.

В этот вечер не только Джордж ломал себе голову над проблемой будущего. После утомительного дня спортивных упражнений Энтони лежал в постели и не мог заснуть; он слышал каждое слово, сказанное родителями.

Широко раскрытые глаза его мучительно смотрели в темноту.

XIII

Грэхемам наконец удалось купить подходящий дом поблизости от нового района. Соседство было вполне приличное, хотя здесь и не действовали ограничительные правила для не-европейцев.

В новом окружении, поселившись неподалеку от Боба Шорта, Энтони чувствовал себя вполне счастливым.

Он теперь хорошо знал, что хотя кожа у него и белая, однако полноценным европейцем он себя считать не может. Энтони отдавал себе в этом отчет и поэтому возлагал все больше надежд на дружбу с Бобом и хорошие отношения со всеми уважаемым семейством Шортов.

Мэри была тоже довольна их новым домом на Холленд-род. Однако близкое соседство с новым районом постоянно напоминало ей о пределах ее честолюбивых стремлений. Всякий раз, когда она ходила по новому району, в особенности если рядом с ней был Стив, у нее появлялось такое чувство, будто она нарушает какой-то закон, преступает запретные границы. Она испытывала непонятный страх перед каждым, кто уже в силу самого факта своего рождения мог не обращать внимания на запреты и ограничения, содержащиеся в условиях владения землей. Особенно ей неприятно было видеть, как уютно устроилась в самом центре нового района миссис Мак-Грегор; ведь многие знали, что в жилах ее тоже есть примесь цветной крови.

Спустя несколько месяцев после того, как Грэхемы переехали на Холленд-род, как-то раз в воскресенье Энтони и Боб, устав гоняться друг за другом по реке в своих каноэ, пристали к берегу в том месте, где он довольно круто спускался к воде. Они сидели голышом на уступе, на высоте примерно фута над водой, и беззаботно болтали ногами.

Стоял конец лета, проливные дожди прекратились, и вода в реке постепенно убывала. Теперь она была довольно тихая, хотя время от времени на поверхности ее появлялась рябь от внезапно возникавших подводных течений.

Энтони растянулся на животе, зарывшись в траву лицом, и смотрел на заросли по ту сторону реки. Он водил рукой по прохладной темной воде. В воздухе не было ни малейшего ветерка, и солнце превращало поверхность реки в слепящее зеркало. Две стрекозы парили над головой Энтони; взмахнув прозрачными голубыми крылышками, они исчезли. Неподалеку от него на камне сидела мягко освещенная солнцем синичка и потряхивала длинным серым хвостом.

— Пойду поплаваю, — сказал Боб, — становится жарко. Идем?

— Нет, я подожду. — Энтони не хотелось двигаться; не хотелось нарушать мирного течения своих мыслей, спокойствия глубоких вод реки, бурого песка и комков мягкой глины на дне, покоя увядающих мимоз, ветви которых, сплетаясь в легком объятии, образовали над ним свод, наподобие нефа в церкви.

Долго лежал он так, наслаждаясь тишиной, царящей вокруг. И вдруг ему показалось, будто он слышит голос — вначале он шел издалека, какой-то приглушенный, затем стал слышаться все ближе и ближе. Это был голос реки.

«Сюда, — шептала река. Энтони слегка повернулся, и трава под ним примялась, отпечатав изгибы его тела. — Пойдем со мной, в мои спокойные заводи, подальше от твоих друзей, от дома, от цветного брата и этой ужасной школы. Они шепчутся и насмехаются за твоей спиной, Энтони...».

Вода бесшумно стекалась к глубокому месту; время от времени то там, то здесь клочья пены отмечали ее спокойное течение.

— Сюда, Энтони!

Энтони лежал, прижавшись щекой к земле; на этот раз голос показался ему реальным, человеческим.

— Энтони, Энтони, скорее! — Голос становился все громче. Энтони оперся на локоть и протер глаза. Неужели он заснул, разморенный утренней жарой? Он прислушался — голос раздался снова. Нет, ему не снится. Это зовет человек.

— На помощь, Энтони, на по-мощь! — долго звучало последнее слово, произнесенное, видимо, из последних сил.

Энтони помчался вниз по берегу в направлении криков. Под крутым откосом в воде он увидел Боба. В глазах друга был отчаянный призыв, смертельный страх.

— Я запутался в водорослях, — крикнул бедняга.

Энтони запомнил эту минуту на всю жизнь. Ему казалось, будто он стоит на берегу и наблюдает за самим собой. Вот он смотрит вверх, вниз и ищет место, откуда можно было бы нырнуть в мутный водоворот. Он разбежался, влажный песок заскрипел у него под ногами. Ветка колючего кустарника оставила две длинные царапины на его голом бедре; из розовых царапины стали красными и распухли, но боли он не чувствовал. Приготовившись к прыжку, он уже напряг было мускулы, как вдруг Боб неистово замотал головой.

— Не смей! — задыхаясь крикнул он. — Завязнешь, как я!

Энтони отступил назад, помчался к тому месту, где берег был более пологий, и нырнул в воду. Он плыл изо всех сил, стремясь как можно скорее покрыть расстояние между собой и Бобом. Когда он подплыл к товарищу, тот уже совсем задыхался.

Энтони поднялся выше к поверхности и, положив руки Боба себе на плечи, попробовал, энергично работая ногами, освободить запутанные в водорослях ноги друга.

Но это не помогало. Тогда Энтони нырнул и сквозь темную массу воды с трудом различил на дне целый куст качающихся спутанных водорослей. Основная масса их находилась на фут-два ниже ступней Боба, а отдельные высокие растения обвились вокруг его ног.

Энтони отчаянно боролся со скользкими водорослями, тесно свившимися в несколько жгутов. Он почти ничего не добился и снова вынужден был подняться на поверхность, чтобы глотнуть воздуха. Тут Энтони посмотрел на Боба. Влажные растрепанные волосы падали ему на лоб, в глазах было смертельное отчаяние, как у загнанного зверя. Обезумев от страха, Энтони нырнул снова. Он тянул и дергал водоросли изо всей мочи, но силы его все слабели, а давление воды прибавляло усталости. Ему удалось разорвать только одно сплетение, а затем, задыхаясь, он снова выплыл на поверхность.

Всякий раз вбирая в себя как можно больше воздуха, он нырял несколько раз, пока наконец не освободил ноги Боба. За это время Энтони сам едва не попал в ловушку: растения цеплялись за него, словно щупальцы спрута, и, казалось, наделены были такой же живучестью.

К счастью, последнее спутавшееся растение само оторвалось со дна, подняв вокруг бурлящую массу пузырей.

Лежа на спине, мальчики поплыли по направлению к песчаной отмели. Энтони из последних сил тащил за собой измученного друга.

Ему не верилось, что они когда-нибудь достигнут небольшого мыса, находившегося всего в двадцати ярдах от них. Сердце и легкие его, казалось, вот-вот лопнут, но он все плыл и плыл к берегу. Когда они наконец достигли отмели, Энтони едва не потерял сознание...

Жена фермера была свидетельницей того, как Энтони спас Боба, и вскоре об этом стало известно всем. Событие это сделалось главной темой разговоров в школе и пересудов среди городских кумушек.

Стормхокская еженедельная газета опубликовала заметку под крупным заголовком: «Героический поступок местного парня».

В «Орле» Джорджа Грэхема поздравляли с храбрецом-сыном. У посетителей бара поступок Энтони вызвал целый поток воспоминаний. Каждый из них, сидя за виски или пивом, старался припомнить какой-нибудь случай спасения утопающего, в котором он прямо или косвенно принимал участие. И почти все неожиданно обнаружили, что в какой-то момент жизни либо сами чуть было не утонули, либо кого-нибудь отважно спасли.

Миссис Шорт зашла к Мэри. Ей очень хочется, сказала она, познакомиться с матерью ребенка, которому она столь многим обязана. Во время разговора миссис Шорт усиленно старалась держаться с хозяйкой на равной ноге, но Мэри заметила у гостьи легкое замешательство.

Правда, миссис Шорт была очень любезна и прилагала все усилия, чтобы уничтожить разделявший их барьер, но Мэри, ликуя в душе, что ее навестила столь уважаемая в городе дама, испытывала все же какую-то неловкость; когда она разливала чай, рука ее от волнения дрожала.

Прошло уже много лет, с тех пор как семья Шортов поселилась в Стормхоке, и однако миссис Шорт и Мэри до сих пор не были друг другу представлены. Лишь героический поступок Энтони заставил миссис Шорт посетить наконец дом Грэхемов.

— В ближайшее время я жду вас к себе на чашку чая; хорошо, миссис Грэхем? — сказала миссис Шорт, собираясь уходить. — Мы еще увидимся и назначим день.

— Очень вам признательна, — ответила Мэри, но про себя подумала, что никогда не переступит порог дома Шортов.

Стормхокские кумушки в связи со случаем на реке не преминули вдоволь позлословить.

— Ну и шум они из этого подняли, — заметила миссис Мак-Грегор во время игры в бридж.

— Понравилось бы вам, если бы газета подробно расписывала о дружбе вашего сына с сыном цветной женщины? — спросила миссис Феррейра. — Мне кажется, для миссис Шорт это довольно унизительно.

— А мне не кажется, — заявила миссис Хайнеман. — Пусть говорят себе что угодно, лишь бы мой ребенок был спасен — даже если бы его спас кафр.

— Как вам всем не стыдно! — заметила миссис ван Вил. — Оставьте мальчика в покое. Честь и хвала ему.

— Интересно, что будет с их вторым ребенком, знаете, с этим черным, — вставила миссис ван дер Мерв. — Ему скоро пора начать учиться, и если они пошлют его в стормхокскую школу, я это так не оставлю. Я не потерплю, чтобы мои дети учились в одном классе с ребенком цветной. Ему место в приходской школе.

— Да, вы правы, — отозвалась еще какая-то кумушка.

— Но разве они на самом деле хотят устроить его в стормхокскую школу? — с недоверием спросила миссис Мак-Грегор.

— Да, — ответила миссис Мартин, авторитетно кивнув головой. — Миссис Гундт сказала мне, что Грэхем на днях говорил об этом с ее мужем. Он все еще председатель школьной комиссии. Миссис Гундт считает, что мы не должны этого допустить. А ведь ее муж — хозяин Грэхема.

— Конечно, мы ни в коем случае не должны этого допускать. Ну и наглость!

— Да, неслыханная наглость!

— Вы еще работаете в комиссии, миссис Феррейра? — спросила хозяйка. Вы этого не допустите, не правда ли?

Все гостьи с интересом и уважением посмотрели на миссис Феррейра. Та переводила взгляд с одной на другую. Иногда можно гордиться тем, что ты работаешь в школьной комиссии. Вот сейчас, например, как раз такой момент.

— Можете на меня положиться, леди, — заверила она.

XIV

Джордж завел разговор с Гундтом относительно обучения Стива, но тот подал гораздо меньше надежд, чем в прошлый раз, когда речь шла об Энтони.

— Ребенок слишком темнокожий, — сказал Гундт. — Он никак не сойдет за европейца. Попробовать можно, но если директор и комиссия откажут, что я могу сделать? Нет, нет, пойдите, мой друг, и поговорите с директором сами.

И Джорджу пришлось этим удовольствоваться. Хорошо еще, что разговор с Гундтом происходил в то время, когда его жены не было поблизости. Джордж теперь не только ненавидел старуху, но и боялся ее языка.

Эти дни она пила все больше и больше. Как только ей удавалось незаметно пробраться в бар, она хватала бутылку и с хитрым видом убегала в свою одинокую комнатку, стараясь при этом делать вид, будто и не помышляет о выпивке.

Характер миссис Гундт становился все невыносимее. Она начала шпионить за Джорджем в баре; стоило ему внезапно обернуться, как он замечал устремленный на него из-за угла взгляд ее безжизненных глаз. После периодов запоя она обычно открыто появлялась в баре и, если там не было Гундта, начинала пересчитывать бутылки на полках, при этом многозначительно поглядывая на Джорджа.

На очереди у Джорджа был разговор с мистером Томасом, директором стормхокской школы. Для этого он довольно долго набирался мужества и наконец однажды, в субботу утром, пошел. Джордж хотел вначале взять с собой сына, но потом решил отправиться один.

Кризис, охвативший в начале тридцатых годов почти весь мир, не пощадил и Южную Африку; в особенности серьезный урон был нанесен торговле алмазами, в результате чего речные разработки фактически закрылись и население таких маленьких городов, как Стормхок, главным образом живущее этим промыслом, резко сократилось. А поэтому и количество учеников в стормхокской школе за последнее время снизилось до сотни.

В департаменте по делам образования директору школы угрожали сокращением штатов. Это повлекло бы за собой большую нагрузку для тех, кто останется, и, возможно, понижение жалованья самого директора. Положение создалось теперь такое, что бедная мисс Нидхем вынуждена была обучать два приготовительных и первый класс в общем помещении.

Иметь у себя в школе побольше учеников — вот к чему стремился мистер Томас. Он знал все о втором ребенке Грэхемов и со дня на день ожидал визита Джорджа. Если он откажет младшему сыну Грэхемов и того пошлют в приходскую школу, тогда ведь и старшему придется отказать, поскольку его, естественно, тоже окрестят цветным. И таким образом он сразу лишится двух учеников.

А так как Энтони считался теперь европейским мальчиком, то и с братом его, каким бы темным он ни был, нельзя обращаться иначе, как с европейцем. Так называемых «европейских» детей, чья генеалогия может выдержать самый тщательный анализ, не так уж много в стормхокской школе; взять, к примеру, этого мальчика Мак-Грегоров...

Да, решил мистер Томас, Стива Грэхема нужно тоже принять в стормхокскую школу.

Поэтому, когда Джордж с наигранно-самоуверенным видом вошел к директору в кабинет и изложил причину своего прихода, он обнаружил, что мистер Томас настроен отнюдь не враждебно. Старый джентльмен восторженно отозвался об Энтони. Один из самых лучших мальчиков в школе, сказал он, прекрасный ученик и хороший товарищ.

Джордж вернулся домой в бодром настроении и весело принялся за обед. Жена подавала ему капусту и картошку, а он смотрел на нее с сияющей улыбкой.

Мэри вопросительно взглянула на мужа.

— У тебя очень счастливый вид, Джордж, — сказала сна. — Неужели нам, наконец, повезло?

Он торжественно положил на стол нож и вилку.

— Да, дорогая моя, повезло. Стив принят в стормхокскую школу.

Узнав, что брат принят в школу, Энтони со страхом подумал о начале нового семестра. Ему уже исполнилось одиннадцать лет, и в младших классах он был одним из самых рослых мальчиков. Энтони знал, что все любят его, но в то же время постоянно чувствовал какую-то опасность и поэтому отчаянно цеплялся за дружбу с Бобом Шортом.

На всякий случай, чтобы младший брат не просил подвозить его на занятия, Энтони перестал ездить на велосипеде в школу и держал его только для прогулок.

Опасения Энтони были небезосновательны. Стив не отличался общительным нравом. В первые дни своего пребывания в школе он ходил на переменах вокруг спортивной площадки, сосал палец и застенчиво смотрел на других детей. Никто не подходил к нему. В классе мисс Нидхем для него не нашлось такого товарища, как Боб Шорт. Больше того, все дети, казалось, сторонились темнокожего мальчика.

Как-то утром прозвонил звонок на десятиминутную перемену; мальчики и девочки выбежали на площадку и стали группами, приготовившись к играм. Стив побрел прочь, одинокий и никому не нужный. Он прошел на другой конец площадки, туда, где собрались старшие ребята.

Энтони заметил приближение младшего брата и украдкой посмотрел на товарищей; они продолжали смеяться, кричать, кувыркаться, играть, и Энтони осторожно, стараясь, чтобы его не увидели, убежал от них.

— Ты ведь знаешь, что сюда нельзя ходить, Стив, — сказал он брату, когда они очутились одни.

— Почему, Энтони? — спросил Стив, склонив голову на бок; в его внимательных темнокарих глазах была глубокая тоска.

— Потому что здесь играют старшие. Ты еще только в приготовительном классе, и моим товарищам не нравится, когда ты приходишь и стоишь здесь. Тебе нужно идти и играть с младшими.

— Но они не хотят со мной играть.

Энтони умолк. Отчаяние охватило его; он быстро осмотрелся, не стоит ли кто рядом. Шагах в ста от них смеялись и горланили его сверстники. Энтони прислушался. А вдруг это они смеются над ним? Может быть, кричат: «цветной выродок»?

Братья прошли под сень деревьев, где их никто не мог видеть, и Энтони сразу почувствовал себя спокойнее.

— Почему они с тобой не играют? — мягко спросил он, заранее предвидя ответ.

— Не знаю.

— Ну, так ты сам должен пойти и играть с ними. Просто подходи и играй.

— Я боюсь.

— Не глупи. Чего ты боишься? Ведь играть так интересно. На, Стив, возьми это и поиграй с кем-нибудь в своем классе. — Энтони вытащил из кармана мешочек с камешками. — И на переменах, как ты это сделал сегодня, ко мне не подходи.

Зазвонил звонок, и оба брата поспешили в классы.

На следующий день дома Стив сказал Энтони:

— Сегодня я попробовал поиграть в камушки с другими мальчиками.

— Да? — быстро отозвался Энтони. — Ну и что же?

— Они засмеялись надо мной и сказали, что я цветной, а один ударил меня линейкой и закричал: «Эй ты, готтентот, убирайся!» — Стив закрыл лицо рукой и всхлипнул: — Возьми назад твои камушки, Энтони!

И когда Стив заплакал, уткнув нос в рукав куртки, Энтони незаметно выскользнул из дома. Выбирая самый уединенный путь, чтобы не встретить кого-нибудь из друзей, он вышел из городка в вельд.

По дороге он припомнил слова, которые сказала ему однажды мать:

«Мой дорогой мальчик, если кто-нибудь заявит тебе что-либо подобное, помни — это слова глупого человека, а не слова бога...»

— Но, мамочка, они всегда будут говорить так Стиву, — громко воскликнул Энтони, — а значит, они всегда будут говорить так и мне.

Солнце село, и он пошел обратно домой.

— Почему все так несправедливо, почему у меня брат цветной? — в отчаянии твердил он. — Из-за него меня тоже теперь считают цветным.

Дни шли, и положение становилось все хуже. Очень скоро мальчики в школе обнаружили, что дразнить Стива Грэхема — интересное занятие: он всегда испуганно убегал от них или заливался слезами, а что может быть для детей лучшим развлечением, чем травить своего несчастного товарища?

Жизнь Стива стала невыносимой; если звонок на перемену был для других сигналом к веселью, для него он означал десять минут адских мук.

Долго продолжаться так не могло. Дети стали дома рассказывать своим родителям, как интересно дразнить сына Грэхемов, и те не замедлили явиться к директору.

— К сожалению, я не могу больше терпеть, чтобы мой мальчик учился в одном классе с цветным!

— Как вам нравится, цветной ходит в школу для европейцев!

— Разве вы ничего не можете с этим поделать, мистер Томас?

Не пощадили и Энтони. Как только младший брат попал в расставленные сети, старший тоже запутался в них. Не помогла и слава, окружавшая Энтони после того случая, когда он спас жизнь Бобу Шорту.

— Я этого не потерплю. Если ребенку Грэхемов вместе с его старшим братом не будет приказано покинуть школу в течение недели, я забираю своих троих детей и посылаю их в частный пансион куда-нибудь в другой город.

— Мой сын в одном классе с Энтони Грэхемом! Его мать цветная — значит, и он тоже цветной! Так вот, мы, родители, твердо заявляем: оба Грэхема должны покинуть школу.

Мнения работников школы по этому вопросу разделились. Самому мистеру Томасу было очень нежелательно, чтобы Энтони ушел из школы, и он долго ломал себе голову как поступить.

Давление, однако, оказалось слишком большим, а городок слишком маленьким.

XV

Стив не посещал школу уже в течение месяца, когда Энтони передали распоряжение, чтобы он в тот же день после уроков зашел в кабинет директора.

Обрывки разговоров дошли до Энтони еще на спортплощадке, и теперь, ожидая конца уроков, он терзался самыми худшими опасениями. Перед ним, видимо, стоит серьезный вопрос: ограничится ли школьное начальство одним Стивом, или и ему тоже придется покинуть школу?

Утро было душное. Энтони сидел и раздумывал, что произойдет, почти не обращая внимания на учительницу, как вдруг услышал завывание южного ветра и, выглянув в окно, увидел на спортплощадке бешеные вихри пыли.

Стало совсем темно, зажгли свет, и за оглушительным воем бури голос учительницы был едва слышен; детям приказали сидеть спокойно и читать, пока не уляжется ветер. Но Энтони никак не мог сосредоточиться: раскрытая книга расплывалась перед глазами в неясное пятно, словно пыль за окном...

Школьные занятия подходили к концу; шторм утих. Энтони медленно направился к кабинету директора. У двери он остановился. Настроение у него было ужасное: просто жить не хотелось. Но наконец, набравшись решимости, он сжал зубы, постучался и вошел.

Несколько секунд мальчик пристально смотрел в слегка ввалившиеся, воспаленные глаза старого директора; затем тот поднялся из-за письменного стола и подошел к нему. Положив большую жилистую руку на каштановую шевелюру Энтони, мистер Томас вручил ему письмо к отцу и сказал:

— До свиданья, мой мальчик, да поможет тебе бог.

Бесконечная жестокая тишина заполнила комнату; ее нарушили только шаги Энтони; он поспешил уйти, даже, не оглянувшись, не попрощавшись с директором.

Дома мальчик уселся на веранде и стал ждать, когда мать вернется из магазина. Бесцельно смотрел он в пространство и даже не заметил, как на небе снова начали собираться тучи.

Вспышка молнии осветила огромные свинцовые облака, тяжело плывущие к зениту; причудливые дрожащие круги замерцали на горизонте, прогремел гром.

Энтони сидел, погруженный в раздумье.

Обильный дождь вымыл дорогу перед домом; канавы по обеим ее сторонам превратились в стремительные ручьи бурлящей грязной воды; крупные градины выстукивали быструю металлическую дробь по железным крышам и кучами нагромождались в саду.

Когда буря улеглась, от красно-бурой земли запахло свежестью. Энтони все сидел на веранде, прислушиваясь, как в водосточных трубах шумят последние капли дождя и сильный ветер качает верхушки перцовых деревьев.

Наконец раздались шаги и стукнула входная калитка.

— Хэлло, Энтони, — крикнула Мэри, поднимаясь по ступенькам. По голосу было слышно, что настроение у нее хорошее, как обычно бывает у стормхокских жителей, когда долгожданный дождь смывает, наконец, пыль и поит сухие поля и жаждущие влаги огороды.

— Тебя тоже застигла буря?

— Нет, мама, — с грустной торжественностью сказал Энтони, сунул ей в руку письмо и отвернулся.

Изумление застыло на лице Мэри. Она вопросительно посмотрела на сына, разорвала конверт и в сгущавшихся сумерках быстро пробежала глазами текст письма. Потом взялась рукой за горло, машинально прошла в свою комнату, и дверь за ней закрылась.

За ужином оба брата молчали. Энтони не мог вымолвить ни слова и не осмеливался взглянуть на Стива из страха обнаружить свои чувства к младшему брату. Как он его теперь ненавидит! Знает ли Стив, понимает ли он, что случилось? — думал Энтони. Угрюмый вид брата ни о чем ему не говорил, за столом Стив часто сидел вот так, не произнося ни слова на протяжении всей трапезы.

Энтони быстро проглотил ужин, встал из-за стола раньше Стива и прошел к себе в комнату. Когда отец вернулся с работы, Энтони еще не спал. Он сидел в постели и пытался разобрать, о чем говорят родители. Но дверь в столовую, где они находились, была закрыта, и до него не долетало ни слова.

Ему показалось, что прошло очень много времени. Наконец дверь открылась и родители отправились к себе в спальню.

Энтони подождал еще немного. Затем, взяв электрический фонарик, он бесшумно вышел из комнаты и босиком прокрался по коридору в столовую.

Тут он засветил фонарик и открыл ящик письменного стола. Среди бумаг письма не оказалось. Он оглядел комнату. Письма нигде не было видно. Энтони очень волновался, как бы не наделать шума. Он уже хотел было вернуться в свою комнату, но вспомнил о корзинке для бумаг и в ней нашел письмо, разорванное на кусочки. Энтони поспешно собрал их.

Он скользнул обратно в постель и под одеялом зажег фонарик, стараясь не разбудить Стива, кроватка которого стояла в другом углу комнаты.

Затем сложил обрывки письма. Слова будто дразнили его.

Преданный вам Дж. Ф. Томас, директор.

Энтони несколько раз читал и перечитывал письмо. Затем потушил фонарь и натянул одеяло. Месяц взошел поздно; когда свет его упал в окно, на улице после дождя неистово запели сверчки. Энтони долго сидел и смотрел во мрак комнаты. Неужели это письмо, которое он прочел, эти кусочки собранной им бумаги, — неужели все это не сон?

Он смял клочки письма в кулаке. Нет, это не сон и не воображение. То, чего он боялся, пришло. Из-за Стива его тоже стали считать цветным, и потому их обоих выгнали из школы. Вилли ван дер Мерв и его друзья будут теперь смеяться и дразнить его. И все из-за Стива. Он ненавидел брата, а заодно и своих родителей, ненавидел их за то, что они послали Стива в школу.

Где теперь сможет он учиться?

От жалости к самому себе Энтони заплакал.

Мать воспитывала его в боязни и любви к богу. Но почему же бог допускает такие вещи? Если он дал матери одного белого ребенка, почему он не сделал так во второй раз? Почему бог заставил белых людей ненавидеть цветных?

И все же он мог бы благополучно учиться в школе, если бы родители не послали туда Стива...

Наконец пришел сон и морщинки от слез на детском лице Энтони разгладились, выражение его стало спокойным, мягким. Любая мать, посмотрев сейчас на этого красивого спящего мальчика, была бы счастлива назвать его своим.

Тем временем Мэри разговаривала в постели с Джорджем и плакала, плакала не переставая, пока не услышала его глубокое мерное дыхание. Он спал, но сама она всю ночь пролежала без сна.

Перед рассветом Джордж пошевелился и открыл глаза. Мэри снова заговорила с мужем, но теперь уже без слез, более решительно.

— Я все обдумала, — сказала она, — и решила, что самое правильное — это послать Стива к моим родителям в Порт-Элизабет. Они устроят его там в лучшую школу для цветных.

Некоторое время супруги молчали. По лицу мужа Мэри старалась определить, как он отнесся к ее плану. Джордж подавил зевоту.

— А как же Энтони? — спросил он, не выдавая своих мыслей.

— В Уиннертоне есть чудесная школа. Мне кажется, там выпускают людей вполне грамотных и к тому же хороших спортсменов.

— Чтобы отослать обоих мальчиков, нужны большие деньги, Мэри.

— Мы переедем в домик поменьше, снимем маленький коттедж на двоих. Как-нибудь обойдемся, я уверена.

— А ты не будешь скучать по Энтони, по детям?

— Джордж, это необходимо сделать, необходимо для них обоих. Энтони никогда не будет чувствовать себя счастливым в школе для цветных, а бедный Стив — в европейской школе. Мы ведь не одни такие родители, многие отсылают своих детей учиться в другие города.

Голос ее звучал мягко, и она с мольбой смотрела на мужа. Он улыбнулся ей; пучок золотых лучей восходящего солнца проник в это время через окно в комнату.

XVI

На следующее утро, когда Джордж ушел на работу, Мэри позвала старшего сына. Энтони уныло вошел к ней в спальню, еле передвигая ноги. Он опять плакал, и глаза его были красны от слез.

Она начала весело рассказывать ему о том решении, которое они приняли вместе с отцом. Вначале он стоял, уставясь в землю, но сообразив наконец, что это для него значит, поднял на мать радостный, изумленный взгляд. Мэри, заметив это, вздрогнула. Она и не подозревала, как обрадует его перспектива разлуки с ней.

— О, мамочка! — Энтони обвил ее руками за шею и крепко прижал к себе.

— А где находится Уиннертон? — спросил он немного погодя.

— В пятистах милях отсюда.

— Значит, там не будут знать о... Стиве и... — он сделал внезапный вздох и проглотил последнее слово.

— О Стиве и обо мне? Нет, Энтони.

— Прости меня, мамочка, — виновато сказал он, но голос и глаза выдавали его радость. — Я не хочу покидать тебя, мамочка, честное слово, — сказал он; однако уже в следующую минуту, безмятежно напевая, выбежал на улицу.

Через неделю Энтони простился с матерью.

Чтобы избежать возможных препятствий при поступлении Энтони в новую школу и рассеять слухи, которые могли бы ему повредить, Джордж поехал проводить сына: Он решил предстать перед новым директором в наилучшем свете: отцом с безупречным английским происхождением.

Ни Мэри, ни Стив не поехали провожать Энтони на вокзал. Туземец из бара отвез его чемоданы на ручной тележке. Стив не знал о том, что старший брат уезжает; ему не говорили, боясь, как бы он не разревелся.

Когда он потом жалобно спрашивал, где Энтони, Мэри отвечала, что его брат «ненадолго уехал и скоро вернется». Задав еще два-три вопроса, Стив поверил и успокоился.

Вскоре пришел черед и младшего сына. Мэри отвезла его к своей матери в Порт-Элизабет. Малыш не знал, что его там оставят.

После замужества Мэри впервые посетила родной дом. Все были очень рады повидать ее с сыном. Но когда начали расспрашивать об Энтони, она постаралась не вдаваться в подробности.

Через неделю Мэри уехала. Стив к этому времени подружился с соседскими детьми и в ту минуту, когда мать уходила из дома, был занят тем, что смотрел, как вылупливаются цыплята. Интересные наблюдения над клохчущей курицей и ее выводком, подумала Мэри, облегчат малышу боль расставания с нею.

Она вернулась в Стормхок, в опустевший дом, к пустой жизни и затосковала о своем старшем сыне.

Шли дни, но грусть, охватившая Мэри после отъезда детей, не проходила: ей нечем было отвлечься, и настроение ее становилось все хуже.

— Хоть бы поскорее наступали июньские каникулы! — то и дело твердила она.

Джорджа это раздражало.

— Что ты вечно торчишь дома? Почему никуда не ходишь? — спросил он однажды, вернувшись домой после закрытия бара.

— Куда же мне ходить?

— Можно навестить знакомых.

— Кого, например?

— Ну, миссис Шорт. Мистер Шорт говорил мне сегодня вечером, что его жена уже три раза приглашала тебя на чашку чая, и каждый раз ты отказывалась.

— Да, это верно. Как раз на прошлой неделе она прислала мне приглашение, но, Джордж, разве я могу пойти к ней?

— А что такое?

— О, я не могу! Ты же знаешь — я просто не могу.

Он пожал плечами и стал разжигать трубку.

— Да, но, к сожалению, и мне от этого не легче. Дела мои обстоят не блестяще.

Она тревожно взглянула на мужа.

— Я ведь не становлюсь моложе, — тихо проговорил он.

Она заметила, как быстро за последнее время поседели его волосы; подорванное здоровье явно давало о себе знать. Если он ослабеет и не сможет работать, что тогда будет с Энтони? Кто станет платить за него в школу?

— Джордж, дорогой, ты должен за собой следить. Мне кажется, последнее время ты не так строго придерживаешься диэты.

— К чорту диэту! Ты же знаешь, я осторожен в пище и напитках. Не в этом беда.

— А в чем же? Что-нибудь стряслось? Скажи мне. — Она совсем перепугалась.

— Мне кажется, «Орел» стал не таким популярным, как раньше. Многие наши посетители теперь ходят в «Золотую звезду».

— Почему?

— Не знаю. Гундт говорил со мной сегодня об этом. Он сказал, что если бы мы с тобой не посылали Стива в стормхокскую школу, все было бы в порядке. А теперь все в городке знают, что моя жена цветная. И главное — говорят об этом.

— Как ты, должно быть, сожалеешь, что женился на мне! — не удержалась она.

Он сделал нетерпеливый жест.

— Ведь я же не говорю этого, — возразил он.

Все эти годы его друзья словно и не замечали, что он женат на цветной. Но теперь личная жизнь Грэхемов сделалась в городке темой для пересудов, и сочувствовать их горю стало неудобно. Кроме того, повсюду велась оголтелая кампания против смешанных браков, и над теми, кто не обращал на это внимания, все издевались. Некоторые даже прозвали мать Боба «миссис Шорт-Кафрбути»[5]. Городские обыватели оглядывались на официальные действия школьного начальства. Как только обоих мальчиков исключили из школы, многим завсегдатаям «Орла» вдруг пришло в голову, что они, собственно, никогда не одобряли женитьбу Джорджа на цветной.

Как-то вечером Гундт снова заговорил с Джорджем о своих делах. Подсчитывая дневную выручку, он вдруг с бесстрастным лицом повернулся к своему бармену.

— Дела идут плохо, — сказал он.

— Во всей округе сейчас застой, — ответил Джордж, сочувственно посмотрев на хозяина.

— Вздор! Не рассказывайте мне сказки! Все мои клиенты ходят теперь в «Золотую звезду».

— Не все, мистер Гундт, очень немногие бывают там.

— Да, но барыши-то падают. Какие еще доказательства вам нужны? Бар больше не окупает себя.

Джордж перевел взгляд с Гундта на сейф, стоявший в углу конторы. Его хозяин сколотил себе изрядный капиталец. Купил фермы, владеет закладными и другими ценными бумагами, а если разобраться — кому он главным образом этим обязан, как не ему?

— Для меня жизнь тоже была нелегкой, — заметил Джордж.

Гундт сложил руки на животе и критическим взглядом смерил своего помощника.

— Очень жаль, Джордж, — сказал он. — Мне не хотелось бы, но придется сократить ваше месячное жалованье на пять фунтов.

Джордж отвернулся и стал вытирать прилавок.

— Ну, что вы на это скажете? — спросил Гундт. Он знал, какие бы слухи ни ходили по городу, ему будет трудно найти равноценную замену своему помощнику.

А Джорджу в припадке обиды очень хотелось отказаться от работы у Гундта. Но когда он подумал о том, каких денег потребует переезд в другой город, как трудно ему будет получить где-нибудь приличное жалованье, у него не хватило решимости.

— Ну, урежьте на три фунта, и дело с концом, — предложил он.

Гундт подпер рукой подбородок и стал прикидывать.

— Хорошо, Джордж, — сказал он наконец. — Так и порешим.

Когда хозяин уходил, Джордж пошел за ним и остановил его во дворе.

— Кстати, мистер Гундт, — спокойно сказал он, вероятно, вы знаете, что миссис Гундт последнее время берет много водки.

— Я знаю, сколько она берет, — ответил Гундт.

— А раз вы это знаете, не вините потом меня, — сказал Джордж и вернулся в бар.

Гундт пошел и отыскал жену.

— Послушай, Раби, — сказал он без всяких обиняков, — прекрати выпивать, понятно?

— О чем ты говоришь? — резко спросила она. — Я вовсе не пью.

— Джордж сегодня мне пожаловался, что ты все время берешь водку из буфета. Ты поглощаешь всю прибыль.

— Он лжет. Я никогда не дотрагиваюсь до водки, разве что иногда выпью для бодрости, когда неважно себя чувствую. Он пытается замазать, что дело прогорает — ведь в этом главным образом его вина. Посетителям противно ходить к нам — всякий раз, как посмотрят на него, так и видят перед собой его ухмыляющихся цветных выродков. Советую тебе: избавься от него!

— Я прежде от тебя избавлюсь.

— Вот и хорошо, — закричала она, — разведись со мной, разведись! Что я видела от тебя, кроме горя...

Он хлопнул дверью и вышел.

В этот вечер, придя домой, Джордж рассказал Мэри о своем разговоре с Гундтом.

— Хозяин хотел урезать мне пять фунтов, но я ограничил его тремя, — сказал он. — Я боялся, что он меня уволит.

Какое-то мгновенье Мэри колебалась: что если ей пойти к Гундту и упросить его отменить это решение? Может быть, воспоминания прошлого тронут его? Однако она тут же пристыдила себя за подобную мысль. Помимо всего прочего, это было так давно, что вряд ли Гундт помнит о ней. Он может прогнать ее с порога, как любую цветную женщину. А подобного унижения она никогда не вынесет.

— Нам придется еще больше экономить, — спокойно заявила Мэри. — Дети должны учиться в школе. Мы подыщем себе домик поменьше.

— Что если сдать жильцам детскую комнату? — прелложил Джордж.

— Ни один приличный европеец не будет жить с нами под одной крышей, а сдать ее цветным... Нет, выход только один — переехать.

И они переехали. Они выбрали маленький коттедж на такой улице, где среди европейцев победнее тех, что до сих пор были их соседями, жили также три цветные семьи. Но Мэри слишком устала чтобы вести бесплодную борьбу с враждебным миром. Единственное, что теперь доставляло ей утешение, это постоянные мысли об Энтони.

Самой большой радостью для нее было получать каждую неделю письма от сына и писать ему длинные ответы. На одно его письмо она отвечала двумя и просиживала долгие часы, читая и перечитывая написанное им и стараясь представить себе, как он там живет.

XVII

Новая обстановка в Уиннертоне пришлась Энтони по душе. Ему нравилось жить в пансионе вместе с другими ребятами. В стормхокской школе ему не разрешили быть даже приходящим учеником, а здесь он ел и спал рядом с европейскими детьми, и все считали его таким же европейцем.

Постепенно в нем крепла уверенность в себе. Вначале, когда Энтони находил в ящике письмо со штампом Порт-Элизабет, он вынимал его украдкой и быстро прятал в карман, словно оно могло выдать его ужасную тайну. Но прошло несколько лет, и теперь он с усмешкой вспоминал, как странно вел себя когда-то.

С нетерпением ждал он писем от матери, в которых было много умных и ободряющих советов. Как корреспондента он даже любил ее. Мэри была звеном, которое связывало его со всем приятным в прошлом. Но мальчик со страхом думал о том часе, когда ему придется вернуться домой и встретиться с нею — такой, как она есть.

Вскоре в Уиннертоне у Энтони завелось много друзей. Он был хорошим спортсменом, и как только начались состязания по рэгби, его избрали полузащитником в основную команду подростков до четырнадцати лет.

Месяцы шли, и Энтони стал с нетерпением ждать июньских каникул. Время и расстояние делали свое дело: издалека Стормхок начал казаться ему более привлекательным.

Мэри считала месяцы, недели, дни, а затем часы, оставшиеся до приезда Энтони.

Наконец настала долгожданная минута, и она, счастливая, поехала на вокзал. Дома обеденный стол ломился от обилия сладостей, пирожных, заливных, фруктовых салатов и бисквитов.

И вот, пуская клубы дыма, подъехал поезд, и Мэри увидела своего сына, плоть от плоти своей! Как он вырос за короткое время, как похорошел! Она кинулась к вагону, выкрикивая его имя, махая ему платком.

Рядом с Энтони в проходе вагона стояла изысканная леди, которая подружилась с ним в дороге, и поэтому, увидев мать, Энтони смущенно отпрянул назад.

— Посмотрите, кто-то машет вам, — проговорила его спутница.

Вагон Энтони проехал мимо, и Мэри, задыхаясь от волнения, побежала вдоль перрона. Обильный слой пудры на липе не мог скрыть ее темную кожу. У нее была типичная наружность цветной женщины.

— Это... это, должно быть, наша служанка. Мать послала ее встретить меня, — сказал он, презирая самого себя за гадкую и никчемную ложь.

Поезд замедлил ход, и Мэри догнала вагон.

— Энтони, Энтони, дорогой! — крикнула она. — Приехал мой Энтони!

Сын готов был умереть от стыда.

— Не суетись так, мама, — прошептал он, когда сошел на перрон и мать поцеловала его. — Я ведь не так уж долго отсутствовал.

Но Мэри, обычно такая догадливая, на этот раз обманулась: его холодное приветствие она приписала смущению. Иллюзиям ее, однако, суждено было исчезнуть уже через несколько дней.

Обнаружив, что родители живут теперь в районе рядом с цветными, Энтони очень расстроился. Играть ему было не с кем: его друг Боб вместе с семьей уехал куда-то на все каникулы.

На другой день после приезда сына Мэри попросила его пойти с ней за покупками, но Энтони прикинулся, что у него болит голова, и впредь стал всегда находить объяснения, лишь бы не сопровождать мать по улице.

И Мэри ходила одна.

Когда Энтони снова приехал домой через полгода, его отношение к матери стало еще хуже. Теперь он целые часы проводил в раздумьях и разговаривал с Мэри, только когда это оказывалось необходимым. Со страхом ожидал он неизбежной встречи с младшим братом; лишь одно обстоятельство успокаивало его: Стив был еще слишком мал, чтобы одному совершить длинный путь до Стормхока.

Прошло два года, прежде чем Стив впервые проделал это путешествие, приехав домой на длинные рождественские каникулы; бо́льшую часть пути за ним в поезде присматривала цветная учительница.

Стив, увидев старшего брата, опустил глаза и не решался заговорить. Не зная что делать от смущения, он прошел вслед за матерью в другую комнату.

— Энтони ведь белый, — с удивлением сказал он. — Я и забыл.

А потом, привыкнув к брату, начал донимать его вопросами:

— У вас в школе все мальчики белые?

— Да, — коротко ответил Энтони, не отрываясь от книги, которую читал.

— А в моей школе все дети такие, как я. Цветные.

Энтони что-то промычал в ответ.

Стив продолжал расспросы:

— Ваша школа хорошая?

Энтони раздраженно посмотрел на брата.

— Да, очень хорошая. А теперь дай мне почитать, ладно?

Стив уселся на пол и начал рисовать что-то разноцветными карандашами.

— А моя школа нехорошая, — вдруг заявил он. — Я хотел бы быть таким же белым, как ты, Энтони.

Разница между сыновьями становилась все более и более заметной для Мэри. Лишенный друзей, Энтони чувствовал себя в Стормхоке одиноким и несчастным; Стив, напротив, был рад, когда оставался один. Энтони, сильный и пышущий здоровьем, любил играть на вольном воздухе, Стив проводил часы за упражнениями и игрой на скрипке, которую ему подарил дедушка в Порт-Элизабет.

Мэри замечала также, что самое хорошее настроение у Энтони было тогда, когда рядом с ним находился Джордж, — особенно по воскресеньям: в эти дни отец с сыном отправлялись гулять в вельд. Странно, ведь Джордж даже не написал Энтони ни одного письма за все время его пребывания в Уиннертоне!

А на нее Энтони по временам смотрел любопытным критическим взглядом, и Мэри это видела.

XVIII

Письма Энтони из школы стали теперь короткими, писал он их наспех. В каждом была неизменная фраза: «Ничего нового за эту неделю не произошло» или: «Через минуту звонок, поэтому должен кончать». Между тем Мэри знала, что для переписки с родителями мальчикам отводилось определенное время по воскресным дням, и она всегда получала письма от сына по вторникам.

Словно алмазоискатель, жадно исследующий тяжелые куски концентрата после каждой промывки — яшму, кремень, гранат — в поисках драгоценного камня, который может принести ему богатство, искала Мэри среди будничных слов и фраз каждого письма от Энтони хоть какой-нибудь намек на искреннее чувство; но нет, даже и намека там не было.

Однако она всегда оправдывала сына. Мальчикам в этом возрасте свойственно скрывать свои чувства, говорила она Джорджу. А глубоко в душе ее притаилась страшная правда.

Мэри не удивилась, когда Энтони написал, что не приедет на июньские каникулы домой. В постскриптуме одного из писем он объяснил, что намерен провести праздники со своим другом около Уилдернесса.

«Я уверен, мама, что ты не будешь возражать, — писал он. — Я не навещу вас только в эти каникулы. В следующий раз непременно приеду. Нужно же мне повидать страну, если есть возможность».

Да, думала она, нужно; и послала ему денег на проезд, а кроме того, еще на всякие непредвиденные расходы.

В следующий раз, через полгода, Энтони написал, что и на рождество не собирается приезжать домой.

Мэри сказала об этом Джорджу.

— А куда на сей раз отправляется этот паршивец? — спросил отец.

— На ферму. Пригласили его какие-то дю Туа. Пишет, что это совсем недалеко от Уиннертона. Они едут на велосипедах. На, почитай сам.

— А когда приедет Стив? — спросил он, взяв у нее конверт.

— Через три недели.

Джордж быстро пробежал письмо.

— Во всяком случае, нужно признать, что у Энтони есть подход к людям, — заметил отец. — Он действительно быстро заводит друзей. И люди к нему всегда хорошо относятся.

— Да, но разве он не должен будет, в свою очередь, пригласить их сюда?»

— Что ж, мы будем рады всем, кого бы он ни позвал.

Она посмотрела в сторону, не придавая значения словам мужа, а он подумал о том, как быстро стали седеть у Мэри волосы. На похудевшем лице ее резче выступили широкие скулы, яснее обозначились морщины.

Да, подумал он, немного, наверное, найдется матерей, на чью долю выпало бы столько страданий. И какой же он идиот, что усугубляет ее отчаяние своими глупыми высказываниями. Будто Энтони когда-нибудь может мечтать о том, чтобы пригласить к себе в дом друзей!

— Энтони и в июне не было, — осторожно заметила Мэри, — это значит, что мы не увидим его до следующего года. Со дня последнего его визита пройдет восемнадцать месяцев! — Она рассеянно посмотрела в окно. — Мне кажется, посещения его теперь стали просто визитами.

— Перестань, Мэри, ему полезно повидать людей. — Нетерпеливо пожав плечами, Джордж отдал ей обратно письмо.

Мэри промолчала; мысленно она уже видела то недалекое будущее, когда сын станет для нее совсем чужим.

XIX

Солнце садилось за невысокие холмы, когда Энтони и Пит подъехали к ферме.

Пит указывал на ориентиры; мальчики ехали на велосипедах вниз в долину на свободном ходу, и навстречу им мелькали ряды фруктовых деревьев. Дорога по обеим сторонам была обсажена цветущей джакарандой, причудливо качающейся на ветру. Земля была усеяна ее нежными лепестками, и с каждым новым порывом ветра с ветвей сыпался лиловато-розовый каскад.

Медленно проезжали они мимо арбузных бахчей; в массе широких плоских листьев, как в постели, лежали круглые зеленые плоды. Друзья остановились возле фермерского дома — старой голландской усадьбы с покатой соломенной крышей и с широкой тенистой верандой вокруг. На звук велосипедного звонка в дверях появился грузный, средних лет мужчина, с густой бородой и усами, голубоглазый и загорелый. Пит соскочил с машины.

— Хэлло, па! Это мой друг, Энтони, о котором я тебе писал.

Мистер дю Туа тепло пожал Энтони руку и повел обоих мальчиков в гостиную, где Энтони познакомился с матерью Пита и его братьями, Тео и Янни.

Затем в комнату вошла девушка.

Пит подошел и поцеловал ее. Он, видимо, очень рад был встрече с ней.

Пит подтолкнул Энтони вперед.

— Позволь представить тебе мою сестру Рэн.

Энтони увидел копну пышных, золотистых, как мед, волос и светлокарие глаза. Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга. Рэн была невысокого роста — даже для девушки; в этом, да и в остальном она отличалась от своих родных. В то время как Пит производил впечатление открытого и добродушного парня, сестра его казалась замкнутой и холодной. Глаза у нее были живые, широко расставленные и чуть раскосые.

Она смерила Энтони проницательным взглядом, от которого он смутился и сразу почувствовал себя неловко, а когда они пожимали друг другу руки, Рэн слегка улыбнулась. Энтони невольно стал сравнивать эту девушку с ее родственниками. В речи ее, в отличие от их; не было и следа африкандерского акцента. Говорила она нарочито медленно и проявляла к своему собеседнику подчеркнутое внимание.

Пригласили к ужину.

В столовой все расселись за большим столом. На стенах среди портретов предков висела картина, изображавшая туземцев с дротиками, столпившихся в большом краале вокруг кучки буров. Энтони присмотрелся повнимательней.

«Убийство Пита Ретифа у Дингаана» — разобрал он внизу выцветшую надпись.

На столе на безупречно белой скатерти стояли домашний сыр, хлеб, масло, джем и большой стеклянный кувшин с пенистым молоком.

Старый слуга — готтентот Клааси — подал яичницу и отбивные котлеты, и все с аппетитом принялись за еду.

Затем в больших чашках принесли кофе.

Мистер дю Туа достал с камина библию и, приняв важный и торжественный вид, стал читать на африкандерском языке; все сидели и благоговейно слушали, пока глава семьи не закрыл книгу и не произнес молитву. Кончив, он достал свою трубку.

На веранде болтали Пит и Энтони.

— Знаешь, у меня есть еще братья и сестры... — начал было Пит.

— Рассказываешь ему всю нашу родословную? Открываешь все наши мрачные тайны? — подхватила Рэн, присоединяясь к мальчикам. — Если Пит намерен вам поведать о них, это займет всю ночь, — обратилась она к Энтони. — Пойдемте лучше погуляем.

Она взяла их обоих за руки, как бы ставя этим Энтони на одну доску с братом.

Обогнув фруктовый сад, они миновали залитую серебряным лунным светом запруду и вышли в вельд. То здесь, то там большие костры бросали танцующие блики на хижины, и в летнем ночном воздухе четко разносились громкие голоса туземцев.

Минута эта показалась Энтони волшебной.

— Сколько вам лет, Рэн?

— Мое настоящее имя Регина.

— Извините.

— Нет, можете звать меня просто Рэн. Вы что, всегда спрашиваете у девушек, сколько им лет, когда впервые их видите?

Энтони промолчал, а она, заметив его растерянность, засмеялась и сказала:

— Мне пятнадцать. А вам?

— Мне только что исполнилось шестнадцать. Где вы учитесь?

— В Кейптауне.

— Ее послали в Кейптаун потому, что у нас там тетя учительница, — сказал Пит. — Кроме нее, все остальные в нашей семье тупицы.

— Говори лучше сам за себя, — сказала Рэн. — И ты мог бы отлично учиться, если бы не так ленился.

Они вернулись домой — пора было спать. Друзьям отвели одну комнату.

— Это, должно быть, твой портрет? — спросил Энтони, раздеваясь и рассматривая карандашный рисунок на стене.

— Да. Это Рэн в прошлые каникулы нарисовала.

— Здорово! Я и не знал, что она умеет рисовать.

— О, моя сестра умеет делать много всяких вещей. Вот увидишь!

Пит загасил свечу, а Энтони лежал и все смотрел на красный огарок, на завитушки серого дыма и слабые блики, колыхавшиеся в металлических выбоинах потолка и между деревянными перекладинами, пока все это, наконец, не исчезло и запах сгоревшего воска не ударил ему в нос.

Вскоре послышалось ровное дыхание Пита. Энтони тоже устал от путешествия на велосипеде, но довольно долго не мог заснуть. Ночью поднялся ветер, он пригибал верхушку старого дуба, так что ветви его со скрипом царапали железную крышу. Энтони в каком-то смятении все думал о сестре Пита — об этой девушке, столь непохожей на остальных членов семьи.

XX

Все последующие дни Энтони старался держаться ближе к Питу и избегал Рэн. После трудного периода обучения он постепенно стал хорошим наездником и каждый день отправлялся верхом за несколько миль в вельд — часто с Питом, а иногда и один. Изредка к ним присоединялась Рэн, но ей, видимо, больше нравилось ездить в одиночестве.

Как-то утром после долгого галопа Энтони пустил лошадь медленным шагом и, наблюдая за тем, как голова ее равномерно поднималась и опускалась, впал в глубокую задумчивость. В воздухе не было ни малейшего ветерка; лишь стук копыт по камням и твердой сухой земле вельда нарушал тишину. Вершины отдаленных гор окрашивались то в розовато-лиловые, то в коричневые тона; в оврагах и узких ущельях лежали длинные темнопурпурные тени, а ниже пылали раскаленные солнцем склоны, и их очертания дрожали, словно отражения в воде.

Радуясь ощущению свободы, Энтони вдохнул чистый утренний воздух, раскрыл рот и издал ликующее «Хэлло-о!» Его лошадь Блес вздрогнула и ускорила шаг, а плоская вершина ближайшего холма, ярко освещенного солнцем, ответила эхом.

Блес опять перешла на мерную рысцу.

Энтони снова крикнул. На этот раз Блес не испугалась, но с холма одно за другим послышалось двойное эхо, — второй звук сильно отличался от первого — как будто человек подражал собачьему лаю.

Невдалеке Энтони заметил двух медленно бредущих бабуинов[6].

Затем послышался лошадиный галоп, и через минуту из-за другого холма появилась Рэн. Ее светлые волосы развевались по ветру, словно пышные перья.

— Хэлло, — приветствовала она Энтони, останавливая свою лошадь. — Вы не испугались?

— Конечно, нет! — возмутился он.

Девушка прикрикнула на обезьян, и они скрылись в кустарнике.

Энтони и Рэн поехали рядом. Рэн направила лошадь по горной тропе, которая вилась вверх по склону. Они рысью обогнули дорогу, вспугнув двух оленей, отдыхавших в лощине. Животные перемахнули через кусты и быстро поскакали по крутизне.

Подъем стал труднее, и лошади шли медленно. Наконец впереди показалось ущелье, густо заросшее деревьями.

— Привяжем здесь лошадей, — сказала Рэн‚ — и пойдем пешком. Дальше для них слишком круто. Я покажу вам Райский сад. Нет, не настоящий, что вы, чудак этакий. Просто я так его называю.

Они сошли с лошадей, и Энтони последовал за Рэн, шагая через переплетенные корни деревьев по густой траве, опавшим листьям и кочкам влажного зеленого мха. Высокие деревья, покрытые лишаями и мохом, заслоняли солнце, лишь кое-где длинные стрелы света прорезали броню ветвей и листьев.

То и дело поскальзываясь на сосновых иглах, пробирались они сквозь густые заросли и наконец достигли узкого ущелья, где в изобилии росли папоротники. Здесь попадались все виды — от огромных, мощных папоротниковых деревьев до нежных, как вуаль, маленьких адиантумов.

Слышно было, как где-то журчит вода. Рэи провела Энтони через заросли к быстрому ручейку, извивавшемуся среди валунов ржавого цвета; следы на камнях говорили о том, что зимой ручей бывает значительно глубже. Они опустились на колени, припали к воде и стали жадно пить. Потом Рэн предложила посидеть на упавшем дереве близ озерка, в которое низвергался небольшой водопад.

— Тут достаточно глубоко — даже сейчас, летом, можно поплавать, — сказала Рэн.

Энтони кивнул.

— Вероятно.

Легкий ветерок заколыхал верхушки деревьев — и несколько красновато-бурых листьев упало на поверхность ручья; течение понесло их между камнями.

— Я часто тут купаюсь, — сказала Р эн,— а потом отогреваюсь, пока еду. Пошли, разденемся. — Она посмотрела на него и улыбнулась. — Не пугайтесь. Зайдите вон за ту скалу, а я вот за эту. Когда будете готовы, входите в воду, но не ныряйте — на дне камни! Потом крикните, тогда я тоже войду в воду, но пока не погружусь, вы не смотрите. Поняли?

Она говорила так просто и искренне, что не оставалось и тени подозрения, будто в ее предложении раздеться донага и поплавать есть что-то плохое. И все-таки, когда Энтони стоял позади скалы и расстегивал рубашку, руки его дрожали.

— Ну вот, вода одела нас обоих, — сказала Рэн. Теперь над поверхностью озерка торчали лишь их головы.

Энтони попробовал было засмеяться, но это ему не удалось: его била дрожь. Он не осмеливался взглянуть на девушку, боясь, как бы она не заметила на его лице смущения, и продолжал упорно смотреть на утесы и валуны, обрамляющие озерко.

Рэн между тем плавала по ограниченному кругу, почти не замечая присутствия Энтони, а если и говорила что-нибудь, то о деревьях, воде, длинных лучах солнца, прорезающих листву, и голос ее при этом был такой спокойный, а сама она казалась такой счастливой, что Энтони вдруг застыдился собственных мыслей. Ее желание поплавать, вот так, нагишом, было столь же естественно, как рост папоротников или опадание листьев.

Снова оставшись один за скалой, растирая тело руками, Энтони чувствовал себя каким-то несчастным и недостойным ее; он знал теперь — в характере этой девушки кроется нечто такое, что глубоко волнует его. И это не потому, что она хорошенькая. В Уиннертоне он видел и более красивых девушек. Дело в ее характере, в ее индивидуальности, ее «я», которое одновременно притягивало и смущало его.

— Вы должны приехать сюда как-нибудь зимой, — сказала она, когда они направились к своим лошадям, — тогда мы заберемся с вами выше этого ущелья, туда, где водопады замерзают и кажутся огромными мраморными статуями.

— С большим удовольствием, — поспешно отозвался он.

Обратно они пустили лошадей рысью. Рэн показывала ему места в горах, которые были ей знакомы; говорила, что отдаленные вершины гор, отрезанные облаками от основания, бывают похожи на пирамиды, свободно плавающие по воздуху; рассказывала об альпинистах, которые взбираются на вершины зимой, когда они покрыты снегом; о проводнике туземце — когда он кричит фальцетом, голос его слышен на мили вокруг.

Потом, внезапно понизив голос, так что за цокотом копыт он едва различил ее слова, она добавила:

— Не знаю почему, но вы первый человек, которому я показала мой Райский сад.

XXI

— Энтони, поедешь с нами? — в тот же вечер спросил Пит. В одной руке у него было ружье, в другой — фонарь.

— Куда вы едете?

— Стрелять зайцев.

— Ладно, поеду, — ответил Энтони и взглянул на Рэн.

Она повернулась на каблуках и быстро пошла в дом. Энтони хотелось теперь проводить все время на ферме вместе с Рэн, но, понимая, что на этот раз нельзя отказаться от приглашения, он вынужден был отправиться с тремя братьями на охоту и был очень рад возвращению домой. Он попробовал найти Рэн, но она уже легла спать, и Энтони разочарованно побрел в свою комнату.

Утром за столом Рэн почти не разговаривала. После завтрака он нашел ее в саду; она читала.

— Можно мне посидеть с вами? — спросил он.

Она, не взглянув, ответила:

— Как хотите.

Он сел на мягкую траву рядом с ней.

— Вы не сердитесь?

Она покачала головой и продолжала читать.

— Интересная книга?

— Не особенно.

— Вас она, видимо, интересует больше, чем я.

Рэн закрыла книгу.

— В жизни вокруг столько жестокого! Я терпеть не могу, когда убивают ни в чем не повинных животных.

— Но зайцы ведь вредители, — запротестовал Энтони. — Они уничтожают овощи в огородах.

— Всех вас влечет жажда крови, — продолжала Рэн. — Это противно. Я почему-то думала, что вы не такой, как другие. Пожалуйста, оставьте меня, я хочу почитать.

— Извините, если я помешал, — холодно сказал Энтони.

Он встал и зашагал по мягкой траве прочь.

Был субботний вечер; маленький будильник на камине только что прозвонил девять часов. Мэри не видела Джорджа с утра. По субботам он не приходил домой завтракать, так как в баре было много работы.

Мэри прошла в свою комнату. Она знала, что Джордж вернется только после одиннадцати. Поэтому, услышав стук калитки и шум шагов на дорожке, очень удивилась.

В дверь осторожно постучали. К Мэри никто никогда не заходил, и она перепугалась.

— Кто там?

— Шш! — прошептал голос за дверью. — Это всего лишь я — миссис Гундт.

Мэри открыла дверь, и миссис Гундт вошла на цыпочках, прижимая палец ко рту.

— Где у вас кресло? — шопотом спросила она. От нее исходил резкий запах чеснока.

Вид миссис Гундт определенно говорил о том, что она порядком выпила: глаза лихорадочно блестели, лицо пылало. Никогда раньше Мэри не замечала у нее улыбки, но на этот раз миссис Гундт улыбалась.

— Так, значит, вот где вы живете, Мэри, — сказала она снисходительным тоном. Мэри спокойно смотрела на старуху. — Я как раз проходила мимо и решила зайти.

— Это очень мило с вашей стороны. Не хотите ли чаю?

— Может быть, немного погодя. У вас, наверное, найдется выпить что-нибудь похолоднее?

— Боюсь, только вода.

— Отлично. Я люблю воду, хотя доктор советовал мне для желудка пить иногда водку. — Миссис Гундт посмотрела на ту часть стены, где сырость, просачиваясь с потолка, образовала уродливые темные пятна плесени. — У меня больной желудок, — заявила она.

— У нас в доме нет водки, — извиняющимся тоном сказала Мэри.

— Но ваш муж мог бы приносить немного домой.

— Боюсь, что нам это не по карману.

Миссис Гундт хихикнула, потом кокетливо взглянула на Мэри и снова хихикнула. Краска со щек ее исчезла, лицо стало похоже на оскаленный череп.

— Послушайте, дорогая моя, вашему сыну, кажется, неплохо живется в Уиннертоне, правда?

— В Уиннертоне?

— НУ да, ведь он там. Не так ли?

— Кто вам сказал?

— Вашему мужу не следует оставлять на виду его письма. Будет очень жаль, если кому-нибудь взбредет на ум написать директору школы, что мать мальчика, ну, скажем, слегка темнокожая, а брат его — еще темнее.

— Если вы пришли сюда, чтобы оскорблять меня, — гневно сказала Мэри, — то лучше уходите сейчас же.

— Не сердитесь, дорогая, — утешительно проговорила миссис Гундт. — Ваша тайна останется тайной. — Она кивнула головой и заулыбалась. — Но имейте в виду, Энтони следовало бы проучить. Говорят, будто он стыдится вас. Срам и позор — после всего того, что вы для него сделали.

Миссис Гундт встала.

— Кстати, вы могли бы повлиять на своего мужа, чтобы он позволял мне брать иногда водку. Мистер Гундт человек очень ограниченный. Он не способен вести дела, совсем не способен.

Старуха вдруг икнула.

— О, господи, опять изжога, — сказала она и ткнула в живот Мэри. — Кстати, вы немного располнели. Уж не беременны ли снова, а?

Мэри не ответила, она прекрасно держала себя в руках — этому научила ее горькая жизнь, но на лице ее читалось негодование.

— Надеюсь, что нет‚ — продолжала старуха. — В интересах дела этого допустить нельзя. Нам пришлось бы расстаться тогда с вашим мужем. — Миссис Гундт снова улыбнулась, обнажив зубы. — Я просто пошутила. А тецерь мне пора идти. Так вы не забудете поговорить с мужем, нет?

Когда Рэн так пренебрежительно обошлась с Энтони, он почувствовал себя несчастным, и в душе у него словно что-то дрогнуло. Только голос Рэн, ее взгляд могли успокоить его. Он спустился вниз к запруде и стал медленно шагать по окаймляющей ее полосе светлого песка. Разные мысли приходили Энтони в голову и слагались в рифмы; он поспешно вернулся в дом и записал то, что придумал. Энтони прочитал — не понравилось, кое-что подправил, переписал стихи заново и озаглавил: «Девушке, которая умеет чувствовать». Он оставил свое сочинение на ее письменном столе и быстро вышел из комнаты. От волнения у него все внутри дрожало.

За ужином она и вида не подавала. Но когда пили кофе, взгляды их на минуту встретились, и ему показалось, что в глазах ее блеснула мягкая улыбка.

Прослушав молитвы, он вышел в сад. Там Рэн, как он и надеялся, подошла к нему.

— Спасибо, Энтони, — голос ее ласкал, словно ветерок. — Мне понравились ваши стихи.

— Я прощен? — спросил он.

— Конечно. — Она взяла его руку и дружески пожала ее.

В следующие дни они часто вместе ездили верхом и, пока лошади отдыхали, читали друг другу стихи из поэтической антологии.

Ему нравилось быть рядом с этой девушкой, говорить с ней, слышать ее смех. Его чувство к Рэн стало настолько глубоким, что он почти забыл о своей трагической тайне. Ничто не напоминало ему о ней в обстановке безмятежной радости, окружавшей его. Но однажды за ужином положение изменилось.

XXII

— Сторм де Вэт, — как-то вечером заметил за столом Тео, — сказал, что нам нужна республика. Англичане портят кафров; только африкандеры знают, как с ними обращаться. Пожалуйста, не принимайте это на свой счет, — добавил он, повернувшись к Энтони, — но я действительно склонен согласиться в этом со Стормом. Вы, англичане, портите кафров, да и цветных. Некоторые из них даже идут учиться в университеты...

— А почему бы и нет? — горячо возразила Рэн. — Они способные и очень прилежные люди. Я знаю одного туземца, который недавно получил диплом с отличием. — Она осуждающе посмотрела на брата. — В обоих вопросах ты сильно ошибаешься.

Тео покраснел. Мистер дю Туа в некотором замешательстве бросил взгляд на Энтони; тот сидел, опустив глаза в тарелку.

— Хватит, довольно, — улыбнулась мать семейства, миссис дю Туа. — Принимайтесь за еду, дети.

— Думаешь, что ты очень умна, да? — передразнил Тео бьн.— Воображаешь, если заняла когда-то первое место в классе, значит уже познала все? Возможно, ты и смыслишь что-то в учебниках и в тому подобной ерунде. Но чтобы руководить нашей страной, нужны умудренные опытом люди. — Он ткнул себя в грудь. — Если мы не будем держать черных в узде, они сядут нам на шею и тогда конец всему.

— Сторм набил твою башку сплошным вздором.

— Это не вздор. Сторм знает, что говорит. Все эти идеи, будто туземцы и цветные должны получить право голоса, образование и тому подобное, — все это чепуха. Можешь говорить что угодно, Регина, но если сумасшедшие, вроде тебя, станут здесь хозяевами, то однажды утром ты проснешься и обнаружишь, что у тебя цветной муж!

Представив себе подобную картину, Тео разразился смехом. Мистер дю Туа вскочил; добрый огонек, который обычно горел в его глазах, сменился теперь гневным блеском. Он яростно ударил кулаком по столу, так что подскочила посуда.

— Я убью на месте всякого цветного, который осмелится прикоснуться к моей дочери! — Резко повернувшись, он замахал пальцем перед лицом Тео. — И если ты еще раз посмеешь упомянуть об этом, я проучу тебя хлыстом. Пошел вон!

Тео поспешно выскользнул из столовой.

Энтони затрясло, как в ознобе; ему хотелось выйти вслед за Тео.

Мистер дю Туа провел тыльной стороной руки по усам и тяжело опустился в кресло. Энтони быстро оглядел сидящих за столом.

За исключением Рэн, вид у всех был смущенный. Взгляд ее вернул Энтони самообладание и разрядил напряженную атмосферу ужина: к концу Энтони чувствовал себя уже спокойнее. В неловком молчании все пили кофе. Мистер дю Туа достал библию, открыл ее наугад и пробурчал первые попавшиеся слова: «Он создал все народы из одной крови и населил ими землю».

Оценив весь комизм того, что именно это место попало хозяину дома под руку, Энтони невольно снова посмотрел на Рэн, но лицо ее ничего не выражало. Сам мистер дю Туа, видимо, не заметил своего промаха. В пылу гнева он произнес эти слова сердито и невнятно, а потом, забыв против обыкновения прочитать молитву, отложил книгу, встал и торжественно покинул комнату.

После ужина Энтони не удалось застать Рэн одну. Эту ночь он провел без сна. Теперь ему стали мерещиться новые ужасы. Ведь когда-нибудь он влюбится; а может быть, уже влюбился; может, этот непонятный огонь, который он ощущает при ее приближении, и есть то, что люди называют «любовь»? Когда мужчина и женщина влюбляются, они в конце концов женятся. Но Рэн никогда не выйдет за него замуж, если узнает правду. А что касается ее родителей и братьев, то их отношение к цветным ясно. Стоит им проведать про Стива, и они станут относиться к нему, Энтони, как к такому же цветному, который не смеет и коснуться дочери дю Туа. Да, если бы они знали о Стиве...

Мысли его перенеслись в Порт-Элизабет. Теперь Стиву, наверное, уже столько лет, сколько было ему самому, когда он покинул Стормхок.

Если он когда-нибудь женится, у него может появиться ребенок, который, как и Стив, вдруг окажется цветным. Энтони вздрогнул.

Наконец он заснул и ему приснилось, будто он нежно держит Рэн в объятиях и целует ее, а над ними, размахивая длинной черной плеткой, стоит отец девушки.

«Пусти ее!» — кричит он хриплым злым голосом. Но Рэн все сильнее прижимается к Энтони, и он знает: пока он ее держит, она в безопасности. Но тут плетка, взвившись, стегает его по спине.

«Убирайся обратно в Клоппис, — орет дю Туа, — там твое место!» Энтони поднимает Рэн на руки и бежит с ней. Дорога, оказывается, ведет в Стормхок, и он понимает, что не может дать Рэн прибежище там — рядом с матерью и Стивом. В ужасе он застывает на месте и обнаруживает, что держит в руках не Рэн, а Спадса, маленького шенка Спадса! Шерсть его почему-то стала черной, совсем не такой, как у фокстерьера. Энтони поднимает глаза и видит, что по дороге идет миссис Гундт, подмигивая ему своими глубоко запавшими, как у мертвеца, глазами. Щенок визжит и бьется у него в руках. Энтони с криком просыпается, но тревожное ощущение не покидает его — это бешено колотится его собственное сердце.

XXIII

В розоватом свете раннего утра Рэн и Энтони выехали верхом в вельд; на душе у Энтони все еще было неспокойно. Мысль о том, как Рэн будет реагировать, если когда-нибудь узнает страшную тайну его крови, приводила Энтони в трепет. Возможно, если она будет любить его, то смирится с этим, — но только если она будет сильно любить, очень сильно...

— Какая отвратительная сцена была вчера вечером за столом, — сказала Рэн, когда они после быстрой езды перешли на легкий галоп. Энтони не отозвался. — К тому же в вашем присутствии, — добавила она. — Тео, конечно, дурак. Он ведь знает, что подобные разговоры задевают папу, — это его больное место. — Она ослабила поводья, и кобыла Спотти пошла рысью.

— Но почему ваш отец принимает это так близко к сердцу? — спросил Энтони. — В конце концов ведь Тео говорил только предположительно.

— Не знаю, мне кажется, старик немного боится за меня. Я всегда защищаю цветных и туземцев. Как бы то ни было, — добавила она‚ — я сегодня уезжаю на несколько дней из дому. Надеюсь, здесь без меня восстановится мир и покой.

— Куда вы едете?

— На соседнюю ферму — погостить у миссис де Вэт. Она себя неважно чувствует.

— Жаль, что вы уезжаете, — сказал Энтони. —Я буду без вас скучать.

После завтрака, в знойную утреннюю жёру, он стоял и долго смотрел, как Спотти легким галопом уносит Рэн вдаль, пока, наконец, всадница и лошадь не превратились в маленькое пятно у подножья гор.

Когда Энтони только что приехал на ферму, он и не предполагал, что Пит может ему так наскучить. Теперь, в отсутствие сестры, Пит стал казаться ему невыносимым.

В одиночестве бродил Энтони под палящим солнцем. Ботинки его покрылись пылью; на лице проступил пот. Беспрерывно пели цикады, — монотонный гул заполнял все вокруг.

События, случившиеся на ферме с момента его приезда, вызывали сумбур в голове. Но по мере того как он бродил, мысли его постепенно обретали ясность. Впервые за многие месяцы Энтони вдруг увидел самого себя в истинном свете. Такой обман, думал он, долго продолжаться не может. Не лучше ли ему вернуться домой к матери или жить вместе со Стивом? Если они цветные, значит и я тоже цветной. Если Рэн полюбит меня, для нее это обернется еше худшими последствиями, чем для меня. Разве можно всю жизнь прожить на обмане? Как только она вернется, я непременно должен буду ей сказать...

Прошла неделя, и она вернулась. Энтони стоял около конюшен с Тео и мистером дю Туа, когда Рэн слезла с лошади, и Энтони заметил, как взгляд ее прежде всего отыскал его, — лишь после этого она поздоровалась с отцом и братом.

Вскоре они остались вдвоем. Миновали запруду, перешли через мостик, пересекающий мелкий ручей, и уселись на том берегу под деревьями на мягкой траве.

— Вы как раз во-время приехали, — спокойно сказал Энтони. — Мы с Питом завтра днем возвращаемся в школу.

— Знаю, — ответила Рэн, — а я послезавтра. — Она отвернулась и сорвала несколько травинок.

— Рэн‚ — проговорил он, — мне кажется, до встречи с вами я не жил на свете.

Подняв голову и чуть прищурив глаза, она встретила его взгляд. Посмотрела на его волосы. Вьющаяся прядь упала ему на лоб. Рэн нежно откинула ее назад. Потом снова опустила глаза, и он заметил, как пальцы ее стали нервно перебирать травинки.

Он знал, что должен сказать ей все и поскорее, — пока не слишком поздно, должен открыть ей всю правду о матери и брате. Энтони был уверен, что как только она узнает, она не сможет любить его. И однако же эту правду сказать надо. Энтони раскрыл рот, но язык его словно одеревенел.

Лицо Рэн было теперь совсем рядом; волосы ее пахли предвечерними ароматами.

Запруда и вельд впереди начали заметно темнеть. Розовые облака на востоке уже сделались темносерого цвета, но на западе небо еще горело огнем.

С мучительной тоской смотрел он на девушку. Хоть бы она помогла ему избавиться от этой тяжелой ноши! Энтони любовался ее полуоткрытым ртом, мягкой линией губ.

Он тут же отшатнулся и сжал зубы, но одной рукой невольно обнял ее. Рэн не противилась, она склонилась к нему, и волосы ее коснулись его лица. Непроизвольно он отыскал ее губы. Это был его первый поцелуй, неопытный, робкий.

На следующее утро они поехали кататься верхом. Ночью прошел дождь, и облака в ленивой неге скоплялись ниже горных вершин. Свежий воздух ласкал лицо, и вельд, омытый летним дождем, пел свою радостную песнь.

XXIV

Они признались друг другу в любви. Со всей непосредственностью шестнадцатилетних подростков они не задумывались над тем, что значит это чувство.

Энтони вернулся в Уиннертон. Теперь он обрел новый интерес в жизни, новую цель, к которой стоило стремиться. Он хотел укрепить эту любовь, сделать благодаря ей жизнь радостной, и поэтому гнал от себя все мысли, которые ему мешали.

Влюбленные писали друг другу каждую неделю и мечтали о встрече — как можно скорее, как только позволят обстоятельства.

Однажды днем, в пятницу, спустя месяц после возвращения в школу, Энтони позвали в кабинет директора. Последнее время юноша писал и получал страстные, до безумия страстные любовные письма и сейчас, идя в кабинет, чувствовал, себя неловко.

— Грэхем, у меня для вас плохие новости, — торжественно объявил мистер Кронье.

На столе Энтони увидел конверт, а в руке директора — розовый листок бумаги.

— Ваша мать заболела, и вы должны немедленно ехать домой. В девять часов отходит поезд. Я постараюсь, чтобы вы попали на него. — Директор встал, подошел к Энтони и положил ему руку на плечо. — Не думаю, чтобы это было что-нибудь очень серьезное, иначе они написали бы. До свиданья, мой мальчик. — И директор вернулся к своему креслу.

Ошеломленный Энтони покинул кабинет. Ведь не прошло и недели, как он получил от матери письмо. И в нем была все та же неизменная фраза: «Дома все в порядке».

Был воскресный день, девять часов утра. В душевном смятении Энтони проделал длинный, утомительный путь.

При мысли о том, что болезнь матери может оказаться серьезной, его охватывал страх и мучила совесть. Почему он не поехал на рождество домой? Ведь он отсутствовал и прошлогодние июньские каникулы. Разве не довольно? Уже больше года он не видел своих родителей. Отца, кажется, никогда особенно не трогало, приезжал он домой или нет. Но мать...

Поезд бесконечно долго стоит на маленьком разъезде. Перекрывая пронзительный свист паровоза, из соседнего купе доносятся звуки гитары и голос поет:

Раздался последний свисток, и паровоз, мерно пыхтя, потащил за собою вагоны. Поезд набрал скорость, а вокруг внезапно стало пасмурно и темно, словно туча нашла на солнце.

— Посмотрите, — сказал сосед Энтони по купе. — Саранча. Прямо тучи!

Энтони увидел бесчисленную летящую армаду — тяжелые брюхастые тела на жужжащих прозрачных крыльях; саранча несла с собой к новым местам опустошение и уничтожение.

Летя навстречу вагону, насекомые стучали в окно, которое Энтони успел во-время закрыть, — казалось, по стеклу бьют капли тяжелого ливня.

Был уже двенадцатый час, когда поезд подошел к Стормхоку.

Сквозь завесу саранчи, залетевшей на станцию, Энтони разглядел на перроне Стива. Как сильно он вытянулся и похудел! Энтони помахал брату, но тот не ответил.

Стив всегда отличался серьезным видом, но сейчас, когда он медленно брел по перрону, лицо его было как-то особенно мрачно, почти мертвенно.

Это напугало Энтони, и он подбежал к брату.

— Хэлло, Стив!

— Хэлло, — без всякого выражения отозвался Стив.

— Что с мамой? Как она?

Стив молчал.

— Как мама? Говори! Да говори же! — Он сжал плечо Стива и потряс его.

— Умерла...

Слово это, как камень, легло Энтони на душу. В долгой наступившей тишине рекламные объявления на стенах, обложки журналов в маленьком книжном киоске, вагоны прибывшего поезда расплылись перед ним в одно пятно и исчезли. Он услышал хриплый бессвязный звук и не сразу сообразил, что звук этот исходит из его собственного горла. Энтони пытался овладеть собой, но вся станция заплясала перед ним в каком-то фантастическом танце.

Когда он пришел в себя, то понял, что шагает рядом с братом по улице.

Медленно, в молчании шли они к тому месту, которое было раньше их домом. Повсюду вокруг кишела саранча, пожирая, уничтожая, разрушая; бедствие совершается, бедствие совершилось.

Немноголюдная похоронная процессия следовала своим грустным путем к кладбищу; скрипя и громыхая по сухой дороге, колеса катафалка не поднимали много пыли. Даже песок, так легко вздымающийся поздним летом, на этот раз лежал спокойно, словно оказывал уважение женщине, погибшей в неравной борьбе с жизнью.

Когда они подошли к самым могилам, налетел легкий ветерок, но листья на деревьях не зашуршали — саранча пожрала все.

— «Из праха взят и в прах обратишься...» — словно во сне долетали до Энтони печальные слова одетого в черное священника и глухой шопот присутствующих; сквозь какой-то туман видел он лица тех немногих, кто стоял рядом, когда гроб опускали в могилу, — отца, Стива, мистера Гундта, Боба Шорта, его матери и профессионалов-плакальщиков.

Никогда он ее больше не увидит... Не нашлось для нее места на земле. В Уиннертоне его уже никогда не будут ждать ее письма... «Энтони, сыночек мой, дорогой мой мальчик, я связала тебе свитер... Я так хочу снова увидеть тебя, мой любимый мальчик...»

Если бы он знал, что она умирает! Если бы не стыдился ее так и приехал домой на каникулы, вместо того чтобы проводить время с чужими людьми!

Отцу не удалось похоронить ее на европейском кладбище. Но разве это так важно? Имеет ли какое-нибудь значение то, что ее положили рядом с цветными, — она ведь к ним и принадлежала. Не все ли равно, от чего она умерла — от воспаления легких, как ему сказали, или от чего-то другого?

Ее больше нет. Все кончено. И теперь комья земли с глухим стуком падают на деревянный гроб...

Она ушла в вечность, умерла.

Бриз перешел в ветер, а ветер поднял бурю пыли, со свистом бросая песчинки людям в глаза.

XXV

После смерти матери Энтони и Стив не сразу вернулись в школу. Отец, который быстро, на их глазах, поседел, не в состоянии был выносить одиночества по вечерам и около недели держал сыновей дома. Он так привык полагаться во всем на жену! Ведь только благодаря ей он все эти годы не пил водку.

Теперь, тяжело страдая, он нуждался в присутствии детей, особенно в присутствии Энтони.

Но даже и они ничем не могли ему помочь.

Как-то ночью, на пятые сутки после похорон, Энтони лежал в постели и не спал. Было начало двенадцатого, когда снаружи послышались шаги — тяжелые, медленные, неровные. Затем кто-то споткнулся и упал. Энтони вскочил и выбежал на веранду. На цементном полу, распластав над головой руки, лежал Джордж.

Стив проснулся и прибежал на шум; вдвоем они подняли отца. Когда Джордж повернул голову, они уловили винный запах у него изо рта.

С трудом удалось им уложить отца в постель. Стив побежал за доктором, а Энтони стал вытирать тонкую струйку крови, которая текла из раны на лбу. И вдруг, словно сквозь туман, до него донесся голос отца:

— Большая ошибка. Нельзя мне было иметь детей, — бессвязно бормотал он.— Лучше бы Стив вовсе не родился!.. — Джордж икнул, он был очень пьян. — Нет, ты должен признать: Стив — цветной выродок. Вот почему Мэри пыталась отделаться от следующего. — Он попробовал подняться. — Мэри, Мэри, вернись! Я болен, Мэри... — продолжал он звать жену.

Отца вырвало прямо на простыню. Энтони и не заметил этого: он сидел, бесцельно глядя в пространство. Теперь он знает, зачем мать сделала эту ужасную вещь. Она сделала это ради него. Она не хотела родить еще одного, — возможно, более темного, чем Стив, и усложнить жизнь ему, Энтони. Пожертвовав его будущим братом или сестрой, она принесла в жертву и самое себя. Энтони молил бога, чтобы Стив никогда не узнал причину смерти матери.

Вечером на следующий день он пошел на кладбище. В сумерках стоял он около могилы Мэри и со слезами на глазах думал о ее одинокой, полной самопожертвования жизни.

— Прости меня, мама, — шептал он.

Энтони повернулся, чтобы уйти, и внезапно вспомнил о Рэн; холодный страх снова закрался ему в душу: если он когда-нибудь на ней женится, у них могут быть дети — такие, как Стив. И он почувствовал, что любит Рэн слишком сильно, чтобы обречь ее на трагедию, какую пережила его мать.

Сразу по возвращении в школу Энтони написал Рэн письмо. Если в предыдущих посланиях он неизменно обращался к ней «любимая», то это он начал просто:

Она ответила:

Ее письмо причинило ему боль. Он спрятал его вместе с другими и хотел было их сжечь, но не мог заставить себя это сделать.

Затем он целиком погрузился в подготовку к экзаменам на аттестат зрелости, которые должен был держать в конце года. Он перестал увлекаться спортом и думал только о книгах.

Хотя Энтони аккуратно каждую неделю писал отцу письма, от него он получал самое большее одно письмо в месяц; все они были написаны небрежно, кратко и казались ему даже немного глупыми.

Четыре месяца спустя он приехал в Стормхок на зимние каникулы. Он ожидал увидеть отца в состоянии тяжелого запоя, но дела повернулись гораздо хуже, чем он предполагал. Энтони застал отца в постели, исхудавшего и небритого. Беспробудное пьянство сильно пошатнуло его и без того слабое здоровье. В доме царили грязь и беспорядок,

Однажды в морозное утро Энтони и Стив проснулись от громкого стука в парадную дверь. Это стучал мальчик-туземец, разносивший рано поутру молоко.

— Баас, баас! — возбужденно кричал он, выкатив белки и указывая вглубь маленького садика.

В предрассветных сумерках Энтони рассмотрел фигуру человека в пижаме, лежавшего возле калитки. Какая-то бездомная собака обнюхивала его со всех сторон. Энтони и Стив, как были, босиком, бросились к калитке и, дрожа от ледяного ветра, нагнулись над телом. Лицом вниз на земле лежал их отец. Охваченные ужасом, они повернули его на спину.

Тело уже окоченело, лицо сделалось синим.

В последовавшие за этим страшным ударом дни Энтони все больше и больше стало казаться, что события движутся по какому-то свыше предначертанному плану.

На похороны отца — гораздо более торжественные, чем похороны матери, и на этот раз на европейском кладбище — он шел с холодным спокойствием в сердце.

После смерти Джорджа мистер Шорт проявил себя по отношению к его сыновьям подлинным другом, каким и был всегда. Он с готовностью принял на себя обязанности душеприказчика, которые ему поручили, устроил продажу маленького дома Грэхемов, мебели и другого имущества и выгодно поместил несколько сот фунтов, унаследованных обоими братьями, в особо ценные бумаги.

К младшему брату Энтони проявлял теперь больше терпимости, чем за все прежние годы. Стив первый возвращался в школу. Утром Энтони проводил его на вокзал. Когда они пожимали друг другу руки, Энтони с грустью подумал о том, встретятся ли они когда-нибудь снова. Долго стоял он на перроне и махал Стиву рукой. Он был теперь единственным из Грэхемов, кто остался в Стормхоке.

В тот же вечер Энтони снова пошел на кладбище для цветных. Оно было закрыто. Он перелез через проволочную изгородь. На чистом зимнем небе светила луна, отбрасывая на могилу матери его собственную черную тень.

На следующее утро Энтони уезжал в Уиннертон. Высунувшись из окна вагона, он в последний раз посмотрел на городок, в котором родился, и, отвернувшись, с тоской на сердце проклял этот день.