Да сгинет день...

Послесловие И. Потехина

В авторском примечании к английскому изданию своего романа, вышедшему в Лондоне в 1952 году, Джеральд Гордон писал:

«Город Стормхок в действительности не существует: под этим названием выведен типичный африканский поселок в районах алмазных копей, расположенных вдоль побережий рек Оранжевой и Вааль.

Уиннертон также вымышлен. Названия всех других мест — подлинные.

Герои романа целиком выдуманы и не имеют прототипов среди живых людей».

Эта оговорка о вымышленности действующих лип романа не случайна для автора, живущего в суровых условиях Южно-Африканского Союза. Она стала почти обязательной для сколько-нибудь обличительной художественной литературы капиталистических стран, поскольку любой читатель, усмотревший в том или ином персонаже нежелательное сходство с собой, вправе привлечь писателя к ответственности за оскорбление личности, а правительство вправе обвинить его в преднамеренном искажении действительности.

Таким образом, эта оговорка отнюдь не свидетельствует о недостоверности происходящего в романе, а лишь подчеркивает законные опасения автора, как бы его соотечественники не обнаружили разительного сходства между повседневно наблюдаемыми ими трагедиями расовой дискриминации и той трагедией, которая положена в основу данного произведения, а буржуазная критика не усмотрела бы в нем крамольных разоблачительных тенденций.

Каковы же исторические и социальные корни той трагедии, которая развертывается перед читателем на страницах романа «Да сгинет день...» ?

До начала европейской колонизации Южной Африки в XVII веке ее коренное население состояло из двух различных по своей расовой и языковой принадлежности групп: народов банту и койсанских народов — бушменов и готтентотов. В 1652 году началась колонизация Южной Африки Голландской Ост-Индской компанией. Первыми переселенцами из Европы были главным образом голландцы и французы. Потомки их стали называться бурами (сейчас они называют себя африкандерами). В 1806 году Капская колония была захвачена Англией; вслед за этим в Южную Африку стали переселяться англичане.

В процессе бурской, а затем и английской колонизации бушмены и готтентоты были превращены в рабов или же бесчеловечно истреблены. По переписи 1936 года, в пределах Южно-Африканского Союза насчитывалось около 95 тысяч готтентотов и всего 6,5 тысячи бушменов.

Поскольку оставшиеся в живых готтентоты и бушмены не могли из-за своей малочисленности обработать крупные фермерские хозяйства европейских колонистов, те ввозили рабов извне — из Анголы, с острова Мадагаскар, из Малайи и Восточной Индии. С первых дней колонизации начался процесс физического смешения рас: европейские рабовладельцы принуждали к сожительству своих рабынь, малайцы женились на готтентотках, банту — на рабынях из Азии и т. д.

Смешанные браки между европейцами и не-европейцами в Капской колонии (ныне Капской провинции Южно-Африканского Союза) законом не запрещались, но фактически число их было весьма незначительно.

Больше всего в стране распространено было внебрачное сожительство африканского населения с европейским, обычно носившее принудительный характер. Южноафриканский писатель Питер Абрахамс в романе «Тропою грома» описывает деревушку Стиллевельд, в которой почти все местные

жительницы вынуждены были вступать в связь с африкандерским помещиком, на земле которого они жили, и с его друзьями, приезжавшими к нему в гости из города.

Таким образом в Южной Африке наряду с коренным африканским населением — чистокровными бушменами, готтентотами, банту — и европейскими переселенцами создалась смешанная в расовом отношении прослойка. Официальная статистика Южно-Африканского Союза называет этих мулатов «капскими цветными».

Общая численность «цветного» населения, в которую, кроме капских мулатов, включаются «нечистокровные» готтентоты, бушмены, малайцы и другие, составляет, по переписи 1951 года, свыше миллиона человек.

Выделение этих мулатов в особую группу — совершенно искусственное, не имеющее никаких лингвистических или культурвых оснований. Все они говорят на европейских языках: на языке африкандеров — африкаанс, английском и других. По своей культуре и образу жизни они ничем не отличаются от соответствующих социальных слоев европейской части населения. И всегда, когда это возможно, они причисляют себя к европейцам. Установлено, однако, что и значительная часть тех, кто считает себя чистокровными европейцами, на самом деле являются мулатами.

Большинство потомков первых европейских переселенцев — африкандеров — смешанного происхождения. Положение потомства от смешанных браков или от внебрачного сожительства европейцев с не-европейцами определялось до сих пор цветом кожи: ребенок с белой кожей становился европейцем, а с темной — «цветным». Южноафриканский адвокат Джордж Финдлей установил, что четверть или даже треть всего европейского населения Южно-Африканского Союза надо отнести к «цветным».

Проблема «цветных» — творение расистской политики англо-африкандерских империалистов. Эти расовые перегородки нужны им для того, чтобы укрепить свое господство, чтобы превратить всех трудящихся не-европейцев в бесправных рабов, жестоко эксплуатируемых помещиками, крупными фермерами и горнопромышленными монополиями.

Всему миру известна чудовищная система расовой дискриминации народов банту. У них отобрали девять десятых земли, которой они раньше владели, и запретили покупать се у новых владельцев — англо-африкандерских помещиков, фермеров и земельных компаний. Обезземеленные банту вынуждены продавать свои рабочие руки нанимателям-европейцам, причем лишены всяких прав: существующее трудовое законодательство не распространяется на рабочих-банту. Нужда и голод в резерватах — этих огромных гетто, куда загнаны банту, — побуждают их искать работу в городе, но там они вынуждены жить в так называемых локациях, которые, как правило, являются скоплением жалких лачуг за пределами города. Банту лишены избирательных прав. Сложная система пропусков ставит каждый их шаг под контроль полицейских. Вопрос об этой системе расового изуверства, попирающей элементарнейшие права человека, уже неоднократно обсуждался в Организации Объединенных наций, но не получил сколько-нибудь удовлетворительного разрешения.

Положение мулатов весьма неустойчиво и сложно. Они подвергаются эксплуатации и угнетению так же, как и банту, но, по сравнению с последними, пользуются некоторыми правами и привилегиями.

По роду занятий самодеятельная часть мулатов делится на следующие основные группы: свыше четверти их занято в сельском хозяйстве в качестве батраков на фермах африкандеров; столько же работает прислугой в отелях, ресторанах и в домашнем хозяйстве европейцев; одну пятую составляют промышленные рабочие, занятые главным образом в обрабатывающей промышленности и на строительстве. Небольшое количество мулатов является учителями в «цветных» школах, проповедниками, мелкими торговцами и т. п.

Положение мулатов на европейских фермах мало чем отличается от положения банту. Оплата их труда не регулируется никаким законодательством и зависит от произвола нанимателя, он распоряжается ими, как своими рабами, чинит над ними суд и расправу. Убийственная, безысходная нужда и невежество — удел всех обитателей африканской деревни.

Въезд мулатов в города, в отличие от банту, не запрещен законом. Они имеют право жить в городах, но лишь в трущобах, на грязных окраинах или в специально отведенных для них гетто — таков, например, «шестой район» Кейптауна. В некоторых центральных местах города они вообще не могут появляться, разве только в качестве слуги при белом господине; им запрещено, например, гулять по набережной Кейптауна. Стандартная для городов Южной Африки надпись «Только для европейцев» запрещает вход не только темнокожим банту, но и самым светлым мулатам.

В промышленности на мулатов распространяется общее, наравне с рабочими европейского происхождения, законодательство о труде и заработной плате. Но все же принимают их преимущественно на неквалифицированную работу и в последнюю очередь, а увольняют — в первую. Они могут состоять членами профессионального союза, но руководящих профсоюзных постов им занимать не разрешают. Чтобы получить более высоко оплачиваемую работу, мулатам удается иногда скрыть свою этническую принадлежность и сойти за европейцев, но это ставит их в ложное положение и еще больше затрудняет их жизнь.

Южноафриканские рабовладельцы создали для мулатов некоторую видимость привилегированного, по сравнению с банту, положения и стараются натравить их на банту. Среди мулатов имеются люди, главным образом торговцы и некоторые интеллигенты, которые активно помогают империалистическим рабовладельцам разжигать неприязнь, вражду по отношению к банту. Однако мулатов не допускают ни в какие политические, культурные и спортивные объединения европейцев. В организации банту они сами не вступают. Поэтому во всех сферах общественной жизни существуют обособленные союзы мулатов, огороженные «цветным барьером»: Организация африканского народа и Национальный союз цветного народа, спортивные и другие объединения.

После прихода к власти Националистической партии парламент Южно-Африканского Союза принял ряд новых законов, направленных на усиление расовой дискриминации банту, мулатов и индийцев.

Один из таких законов — закон об общенациональной регистрации населения для определения расовой принадлежности — направлен прежде всего против мулатов. Раньше, как об этом уже говорилось, положение мулатов определялось цветом кожи: мулат с белой кожей мог сойти за европейца и занять в обществе равное с ним положение. Теперь, по этому закону, на каждого человека вводится регистрационная карточка, в которой указывается расовая принадлежность. Если в крови человека имеется хотя бы одна шестая «не-европейской» крови, его относят к группе мулатов. Вводятся паспорта, в которых также отмечается расовая принадлежность.

Оберегая мифическую «чистоту» европейской расы, националистическое правительство провело в 1949 году через парламент закон, запрещающий под страхом сурового наказания браки европейцев с не-европейцами. Еще в 1927 году был принят закон, запрещающий внебрачное сожительство европейцев и банту. В 1950 году он был дополнен новыми статьями, распространяющими его и на мулатов, усиливающими его действие. Теперь полицейским вменено в обязанность следить за интимной жизнью вверенных их «попечению» людей.

Наконец, в 1951 году правительство Южно-Африканского Союза попыталось лишить мулатов избирательных прав. До 1930 года капские мулаты принимали участие в избирательных кампаниях наравне с европейцами, не имея, однако, права быть избранными. В остальных трех провинциях мулаты не имели никаких избирательных прав. С 1930 года началось последовательное урезывание избирательных прав капских мулатов. В 1931 году были предоставлены избирательные права женщинам, но только европейского происхождения. В том же году был отменен избирательный ценз, но лишь для европейцев. В результате лишения избирательных прав цветных женщин и введения высокого имущественного ценза для цветных мужчин на каждую тысячу мулатов приходится только 42 избирателя, тогда как на каждую тысячу европейцев — 560. До последнего времени мулаты включались в общий список избирателей вместе с европейцами. В феврале 1951 года правительство внесло в парламент законопроект об исключении мулатов из общего списка избирателей и образовании особой избирательной курии мулатов, причем мулаты должны избирать в палату общин всего четырех депутатов и обязательно европейцев. Законопроект вызвал массовое движение протеста, объединившее все демократические силы, независимо от расовой принадлежности. Решение парламента, утвердившего законопроект, было отменено высшими судебными инстанциями, как противоречащее конституции. Но и правительство и реакционные партии не отказались от своего намерения и настойчиво добиваются введения этого закона в действие.

Именно к этому периоду наступления всех реакционных сил в стране на и без того урезанные права «цветного» населения Южной Африки относятся кульминационные события романа Джеральда Гордона «Да сгинет день...»

Используя форму художественного повествования, автор последовательно обличает узаконенную в его стране расовую дискриминацию. С первой сцены — изгнания темнокожего посетителя из бара, где обслуживают лишь белых и цветных, и до последней — трагического решения героя книги уйти из жизни, полной несправедливости и произвола, — в романе образно раскрывается эта наиболее актуальная для колониальных народов и не разрешенная до сих пор социальная проблема.

Вначале автор показывает нам маленький мещанский городишко Стормхок и африкандерскую ферму, где царят извечные расовые предрассудки, несмотря на то, что действие происходит в двадцатых и тридцатых годах нашего века. Но вот начинается вторая мировая война. «Неужели и в новом мире, который возникнет после этой войны, еще будут существовать расовые предрассудки?» — с горечью думает юноша-мулат Энтони Грэхем, собираясь стать в ряды сражающихся.

Во второй части романа действие переносится в столицу Капской провинции, в среду интеллигентов — адвокатов и юристов. Давно закончилась война, которую народы мира вели во имя светлых идеалов будущего, против фашизма и его варварской идеологии. Но попрежнему Энтони — сын белого отца и «цветной» матери, по внешнему виду ничем не отличающийся от европейцев и достигший больших успехов в своей юридической деятельности, — трепещет при одной мысли, что его «позорное происхождение» будет раскрыто, если сослуживцы или даже любимая им женщина узнают о существовании у него «цветного» брата, и это гибельно отразится на дальнейшей карьере, на самой жизни «разоблаченного».

Его предчувствия оправдываются. Чтобы спасти себя от ложных обвинений на суде за якобы совершенное им убийство адвоката Босмена, Энтони вынужден прибегнуть к свидетельским показаниям «цветного» брата. Он знает, чем грозит ему это признание. Вот почему с такой проникновенной силой звучит его заключительная речь на суде:

«Я не сегодня впервые сел на скамью подсудимых. Мы с братом давным-давно предстали перед судом. Этот суд состоялся еще до нашего рождения. Нас судили за дела наших предков, мы были осуждены и приговорены жить в мире, полном предрассудков. И даже если сейчас вы меня оправдаете, тот, другой приговор все равно будет довлеть надо мной. Он будет довлеть до конца дней моих. Так что я смело могу сказать вместе с Иовом: «Да сгинет день, в который я родился, и ночь, в которую было сказано: «Сегодня зачат человек!»

В соответствии с этим трагическим восприятием окружающей действительности и приходит Энтони к решению покончить с собой. Его не могут удержать от этого шага ни честолюбивые замыслы, потерпевшие ныне жестокое крушение, ни любовь, ни борьба за права своего народа, от которого он отрекся.

В отличие от Энтони, Стив не только не стыдится своей принадлежности к «цветным», но и открыто защищает гражданские права коренных народов Африки с трибуны конференций, на страницах издаваемой им газеты, в повседневной борьбе за национальную независимость. За скупой характеристикой, которую дает Стиву автор, угадывается умный, тонко чувствующий и в то же время волевой человек.

И наряду с широкой дорогой, которую избрал Стив и по которой идут все прогрессивные африканцы, еще безвыходнее кажется тот тупик, куда зашел Энтони, отрекшийся от своего народа в эгоистическом стремлении добиться счастья лишь для себя одного.

Трагедия Энтони — основная тема романа. Но наряду с ней не менее типична для современной южноафриканской действительности и трагедия Мэри Грэхем — матери двух сыновей, белого и «цветного». Ее решение разлучить братьев с детства и выдать Энтони за белого, необходимость жертвовать всем, вплоть до жизни, ради счастья семьи — порождение все той же изуверской капиталистической системы расовой дискриминации.

Джеральд Гордон принадлежит к той категории южноафриканских писателей, которые хорошо знакомы с описываемой ими капиталистической действительностью и художественными средствами вскрывают ее язвы и пороки, видя в этом свой гражданский долг. Являясь адвокатом по профессии, Гордон состоит в то же время деятельным членом организации ветеранов войны и активно выступает в защиту гражданских прав цветного населения.

Роман «Да сгинет день...» — первое произведение автора. Он написан образным, местами поднимающимся до подлинной лирической взволнованности языком. Скупыми, но выразительными штрихами нарисованы картины своеобразной южноафриканской природы.

Однако наиболее интересны в романе человеческие образы, выписанные автором любовно и проникновенно: Мэри Грэхем, Стив и Энтони, отчасти Рэн. Не менее удачны и отрицательные персонажи — такие, как владелец бара Гундт и его жена, адвокат Босмен и другие.

Для автора, однако, характерно, что он не пользуется одной лишь белой или черной краской при изображении положительных или отрицательных действующих лиц. В его палитре есть многие оттенки и тона. Вот почему и образ Энтони — главного персонажа романа — нельзя безоговорочно назвать положительным, хотя автор явно подчеркивает свои симпатии к нему и то обстоятельство, что он — лишь порождение существующей системы.

К сожалению, в романе не выявлены социальные корни господствующей в Южной Африке расистской идеологии. Мы не найдем здесь четкого определения, чья же злая воля руководит изданием все новых и новых законов, ограничивающих и без того урезанные права африканцев. Не показаны сколько-нибудь действенно и те демократические силы, представителем которых является в романе Стив, а также Артур Хартли.

Можно пожалеть и о том, что в романе не отражена дискриминация банту — наиболее угнетаемой части коренных африканских жителей, хотя они в несравненно большей степени страдают от произвола властей, чем цветное население. Не сказано в нем и о создании единого фронта борьбы за национальное освобождение всех африканских народов.

Между тем известно, что искусственно поддерживаемой реакционными силами изоляции мулатов от банту и прогрессивных слоев европейского населения приходит конец. Мулаты включаются в общий фронт борьбы против империалистического порабощения.

«Цветной народ начинает выходить из состояния изоляции от других угнетенных групп населения... — заявил в одной из своих статей президент Организации африканского народа Е. Т. Дитрих. — Он видит, что его угнетают так же, как угнетают африканцев. Только недавно цветные поняли, что их собственная судьба в основном идентична с судьбой африканцев, что их проблемы являются вместе с тем проблемами африканцев и в равной мере угнетенных индийцев. Они поняли, что только объединенное движение всех угнетенных не-европейцев, борющихся за одни и те же цели, может остановить наступление реакции».

Однако, хотя и не все стороны суровой южноафриканской действительности и активного сопротивления ей нашли отражение в романе Джеральда Гордона, гуманистические тенденции автора свидетельствуют о том, что его произведение — бесспорный вклад в борьбу прогрессивных демократических сил против империалистическои реакции.

И. Потехин.