Да сгинет день...

XXVI

Генри Босмен, в рубашке с короткими рукавами, откинулся в большом кресле, теребя мизинцем свои редкие каштановые усы. Сквозь сизый дым сигареты он рассматривал девушку, которая сидела на столе; в одной руке она держала зеркало, а другой приглаживала только что уложенные волосы.

— Как вам нравится моя прическа, Генри? — спросила она, закидывая ногу на ногу.

— Очень мило. Здорово придумано.

На лице ее появилась довольная улыбка.

Он подошел, стал рядом с нею и, с восторгом глядя на нее, улыбнулся. Она уклонилась от его взгляда и посмотрела на свои маленькие ручные часики. Блеск их бриллиантов возбудил в нем радостное чувство: Джин Хартли, девушка, на которой он собирается жениться, богата.

— Уже три часа, Генри. Я побежала. А вы, как примерный мальчик, продолжайте свою работу.

Она погрозила ему пальцем и засмеялась. Подобное снисходительное отношение было ему не особенно по душе, но ее улыбка искупала все.

— Еще одну сигарету, пока вы не ушли, дорогая, — предложил он, вытаскивая серебряный портсигар.

— Нет, нет, нет! Я уже и так много времени у вас отняла. — Она выпрямилась на высоких каблуках. Генри быстро встал и, предупредительно открыв дверь, ждал, пока Джин пройдет. Скользнув по лицу девушки, глаза его задержались на ее гладкой шее и на том месте, где сильно декольтированное летнее платье слегка открывало грудь. Тут он засмотрелся немного дольше положенного, а затем, быстро взглянув на Джин, заметил веселый огонек в ее глазах.

Она, видимо, хорошо знала силу своей привлекательности. Маленький курносый носик ее вздернулся еще выше, когда она спросила:

— В какое время вы будете сегодня звонить?

— Постарайтесь, пожалуйста, быть готовой без четверти восемь, Джин. — Голос его звучал не столь твердо, как ему хотелось бы. — В Театре миниатюр начинают в четверть девятого, и не стоит опаздывать.

Она улыбнулась: — О, я буду готова. Смотрите сами не опоздайте. — Она нежно дотронулась до его подбородка. — Пока!

Когда Джин ушла, он вернулся в свое кресло, поискал номер телефона цветочного магазина и заказал на ее адрес ветку орхидеи.

Повесив трубку, он снова закурил.

Генри познакомился с Джин в прошлом году, в один из длинных августовских субботних дней, на пляже близ Эрмануса. Фамилия девушки была знакома Генри давно по ее отцу — известному адвокату Эдгару Хартли, но с ней самой он повстречался впервые. И с этого момента уверил себя, что влюбился.

Где-то глубоко в душе его таилось сильное чувство к Джин, такое сильное, на какое только способен мужчина. С тех пор как они подружились, надо отдать справедливость, старик Хартли все время снабжал его выгодной работой. Ну и что ж тут такого? Делал он это, конечно, независимо ни от чего, просто высоко ценил его способности. Генри знал, что многие считают его человеком беспринципным, себялюбцем и карьеристом. Пусть себе считают и даже говорят все что им угодно.

Он покусывал кончик карандаша и размышлял о том, как удачно все складывается. По возрасту они с Джин подходят: ей почти двадцать три, а ему — двадцать девять. Несомненно, они составят превосходную пару. Он с его честолюбием и умом сделает прекрасную карьеру, она с ее деньгами и положением поможет ему взобраться на высшие ступени общественной лестницы. У него есть характер и личное обаяние; у нее — такт и воспитание, необходимые для жены, которая должна оказывать ему поддержку в делах и способствовать его карьере. Он разбирается в мировой и южноафриканской политике — это уже говорит о том, что он призван вершить дела. У нее есть связи с театральным и музыкальным миром, литературой и кино. И оба они из хороших семей.

Радостное чувство довольства своим будущим так и играло в нем. Через месяц-два, он в этом уверен, они будут обручены, и это станет первостепенной светской новостью на Канском полуострове. А затем через несколько месяцев свадьба — пожалуй, самое крупное событие в светской жизни за этот год. На нее будут приглашены судьи, министры, члены парламента. Возможно, если погода будет благоприятствовать, они устроят торжество в прекрасных садах Эвонд-Раста — уютного дома Хартли.

Он представил себе, как быстро возрастет его клиентура, увидел самого себя, выходящим в первые ряды младшей адвокатуры; затем — «Мистер Генри Босмен — королевский адвокат» и позднее — «Мировой судья мистер Босмен».

Одна лишь мысль нарушала плавное течение его надежд. Загвоздка была в самой Джин. Она, правда, благосклонно принимала все знаки его внимания и вовсе не возражала бывать с ним так часто наедине. Не вызывал ее неудовольствия и тот факт, что имена их все чаще называли вместе. Но когда они оставались одни, совсем одни, Джин нередко становилась раздражительной и капризной. Разговаривая с ним на общие темы или сплетничая о других, Джин бывала веселой и оживленной; но как только он заводил речь об их отношениях, говорил ей о том, как они подходят друг другу, и пытался намекнуть о браке, она тут же замыкалась, словно моллюск в раковине. Иногда она разрешала ему поцеловать себя, но это случалось в общем очень редко. Гораздо чаше поцелуй этот выливался в простое безответное прикосновение губ, после чего она, кутаясь в свою меховую накидку, словно пытаясь защититься от его объятий, исчезала в доме.

Почему? Он отказывался верить, что не нравится ей. В прошлом многие женщины были от него без ума.

Генри встал и подошел к стенному зеркалу. Рост у него прекрасный — пять футов десять дюймов, и хотя, нужно признать, легкая склонность к полноте его немного портит, но плечи у него широкие и сложен он великолепно. Он прижал пальцем небольшую складку жира под подбородком и поднял голову — складка исчезла. Никто ее и не заметит. И действительно, подбородок был широкий и придавал ему решительный вид. Высокий лоб и большие пролысины на висках говорили о том, что он человек не по летам опытный, солидный и знающий; пожалуй, он предпочел бы, чтобы глаза у него не были такими заплывшими, но зато их светлосерый цвет придавал взгляду проницательность.

Нет, внешность у него хоть куда. Дело тут просто в молодости Джин, в ее наивности. Бедная крошка! Со всеми девственницами бывает трудно. Как он счастлив, что она еще такая чистая — тому порукой ее несомненная скромность. Женщина, на которой он женится, должна быть именно такой. Было бы ужасно сознавать, что она уже отдавалась другому мужчине.

XXVII

Покинув ночной клуб, Джин и Генри в шикарном двухместном лимузине поехали дорогой, вьющейся меж лесов и полей по склонам горы. Перед ними внизу плясали и мерцали огни Кейптауна — сверкающее море желтого света в предместьях, а к центру, где неоновые вывески указывали на сердце города, огоньки были разноцветные. За городом виднелась Столовая бухта с маяком на острове Роббен, бросающим длинный луч белого света — ориентир проходящим судам. Протянувшись из-за вершины Львиной головы, длинная серебряная полоса лунного света перерезала море.

Когда они достигли наивысшей точки дороги, Генри замедлил ход и повернулся к Джин.

— Не сделать ли нам маленькую остановку? Отсюда такой чудесный вид... — В голосе его звучали просительные нотки.

— Нет, Генри. Вы же сказали, что торопитесь попасть пораньше домой — завтра ведь вам предстоит вести дело.

— Да, но на десять-то минут можно задержаться!

— Нет, дорогой. Не стоит. Уже почти час ночи. Это помешает вашей работе.

— О, нисколько!

— Но вы же сказали, Генри, что именно из-за этой работы нам пришлось так рано покинуть клуб.

Он с такой силой нажал на акселератор, что машина рванулась вперед и шины завизжали по асфальту. Генри снял свою руку с ее плеча и выпрямился за рулем. Некоторое время он не произносил ни слова.

Спокойным, мягким жестом Джин дотронулась до плеча Генри и, взяв его руку в свою, слегка сжала.

— Ну, не хмурьтесь, пожалуйста, — сказала она.

Он посмотрел на нее, улыбнулся и смягчился. Снова рука его легла ей на плечи.

— Глупый! — Она искоса посмотрела на Генри и теснее прижалась к нему. — Я ведь забочусь о вашей работе.

Он почувствовал теплоту в ее ободряющих словах и подумал, что она еще большее сокровище, чем он предполагал. Возле дома он непременно поцелует ее на прощанье.

А Джин, желая, видимо, разогнать его скверное настроение, весело болтала:

— Папа сегодня за обедом сказал нам, что берет к себе в фирму одного молодого адвоката. Он только что приехал в Кейптаун откуда-то из провинции.

— Как его фамилия?

— Грант, кажется.

Вскоре они достигли Эвонд-Раста. Он повел машину по дороге, ведущей к дому через обширный парк. В окнах уже не видно было огней. Около парадной лестницы Генри так поставил машину, чтобы маленькая лампа над входом не бросала на нее света. Затем выключил мотор и погасил фары. Внезапно наступившая темнота придала ему смелости, но Джин вырвалась от него и нежно двумя пальцами прикрыла ему рот.

— Ну, ну, — сказала она, — вы же знаете, что я не люблю, когда со мной грубо обращаются в столь поздний час. Глупо приходить в такое возбуждение. Пожалуйста, будьте паинькой, отправляйтесь домой и поспите.

Генри поднялся вместе с ней по каменной лестнице, уставленной по бокам кадками с гортензиями. Он чувствовал себя ребенком, которого побили, но на этот раз его мрачный вид не произвел на Джин никакого впечатления. У двери она порылась в сумочке, ища ключ. А затем, обеими руками наклонив к себе его голову, ласково поцеловала Генри в лоб и исчезла.

Выезжая в грустном настроении за ворота, он обернулся и бросил прощальный взгляд на дом Хартли. Залитый лунным светом, окруженный высокими раскидистыми норфольскими соснами, он казался безмятежно спокойным и красивым. Этот дом с голландскими фронтонами, решетчатыми окнами и тяжелыми деревянными ставнями, царившая в нем атмосфера величественности волновали Генри, и он думал о том, долго ли еще будет Джин держаться с ним такой недотрогой.

XXVIII

— Хэлло, Генри! — как-то днем приветствовал мистер Хартли Босмена, когда тот входил в гостиную Эвонд-Раста. — Катались с Джин верхом? Хочу познакомить вас с нашим новым сотрудником — мистером Грантом. Рад, что вы тоже остаетесь обедать. Мы тут с Грантом обрабатываем кое-какие материалы, присланные из министерства.

Он дружески похлопал Гранта по спине.

Из-за своего низкого роста мистер Хартли казался полнее, чем был на самом деле. Гостеприимный хозяин с добродушным румяным лицом и двойным подбородком, привешененным к ушам словно гамак, он всех заставлял сразу чувствовать себя как дома.

Генри внимательно посмотрел на незнакомца. Это был высокий молодой человек футов шести ростом. Во взгляде его умных синих глаз видна была целеустремленность. К. хозяину он относился с уважением, но без подобострастия. Держался с достоинством и хотя говорил не много, но сразу привлекал к себе внимание. Интересно знать, богат ли он? Костюм на нем был хорошего покроя. По какой-то странной причине Генри поймал себя на желании найти, что незнакомец вовсе не красив. Но чем больше он всматривался в черты лица молодого человека, тем больше замечал, что все в нем необычайно привлекательно: и этот светлорусый локон, падающий на лоб, и красиво очерченный прямой нос, и темные густые брови. Генри и не догадывался, что если светлую кожу и синие глаза Энтони унаследовал от своего отца — англичанина, то черты, которые действительно придавали его наружности аристократический вид — тонкий овал лица с чуть впалыми щеками, — перешли к нему от его цветной матери.

Громкий визгливый лай маленького коричневого китайского мопса, стремглав соскочившего с шезлонга, приветствовал появление в комнате Джин.

— О, Чинки, дорогая моя,— проговорила она, поднимая собачонку на руки; девушка нежно поцеловала ее длинную шелковистую шерсть и погладила огромные отвислые уши. Затем Джин повернулась и поздоровалась с отцом.

— Джин, — сказал он, — познакомься с мистером Грантом.

— Ах да, — сказала Джин, — мама говорила мне, что вы собирались зайти к нам. Здравствуйте!

В его взгляде, вежливом и почтительном, она заметила некоторую отчужденность и натянутость. Чисто женская интуиция тотчас подсказала ей, что этого человека не так-то легко прибрать к рукам, и она невольно опустила глаза.

— Приятная у вас была поездка? — спросил он, обращаясь к ней и глядя на ее сапоги для верховой езды.

— О, просто изумительная, — улыбаясь, ответила Джин. — А вы ездите верхом, мистер Грант?

— Я обучался этому много лет назад на одной ферме, — сказал он.

— А сейчас ездите?

— Нет‚ — ответил он сдержанно.

— Как жаль!

— Вы должны составить нам компанию в один из ближайших дней, — сказал Генри и повернулся к Джин. — После такой поездки, как сегодняшняя, я просто не могу понять, как это некоторые не решаются садиться в седло. Вы согласны со мной, Джин?

Джин ответила не сразу. Она стояла возле маленького столика в углу комнаты, спиной к Генри, и готовила коктейль.

— Мм... да, — только и сказала она, чуть повернув голову.

Он подошел к ней и заглянул через плечо.

— Что это вы такое смешиваете? — С видом собственника он положил ей руку на спину и при этом обвел взглядом большой, отделанный африканским орехом кабинет, коллекцию миниатюр, редких табакерок, дорогое кавказское и капское червленое серебро, китайские сервизы.

— Никогда не забуду этот вечерний закат, — пробормотал он.

В комнату вошла миссис Хартли, и ей также представили Гранта. Она впилась в него своими карими глазками, блестевшими из-под аккуратно выщипанных бровей. Заботы и деньги, которые она расточала для поддержания своего лица, — повидимому, привлекательного в молодости, — тратились впустую: миссис Хартли походила на бледную мумию.

Энтони окинул взглядом ее еще не утратившую стройности фигуру и с интересом подумал, сколько на это потребовалось терпения и силы воли, как урезала она себя в сладостях, сколько потрачено часов с косметичкой и массажисткой.

— А где же Артур? — спросил мистер Хартли, когда они проходили в столовую.

— На одном из своих сумасшедших собраний, — ответила жена. — Его не будет до позднего вечера.

За обедом разговор вертелся вокруг светских сплетен, лошадей, переживаний миссис Хартли на бегах и ее игры в бридж. Все это время Энтони преимущественно молчал.

После обеда мистер Хартли и Энтони удалились в кабинет, а Генри остался с Джин в гостиной.

— Давайте сбегаем к морю, искупаемся, — сказал он просящим тоном.

— Давайте, если уж вам так хочется, — ответила она, равнодушно пожав плечами и прикрывая рукой зевок.

В одиннадцать мистер Хартли позвонил шоферу и велел ему отвезти мистера Гранта домой, в Си-Пойнт.

— Я не вижу причины, — сказал Хартли, добродушно улыбаясь и пожимая на прощанье руку своему новому помощнику, — почему бы нам с вами не сработаться, Грант.

— Надеюсь, мистер Хартли. Спокойной ночи и благодарю вас.

Когда машина свернула с главной аллеи, Энтони, с комфортом развалясь на подушках, посмотрел назад на дом Хартли и на лице его появилась насмешливая улыбка.

XXIX

Выйдя в разгар утомительного дня из здания суда, Энтони пересек улицу и зашел в кафе. Он купил номер вечернего выпуска газеты и просмотрел две колонки, посвященные выигранному им сегодня днем судебному процессу, и одобрительные отзывы судьи по своему адресу. Это уже третье дело, которое он выигрывает за последнюю неделю.

В новой юридической фирме он работал около двух месяцев, и пока что старый Хартли, казалось, был им очень доволен. Однако работа требовала от него большого напряжения и дел было страшно много. Часто по вечерам ему приходилось забирать с собой документы на квартиру в Си-Пойнт.

Энтони вернулся в учреждение и в приемной среди посетителей увидел мисс Хартли. Она сказала, что пришла повидать отца; Энтони был польщен ее приветливым обращением. В последнее время она часто заходила в контору фирмы и с каждым разом относилась к нему все более дружески.

Он вошел в свой кабинет и закрыл дверь. На столе его ждала куча корреспонденции и других бумаг, но из ума не выходила эта девушка. Вскоре он нашел предлог вернуться в приемную, но Джин там уже не было, и он огорчился.

Энтони закончил работу и сунул свои бумаги и справочники в портфель. Пересекая улицу, чтобы догнать автобус, он увидел, как Джин ехала в своем шикарном двухместном автомобиле. Она помахала ему рукой и приветливо улыбнулась.

В автобусе он начал было просматривать газетные новости, но не мог сосредоточиться, свернул газету и уставился в окно.

В рассеянии он и не заметил, как подъехал к дому. Машинально отворил дверь. Ручка двери постоянно скрипела, но сейчас этот звук как-то особенно раздражал его. В квартире было душно, и он настежь распахнул дверь и окна.

При помощи тяжелых темных портьер единственная комната его квартиры была разделена пополам. Часть комнаты он обставил как кабинет. Большой книжный шкаф закрывал почти всю стену. На письменном столе стояли лампа и телефон. Целую стену комнаты занимал камин со старинной каменной облицовкой; вокруг очага шла железная решетка с медными шариками.

Несколько минут он медленно ходил взад вперед по комнате. Затем машинально подошел к книжному шкафу и пробежал глазами по корешкам книг. Он выбрал томик поэзии, открыл его наугад, прочел несколько строк, а затем небрежным жестом бросил книгу на стол. Энтони взглянул на стену, где висела фотография, на которой он был снят со своими фронтовыми друзьями верхом на верблюдах на фоне пирамид. Бедный Джим, подумал он, мы никогда уже не побеседуем с тобой. И за что же ты, в конце концов, отдал свою жизнь? Там, в горах, мы были связаны дружбой и боролись за общие идеалы.

Предавшись воспоминаниям, Энтони с рассеянным видом прошел за портьеры в заднюю часть комнаты, обставленную в виде спальни, дверь из которой вела в небольшую кухоньку и ванную комнату.

Он посмотрел из окна на море. Вода отражала краски неба, переливаясь желтыми и темнокрасными тонами. Энтони долго стоял так, удивляясь, отчего у него в этот вечер такое непонятное беспокойство, какие сложные возникают перед ним теперь проблемы и как это непохоже на беззаботную жизнь военных лет.

А потом он вдруг понял причину. Все дело в этой девушке, Джин Хартли. В тот день, когда он обедал у них дома, она оказывала ему больше внимания, чем Босмену; возможно, это объяснялось тем, что Энтони она видела впервые, а с Босменом они, как видно, старые друзья. Да, теперь он припомнил, как кто-то в конторе или, может быть, в суде говорил о ее предстоящей помолвке с Босменом. И в то же время она выказывает ему, Энтони, явное расположение. Можно ли допускать, чтобы это чувство росло?

Во время войны он гораздо проще относился к таким вещам. Не приходилось сдерживать свои чувства. В Каире, когда он учился на офицерских курсах, у него была маленькая Женевьева. Они хорошо проводили время. И, кроме болтовни по-французски, он многому у нее научился. Расстался он с ней отнюдь не по расовым соображениям: немного цветной крови не имело ни для нее самой, ни для ее родственников никакого значения, Нет, дело было в ее горячем темпераменте — тут они друг другу не подходили... Но как бы то ни было, сейчас она уже замужем и — судя по ее письму, — кажется, счастлива.

А потом он встретил Розу — там, в итальянских горах. Он чуть было не женился на ней. Но — возможно, к счастью — их полк ушел. Что за девушка! И сейчас при мысли о ней он весь горит. Эти небесного цвета глаза под темными бровями и темными ресницами... эта атласная, нежная кожа...

Он бросился на кровать и, положив руки под голову, смотрел на темнеющий потолок.

Нет, подумал он, из женитьбы на Розе тоже ничего бы хорошего не получилось. Слишком они были разные люди. Она чересчур ревностная католичка и... Но найдется ли такая, которая ему подойдет? И где его место, по правде говоря? Сегодня никто не сомневается в том, что он европеец, и в этом смысле ему уже больше не приходится бояться. Однако всегда остается опасность иметь детей... еще один Стив...

Что-то делает сейчас Стив? Они не виделись с тех пор, как мальчиками расстались в Стормхоке. Писали они друг другу очень редко. В последнем письме Стив сообщал, что выпускает какую-то маленькую газету В Порт-Элизабет, в которой агитирует за лучшие жизненные условия для цветных и туземцев. Какая от этого польза? Газеты эти читают только сочувствующие. Мир слишком враждебен к таким, как Стив. Да, во многом война не оправдала надежд, А что касается его самого — работа, работа, работа... — вот и все, чем была заполнена его жизнь с момента демобилизации из армии четыре года назад! Никакой постоянной, настоящей привязанности. Было, правда, одно-единственное чувство, — оно сохранилось и до сих пор. Хотя они были тогда детьми, впечатление, произведенное на него Рэн, живо и сейчас... Вот потому-то ничего у них и не могло получиться. Он не мог вовлечь ее в свою трагедию. Так он решил, когда умерла мать. Ну, а если это всего лишь юношеское безумие? Что будет, если он когда-нибудь встретит ее снова? Теперь он гораздо увереннее в себе. Возможно...

Было почти темно, когда он поднялся, чтобы пойти в ресторан. Там он, сидя в одиночестве за столиком, съел свой ужин.

XXX

В этот вечер Джин Хартли на большой скорости гнала машину домой. Настроение у нее было необычайно приподнятое. Когда она вошла в гостиную, ее позвали к телефону. Поспешно взяла она трубку и с нетерпением отозвалась:

— Хэлло!

— Это вы, Джин? — Она была явно разочарована. — Я хотел спросить, не прокатиться ли нам вечерком к Хаутбэй? Здесь в городе страшно душно и, видимо, в вашей части света жара не меньше.

— Да, Генри, у нас тоже жарко. Но... — голос ее замер, она умолкла.

— Поедемте. Внизу у моря будет прохладно. И прогулка через Констанциа-Нек чудесна.

Она минуту молчала, а потом сказала:

— Извините, Генри. Мне не хочется. Сегодня мне что-то нездоровится.

— Очень жаль. Надеюсь, ничего серьезного?

Его сочувствие было ни к чему и лишь усилило ее раздражение.

— Что за глупости, конечно, ничего страшного. Просто голова болит, но это совсем выбило меня из колеи.

— Тем более стоит проветриться и подышать воздухом.

— Нет, Генри, только не сегодня. — Голос ее стал холодным и решительным. — Но вам следует поехать.

— Как, одному?

— А почему бы и нет? В одиночестве так хорошо бывает поразмыслить. Разработайте какую-нибудь из своих защит на гребне волны. — Она слегка улыбнулась про себя.

— Спасибо.

— Или если вам не улыбается одиночество, возьмите с собой кого-нибудь. Такой мужчина, как вы — один из самых светских молодых людей в городе, — должен иметь кучу знакомых девушек, которым можно позвонить в любую минуту. Извините меня, Генри. Как-нибудь в другой раз. Благодарю. До свиданья.

Она положила трубку и вернулась в гостиную. Когда за обедом отец рассказывал об успехе Энтони в суде, Джин проявила необычный интерес.

— Хочешь проехаться, Джин? — немного спустя спросила ее мать.

— Нет, спасибо, мама. Я себя неважно чувствую. Только что отказала Генри.

— Но выглядишь ты вполне здоровой, — с лукавой усмешкой заявил ее брат Артур. — Правда, я не виню тебя за то, что ты не желаешь ехать с этим чудовищем.

— С кем захочу, с тем и поеду! И не суйся не в свои дела.

— Дети, дети! — одернула их миссис Хартли, неодобрительно посмотрев на своего единственного сына. Худой, сутулый, с прыщавым подбородком, он не отличался здоровым видом. Миссис Хартли предпочла бы, чтобы сын больше интересовался спортом и свежим воздухом, чем всеми этими политическими книгами и тому подобным заумным хламом, который он приобретал на свои карманные деньги. К. тому же взгляды его были просто ужасны. В университете он водил дружбу с разными подозрительными личностями. Ее друзья даже поговаривали, будто он коммунист.

— А чем, хочу я знать, плох Генри? — заинтересовалась миссис Хартли. — Я о нем вполне хорошего мнения, а ты, Эдгар?

Муж кивнул головой.

— О, он вовсе не плох, — покровительственно заметил Артур, — если не считать того, что он чорт знает как зазнается, а также совершенно неспособен логически мыслить в политике.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Джин.

— Вот, например, как-то на днях я его спросил, может ли он мне сказать, что на самом деле означает вся эта политика сегрегации. Он объяснил, что это значит изолировать нации друг от друга — отделить европейцев от не-европейцев. Я знаю, сказал я, как это звучит в теории, но если проводить эту политику последовательно и логично до конца, тогда не надо держать в домах черных слуг, не надо, чтобы они воспитывали ваших детей, готовили и прислуживали вам или работали на ваших фабриках и в магазинах. На это он не смог дать удовлетворительного ответа, заявив лишь, что сегрегация способствует процветанию страны.

— Ну и что же, — горячо сказала Джин, — разве он не прав? Я только могу добавить, что никогда не выйду замуж за человека, у которого есть хоть капля черной крови.

— А кто сказал, что человек с примесью черной крови захочет на тебе жениться?

— Заткнись или я уйду из-за стола, — огрызнулась сестра.

— Переменим тему, — сказала миссис Хартли и принялась обсуждать перспективы состязания по рэгби, которое должно было состояться в следующую субботу.

XXXI

Он отложил книгу и встал с кресла. Серый дождь лил весь день; несколько минут Энтони смотрел, как он бьет в окно и вода кривыми ручейками разбегается по грязному стеклу. Затем, поеживаясь от холода, задернул занавеси и включил электрическую печку. Когда проволока накалилась докрасна, он включил радио и налил чайник. По квартире разлились мягкие звуки джаза, и Энтони почувствовал себя не таким одиноким. Он снова уселся и, обогревая руки у печки, отсутствующим взглядом уставился на ее медную пылающую поверхность.

Сегодня вечером он пригласил Джин в кино. Как все обернется? Сумеет ли он увлечься этой девушкой? Чего она от него ждет?

Он зажег лампу и снова взялся за книгу.

За окнами уже было совсем темно, когда позвонил телефон.

— Хэлло, Тони, — раздался голос Джин, — я просто хотела сказать вам, — не вздумайте заезжать за мной, я не желаю и слышать, чтобы вы всю дорогу до Кенилуорса ехали троллейбусом или поездом.

— А как же иначе, Джин? — Он попытался скрыть свое удивление.

— Совсем не приходите! Если бы у вас была машина, тогда другое дело, но поскольку у вас ее нет, я приеду на своей и вы встретите меня в городе около кино, хорошо?

— Но, Джин... — Он запнулся.

— Не желаю слышать никаких «но», — властным тоном заявила Джин. — Это просто глупо. Дождь ужасный.

— Но если вы...

— Послушайте, Тони, наша дружба только начинается, не так ли? Если вы хотите сразу надоесть мне, то избрали правильный путь. В котором часу мы встретимся? В восемь? Тогда не опаздывайте; я хочу, чтобы вы еще помогли мне отыскать место, где я могла бы укрыть машину. И, пожалуйста, будьте повеселее, потому что я совсем неважно себя чувствую. Мне необходимо встряхнуться, уверяю вас.

Энтони поднялся, прошел к маленькому шкафчику в углу комнаты и достал бутылку виски.

Налив рюмку, он ловким жестом опрокинул ее и, когда тепло стало разливаться по телу, почувствовал, что может теперь спокойнее встретить этот вечер. Энтони подошел к окну и по какой-то необъяснимой связи вернулся мысленно к той ночи, когда они вместе со Стивом подобрали пьяного отца с цементного пола на веранде их домика в Стормхоке.

Но когда он встретил Джин, сияющую в облаке кораллового шифона, она показалась ему такой привлекательной, что все его страхи и дурные предчувствия сразу исчезли.

Они проходили по фойе, и он удивлялся, как много у нее знакомых. Энтони замечал, что они привлекают к себе всеобщее внимание; многие из тех, с кем она здоровалась, бросали на него быстрые любопытные взгляды. Энтони это нисколько не смущало, наоборот, доставляло даже удовольствие и придавало уверенности. Да и сама Джин сегодня не напускала на себя томный вид, как в тот первый вечер за обедом. Ей, видимо, искренне хотелось, чтобы он чувствовал себя с ней непринужденно.

По пути домой она рассказывала ему много подробностей из своей жизни. Намекала на то, как богат ее отец и как он исполняет любой ее каприз. За весь вечер это показалось ему первой неприятной ноткой.

— И он не портит вас своим баловством? — спросил Энтони.

— О, нет! Такими вещами можно испортить любую другую девушку, но не меня. Я не допущу, чтобы на меня это так влияло. Если бы мне хотелось сорить его деньгами, я бы только и занималась легкомысленным времяпрепровождением.

Джин сидела рядом с Энтони за рулем, и он наблюдал за ней.

— Но вы этого не делаете? — с легкой усмешкой спросил он.

— Конечно, нет! Иначе у меня не оставалось бы времени на постановку голоса, театральное искусство, чтение книг и на всю ту благотворительную работу, которую я веду, и... и... и на всякие другие вещи... вы знаете, о чем я говорю.

— Да, разумеется, — серьезно отозвался он. — Я просто пошутил. Вы не та женщина, которая даст избаловать себя чересчур мягкотелому отцу или кому-нибудь другому.

Он подсмеивался над ней, но она принимала все за чистую монету, и лицо ее в слабом свете щитка сияло улыбкой.

— Посмотрите, — сказал он, указывая на мерцающие огоньки, рассеянные внизу долины. — Кейптаун, заснувший под дождем. Прекрасная тема для сонета, не правда ли?

— Вы пишете стихи? — поинтересовалась она.

— Так, кое-что. Пытаюсь. А вы?

— Что за глупости! Я недостаточно умна для таких вещей, — ответила Джин. — Весь ум нашей семьи сосредоточился в Артуре. Он раньше, бывало, помешал довольно много стихов и прозы в «Колледж куотерли».

— А теперь больше не пишет?

— Нет, в наши дни мода на политику. Тут он сводит нас с ума.

— Каких же он придерживается взглядов? — с интересом спросил Энтони.

— Ах, все это возня с цветными, туземцами и тому подобные вещи. Вы ведь знаете, в чем дело. Он просто помешался на этой «сегрегации».

Энтони вздрогнул, и едва заметная жилка у него на шее начала непроизвольно подергиваться.

— Ваш брат одобряет политику сегрегации? — осторожно спросил Энтони.

Она громко рассмеялась.

— Что за глупости! Как раз наоборот. Он совсем сошел с ума. И, боже мой, что он говорит! Вам стоило его послушать, когда он на днях спорил с Генри.

— А какие же у Генри взгляды?

— Генри великий защитник всей этой сегрегации. Видели бы вы, с каким жаром они об этом спорили. Очень забавно было их послушать. Оба воспринимают все так серьезно. Я убеждена, что вас бы это рассмешило, Тони,

— Да, — отозвался он.

Машина въехала в большой парк Эвонд-Раста. Из решетчатых окон лился нежный, манящий свет. Они проехали увитую виноградом арку, которая вела к гаражу.

— Я хочу кое о чем поговорить с вами, — сказала Джин, искусно проводя машину в ворота. — Видите ли, Генри в меня влюблен.

— Ну что же, он, мне кажется, славный малый.

Джин выключила мотор и потушила фары. Горели лишь маленькие боковые лампочки да огонек щитка.

— Да, он славный. У него много интересных друзей. Мы бываем вместе в приятных компаниях. Конечно, папа тоже знает многих из этих людей, но я одна не могла бы проникнуть в их круг без такого светского молодого человека, как Генри.

— Вы имеете в виду, что он хорош в качестве сопровождающего?

— Нет, не совсем так. Но, видите ли, я не... Джин помолчала, и в тусклом свете он заметил, как она слегка придвинулась к нему. — Я не влюблена в него.

— О!

— Это все, что вы можете сказать? — мягко спросила она.

— Что же еще мне сказать? Это сугубо личное дело. Я его знаю очень мало. Познакомился с ним в тот день за обедом и изредка встречал в городе. Но никогда не был у него в конторе. Недавно я слышал выступление Босмена в суде. У него убедительная манера говорить. — Энтони замолчал и с удивлением подумал, зачем это он хвалит Босмена. — У него только один недостаток или, может быть, мне это кажется недостатком, — добавил он. — Склонность к мелодраматизму. Он переигрывает.

Она пожала плечами.

— Меня не интересует эта черта его характера. — Она придвинулась еще ближе к нему. — Видите ли, Тони, он как мужчина не производит на меня впечатления.

Энтони усмехнулся.

— Возможно, он не знает, как с вами обращаться.

— А вы знаете? — вызывающе спросила она, взглянув на него.

— Да. Вероятно, вам нужно задать хорошую трепку. Может, когда-нибудь вы ее от меня получите.

Она захохотала и в припадке напускного веселья упала ему на колени. Смех ее умолк. Он посмотрел ей в глаза, едва различая их при слабом свете. Несколько мгновений стройное тело Джин лежало у него на коленях; потом она сделала попытку принять нормальное положение, но не могла подняться. Ища опоры, она обвила рукой его шею. Он почувствовал, как сам нежно склоняется к ней. Губы Джин, теперь такие близкие, слегка приоткрылись и медленно стали приближаться к его губам. Но когда лицо его было совсем близко от ее лица, Энтони быстро отвернулся.

Он посмотрел в окно на белеющую глухую стену гаража, и руки его безвольно опустились. Не сейчас, подумал он.

От Эвонд-Раста до станции было полмили пути. Поднявшийся юго-восточный ветер подстегивал тучи; серыми лохматыми клочьями они неслись по небу. Но Энтони казалось, что тучи неподвижны, а луна, надутая словно воздушный шар, плывет позади них.

Легкой упругой походкой он шел по извилистым дорожкам. Воздух был свежий, и Энтони радовался, что отказался от предложения Джин подвезти его до станции. Он подошел к аллее старых сучковатых дубов. Когда ветер шелестел по их вершинам, вся аллея, казалось, трясла своей высокой головой, в то время как ноги ее тонули в каскаде осенних листьев.

Энтони посмотрел на часы. Было без пяти двенадцать, последний поезд должен прибыть примерно через четверть часа. Он засунул руки поглубже в карманы плаща и ускорил шаг.

Поезд подошел к станции. Когда Энтони входил в один из вагонов с надписью: «Только для европейцев», его вдруг начала мучить совесть. Всего несколько месяцев назад новое правительство в ряду своих первых мероприятий ввело политику сегрегации на местных железных дорогах. Энтони читал где-то, что, когда таблички были впервые прибиты к вагонам, предназначенным только для европейцев, тысячи цветных в виде протеста ворвались и заполнили эти вагоны. Все это случилось до его приезда в Кейптаун, но Энтони знал, что, даже находись он в то время здесь, он все равно, будучи в душе заодно с ними, испугался бы чем-либо проявить свою солидарность там, где всякий сочувствующий европеец, несомненно, проявил бы ее.

Теперь правительство грозилось проводить еще более суровую сегрегацию. Ходили уже слухи о запрещении браков между европейцами и не-европейцами, о принудительной сегрегации, а также о том, чтобы заставить каждого носить удостоверение личности, в котором была бы указана его расовая принадлежность.

Когда все это прекратится? — думал Энтони. Долго ли ему удастся сходить за европейца? Он попрежнему чувствовал себя в безопасности, но по временам его охватывал страх...

После темноты ночи веселые огни вагонов ослепили его. Когда поезд отошел от платформы и пронзительно засвистел в ночной тишине, Энтони поймал себя на мысли, что женитьба на Джин была бы для него, пожалуй, наилучшей защитой.

XXXII

— Доброе утро, мистер Босмен, — сказал Энтони, входя в контору к Генри.

— Доброе утро, э-э...

— Моя фамилия Грант.

— Да, конечно, извините. Мы встречались у Хартли, не так ли?

Босмен указал Энтони на кресло и предложил сигарету.

— Нет, благодарю вас. Я предпочитаю трубку. В тот вечер у нас не было возможности близко познакомиться. Сразу после обеда вы ушли с... мисс Хартли.

Энтони, раскрывая папку с делами, посмотрел в лицо Генри. На мгновение взгляды их встретились. Затем Энтони снова углубился в бумаги.

Он набил трубку, а Босмен затянулся сигаретой. Часть ее успела превратиться в пепел, и Генри стряхнул его в бронзовую пепельницу, стоявшую на столе, прежде чем снова заговорил.

— Да, это верно, — холодно заметил он. — Мы ушли вместе.

Энтони посмотрел на замысловатую пепельницу в виде нимфы с развевающимся покрывалом. Он наблюдал, как Генри стряхивал пепел. Пальцы у него были толстые, с выступающими суставами.

Не глядя на собеседника, Энтони заговорил:

— Насколько мне известно, мистер Хартли уже говорил вам об этом деле. Его будет вести королевский адвокат. Я думаю, это будет Тэрнер. Сегодня днем он даст мне знать, может ли с нами увидеться. Тем временем, если вы не возражаете, я хотел бы вначале обсудить все с вами. А затем устроим консультацию со стариком.

Он продолжал излагать обстоятельства дела, а Генри сидел, откинувшись в кресле, и карандашом делал какие-то пометки у себя в блокноте. Он почти не перебивал Энтони, лишь иногда задавал тот или иной вопрос.

Кончив излагать дело, Энтони спросил, как Генри считает, стоит ли дать обвиняемому право выбора — судиться судом присяжных или без оного, — или не стоит.

— Мне кажется, лучше обойтись без присяжных, — сказал Генри. — Присяжные всегда склонны к предубеждениям или симпатиям, и в данном случае настроение, вероятно, будет не в пользу Эриксена: ведь он мчался на полной скорости, возвращаясь с вечеринки, и от него сильно пахло спиртным. Обычно присяжные не одобряют — или во всяком случае любят делать вид, что не одобряют, — такого прожигания жизни.

— Да, это верно, но уж если говорить о предубеждениях, то разве это дело не связано с гораздо большим предубеждением?

— Каким же?

— Ведь, в конце концов, покойный был всего-навсего цветной.

— Ну, разве это имеет значение? Если Эриксен сидел за рулем в пьяном виде и насмерть задавил человека, он должен быть наказан по заслугам.

— Да, но все ли так рассудят? — Энтони показалось, что Генри пытливо на него посмотрел. — Эриксен из хорошо известной в городе семьи, и вы думаете, они засудят его, заставят пойти на каторгу за убийство цветного?

Босмен нетерпеливо выхватил изо рта сигарету.

— Ручаюсь, что ни один присяжный не позволит себе подпасть под влияние подобного предубеждения.

— Этого я не знаю. Если бы суд присяжных был смешанный — состоял из европейцев и не-европейцев, — все было бы по-другому, но европейцы в наше время не питают особой симпатии к цветным и туземцам.

Энтони знал, что это было с его стороны опрометчивым замечанием, но не мог удержаться. И тут же раскаялся: что-то в Генри Босмене не внушало ему доверия.

Генри улыбнулся тонкой улыбкой и смерил собеседника проницательным взглядом.

— Во всяком случае, — быстро добавил Энтони, — решение зависит от вас и, конечно, от Тэрнера, если он возьмется за это дело.

Когда подали чай, Энтони облегченно вздохнул.

Зазвонил телефон. Генри взял трубку. Пока он разговаривал, Энтони глядел на светлосерые заплывшие глазки этого человека и чувствовал, что они с ним никогда не смогут понравиться друг другу.

— Что касается меня‚ — сказал Генри, кладя трубку, — то я в данный момент считаю — нам не нужны присяжные. Но я обсужу это с Тэрнером.

Затем Генри перевел разговор на личные и общественные темы, и Энтони заметил, как собеседник его вдруг оживился.

Генри спросил, давно ли Энтони в Кейптауне, где он проходил адвокатскую практику, устраивает ли его работа в фирме, каким именно отделом он руководит, что он думает о различных судьях, перед которыми выступал в суде, и как ему нравится Капский полуостров.

И хотя тон Босмена был искренним, Энтони во время разговора чувствовал, что тот усиленно его изучает. Казалось, он мысленно сравнивает себя с ним.

— У вас здесь много друзей? — спросил Генри вкрадчиво и любезно.

— Нет.

— А много знакомых дам? — усмехнулся он.

— Нет, немного.

— Я полагаю, такой мужчина, как вы, за это время должен был бы узнать полгорода — во всяком случае всех, с кем стоит познакомиться.

Энтони вежливо рассмеялся и переменил тему разговора.

Они приступили к чаю, но атмосфера продолжала оставаться натянутой до самого ухода Энтони. Закрыв за собой дверь, он вдруг вспомнил, как Джин категорически объявила ему о своем равнодушии к Генри; сейчас из всего недосказанного в этот визит Энтони узнал больше, чем из того, что ему открыла Джин.

Весь остаток дня из головы у него не выходила беседа с Босменом. И когда, покинув контору, он увидел расклеенные на улице объявления, ему стало мерещиться, будто рядом с ним шагает Генри и вслух читает заголовок:

«Законопроект о запрещении смешанных браков».

Энтони купил номер газеты и, не веря своим глазам, прочел о новой мере правительства, еще больше углублявшей сегрегацию, — предложении запретить браки между европейцами и не-европейцами.

XXXIII

В следующую субботу Энтони испытывал небольшой подержанный автомобиль, купленный им на неделе. Он очень гордился своим новым приобретением.

После ужина он поехал к Джин. Они решили в этот вечер потанцевать.

Увидев его покупку, она сказала:

— Да у вас просто прелестный автомобильчик, Тони.

— Очень рад, что он вам нравится.

— Вы скучали без меня? — спросила она, когда они отъехали.

—Да, а вы?

— Всю неделю не видеть вас! Конечно, скучала. И знаете что? На днях я чуть окончательно не поссорилась с Генри.

— Правда? Ну разве я вас не предупреждал? — засмеялся он. Она нежно сжала его руку.

— Началось с того, что он стал ревновать меня из-за субботнего вечера. Во-первых, он захотел узнать, с кем это я уезжала. Я сказала, что это мое дело. Он и сам знает, заявил он тогда — один его друг видел нас вместе в кино. Я сказала просто: «Ну и что же?» Настроение у меня было не слишком хорошее, он это видел и немного сбавил тон. А затем сказал, что ему это не очень приятно. Повсюду уже ходят слухи, что у нас с ним скоро помолвка, и теперь он оказывается в дурацком положении.

Минуту поколебавшись, Энтони спросил:

— И что же вы на это ответили?

Она зажгла две сигареты и дала одну ему.

— Я сказала, что никто не смеет так говорить и что я могу ходить с кем хочу. — Она вздернула носик и выпустила облачко дыма.

— Вам, конечно, не следует водить его за нос, Джин.

— А я и не вожу. Он может когда угодно перестать со мной встречаться.

— Да, но если вы так настроены, почему вы все-таки продолжаете принимать знаки его внимания? Мне кажется, это не совсем хорошо.

— Что за глупости! Он просто мой друг и на большее не должен рассчитывать.

— Но скажите, — серьезно спросил Энтони, — как может Генри жаловаться, что я с вами бываю, если мы встречались всего один раз?

— Нет, он заявил мне это, когда узнал, что и сегодня вечером мы будем вместе. «Что? Две субботы подрял!» — возмутился он. И знаете, что добавил? Он сказал, что ничего против вас не имеет, но советовал мне присмотреться к вам поближе и повнимательней.

— Какого чорта! Что он имеет в виду? — вспылил Энтони.

— О, не сердитесь так! — Она нагнулась и нежно отбросила со лба его вьющуюся прядь. — Не знаю, что именно он имел в виду. Он как-то странно об этом сказал. Думаю, он считает, что я должна узнать получше о вашем прошлом. Может быть, это даже и необходимо! У вас была бурная жизнь, Тони?

Он с трудом изобразил загадочную улыбку.

Машина поднималась на холм. Мотор кашлял и хрипел.

— Ну, Тони? Выкладывайте, признавайтесь.

— О, когда-нибудь я расскажу вам всю свою мрачную историю.

Она хихикнула. — Как бы то ни было, я просто заявила Генри, что мне нет нужды сомневаться в человеке, о котором мой отец такого высокого мнения.

— И что же он на это ответил? — медленно произнес Энтони, достаточно громко, чтобы быть услышанным за шумом мотора.

— Он просто проворчал что-то и переменил тему разговора.

— Мне не нравится этот шум. Надеюсь, с моим автобусом ничего не случилось. Раньше этого не было.

— Что за глупости! Ничего страшного. Прелестный автомобильчик.

Он кинул на нее быстрый взгляд и обрадовался, что Джин в эту минуту смотрела на дорогу, иначе она заметила бы выражение его лица. Ее постоянное «Что за глупости!» раздражало, а похвалы машине начинали надоедать.

Танцы, однако, доставили ему удовольствие и рассеяли все неприятные мысли.

По пути домой Джин сидела в непринужденной и в то же время торжественной позе и смотрела прямо перед собой. Когда они очутились в аллее дубов и каштанов, которая вела к Эвонд-Расту, она тихо спросила, кладя свою руку на его:

— Мы поедем сразу домой?

Он остановил машину. Она ловко одной рукой зажгла сигарету и очень нежно просунула ему в рот. Сигарета была слегка жирной от губной помады.

— Совсем, как если бы я вас поцеловала, — сказала она.

Он не мог сдержаться. Одной рукой он обнял ее и притянул к себе. Быстрым движением она вынула сигарету у него изо рта, затянулась ею сама и отбросила. Губы их встретились. Она целовала его горячо, страстно, и когда он выпустил ее и она упала на сиденье, глаза ее были закрыты, а веки слегка блестели от краски. Пальто на ней расстегнулось, и тонкое платье заманчиво облегало грудь. Он вынул носовой платок и вытер рот — на белой материи остался красный след. Но хотя ее возбужденное тело влекло его всеми соблазнами, что-то удерживало его. Около двери дома он лишь пожал ей руку и сказал:

— Я не очень-то умею прощаться, Джин.

На следующее утро они снова были вместе, совершая длинную поездку к Кейп-Пойнту. Джин болтала без передышки. Такую-то недавно видели с таким-то; ее подруга, только что вышедшая замуж, уже ожидает ребенка; а другая никак не может ужиться с мужем и поговаривает о разводе...

И так далее, и тому подобное — утомительный перечень пустяков.

Они устроили привал на скалистых утесах, возвышавшихся над мысом Доброй надежды. Далеко внизу волны выносили свою кремовую пену на прибрежные скалы и морской песок. Здесь более четырех столетий назад бесстрашные моряки обогнули Африку в поисках морского пути на Восток. Это место было описано сэром Френсисом Дрейком, он назвал его «самым прекрасным мысом, какой только можно встретить, объехав весь свет». Величественная красота высеченного из камня огромного массива, независимо от его знаменитой истории, каждый раз повергала Энтони в благоговейное молчание.

Они находились так высоко, что легкий бриз не доносил до них даже шума прибоя. Море под ними казалось гладким зеленым мрамором с бледными прожилками пены, проступающими между утесами. Медленно тянулся полдень, и по мере того как садилось солнце, от утесов, обращенных на восток, стройными рядами наползали тени.

Перед лицом этой суровой красоты Энтони словно сборсил с себя внутренние сжимающие его оковы. Ненавистный внешний мир растаял. Люди стали казаться ему сделанными по трафарету марионетками — маленькими и нереальными.

Голос Джин неожиданно ворвался в его мысли:

— Эта девица Элен Гибсон просто невыносима. В чем бы вы думали она была прошлый вторник на приеме в саду у генерал-губернатора?

Энтони не мог ответить. Он отвернулся. Но путь к спасению был для него отрезан.

— Тони, я ведь с вами говорю! — возмутилась Джин.

Но Энтони попрежнему молчал.

Джин поднялась с мягкой зеленой травы и топнула ногой.

— Тони! — взвизгнула она.

Он отвел глаза от бурых скал внизу, смерил ее взглядом, поднял брови и улыбнулся.

— Да, Джин, я слышу вас.

— Тогда какого чорта вы не отвечаете?

— Я о чем-то задумался. Извините, Джин.

— Что это значит, «о чем-то»? — настаивала она.

Он махнул рукой в направлении скалистого мыса, раскинутого под ними.

— Садитесь рядом и, пожалуйста, не сердитесь. Я не в настроении.

Она свернулась клубком возле него с озадаченным и обиженным лицом.

— Не люблю, когда меня игнорируют, — мягко сказала она. — Неприлично о чем-то думать, когда вы не одни.

Он снова посмотрел на море.

— Да? — Он повернул к ней лицо. — Тогда я никогда больше не буду думать в вашем присутствии.

Она приблизила к нему губы, но он опустил глаза.

— А что если я вдохновлю вас написать стихи? — прошептала она.

— Если вам это удастся, Джин, тогда, конечно, совсем другое дело, — устало ответил он.

Он обнял ее и, прежде чем, они поднялись уходить, поцеловал. Как-то Джин призналась ему, что терпела поцелуи Генри только из чувства долга. Теперь он был благодарен ей за подобную мысль. Это был его долг Маммоне.

XXXIV

Общественное значение процесса Эриксена привлекло к нему большой интерес в Кейптауне.

Обвинение против Эриксена казалось убедительным: единственный очевидец — цветной средних лет — рассказал суду, что машина до места происшествия ехала на большой скорости, и это показание подтверждали глубокие следы колес на дороге при торможении. Более того, заключительная речь судьи создавала впечатление, что он поддерживает обвинение. И когда, несмотря на все это, суд, удалившись меньше чем на полчаса, вернулся с приговором «Не виновен», Энтони почувствовал себя победителем.

Из адвокатской гардеробной вышел Генри.

— Поздравляю, — просиял Хартли, — отличная работа. И мне кажется, хорошо, что был суд присяжных. Вы оба, молодые люди, избрали самый правильный путь.

Генри внимательно посмотрел на Хартли. Это Тэрнер решил, что должен быть суд присяжных, и хотя Генри привел обратные аргументы, Тэрнер настоял на своем. Теперь Генри думал, знает ли Хартли, какова была его позиция. Сказал ли ему Грант?

Они все вместе вышли из здания суда. Хартли вернулся обратно в свою контору, а Генри и Энтони зашли в кафе.

Высокий седовласый Тэрнер подсел к ним, и они с Босменом углубились в обсуждение подробностей процесса. Энтони, откинувшись на стуле, пытался было следить за их разговором, но мысли увлекли его в сторону. Прислушиваясь к тому, что говорит Генри, он снова критически оценивал его. Босмен без особой скромности подчеркивал разные детали, переданные им Тэрнеру, которые помогли присяжным вынести оправдательный приговор. Теперь Энтони ясно увидел, какой это самовлюбленный эгоист.

Слегка посасывая трубку, Энтони смотрел на Генри. За его презрительной усмешкой скрывался подхалим и ревнивец. Такой человек может стать его беспощадным врагом.

Но по мере того, как росла его неприязнь к Босмену, Энтони все больше убеждался, что тот, в свою очередь, ненавидит его еще сильнее. Ибо теперь, по прошествии нескольких недель, стало ясно, к кому расположена Джин. Уже одно только уязвленное самолюбие могло вызвать у Генри вражду. Сидя рядом с ним в кафе, Энтони ощущал безотчетный холодный страх. Если кто-нибудь и станет разнюхивать злосчастную тайну его жизни, то это может оказаться лишь Генри Босмен.

Как ни странно, чувство Энтони к Джин отнюдь не возрастало. Он надеялся, что влечение к этой девушке постепенно усилится и, возможно, в конце концов, он ее полюбит. Кто-то сказал, что постоянная близость стирает мелкие неполадки в отношениях мужчины и женщины и из брака по расчету может вырасти искренняя любовь.

И однако — правильно ли он поступает? Противоречивые, тревожные мысли рождались в нем. Сможет ли он приспособиться к Джин? В моменты самоуничижения, когда дела в конторе были не слишком хороши, или в периоды усиленного самокопания он чувствовал себя обманщиком, самозванцем, не имеющим права находиться там, где он находится. А между тем Джин все увереннее причисляла его к тем общественным кругам, к которым, строго говоря, он никогда и не мог принадлежать.

Но было ли это обманом с его стороны? Неужели лишь потому, что он родился в стране расовых предрассудков, где путь к продвижению и успеху зависит от цвета кожи, он должен терзать себя и отказываться от всего достигнутого?

— Вы что-то все молчите, Грант? — сказал Тэрнер, прерывая вдруг разговор с Босменом.

Энтони в ответ лишь пожал плечами и вежливо улыбнулся.

Они встали и вышли из кафе. Энтони был рад избавиться от общества Босмена и вернуться в контору.

По пути он кунил свежую газету, надеясь найти подробное описание дела Эриксена, но его затмевали сообщения о дебатах в парламенте по поводу билля о смешанных браках. Билль этот подвергся яростным нападкам по разным причинам — во-первых, трудно было отличить «европейца» от «не-европейца», во-вторых, препятствием являлись многочисленные смешанные браки — дети от таких союзов попадали в незаконное положение.

Некоторые служители церкви, писалось в газете, грозили скорее отказаться от скрепления браков, чем принять этот возврат к «средневековой инквизиции».

Энтони сложил газету и зашагал вперед, обдумывая новости.

В тяжелом, угнетенном состоянии прошел он к себе в кабинет, бросил шляпу в угол и попытался работать.

Вошла секретарша с кипой документов.

— Вот дело, которое поступило сегодня днем, мистер Грант.

— Положите. — Он не поднял головы. — Я примусь за него позднее.

— Но это очень срочно, мистер Грант. Клиентка ждет вас. Она сидит уже давно.

Энтони достал трубку и кисет.

— Тогда попросите ее войти, — спокойно сказал он.

Секретарша ввела смуглую женщину средних лет.

Энтони откинулся на стуле, приготовясь слушать дело. Клиентка начала, и он затянулся трубкой. Но когда она сказала, что ее восьмилетнего сына исключили из школы, ложно обвинив в том, будто он не чисто европейского происхождения, и что она ожидает по этому поводу немедленных законных действий, Энтони так и застыл.

— Это безобразие... — выпалила она.

Энтони сидел неподвижно, плотно сжав губы. Затем позвонил секретарше.

— Пожалуйста, проводите миссис ван Вуурен к мистеру дю Плесси, — сказал он. — Я себя неважно чувствую.

Нервы, и без того измотанные, вконец изменили ему. Нужно немедленно уйти. Он встал и направился к двери.

— Так рано уходите, Грант? — заметил Хартли, когда молодой человек быстро проходил через приемную.

— Да, мистер Хартли, я что-то неважно себя чувствую, — сказал Энтони сдавленным голосом.

— Очень жаль. Я думал, что ваша сегодняшняя победа прибавит вам энергии. Но отправляйтесь поскорее, дорогой мой. Последнее время вы слишком много работали. Поменьше волнуйтесь. — Взгляд мистера Хартли при этом был полон благожелательности.

Энтони спустился по лестнице, вышел на улицу и направился к площади, где стояла его машина. На каждом углу мальчишки предлагали последние номера газет, содержащие дальнейшие подробности о дебатах в парламенте.

Давно уже Энтони не чувствовал себя таким одиноким.

Еще во время завтрака ему позвонила Джин. Вчера она забыла свой портсигар у него в машине. Может быть, он сегодня вечером заедет и привезет его ей? Это вызвало у него некоторое раздражение: уже не первый случай, когда она что-то забывает и просит его завезти ей. И хотя ему не хотелось, пришлось согласиться.

Пересекая улицы и обгоняя другие машины, Энтони, однако, испытывал какое-то облегчение при мысли, что снова увидит ее сегодня. Женитьба на Джин означала для него полное спасение. Как только он утвердится в положении зятя Хартли, никто не осмелится и словом намекнуть о его прошлом.

Да, он попросит ее стать его женой. И нужно спешить — пока этот новый закон ему не помешал.

Он не поехал сразу домой в свою маленькую квартирку, а оставил машину на краю Си-Пойнта. Оттуда он прошел к берегу моря и сел у небольшой заводи. Маленькая рыбешка плавала среди морских водорослей и мирно отдыхала на песчаном дне.

Здесь, у закрытой со всех сторон заводи, парил вечный покой и мир. На протяжении тысячелетий, до того, как несметные людские полчища осквернили землю своей суетой и нетерпимостью, волны бились о берег, чайки плавно парили над океаном и воздух становился свежее при каждом порыве ветра, который закат гонит перед собой вокруг земли.

Сидя здесь, среди безмолвия утесов, Энтони почувствовал вдруг ненависть ко всему человечеству. Он ненавидел не только Босмена, но и Джин, и весь ее ничтожный самовлюбленный мирок, Джин — девушку, на которой он уговаривал себя жениться. Он ненавидел семью Хартли, их фешенебельный дом, фирму. Он ненавидел суд, присяжных, судей, газеты, города, людей. И ненавидел себя за то, что не мог отрешиться от собственной плоти.

Темнота серым плащом обволакивала его. Продрогнув, он поднял воротник куртки, стараясь согреться, и поднялся.

Нет, кроме женитьбы на Джин, и женитьбы немедленной, иного выхода у него нет. В эту ночь он преклонит колени перед Маммоной.

Медленно пошел он прочь, мучаясь от принятого поневоле решения. Устремив глаза на освещенные дома на холме, он прошел по пляжу и выбрался на шоссе.

Прохожие редко попадались ему на пути; стало совсем холодно. По тротуару ему навстречу шла девушка; она была тепло одета — с шарфом вокруг шеи и в пальто; волосы ее развевались от морского бриза. Она шла быстрой походкой — вероятно, спешила. Разве есть что-нибудь в жизни, из-за чего стоило бы спешить? Почему он должен спешить жениться на Джин? Девушка в пальто и шарфе прошла мимо него, и улица впереди стала пустынной — ничего, кроме серого сумрака.

И вдруг перед его мысленным взором снова возникло ее лицо, освещенное на мгновение фонарем. Словно смутные воспоминания прошлого вдруг обрели живость настоящего. Энтони был так ошеломлен, узнав знакомые черты и волосы, что не успел даже убедиться, действительно ли это она.

Он круто повернулся. Ее фигура казалась теперь маленьким пятном на фоне улицы.

Задыхаясь от волнения, он кинулся догонять Рэн.

XXXV

Он повез ее в горы. Зима еще не успела сорвать багряный убор с орешника и дубов, да и многие тополя стояли одетые листвой, а в виноградниках, мимо которых проносилась машина, вечерний ветерок трепал большие, призрачно колыхавшиеся листья.

В наступающих сумерках Энтони снова взглянул на Рэн. Она была все такой же, какой он помнил ее, когда гостил у них на ферме. Волосы у нее все так же рассыпались по плечам, а глаза — живые, по-восточному широко расставленные и чуть раскосые, были все такими же прекрасными и в то же время какими-то совсем другими — более добрыми, теплыми, нежными, чем раньше. И говорила она, хоть и попрежнему медленно, но не так осторожно, не обдумывая каждое слово, как прежде.

Они свернули в аллею миндальных деревьев, стоявших в цвету, точно весной — всю прошлую неделю погода была такая солнечная.

Энтони не задумывался над тем, куда они едут. Он был рад, что шуршание шин по асфальту заглушает биенье его сердца, помогает успокоиться и преодолеть волнение первых минут, вызванное ее рассказом о том, как она жила эти двенадцать лет, прошедших со времени их последней встречи.

Она рассказала ему, как на их ферму одно за другим посыпались несчастья: от засухи погиб весь урожай, а от ящура перемер весь скот; наконец, кредитор предъявил закладную к немедленной уплате. Отец ее умер бедняком, после его смерти семья распалась. Мать ее — совсем уже старенькая и больная — живет с Тео и его женой в Претории; Пит после демобилизации из армии работает на почте в Блумфонтейне.

Закончив школу, Рэн поехала в Иоганнесбург, где занялась машинкой и стенографией, а затем получила работу в одной золотодобывающей компании. Во время войны она вступила в ряды женской вспомогательной службы военно-воздушных сил и дослужилась до чина лейтенанта. Демобилизовавшись, она вернулась к прежней работе, которой занималась до войны.

— Тут я вышла замуж, — сказала она.

Они ехали среди темнеющих неподвижных, словно колонны, сосен, мимо пихт, тихо кивающих в ночи своими вершинами. От ее признания у него запульсировала жилка на шее. Перед ним была уже не та девушка с далекой фермы, которую он когда-то любил, а женщина, чья-то жена. В памяти всплыло его последнее письмо к ней, вспомнились причины, побудившие его написать это письмо. Какой же он был болван, настоящий болван!

— Я, кажется, очень удивила вас, — рассмеялась она, нарушив затянувшееся молчание.

— Да, немного. Быть может, лучше отвезти вас домой, чем в горы?

— Мой дом — в Иоганнесбурге, но об этом после. Расскажите сначала о себе. Вы женаты?

— Нет.

— Почему же? Сейчас у нас тысяча девятьсот сорок девятый, и, значит, вам — постойте-ка! — двадцать восемь лет.

— Да, но пять из них я, как и вы, провел в армии.

Энтони сообщил, что у него теперь другая фамилия — о причинах ее перемены он сказал Рэн то же, что и всем. Она не стала расспрашивать. Он рассказал ей о годах учения, о работе и службе в армии и добавил:

— Как это ни странно, Рэн, но именно сегодня я намеревался принять важное решение.

— Что вы хотите этим сказать?

— Что вы явились и спасли мою жизнь.

— Не понимаю.

Он остановил машину, разжег трубку и принялся рассказывать историю своих отношений с Джин. Рэн внимательно слушала. Энтони был счастлив, что нашелся человек, которому он мог излить душу, с кем мог поделиться сомнениями, рассказать, какие низменные побуждения толкали его на этот шаг. Он поведал ей и о Генри Босмене, и о том, как — но не почему — опасается его напускного добродушия. Рассказал про Джин, как она, используя малейший предлог, осаждает его телефонными звонками, всегда и во всем с ним соглашается, ловит каждое его слово.

— Не думайте, — сказал он в заключение, — что я хвастаюсь коллекцией разбитых сердец. Тут дело посерьезнее. Я ведь уже сказал вам, что вы спасли мне жизнь. — Голос его понизился до шопота. — Да, спасли. Если б я не встретил вас сегодня вечером, я, очевидно, сделал бы предложение этой девушке.

Рэн отнеслась к этому холоднее, чем он рассчитывал.

— Вы, пожалуй, не видите в моей жизни ничего необычного, Рэн, — поспешно продолжал он‚ — однако вы ошибаетесь. Почему — я не могу вам объяснить. Женись я на Джин, я обрел бы комфорт и прочное положение, я бы преуспевал материально и обладал всем, что в этом мире имеет значение. В моей жизни есть некоторые обстоятельства — мрачные тени. Вы единственный человек, с которым я могу хотя бы вот так, иносказательно, говорить об этом. Да, в моей жизни есть мрачные тени, и я стараюсь бежать от них. В семействе Хартли я был бы в безопасности. Зато лучшее, что во мне есть‚ — если оно действительно есть во мне, — погибло бы безвозвратно... — Он умоляюще посмотрел на Рэн, но ее лицо было непроницаемо. — Неужели вы не понимаете? — взмолился он.

— И да, и нет. Мне все-таки хотелось бы знать, зачем вы написали мне то письмо — последнее. Это, конечно, было давно, и мы были еще совсем детьми. Но уж очень все странно получилось.

— О, Рэн, если бы я только мог вам все объяснить! В этом опять-таки повинны мрачные тени, так осложняющие мою жизнь. — Он попытался сдержаться, но слова так и рвались наружу, помимо его воли. Быть может, он наконец все-таки скажет ей.

Он взял ее руки в свои. Они были холодны и безжизненны. Энтони выпустил их — не мог он держать ее за руку, зная, что ему не дано держать ее в объятиях.

— О, Рэн, — сказал он‚ — если б вы только знали, если бы я только мог рассказать вам... Ведь именно из-за своего чувства к вам я и... — В его глазах она увидела страдание. — В жизни у каждого есть свои мрачные тени, свои тайны, свои изъяны, не так ли?

Она молча кивнула.

Вот он снова с ней в вельде за фермой, озаренном багровым отсветом заходящего за холмами солнца. Они сидят на мягкой траве под деревьями, и он мучительно подыскивает слова, которые помогли бы ему открыть ей свою тайну... Как было бы хорошо, если б он все сказал ей тогда. Теперь ему все равно не уйти от этого.

— Так вот, и в моей жизни есть свои мрачные тени. После смерти матери они совсем сгустились. Я не хотел, чтобы они омрачили и ваш жизненный путь. — Он говорил все громче, голос его звенел. — Теперь вы поняли, в чем дело? Я считаю нечестным, морально нечестным заставлять избранницу моего сердца страдать из-за моих изъянов. Это своего рода садизм. Никогда нельзя жениться на девушке, которую любишь. В Джин я не был и никогда не буду влюблен. Она мне безразлична. Ей, как видно, хочется, чтобы я стал ее мужем — так пусть и получает меня со всеми моими изъянами.

Он был доволен собой за то, что сумел так просто рассказать Рэн о мучившей его проблеме.

— Но как можно допустить, чтобы какие-то там изъяны стали непреодолимым препятствием между мужчиной и женщиной, если он по-настоящему любит ее? Ведь он должен подумать и об ее чувствах. К тому же на свете не существует идеальных людей. Ну, признайтесь, Энтони, вы говорите чушь!

Он ни слова не ответил — только включил мотор. Они долго ехали молча. А когда заговорили, то о войне, и стали делиться воспоминаниями.

Наконец они остановились у придорожного ресторанчика, чтобы пообедать. Они оказались единственными посетителями. Он помог ей снять пальто и положил его на спинку стула. Они сели за маленький столик в уголке уютной, слабо освещенной комнаты; в камине потрескивали дрова, и тени ложились на их лица.

Энтони посмотрел на руки Рэн. Она задумчиво вертела пепельницу. Да, ей легко говорить об изъянах. В ее жилах не течет черная кровь.

— Вы попрежнему рисуете?

— Да, иногда. В прошлом году я даже училась на курсах рисования. Как-нибудь покажу вам кое-что из моих творений. Но, знаете, Энтони, я заинтригована: почему это мое появление в вашей жизни заставило вас изменить все ваши темные намерения и расчеты?

— Боже! — воскликнул он вдруг, поспешно вскакивая. — Только сейчас вспомнил: ведь я обещал с ней сегодня встретиться. — Рэн вопросительно посмотрела на него. — Я должен был заехать к Джин.

Рэн взглянула на свои часики.

— Без четверти девять, — сказала она.

Энтони извинился, поспешно вышел из комнаты и отыскал телефонную. будку. Он сказал Джин, что неважно себя чувствует. Он привезет ей портсигар завтра вечером. Она пробормотала какие-то сочувственные слова: да, отец говорил ей, что Энтони, должно быть, нездоровится — он даже ушел из конторы раньше обычного.

Энтони вернулся к Рэн.

— Все в порядке, — широко улыбаясь, сказал он‚ — свидание отменено.

— Не надо было этого делать, — сказала она.

— Вы спросили, как это могло случиться, что вот вы появились в моей жизни — и все мои дьявольские планы рухнули, точно карточный домик. — Он залюбовался ее лицом, изящными линиями ее тела, светлокаштановыми пышными волосами, на которых играл отсвет огня. — Если бы вы только знали, Рэн, как все эти годы мне хотелось встретить вас!

— Вы не находите, что не совсем прилично говорить так с замужней женщиной? — Она улыбнулась. — К тому же, то была детская любовь.

— Я не могу свыкнуться с мыслью, что вы замужем, Рэн, — воскликнул Энтони. — Где он?

— Кто?

— Да ваш муж.

— В Иоганнесбурге.

— Что же вы, в таком случае, делаете здесь, в Кейптауне?

Она помолчала немного. Потом сказала:

— Я, повидимому, скоро разведусь с ним.

Энтони почувствовал, как краснеет, как кровь теплой струей приливает к щекам. Он не мог сейчас смотреть на нее и уставился на огонь в камине.

— Вы говорили, что уже три года замужем, — под конец отважился он сказать.

Она кивнула.

— У вас есть дети?

— Нет.

Он ничего не сказал на это.

— Вообще говоря, я приехала сюда проверить, не наладятся ли наши отношения, если мы некоторое время побудем врозь. Очень уж мы действуем друг другу на нервы. Мы договорились, что если я почувствую себя в силах продолжать нашу совместную жизнь, я вернусь в конце месяца.

— В чем же дело? Почему у вас сложились такие отношения? — Он старался говорить безразличным тоном, но по всему чувствовалось, что это глубоко волнует его. Ее рука лежала рядом, и ему вдруг неудержимо захотелось взять, переплести ее пальцы со своими и крепко сжать. Ему хотелось привлечь ее к себе, почувствовать у своего сердца ее сердце. То, что он влюблен в Рэн, казалось таким естественным. Юношей он был увлечен ею, а сейчас это было совсем другое. Он чувствовал, что с Рэн мог бы обрести то счастье, к которому тянулся на протяжении всей своей путаной и сложной жизни. А главное — сейчас, когда вокруг него сильней сгустились грозовые тучи предубеждений и предрассудков, ему тем более необходимо было иметь подле себя подругу, отличающуюся столь редкими достоинствами, как она.

— Мне не хотелось бы об этом говорить, — ответила она. — Быть может, я расскажу вам в следующий раз, если вы, конечно, захотите, Энтони, встретиться со мной еще раз.

— Это я-то не захочу? — улыбнулся он.

— Ну, а если так, то мы должны быть очень осмотрительны. Мой муж ревнив до безумия. Стоит ему узнать, что у меня есть кто-то, и он ни за что не даст развода. А сейчас нам, пожалуй, пора в путь.

Дрова мягко потрескивали в камине; угасающее пламя отбрасывало на стены причудливые танцующие тени. Энтони помог Рэн надеть пальто, а сам поднял воротник куртки.

Они выскочили под моросящий дождь и бегом побежали к машине. Миля за милей оставались позади — Энтони говорил о прошлом, даже не замечая, где они едут, лишь бы продлить это счастье, лишь бы подольше побыть с нею.

Была полночь, когда они подъехали к отелю в Си-Пойнте, где она сняла номер, — всего в полумиле от квартиры Энтони.

Он остановил машину и, выключив мотор, сделал как раз то, чего всю дорогу зарекался не делать. Он осторожно обнял ее за плечи и тут же почувствовал, как она сразу вся напряглась. По лицу ее прошла тень — точно от облачка, на мгновение закрывшего луну. Ни слова не сказав, Энтони убрал руку.

Рэн нащупала рукоятку дверцы и открыла ее.

Они прошли через сад, потом поднялись по каменным ступенькам заднего входа. Отсюда было ближе до ее комнаты. Полоска света из слегка приоткрытой двери в коридоре упала ей на лицо.

Он расстался с ней, не сказав ни слова. В машине Энтони тотчас вытащил трубку и набил ее табаком. При желтом свете вспыхнувшей спички он увидел свое отражение в ветровом стекле — несколько мгновений он изучал его, потом нетерпеливым жестом выбросил спичку в окно и поехал домой.

На другой день вечером, когда Рэн открыла дверь своей комнаты, в лицо ей пахнуло ароматом цветов. Визитной карточки не было. Но она нисколько не удивилась.

XXXVI

С тех пор как Энтони встретил Рэн, он все свободное время проводил с нею. Внизу — среди скалистых уступов морского берега, наверху — среди горных хвойных лесов, в городе — на улицах, на крыше автобуса, — всюду перед ним словно открывался новый мир.

Рэн — возможно, сама того не сознавая — была для него спасением, единственным спасением от действительности.

Но дело было не только в этом. Энтони знал, что никогда, ни к одной девушке он не испытывал еще такого чувства.

Возможно, со временем, если ему удастся скопить достаточно денег, он увезет ее из этой ненавистной страны и начнет с ней новую жизнь где-то там, где нет расовых предрассудков.

А сейчас, после прогулки по горному склону, когда Энтони стоял, а она сидела у его ног, бесцельно обрывая травинки, он сказал ей с глубокой нежностью:

— Я так рад, дорогая, что вы решили не возвращаться к нему.

Она взглянула на него снизу вверх, и в глазах ее зажегся лукавый огонек.

— Только, пожалуйста, не воображайте, что это из-за вас.

— Но, может, хоть чуточку и из-за меня? — просительно сказал он.

Она отвернулась, чтобы скрыть улыбку.

Конечно, Энтони было ясно, что он почти никак не повлиял на ее решение. Из ее отрывочных рассказов он понял, что брак этот складывался при самых благоприятных обстоятельствах. Рэн встретила своего избранника во время войны — он был тогда в чине капитана и имел неплохой послужной список: не успел попасть в Италию, как был награжден «Военным крестом». После демобилизации он получил место директора в одном из иоганнесбургских золотодобывающих концернов — повидимому, благодаря своей успешной военной карьере. А потом его засосала безумная погоня за наживой, развернувшаяся после войны, — им овладела страсть к стяжательству. Рэн рассказала Энтони, каким самовлюбленным, тщеславным эгоистом стал ее муж, какой он купил себе огромный дом с купальней в Хоутоне, рассказала, как неожиданно — особенно, когда выпьет — увозил он ее из любой компании, стремясь к уединению с женой.

Да, подумал Энтони, грустная история: должно быть, главная беда тут — интимная сторона жизни. Он вспомнил, как Рэн однажды проронила что-то насчет их несоответствия друг другу.

Энтони сел на траву с ней рядом. Обнял ее и снова прошептал:

— Ну, хоть чуточку, дорогая...

Она положила руку ему на колено. Он взял ее и поцеловал. Однако страх перед тем, что его мрачная тайна может выплыть наружу, превращал это глубокое, страстное чувство к ней в настоящее мучение.

Они сидели под соснами, пальцы его нежно перебирали ее волосы. Потом он притянул ее к себе — его неудержимо влекло к ней.

— Вы думаете, он даст вам развод? — спросил Энтони наконец.

— Надеюсь. Хотя он такой собственник.

— Люди его склада обычно все такие.

— Да, Энтони, и нам нужно быть осторожнее. Не надо, чтобы нас видели вместе. У него тут есть знакомые — деловые знакомые, которые знают, что я здесь.

— Но ведь мы и так осторожны, дорогая.

Она помолчала немного.

— Когда вы последний раз виделись с Джин? — внезапно спросила она.

— Я вижу ее теперь только при случае. Мне иногда приходится заезжать к мистеру Хартли домой по делам службы.

— Но нельзя же так — взять и перестать с ней встречаться... Помните, что говорит поговорка о ярости оскорбленной женщины?

— Возможно, вы и правы. Но не могу же я ухаживать за двумя женщинами сразу?

— А почему бы и нет? Ведь все-таки я женщина замужняя и к тому же немолодая!

Он рассмеялся и, взяв ее за плечи, нежно поцеловал в шею.

В нем жила надежда, что, быть может, он сумеет дать ей то, чего недоставало в ее замужней жизни.

Но к любви его примешивалась глубокая грусть.

XXXVII

Когда Артур с Энтони подъехали к красивому особняку Бэллентайнов, в изящной зале уже танцевали сотни гостей.

Молодые люди остановились поздороваться и обменяться рукопожатием с Ивонной Бэллентайн, чье совершеннолетие праздновалось сегодня; в эту минуту к ним подошла Джин и спросила, почему они так запоздали.

Артур и Энтони только было принялись объяснять, что их так задержало, как появился Генри. Он был настроен очень мрачно.

— Я знаете ли, не люблю, когда со мной так обращаются: бросили посреди залы и стой, как идиот, жди вас, — ледяным тоном заявил он Джин, не глядя на остальных.

— Ну и прекрасно! — По ее манере держаться сразу было видно, что она — хозяйка положения. — Только не устраивайте сцен, пожалуйста.

И она направилась к танцующим. Генри, поджав губы, последовал за ней.

Оркестр несколько раз повторял танец на «бис»; Энтони заметил, как рьяно аплодировал Генри и какой подчеркнуто скучающий вид был у Джин.

Когда танец кончился, Артур нашел Энтони и предложил ему выпить. Кивком головы он показал на фоторепортера, готовившегося к съемке.

— Для светских листков старается, — с усмешкой заметил Артур. — Смотрите, он хочет снять Джин с Генри, а она пытается увильнуть. Любопытно!

— Что любопытно?

— Да разве вы не знаете, что Джин обожает, когда ее фотографии появляются в светской хронике? Она еще совсем недавно говорила, как это важно: должны же низшие слои знать, что делают высшие.

Артур громко расхохотался и отправился искать себе партнершу на следующий танец.

Тем временем Генри вышел вместе с Джин на террасу, но не успели они скрыться из виду, как, к великому удивлению Энтони, Джин снова появилась в зале, уже одна. Она направилась к нему, лицо ее искажала гримаса.

Он поспешил ей навстречу.

— Что-нибудь случилось? — спросил он.

Она осмотрелась. Две-три пары зашептались, глядя на них.

Джин увлекла его в комнату, где было меньше народу.

— Генри ведет себя сегодня, как настоящий осел, — сказала она. Грудь ее вздымалась от волнения.

— А что такое, почему?

— Я всегда знала, что он ревнив, но никогда не представляла, до какой степени. Весь вечер он к чему-нибудь придирается — все ему не так. Начать с того, что Генри, видите ли, удивляет, зачем мы пригласили вас в тот день к обеду. Ну какое ему до этого дело, правда? Ведь это Артур пригласил вас. — Она бросила на Энтони лукавый взгляд. — Потом он заявил, что я была с ним чересчур официальна во время обеда и что... Ох, до чего же он мне надоел... Я хочу, чтоб вы потанцевали со мной, а потом проводите меня домой, пожалуйста.

— Но, Джин, дорогая, как же я могу это сделать? — взмолился Энтони. — Ведь это вызвало бы настоящий взрыв. Если Генри ревнует сейчас, то что же будет тогда — конец? Я не могу допустить этого. Зачем вы сами ищете ссоры!

— Ну и отлично. Все равно с ним я не поеду домой. Хватит — больше я терпеть не намерена. Пойдемте, — сказала она, беря его под руку. — Что-то мне расхотелось танцевать. Спустимся в сад. Вечер такой теплый.

Без всякого удовольствия Энтони последовал за ней. Пробираясь среди парочек, стоявших порознь и группами, он поймал на себе пристальный взгляд светлосерых глаз, наблюдавших за ним сквозь облако голубого табачного дыма. Он постарался не думать об этом и вышел в сад.

Навстречу им попался слуга с подносом. Энтони взял у него два бокала с коктейлями и подал один Джин.

— Я уже выпила бокала два, — подмигнула Джин. Она медленно шла рядом с Энтони, опираясь на его руку. — Вам нравится сегодняшний бал, Тони? — томно спросила она.

— Да.

— Мне тоже. Такая приятная публика. Одного я только не прощу Ивонне: ну зачем ей надо было просить Генри заехать за мной?

— Джин, я хочу сказать вам кое-что. Надеюсь, вы не рассердитесь.

Она с любопытством взглянула на него.

— Да?

— Мне кажется, вы несправедливы к Генри. Ведь он же влюблен в вас — до смерти влюблен. Зачем вы водите его за нос?

— Ах, вот вы о чем! Заладили свое. Перестаньте мне читать нотации. Сегодня я не в настроении их слушать.

И она крепче взяла его под руку.

— Но вы никогда не в настроении. А вам нужно было бы серьезно об этом подумать.

Они остановились у пруда, где плавали лилии. В центре его бил фонтан, на который падал свет, проникавший сквозь деревья.

— Почему вы не хотите здраво посмотреть на вещи, Джин, и закрываете глаза на любовь Генри?

— Как вы думаете, если зажечь спичку, можно увидеть золотых рыбок в пруду? — спросила она, перегнувшись через низенькую железную балюстраду и не выпуская его руки. — Или они спят ночью?

— Вы не ответили на мой вопрос, Джин, — спокойно, но твердо напомнил он.

— Ну как же я могу отвечать ему взаимностью, — возразила она, не поднимая головы, — если мне нравится другой?

Энтони почувствовал, что попался. Изобразив на лице удивление, он взял у нее из рук бокал и поставил вместе со своим на садовую скамью.

— Вы несправедливы к Генри. Ведь у него есть все, что девушка может желать в мужчине.

— Возможно, но только он не герой романа данной девушки. Ну зачем вы разыгрываете дурачка? — спросила она нежным воркующим голосом, пытаясь поймать его взгляд. — Вы же знаете о моих чувствах, Тони.

Энтони понял, что наступил момент сказать Джин, как он к ней относится. Но сказать ей о Рэн он не мог.

— Если вы имеете в виду меня, Джин, — начал Энтони, глядя на лилии, плававшие на воде, — то вы, по-моему, просто безрассудны. Как можно сравнивать меня с Генри? Он — жених во всех отношениях более завидный. Перед ним прекрасное будущее, он может дать вам куда больше, чем я. Ведь я всего лишь слуга вашего папаши, — с горьким смешком заключил он.

Джин положила голову ему на плечо.

— Тони, — сказала она, — я хочу вас спросить кой о чем.

Он с тревогой ждал, что́ она скажет.

— Вы всегда так застенчивы с девушками?

— Нет... то есть, да... Я не вполне понимаю вас.

— По-моему, вы очень застенчивы. Да, конечно. В этом все дело: вы боитесь женщин. — Она помолчала минуту. — Мне кажется, у вас просто нехватает духу сказать девушке о своих чувствах — сказать, что вы ее любите. — Она крепче взяла его под руку и, прижавшись щекой к его плечу, посмотрела вниз, на воду. — Разве это не так, Тони? — добавила она-еле слышно.

Прошло несколько секунд, прежде чем Энтони сообразил, что ей ответить. Он вытащил портсигар, молча протянул Джин и при свете спички попытался разглядеть ее лицо. Ей было явно не по себе. Он так затянулся сигаретой, что она ярко, даже как-то вызывающе, вспыхнула в темноте.

— Я боюсь любви, — промолвил он наконец.

— Что вы хотите этим сказать? — спросила она, озадаченно глядя на него.

— Я боюсь того, что следует за любовью, Джин.

— А что же следует за любовью?

— Брак. Видите ли, в силу своей профессии мне приходится наблюдать много неудачных союзов. Учтите при этом, что только одна пятая, а то и меньше несчастных браков попадает на рассмотрение в суд. Во всех остальных случаях люди закрывают глаза на то, что из их супружеской жизни ничего не получилось, и продолжают совместное существование для видимости или ради детей.

Она выпрямилась и выдернула из-под его руки свою руку.

— Вы что же, вообще не намерены жениться?

Он покачал головой.

— Думаю, что нет.

— По-моему, вы слишком глубокомысленны и важны и ваша профессия вам явно во вред.

Она говорила колючим, едким тоном. Он понял, что надо быть осторожным.

— Вероятно, я и в самом деле такой. А может, я просто слишком глуп. — Он надеялся, что она не стала его врагом.

— Проводите меня, пожалуйста, в комнаты, — сказала она. — Право, не знаю, зачем я вышла сюда с вами.

Когда они подошли к освещенному дому, он сказал:

— Я не из тех, кто женится, Джин.

— Пожалуйста, не извиняйтесь.

Голос ее звучал холодно, она не смотрела на него. На веранде они расстались, но прежде она вдруг с укором взглянула на Энтони.

Генри Босмен, стоявший у стойки с коктейлями, был не единственным, кто заметил, как они вернулись из сада. И то, что другие тоже их видели, еще больше увеличило его ярость и заставило острее почувствовать свое унижение.

Заметив, что Энтони стоит один, Босмен тотчас подошел к нему.

— Гуляли? — спросил он с высокомерной улыбкой. Он слегка пошатывался, но его серые навыкате глаза смотрели твердо в одну точку.

— Да, погода прекрасная, — ответил Энтони. — А вы не выходили?

Вместо ответа Генри лишь посмотрел на Энтони с желчной ненавистью.

— Пойдемте выпьем, — предложил Энттони, беря Генри под руку, и шагнул было к стойке, но Генри поспешно высвободился и, повернувшись, быстро пошел прочь.

Энтони пожал плечами, глядя ему вслед.

«Бедняга, — подумал Энтони. — Если бы он знал!»

XXXVIII

Зимний день. Солнце заливает своим бледнолимонным светом склоны Столовой горы, но глубокое ущелье, отделяющее ее от других гор, полно сумрака. С черных скал по обе стороны ущелья по капле стекает вода, собираясь в крошечные ручейки, питающие папоротники. Энтони и Рэн остановились, чтобы отдышаться после долгого неровного спуска.

— Какой чудесный вид, — промолвила Рэн.

А он смотрел на ее стройную фигуру, на медовое золото волос, на нежную линию шеи...

— Точно во сне, — прошептал он.

Она вопросительно посмотрела на него.

— Вы совсем не обращаете внимания на окружающую нас красоту, — с улыбкой заметила она.

Они издали увидели местечко в ущелье, залитое солнцем, и решили там отдохнуть.

Рэн осторожно гладила пальцами большой зеленый папоротник, росший у ее ног.

— Я все думаю, получу ли я когда-нибудь развод. Одному богу известно, какие планы на этот счет у Рональда...

— Что он пишет?

— По-моему, он теперь понял, что бесполезно просить меня вернуться. Судя по его последнему письму, он, кажется, решил наконец смириться.

— Но в суд-то он собирается подавать?

— Да, он дал мне понять, что если я не вернусь к нему в ближайшее время, он поручит своим адвокатам возбудить против меня дело на том основании, что я бросила его. Но мне кажется, он ничего не станет предпринимать, пока окончательно не уверится, что положение безнадежно.

На небе появились облака и заслонили солнце.

Некоторое время Энтони и Рэн молчали. Он смотрел на нее, и она отвечала ему ясным взглядом. Теперь ему и без слов было ясно, что положение того, другого, безнадежно.

Он смотрел на нее сейчас не сквозь розовые очки юношеской романтической влюбленности, а глазами мужчины, жаждущего женского понимания и дружбы.

— Почему вы забросили свои писания? — неожиданно спросила она. — В свое время я считала, что у вас есть безусловный талант к этому.

Он долго не отвечал ей. Ее вопрос вернул его к дням детства, проведенным в стормхокской школе вместе с Бобом Портом; к случаю на реке, когда они оба чуть не утонули, запутавшись в водорослях; к воспоминаниям о Уиннертоне, Пите дю Туа, Рен... Затем смерть матери, война...

Внезапно он сказал:

— Я думаю написать повесть о своей жизни.

— Правильно, а почему бы и нет? — Она захлопала в ладоши. — Такая книга позволит вам раскрыть перед всем миром свои мысли и душу.

Он кивнул. Но решение написать о себе книгу радовало его еще и по другой причине. Это позволит ему осторожно и постепенно раскрыть перед ней мрачную трагедию своей жизни. Он расскажет все так, как оно было на самом деле. Потребовалось несколько лет, чтобы его детский ум постиг всю глубину трагедии, связанной с его происхождением. Естественно, и теперь потребуется немало времени, чтобы все это описать. И когда Рэн увидит перед собой правду, эта правда покажется ей причудливее любой выдумки, и в то же время это будет величайшим испытанием для ее любви. Он считал, что если бы Рэн знала о тайне его жизни с самой первой минуты, когда они встретились еще почти детьми, она никогда не позволила бы себе влюбиться в него. Но любовь пришла раньше, чем она узнала. И главное теперь было, насколько глубока эта любовь, ее любовь... выдержит ли она, когда узнает...

Если чувство к нему окажется достаточно сильным и глубоким, оно составит их счастье до конца дней.

Запах сырой земли ударил им в нос, когда они, выйдя из скалистого ущелья, вошли под сень более гостеприимного леса; их горные ботинки слегка скользили по ковру из коричневых игл.

— Если мою книгу согласятся напечатать, — заметил Энтони, — она выйдет под псевдонимом.

Рэн глядела себе под ноги.

— Почему?

— Да просто так. Мне это больше нравится. И она будет написана в третьем лице — я ведь не все буду брать из своей жизни. Кое-что и выдумаю.

— Правильно, не нужно превращать ее в автобиографию. Пусть это будет роман.

— И никто не должен знать, что я работаю над ней.

Глаза ее загорелись.

— Только мы вдвоем и будем знать, да?

— Да.

Она взглянула на него.

— Как интересно, Энтони.

Мелкий холодный дождь падал им на лица. Перепрыгивая в сгущающемся тумане через камни и бугры рыжей мокрой земли, Энтони и Рэн чуть не бегом спускались в долину, где тополя качали безлистыми ветвями под холодным дыханием ветра, дувшего с гор.

Когда лес уже начал редеть, они остановились, чтобы немного отдышаться. Над ними шумела, качаясь, похожая на зонт сосна.

Мокрые от дождя щеки Рэн горели румянцем, дыхание струйкой пара вырывалось изо рта. Энтони нашел ее губы, полные и такие податливые под его губами. Он слышал, как вздыхают под порывами ветра ветви деревьев у него над головой и, качнувшись, внезапно сбрасывают вниз свой груз дождевых капель.

Несбыточная мечта овладела им: ему вдруг захотелось, чтобы ветер подхватил его и Рэн, взмыл их ввысь за деревья и тучи и унес далеко-далеко, куда-то туда, где нет никого и ничего, где были бы только они — навеки свободные и навеки вместе...

XXXIX

Несмотря на холодную погоду, лицо Генри Босмена пылало как электрический камин, стоявший у него в конторе; он сознавал, что вел себя во время этого телефонного разговора далеко не наилучшим образом.

— Я же говорю вам, Джин, что я приглашал вас на эту субботу. Вы ошибаетесь. Я просил вас еще в прошлое воскресенье освободить именно этот вечер.

— Простите, но вы говорили о субботе на будущей неделе.

— Ничего подобного. Как я мог это говорить, когда балетная труппа к тому времени уже уедет? — Он говорил все быстрее, по мере того как им овладевало раздражение. — А ведь приглашал-то я вас на балет.

— Что за глупости, Генри! Как я могла согласиться пойти с вами, когда я иду на балет с Энтони?

— Ах, вот как? Когда же это?

— В эту субботу, конечно; он уже давно пригласил меня.

— Странные вещи творятся на свете, — с усмешкой заметил Генри. Говорят, что для человека моей профессии я обладаю бесценным кладом — памятью, а своих светских обязательств, оказывается, не помню.

— Вот именно, не помните, — подтвердила она, получая какое-то злобное удовольствие от его стремления всеми силами избежать ссоры. — Мне, право, начинает надоедать ваша манера винить меня во всем, после того как вы сами все напутаете.

— Знаете что: если я надоел вам, существует простой способ от меня избавиться.

— Вот и прекрасно, — сказала она и хлопнула трубкой по рычагу.

Генри принялся шагать из угла в угол; он выкурил одну за другой две сигареты. Загасив в пепельнице окурок от второй сигареты, он присел за стол и, даже не взглянув на лежавшие перед ним три папки со штампом адвокатской конторы «Хартли — дю Плесси», снова набрал знакомый номер.

— Джин? Хэлло! Это опять я. — Собственный голое показался ему на редкость робким и глупым. Как он ненавидел себя в эту минуту! — Вы меня слышите? Я хочу извиниться перед вами. Я немного погорячился.

— Вы в самом деле чересчур вспыльчивы! Не находите?

— Тут произошло какое-то недоразумение.

— Ну, ладно, забудьте об этом, — сказала она, смягчаясь.

— Можете освободить для меня вечер в пятницу?

— Хорошо. А куда мы пойдем?

— Пообедаем, а затем покатаемся, не возражаете?..

— Ну, нет! В «Рио» идет хороший фильм. Возьмите туда билеты.

— Хорошо, договорились.

— И только не забудьте на этот раз.

— Я-то не забуду, на этот раз во всяком случае. — Он принужденно рассмеялся. А чтобы доказать свою bona fides[7], я хотел бы пойти с вами и сегодня.

— Мне очень жаль, мой дорогой, но сегодня я занята.

Услышав ее ответ, Генри проклял себя в душе: ну зачем он навязывается?

— А можно поинтересоваться, с кем вы будете заняты?

— Нет, Генри. Любопытство погубило кошку.

— Я думаю, что это Грант.

Сначала она ничего не ответила. Затем сказала:

— Да, Артур пригласил его к нам на обед.

— Ну, а зачем же вам непременно присутствовать на этом обеде?

— Видите ли, двое наших слуг больны гриппом, а у третьего сегодня свободный день, так что мне придется заняться кое-чем по хозяйству. Вас я не приглашаю. Вы вечно спорите с Артуром.

Генри стиснул зубы. Голос его звучал спокойно, хоть это и стоило ему огромных усилий:

— В этом вы совершенно правы: взгляды Артура мне слишком хорошо известны, и разглагольствований его с меня более чем достаточно... Так что постараюсь потерпеть до пятницы. До скорого...

— Пока.

Генри откинулся на спинку стула. Как бы убрать с дороги этого выскочку?

Он нахмурился и помрачнел. Эти бесконечные расстройства и волнения начинали сказываться на его нервах и работе. Не может человек жить без развлечений. Вот потому-то он так и держал себя последние месяцы. И во всем виновата Джин. Она сама довела его до этого.

Он снова взялся за телефонную трубку и набрал другой номер.

— Это ты, Дот?

— Хэлло! Как поживаешь?

— А ты знаешь, кто с тобой говорит?

— Да, конечно, — Том?

— Нет, чорт возьми. Сколько у тебя поклонников? Это Генри.

— Ну, конечно, Генри. Я сразу узнала твой голое. Просто хотела пошутить, чтобы ты поревновал немного. Понятно? — В трубке раздалось хихиканье.

— Дело твое. Ты вечером свободна?

— Ну вот — опять. Вытаскиваешь меня раз в столетие, а потом бросаешь, точно раскаленный кирпич. Потом снова бац: звонишь в четыре часа и спрашиваешь, свободна ли я вечером. У каждой девушки есть все-таки своя гордость.

— Так ты свободна сегодня вечером? Да или нет?

— О, господи! Вот уж не хотела бы я, чтобы ты допрашивал меня в суде. Да, свободна. Что мы будем делать?

— Я заеду за тобой в половине девятого.

— Ну, и что же мы будем делать?

— М-м... — промычал он после минутного молчания, — покатаемся немного, перекусим, выпьем, опять покатаемся. — И он многозначительно рассмеялся.

— Понятно. Пока! — прощебетала она и повесила трубку.

Улыбаясь своим мыслям, Генри закурил сигарету и снова углубился в дела.

Было около десяти часов вечера, когда, слегка пошатываясь и держа в руке ключ, он принялся шарить в темноте, пытаясь нащупать замочную скважину в двери своей квартиры. Дот, полногрудая, ярко намазанная девица висела у него на руке. Ее светлые крашеные волосы были слегка растрепаны. Она взвизгивала всякий раз, как он делал неудачную попытку вставить ключ в замок.

— Руки не слушаются, дорогой?

— А сама-то лучше, что ли? Обо мне можешь не беспокоиться. Я пить умею. Ну вот! — сказал он, попав, наконец, ключом в замок. И почти волоком втащил ее в комнату. — Давай выпьем еще по стаканчику, а потом я покажу тебе кой-какие картинки, которые я привез из Парижа.

Он икнул в темноте. Она снова взвизгнула.

Задев по дороге за стул, он зажег маленький ночничок и усадил Дот на кушетку.

— Сними пальто, Дот, — сказал он, в свою очередь снимая пальто. — Устраивайся поудобнее.

Он вынул из шкафа бутылку виски и сифон с содовой водой и смешал два двойных коктейля.

— На, пей! — И он грубо всунул ей стакан в руку.

Пошатываясь, он подошел к книжной полке, порылся и вытащил три французских журнала.

— Я привез их... в прошлом году из Парижа. Забавно, да? Посмотри-ка на это, — и он громко захохотал, — а вот это... а это...

Она растянулась на кушетке; он сел с ней рядом и при слабом свете ночника принялся переворачивать страницы, а она только хихикала.

Внезапно он поднялся, спокойно пересек комнату и погасил ночничок. Затем вернулся, лег с ней рядом и стал расстегивать ей блузку.

Была полночь, когда они вышли из его квартиры. Вечером дождь только накрапывал, а сейчас полил такой, что они бегом спустились с мокрых ступенек, спеша укрыться в машине, — от этой поспешности все приключение сразу показалось Генри противным...

Надо сейчас везти эту женщину, несмотря на сырость и непогоду, в такую даль —в Си-Пойнт, где она живет, а потом одному возвращаться домой. Затем надо будет отвозить машину в гараж, до которого почти четверть мили. Там придется выйти, основательно промокнуть, прежде чем удастся открыть дверь, затем снова влезть в машину, въехать в гараж, запереть за собою дверь и пешком вернуться под дождем домой. Нет. Лучше оставить машину около дома до утра.

Какая несчастная жизнь у холостяков, думал Генри, ведя машину по мокрому и скользкому асфальтовому шоссе. В самом деле, разве не несчастная: изволь вылезать из теплой мягкой постели, так и манящей к себе, и тащиться куда-то холодной ночью. Как он завидовал своим коллегам адвокатам, которые были женаты и могли наслаждаться прелестями супружеской жизни!

Если б он только мог как-то повлиять на Джин, заставить ее забыть свое ребяческое увлечение этим Грантом! Если б она понимала язык здравого смысла. В самом деле, ну кто такой этот Грант?

Дот прижалась к нему.

— Двадцать пенни, если я догадаюсь, о чем ты думаешь, — сказала она.

Он что-то пробурчал в ответ.

Машинально обняв ее, он снова погрузился в молчание.

Если бы Джин была так же податлива, как Дот. «А знаешь ли, мужчина ты все-таки очень привлекательный», — заявила она ему. Вот если б Джин хоть раз сказала ему такое.

Но Дот для него лишь самка — у него не было к ней ни капли чувства. А в Джин он влюблен. Как было бы чудесно, если б их духовное и социальное сродство было подкреплено взаимным влечением!

Почему Джин такая? — раздумывал он. Почему она так странно ведет себя? Не может быть, чтобы он ей не нравился. Его успех у других женщин не оставлял на этот счет сомнения. В чем же тогда дело?

И тут старое объяснение пришло ему на помощь: ее строгое воспитание, высокое общественное положение, природная застенчивость, девственность... Не в этом ли дело? Неужели она действительно страшится всего, что связано с полом, страшится чисто по-девичьи? Или леди возмущается в ней при мысли о необходимости делить постель с мужчиной?

Патологическая девица — вот что она такое! Придется повести себя с ней круто. Затащить ее к себе. А там пустить в ход все свое умение, чтоб обольстить ее. Когда же он приобщит ее к наслаждениям плоти и заставит преодолеть то, что мешало ей до сих пор вкусить их, — она, конечно, полюбит его.

Щеточка на ветровом стекле машины отсчитывала секунды — заря надежды забрезжила перед Генри. Он замурлыкал какой-то веселый мотив.

— Вот это уже лучше, — сказала Дот. — Разве можно быть такой кислятиной! Не люблю я, когда ты моршишь лоб, точно старик.

И она теснее прижалась к нему.

Они въехали в маленькую уличку, где жила Дот. Генри остановил машину у дома, в котором она снимала комнату, и протянул руку, чтобы открыть дверцу с ее стороны.

Внезапно он отдернул руку и уставился в стекло.

— В чем дело? — спросила Дот. — У тебя такой вид, точно перед тобой привидение!

Она проследила за его взглядом и сквозь пелену дождя увидела мужчину и женщину. Они вышли из большого многоквартирного дома напротив и стали усаживаться в маленький автомобиль.

Лицо девушки было скрыто капюшоном плотного непромокаемого плаща, но мужчину Генри мог разглядеть, несмотря на дождь.

— Что тебя так встревожило, мой мальчик? — приставала к нему Дот.

— Этот человек! Он живет здесь?

Генри напрягал зрение, стараясь получше рассмотреть мужчину.

— Да, уже несколько месяцев.

— А эта девушка, ты ее видела раньше?

— Ну, сейчас мне не видно ее лица, но я часто замечала, как он по вечерам выходит из дома с какой-то девушкой. И надо сказать, прехорошенькой. Хотелось бы мне иметь такую фигуру.

— И всегда с одной и той же?

— Да. Во всяком случае, я его видела только с ней.

— А они поздно выходят? — спросил он, не выпуская из поля зрения маленького автомобиля, который в эту минуту как раз тронулся.

— Я видела их несколько раз, когда возвращалась домой из театра. И еще как-то в субботу, когда поздно шла с танцев. Машина их частенько стоит у подъезда далеко за полночь. — Дот посмотрела на своего спутника. — А в чем дело? Что такое?

— Ничего.

— Кто она?

— Неважно. Пошли, я устал, Дот.

И он распахнул перед ней дверцу. В машину ворвался дождь.

— Ох, уж эти мне твои истории! И почему ты не можешь привязаться к какой-нибудь одной девушке? Выбрал бы себе порядочную, вроде меня. — Она хихикнула и стала неуклюже вылезать из машины. — Можешь не провожать, дождь льет как из ведра, — нежно проворковала Дот. — И у меня есть ключ.

Но когда он вдруг кивнул головой в знак согласия, лицо ее омрачилось.

Генри наклонился и слегка коснулся губами ее губ.

Не успела она стать на землю, как он включил мотор и, резко убрав тормоза, на полной скорости помчался прочь. Его разбирала такая злость и досада, что он даже прикусил губу.

Вот, оказывается, чего стоят все эти россказни Джин о том, что она, видите ли, не может уйти из дому, потому что Артур пригласил Энтони к обеду! Она любовница Гранта! А он, Генри Босмен, отвергнут... И она крутит напропалую с этим ничтожеством!

Ну хорошо, он еще им покажет...

Обоим...

И скоро...

XL

— Рональд предпринял последнюю попытку к примирению — ты понимаешь, что я не могла отказаться от этой встречи.

— Конечно, дорогая. А как долго пробудет здесь его двоюродный брат?

— Всего дня четыре — он прилетел вчера вместе с женой. Он-то приехал по делам, а она — прокатиться. После его отъезда она еще останется погостить у своих родителей в Эрманусе. Он хочет обстоятельно поговорить со мной. И хоть я знаю, что это ни к чему, пришлось согласиться.

— Куда же вы сегодня идете?

— Сначала поедем обедать, потом в театр, а потом в какой-нибудь кабачок. У Джона даже есть партнер для меня. — Она улыбнулась. — Можешь не ревновать, дорогой! Это всего лишь его старший брат — старый лысый холостяк и уж никак тебе не соперник!

— А я все-таки ревную. Но жаловаться не могу, потому что сегодня вечером сам иду в балет с Джин.

— Знаешь, Энтони, мне кажется, у тебя стало удивительно любвеобильное сердце: ревнуешь меня, а развлекаешься с ней!

— Но ведь я уже говорил тебе, что это в последний раз...

— Знаю, знаю, мой хороший. Тебя так легко поддразнить! — Она протянула ему листок рисовальной бумаги. — Что ты об этом скажешь? Видишь, как я использовала белый фон — он у меня служит контуром — вот тут, тут и вон там, видишь? — Кончиком кисти она указывала ему на различные места в рисунке. — Нужно иметь очень твердую руку, но рисунок получается куда более эффектный, чем если положить белую краску поверх грунта.

Энтони взял листок и отодвинул от себя на всю длину руки. Потом постепенно стал приближать к глазам. Брови его сдвинулись.

— Я понимаю, чего ты хотела этим достигнуть, Рэн, но, по-моему, ты упустила уйму деталей. Ты не боишься, что у тебя получится карикатура, если продолжать в этом плане?

Она покачала головой и с улыбкой пожала плечами.

— Подожди, пока я кончу, а потом уж и суди.

Некоторое время они работали молча.

— Знаешь, я думала о том отрывке, который ты мне читал в прошлый раз, — сказала она наконец. Он перевернул несколько страниц рукописи. — Я тебе уже говорила, что место это — впечатляющее, но повествование ведется как бы со стороны. Это, между прочим, очень чувствуется на всем протяжении вещи. Не знаю, как бы это лучше тебе сказать, но, по-моему, надо вносить в то, что ты пишешь, больше своего, авторского.

— Ты имеешь в виду это место?

Рэн взяла из его рук листы рукописи и быстро пробежала их глазами.

— Да.

— Отлично, давай посмотрим вместе, чтобы мне было ясно, чего ты хочешь.

Он начал читать, а Рэн, пристроившись на краешке его стола, внимательно слушала. Время от времени она прерывала чтение критическими замечаниями.

— Боже, уже половина шестого, — внезапно воскликнул он. — До чего быстро летит время! Давай попьем чаю.

Рэн вышла в маленькую кухоньку его отдельной квартиры, чтобы подогреть чайник.

Вскоре она вернулась и принялась накрывать на стол; он предложил ей сигарету, и они оба закурили.

— Какая жалость, что придется потратить целый вечер на Джин! Я бы с гораздо большим удовольствием поработал над рукописью.

— Тебе понравится балет, — успокоительно заметила Рэн. — А кроме того, завтра воскресенье, и ты, как и в прошлый раз, с лихвой наверстаешь упущенное.

Она вернулась в кухоньку, чтобы заварить чай. Он пошел за ней и, глядя, как она умело возится с чайником, чашками и блюдцами, сказал:

— По-моему, из тебя выйдет великолепная жена.

— Давай лучше не касаться сейчас этого больного вопроса, — сказала она.

Когда они кончили пить чай, Рэн собрала посуду и отнесла ее в кухоньку, чтобы вымыть.

Вскоре она вернулась. Энтони посмотрел на нее, и ему вдруг показалось, что целый сноп солнечных лучей ворвался в темную комнату.

Он подошел к ней и провел рукой по ее волосам. Она вздрогнула от его прикосновения. Каким-то чужим, изменившимся голосом Энтони сказал ей, как она ему нужна.

Она повернулась к нему. Губы ее были податливы. Но этот поцелуй был так не похож на все предыдущие — Рэн смотрела на него широко раскрытыми глазами, снизу вверх, и во взгляде ее не отражалось ничего. Щеки ее были бледны, лицо — бесстрастно. Он выпустил ее голову, и руки его безвольно повисли. Что случилось? — в изумлении подумал он. Минуту спустя, даже не глядя на нее, он услышал, как она глубоко вздохнула, с трудом переводя дух. И тут Энтони понял. Хоть он и знал, что она во многом умнее его, сейчас он почувствовал, что нужен ей так же, как она ему.

Он взял ее лицо в ладони, притянул к себе и нежно поцеловал.

Они вышли и медленно побрели к дороге, что вьется по берегу моря, — туда, где они вновь обрели друг друга. Рэн держала его за руку.

— Скоро уже три месяца, как мы встретились, — сказала она.

Закат был такой же лимонный, как и в тот майский день. Море было спокойно, лишь слегка пенилось у скал.

— Какая тишина вокруг, какой покой! — сказал он.

— Даже слишком.

— Почему?

— Не знаю, но почему-то когда море вот такое — совсем спокойное, точно мертвое, — мне становится страшно. Послушай, как волна лижет берег — лижет, лижет, набегая на песок. Мне страшно от этого.

Он отвез ее домой. По дороге обратно Энтони, хотя и очень спешил, все же посмотрел на море и прислушался к его баюкающему шуму. Медленно, лениво, с какой-то удивительно однообразной монотонностью волны плескались о берег.

Когда он открыл дверь своей квартиры, в комнате звонил телефон. Ему сейчас меньше всего хотелось разговаривать по телефону — у него было даже поползновение не брать трубку. Но в телефонном звонке всегда есть что-то повелительное. Если вы не ответите на него и он сам собой умолкнет, вас без конца будет мучить мысль, что звонок был очень важным. И как раз таким и был, очевидно, данный звонок, ибо телефон звенел властно, настойчиво, пока Энтони, наконец, не поднял трубки и не сказал:

— Хэлло?

Он надеялся, что это не Джин.

— Хэлло! Скажите, пожалуйста, мистер Грант дома?

Нет, это был голос мужчины.

— Да, я у телефона.

Голос казался слегка знакомым, будившим далекие воспоминания.

— Хэлло, Энтони.

— Кто это?

Энтони крепче прижал трубку к уху. Секунда, предшествовавшая ответу, показалась ему вечностью.

Когда, наконец, по проводу до него донесся ответ, голос звучал холодно и отчужденно:

— Стив, — сказал он.

XLI

— Ну и молчаливы же вы были сегодня, Энтони, — заметила Джин, когда они ехали домой после балета.

— Да, должен признаться, я сегодня что-то не расположен поддерживать разговор, — пробормотал он.

— За весь вечер вы едва слово вымолвили. Я все время пыталась вызвать вас на разговор, но вы ушли в себя, точно улитка. Что с вами?

— Плохое настроение.

И он снова погрузился в мрачное молчание. А Джин, словно ему в отместку, забилась подальше в угол и плотнее завернулась в меховую накидку. Выражение ее лица в профиль было явно осуждающим, но Энтони это не слишком беспокоило.

Ну как он мог развлекать Джин, зная, что дома ему предстоит встреча с братом — Стивом Грэхемом, который дожидается его возвращения?

По телефону Стив сообщил ему, что уже три дня находится в Кейптауне.

— Так почему же ты мне раньше не дал о себе знать?

— Я был очень занят на одной конференции. А завтра рано утром я уезжаю на машине обратно в Порт-Элизабет.

— Надо было сразу мне позвонить, ты бы мог у меня остановиться. Уж я бы как-нибудь тебя устроил.

Так он сказал брату и постарался даже, чтобы в голосе его звучало искреннее огорчение. Но в глубине души Энтони облегченно вздохнул, узнав о тактичном решении Стива не навязывать ему своего присутствия. Ну зачем было лгать вежливости ради, подумал Энтони, да еще так неубедительно?

Прошло двенадцать лет с тех пор, как Энтони в последний раз видел своего младшего брата, и сейчас он с трудом мог припомнить, как тот выглядит. Он давно уничтожил свои детские фотографии, а также снимки, сделанные во дворе «Орла» и на спортивных площадках Стормхока.

Единственное, что он отчетливо помнил, — это что кожа у Стива темная, как у самого настоящего цветного.

Энтони договорился со Стивом, что тот придет к нему около полуночи. Они непременно должны повидаться до его отъезда, сказал Энтони. И под конец Стив согласился.

Энтони оставил дверь своей квартиры незапертой — он сказал Стиву, чтобы тот приходил и располагался как дома.

И вот сейчас, отвозя Джин в Эвонд-Раст, Энтони со смутной тревогой думал о предстоящей встрече с братом, а еще больше о том, чтобы кто-нибудь не увидел их вместе и не заметил сходства между ними. Правда, его немного успокаивала мысль, что через несколько часов Стив уже будет мчаться обратно в Порт-Элизабет.

Энтони был даже благодарен брату за то, что тот так предусмотрительно решил ему не навязываться. Как бы ни был занят Стив, он, конечно, мог бы за эти три дня выкроить время и навестить брата; Энтони было ясно, что и позвонил-то он преднамеренно только в последнюю минуту. Умышленно Стив никогда не стал бы причинять ему зло — Энтони знал это.

С другой стороны, его удивило, что Стив готов был покинуть Кейптаун, удовольствовавшись лишь кратким, лишенным всякого тепла телефонным разговором. Неужели на протяжении этих долгих лет ему ни разу не хотелось — пусть на минуту — повидаться со своим старшим братом? Хотя понятно, что особой любви от Стива ожидать было нельзя, но неужели ему совсем неинтересно, как живет его брат, неужели не хочется рассказать, как живет он сам?

Стив мог бы при желании без труда навлечь на него беду. Энтони вспомнил, какую опасность представляли для него письма Стива во время войны. Он подумал о своем положении в фирме «Хартли — дю Плесси», об авторитете, каким он пользуется в суде.

А больше всего его пугало то, что Рэн может узнать о его мрачной тайне, прежде чем он сумеет подготовить ее к этому. Главное — чтобы не убить их любовь: вот он напишет книгу, и она постепенно узнает обо всем. А если сразу рассказать ей всю правду, он может потерять ее.

— Энтони, — сказала Джин, вновь прерывая ход его мыслей, — я хочу сказать вам кое-что, весь вечер собираюсь.

— Я слушаю, — ответил он, делая над собой усилие и стараясь, чтобы в голосе его звучало любопытство.

— Вчера вечером я была с Генри. Он очень странно вел себя.

— В каком отношении странно?

— Предложил мне такое, что я до сих пор опомниться не могу. Он хотел, чтобы я зашла к нему домой.

— А в какое это было время?

— После полуночи. Он предложил подняться к нему и выпить по бокалу вина.

— Ну, и вы пошли?

— Конечно, нет! Как вы можете задавать мне такой вопрос? Я сказала ему, чтоб он не говорил глупостей и что он уже достаточно выпил за вечер. Вы ведь знаете, что в последнее время он ужас как пьет. Никогда он так не нагружался раньше.

— Ну, а что же было необычного в его поведении?

— Видите ли, когда я отказалась пойти к нему, он злобно посмотрел на меня и спросил, почему это я разыгрываю из себя такую скромницу, когда бываю с ним. Он особенно подчеркнул это с ним. Я сказала, что никогда не хожу одна к холостым мужчинам да еще ночью. Тогда он повернулся ко мне и спросил: «Это правда?» Ну, он, конечно, получил сполна за то, что усомнился в моих словах. Но знаете, что он мне сказал?

— Что?

— Только вы на меня не сердитесь, Энтони. Я хотела сказать вам раньше, но вы весь вечер были какой-то... не подступишься. А сейчас, когда мы уже почти приехали, я...

— Не обращайте на меня внимания, дорогая. Так что же он сказал?

— Он посмотрел на меня этак в упор и сказал: «Не обманывайте меня, это ни к чему». Так и сказал. Я попросила его объясниться, и он заявил, что вы каждый вечер возите меня к себе. И это, мол, ему известно из достоверных источников. Я до того обозлилась, что даже слова не могла вымолвить, а когда, наконец, обрела дар речи, то обругала: его как только могла и приказала немедленно отвезти меня домой и никогда больше со мной не разговаривать. Он преспокойно выслушал все это, а после того как я излила на него весь поток своего красноречия, сказал: «Нечего пыжиться, Джин. Я прекрасно обо всем осведомлен». Видеть меня у вас он, конечно, не мог, потому что я никогда у вас не была.— Она смущенно рассмеялась. — К тому же, я и не подозревала, что ему известно, где вы живете...

— Да и я тоже, — сказал он, с удивлением выслушав ее рассказ.

— Поразмыслив немного, я решила, что, повидимому, это вы намекнули ему на нечто подобное.

— Я? — От изумления у него даже дух перехватило. — Но чего ради, скажите на милость?

— Ну, я подумала, быть может, вы сказали ему это просто, чтоб он поревновал немного.

— Господи, Джин, вы приписываете мне какие-то совсем неблаговидные поступки!

Ему было противно, и она это почувствовала.

— Но разве мужчины иной раз не говорят друг другу такого? — заметила она возможно более примирительным тоном.

— Если говорят, то их следует сечь за подобные разговоры. Что же до этой истории, Джин, то даже будь это правдой, Генри Босмен был бы последним человеком, которому я мог бы об этом рассказать. Ведь он не преминул бы отомстить вам. Ну, а вы потом уж устроили бы мне тарарам, не так ли? Вы об этом-то хоть подумали?

— Я просто не знала, что и думать.

— Но ведь я же говорил вам, что с того вечера на балу у Ивонны я не разговариваю с этим человеком, — если не считать «здравствуйте» и «до свидания». Или, вернее, — с улыбкой добавил Энтони, — он не разговаривает со мной.

— Ну, значит, он просто сумасшедший, — сказала она. — Надо же говорить такое, да еще выдумывать от начала до конца!

Энтони искоса посмотрел на нее, вспомнив, как она намекала, что хотела бы зайти к нему — посмотреть, как он живет.

XLII

Завернув за угол на ту улицу, где он жил, Энтони увидел в окнах своей квартиры свет. Он оставил машину у подъезда, чтобы потом отвезти Стива домой, и поднялся по ступенькам. Взявшись за ручку двери, он медленно повернул ее. И вдруг почувствовал, что страшно взволнован.

Резким движением он толкнул дверь, и она открылась. Несколько мгновений братья молча смотрели друг на друга.

Со времени своего отъезда из Стормхока Энтони немало вырос в собственных глазах. Он законно гордился достигнутым им положением. Школу он окончил с отличием. В армии дослужился до чина капитана. Всюду, где бы он ни появлялся — в суде ли, в адвокатской ли конторе, в свете, — его принимали как равного.

Однако, когда он вошел в переднюю часть своей однокомнатной квартиры и взглянул на брата, который был моложе его на пять лет, он вдруг почувствовал себя маленьким и ничтожным. Он сразу заметил, как вырос и изменился Стив. Теперь ему шел двадцать третий год; он был чуть выше Энтони, но гораздо тоньше и не так хорошо сложен. Энтони поразил его вид — щеки запали, лицо худое. Он слегка сутулился — возможно, от того, что слишком много читал или занимался, о чем свидетельствовали, кстати, и очки без оправы. Кожа Стива, казалось, стала чуть светлее, чем когда он был ребенком; или, быть может, страхи и воображение Энтони преувеличили то, что он считал главной отличительной чертой своего брата?

Лицо Стива — как Энтони сразу не без страха заметил — было достаточно похоже на его собственное, чтобы нельзя было не подметить их сходства.

Однако не лицо Стива и не его серьезные черные глаза, светившиеся умом, смутили Энтони и навели на мысль, что ему далеко до младшего брата; и не сознание, что темная кожа Стива является зловещей уликой против него — уликой, грозившей ему гибелью. Нет, дело было в едва скрытом презрении, которое читалось во всем облике Стива. Вот это-то презрение и пошатнуло самоуверенность Энтони. Казалось, Стив презирал его за то, что он превратил свою жизнь в сплошной маскарад, стал на путь притворства, обмана, лавирования.

С минуту они молча оценивали друг друга — в комнате словно завязалась борьба между стародавней любовью и стародавней ненавистью.

Глядя в темнокарие, почти черные глаза брата, Энтони уловил в них яд скептицизма — скептицизма сухого, жесткого, без примеси юмора.

Энтони подошел к брату и положил обе руки ему на плечи.

— Ну, как поживаешь, Стив? — с чувством спросил он. — Мы столько лет...

Ему показалось, что его теплое обращение нашло у Стива какой-то отклик, и сердце его забилось сильнее. Вот такой и должна быть встреча двух братьев.

Но голос, который ответил ему, звучал холодно, почти резко:

— Прекрасно, спасибо, Энтони. А ты?

И в одну минуту исчезло тепло — если оно вообще когда-либо существовало в их отношениях. Энтони призвал на помощь все свои душевные силы в надежде все-таки покорить Стива.

— Я? Великолепно. Как здорово, Стив, что мы встретились и можем побыть вместе.

Но язвительная улыбка, тронувшая уголки губ Стива, казалось, спрашивала, в самом ли деле Энтони так думает.

— Ты очень вырос. — Энтони встал рядом со Стивом, чтобы помериться ростом. — Смотри-ка, выше меня!

— Немножко, — заметил Стив. — Вот только пополнеть мне не мешало бы. Ты не находишь, что я уж слишком тощ и костляв? — И он жестом обвел свои плечи и грудь.

— Нет, не очень, — сфальшивил Энтони, — а вообще, придет время — и пополнеешь. Ну, присаживайся, давай я напою тебя чаем. Или, может, хочешь чего-нибудь покрепче? Вина, виски или пива?

— Я бы предпочел чай, если это не слишком для тебя хлопотливо. Вина я не пью.

Энтони пошел в кухоньку, поставил чайник на огонь и вернулся, неся булки, масло и коробку сардин.

— Ты без труда добрался сюда?

— Да, конечно, ты ведь мне так подробно все объяснил по телефону. Я тут смотрел твои книги в ожидании тебя. Среди них есть преотличные.

— Да, потребовалось немало времени, чтобы собрать их. Ты давно ждешь меня?

— Около получаса. Но когда сидишь среди таких книг, время летит незаметно.

Они помолчали. Энтони смотрел на брата, которого он никогда не сможет признать.

— Расскажи мне о себе, Стив, — сказал он.

Стив ответил не сразу: в глазах его читалось сомнение в искренности этой просьбы. Но голос, когда он заговорил, звучал по-дружески:

— Ну, что тебе рассказать — после демобилизации из армии, как тебе известно, я стал учительствовать. Я ведь сообщал тебе, кажется, об этом? — Энтони кивнул. — Если бы ты писал мне почаще, я бы отвечал тебе, и тогда ты был бы в курсе всех событий моей жизни, а я твоей.

— Прости меня, Стив. Единственное мое оправдание — лень.

Снова этот скептический, недоверчивый взгляд.

— Ну, так вот, — продолжал Стив, — как я только что говорил тебе, после демобилизации...

— Тебе так и не удалось побывать на Севере?

— Нет, к сожалению. А мне бы очень хотелось повидать свет. Но вместо этого нас заставляли терять время в лагерях здесь, в Африке, да возить в машинах господ, распоряжающихся на базах. Однако поначитаться я сумел.

— Расскажи мне об этой твоей газете.

— О, это — моя любовь. Она называется «За справедливость». Делаем мы ее вчетвером. Это газета для не-европейцев, и нам стоит немалого труда выпускать ее бесперебойно. Понимаешь, у нас очень мало средств и мало объявлений, хотя в общем хватает на оплату расходов, так что каждую пятницу мы имеем возможность выпускать нашу газету.

Энтони разрезал булки и намазал их маслом.

— Должно быть, это интересная работа, — заметил он, — но выгоды, повидимому, никакой?

— Боюсь, что очень маленькая. Но нас не это заботит. Мы работаем бесплатно. Только время от времени позволяем себе роскошь — получать небольшие премии. Один же из нас всецело занят работой в редакции. Вот ему положено нечто вроде жалованья. А остальные занимаются кто чем может. Я, например, преподаю в одной приходской школе. По вечерам готовлю учеников к экзаменам, а кроме того, пишу иной раз статьи для европейской прессы о проблемах, волнующих нас, цветных, — их печатают, если статьи получаются не слишком критические. Так что, когда у меня появляется желание заработать таким путем несколько фунтов, мне приходится сдерживать себя. Зато в нашей газете «За справедливость» я могу писать все что хочу. Тут мы чувствуем себя свободнее и более открыто выражаем думы и чаяния нашего народа.

В том, как он подчеркнул последние два слова, слышалась жгучая боль.

Энтони провел языком по губам, проглотил слюну. Он вынул пачку сигарет и протянул Стиву.

— Спасибо, я не курю.

Этот отказ лишь еще больше увеличил замешательство Энтони. Немного вина и дым сигареты, конечно, помогли бы им установить более теплые отношения. Он закурил сам.

— Что это за конференция, на которой ты здесь присутствовал?

— Она была созвана с целью принять решение об устройстве по всей стране демонстраций протеста против сегрегации.

— И это поможет?

— О, я знаю, что мы приперты к стене. Но мы должны бороться. Я все же надеюсь на будущее. Эта идиотская сегрегация, повидимому, рассчитана на то, чтобы внушить нам, что мы не люди, а просто особые животные. Только ничего у них с этой затеей не выйдет. В народе это вызывает лишь горечь и обиду, а всякая обида ведет к повышению политической сознательности. Мы должны просвещать наш народ, сделать его культурным, уничтожить раздирающие его противоречия, объединить его...

Стив закашлялся и умолк. Кашель сначала был легкий, как если бы у него першило в горле, но тут же перешел в нутряной, легочный.

Энтони подал ему стакан воды и, пока брат пил, с чувством все возрастающей неловкости смотрел на его больное лицо.

— А теперь поговаривают о всеобщей переписи населения... Нам выдадут удостоверения личности или паспорта, в которых будет написано: «не-европеец»... чтобы мы ненароком не зашли не в тот кабачок или кино или случаем не сели в вагон, предназначенный «только для европейцев». Ты, повидимому, относишься ко всем этим вещам иначе — ведь ты живешь как европеец и не общаешься с нашим народом.

— Не думай, что мне это безразлично, да и вообще... — Энтони умолк, спохватившись, что сказал слишком много. Внезапно у него возникло такое ощущение, точно он вовсе и не старший брат, — Стив был куда разумнее, куда уравновешеннее его.

— Нет, что ты, Энтони! Это я прекрасно понимаю, но я другое имел в виду: я хотел сказать, что тебя лично не коснулись все эти трагедии, с которыми сталкиваешься сейчас в нашей стране на каждом шагу, и ты лишь слабо представляешь себе, что такое на самом деле сегрегация. Моя двоюродная сестра — а значит и твоя — была помолвлена с одним парнем, состоящим на государственной службе. Это неглупая хорошенькая девушка — и притом лишь чуть-чуть смуглая, а не такая черная, как я. Она и ее жених живут в Дурбане, и вот уже несколько лет всюду бывают вместе. И всегда ее принимали за европейку. Перед самой свадьбой они отправились в церковь, чтобы украсить ее цветами, и священник вдруг сообщил им, что венчание не состоится. Это было всего через несколько дней после того, как вошел в силу закон о запрещении смешанных браков. Бедняжка Стелла, она совсем упала духом.

— У нас тут скоро будет прямо как в нацистской Германии с ее расовыми предрассудками, — сказал Энтони.

— Да. Ну, так вот, парень, о котором я тебе рассказываю, стал собирать деньги, чтобы уехать вместе с ней в Англию и поселиться там — так многие делают. А Стелла безвыходно засела дома, плакала и отказывалась кого-либо видеть. Когда же выяснилось, что денег ему никак не набрать, она отравилась.

Стив поправил очки и глотнул воды, чтобы заглушить новый приступ кашля, а Энтони принялся расставлять на столе чашки и блюдца.

— Не дальше как сегодня мне рассказывали про одну восемнадцатилетнюю молодую женщину, которая по метрике числится европейкой, — продолжал Стив. — Ей не позволили выйти замуж за европейца, так как в брачном свидетельстве ее матери значится, что она — смешанной крови. А молодая особа-то — в положении.

— Но на вид эта женщина белая?

— Да, по-моему.

— В таком случае я ничего не понимаю. По закону о смешанных браках человек, который внешне ничем не отличается от европейца, так и считается европейцем, если не доказано обратное. Если же человек внешне явно не-европеец, то и выводы соответствующие. Кроме того, невзирая на внешность, брак все равно считается законным, если женщина может доказать, что она живет среди европейцев как европейка.

Стив усмехнулся.

— Ты, я вижу, специально изучал этот вопрос?

Энтони пристально посмотрел на него. Жестокое замечание, подумал он: оно как-то сразу перемещало разговор в личный план.

— Пришлось, чтобы давать советы клиентам.

— Только для этого?

На мгновение Энтони показалось, что он увидел в глазах Стива что-то бесконечно древнее, ведущее свое начало из тьмы веков, когда народ банту перекочевал из глубинных частей Африки на юг. Неужели Стив не понимает, что его вопрос ранит хуже нобкерри[8] или ассегаи[9]?

Но Энтони тут же устыдился собственных мыслей: как можно думать так о Стиве, словно они произошли не от одной матери.

Он взял еще сигарету и поднялся. Он редко курил так много — одну сигарету за другой.

Отвечать Стиву было нечего: Энтони вспомнил, с каким облегчением узнал он о том, что внешность и образ жизни играют в законе о смешанных браках решающую роль. В то же время он понимал, насколько важно именно сейчас, чтобы Стив не общался с ним, особенно если правительство всерьез надумало ввести эти удостоверения личности.

Краешком глаза Энтони наблюдал за Стивом: ему хотелось знать, заметил ли брат его смущение.

— Наконец-то вода вскипела, — сказал он, заваривая чай. — Боюсь, из меня вышла бы плохая хозяйка...

— Ты отлично справляешься, — сказал Стив. Он взял налитую ему чашку, и на короткое время воцарилось неловкое молчание; оба брата занялись едой, не произнося ни слова.

— Извини меня, Энтони, — промолвил, наконец, Стив, — я сказал, не подумав. — Голос его звучал мягко и дружелюбно. — Я не хотел обидеть тебя.

— Ладно, ладно, Стив. Мне кажется, я все понял.

— Я, пожалуй, не осуждаю тебя... за то, что ты выбрал такой образ жизни. Я, быть может, и сам поступил бы так же, если бы...

Голос его замер. Он обвел глазами комнату, и взгляд его остановился на фотографии, где был снят его брат вместе с другими солдатами на верблюдах у подножия пирамид.

Энтони вспомнил, как он ничего не ответил на просьбу брата прислать ему карточку.

XLIII

Энтони посмотрел на Стива. С точки зрения биологии, разница в цвете их кожи объяснялась лишь иным расположением генов; с точки же зрения социальной, она являла собой трагедию. Этим мог воспользоваться любой из его врагов — на политическом, общественном или служебном поприще — и уничтожить Энтони. Жизнь его была, конечно, приятнее и легче, чем у Стива, но он жил точно на вулкане, из которого в любую минуту могло начаться извержение, — стоило открыться его тайне.

Для Стива же такой опасности не существовало. Энтони заметил, как спокойно и уверенно держится брат, — как человек, у которого есть определенная цель в жизни. Кто же из них все-таки счастливее? Не лучше ли было бы для него не откалываться от своего народа?

Но последнее замечание Стива, хоть он и не докончил своей мысли, было ответом на вопросы, мучившие Энтони. Ето жизнь была сплошным стремлением скрыть, кто он‚ — при наличии белой кожи это было возможно. Для Стива же такой путь исключен. Любой человек, с которым встречался Энтони, неизменно принимал его за стопроцентного европейца — лишь анализ его генеалогического дерева мог доказать обратное, тогда как цвет кожи Стива сразу указывал на его происхождение. Для Стива не было выбора, не могло быть и речи о какой-либо тайне. Каким бы обаянием, талантом или умом он ни обладал, ничто не в силах было помочь ему.

Вот в этом-то, подумал Энтони, все и дело. У его темнокожего брата нет выбора.

Так разве он, Энтони, не прав, стараясь с наибольшей выгодой использовать свои преимущества и жить возможно более полной жизнью? Предположим, он объявил бы себя цветным, — чего бы только ему ни пришлось лишиться... Помимо остракизма со стороны общества, темнокожий человек, вроде Стива, терпит ущемление во всех областях жизни. Спортивные и общественные клубы, отели, рестораны и кафе, более или менее приличные кино и театры — все это только для европейцев. Многие должности, особенно на государственной службе, недоступны для цветного, многие профессии начисто исключены. Но и это еще не все. Всюду, где бы он ни был, ему дают почувствовать, что он неполноценный человек.

А кроме того, думал Энтони, он все равно не может вернуться в лоно народа, к которому принадлежал Стив, даже если б и захотел. Слишком он далеко отошел от своих единокровных братьев, и они теперь никогда не забудут его измены, будут держаться с ним холодно и отчужденно и в глубине души так и не простят ему.

— Налить еще чаю? — предложил он. — Чайник почти полон. — Слова, казалось, сами собой слетали с его губ, скрывая сумятицу его мыслей.

— Полчашки, пожалуйста. Хватит. Ну, а теперь твой черед рассказывать о себе.

— Хорошо. Но прежде скажи мне, чем ты еще увлекаешься?

— Только музыкой, своей скрипкой.

— Ты попрежнему любишь играть на скрипке?

— О да! Я каждый день играю. Быть может, когда-нибудь я смогу выступить солистом на концерте большого симфонического оркестра — только для не-европейца в нашей стране на это очень мало надежды.

— Кто же твои любимые композиторы?

— Моцарт и Бетховен. У меня много пластинок с их произведениями. У меня есть все фортепьянные концерты Бетховена, за исключением третьего, а также его концерт для скрипки. В Порт-Элизабет среди цветных много музыкантов-любителей. — В голосе Стива послышалось оживление. — С год назад я создал музыкальный кружок из моих друзей. Нас десять человек в этом кружке, и я им руковожу. — Он даже рассмеялся от удовольствия.

— Прекрасно, — заметил Энтони, чтобы что-то сказать, но мысли его были далеко: он думал о матери, их матери.

— Ну вот, опять мы отвлеклись от разговора о тебе. Рассказывай, Энтони, как ты-то живешь?

— В общем сносно.

Он вкратце рассказал о событиях военных лет, о том, чего достиг в своей области, какое положение занимает в фирме.

Стив внимательно слушал.

— Хотелось бы мне знать, как-то живет наш маленький Стормхок? — заметил он, мечтательно устремив глаза вдаль.

— Я не получаю оттуда никаких вестей. А ты?

— Тоже нет. Помнишь те времена, а, Энтони? Бедная мама, как она, должно быть, страдала. — Наступило короткое молчание. — Ты еще не думал о женитьбе, Энтони? У тебя есть любимая девушка или что-нибудь в этом роде?

Энтони хотел было рассказать ему о Рэн и Джин, но потом передумал.

— Ну, что ты, я этими делами не занимаюсь, — рассмеялся он и, повернувшись, подошел к книжному шкафу. — У меня нет для этого времени. Слишком много работы. Ты видел всю мою квартиру? — спросил он, указывая на портьеры, отделявшие помещение, где он спал, от того, где они сейчас находились.

— Нет, не всю.

— Я говорю так, точно у меня тут дом со службами. — Энтони откинул портьеру. — Иди сюда, я покажу тебе вторую половину своих покоев — королевскую спальню.

Они прошли за портьеры. Стив тотчас подошел к широкому окну, выходившему на море.

— Днем у тебя отсюда, должно быть, прекрасный вид, — сказал он.

— Да и ночью тоже. Так красиво, когда луна выплывает над заливом. — Энтони внимательно посмотрел на Стива. — Ну, а ты? Были у тебя какие-нибудь увлечения?

— Я еще молод, ты же знаешь, — смущенно улыбнулся Стив.

— Это не ответ. А ну, выкладывай.

— Так уж и быть, скажу: у меня есть любимая девушка. Она на полгода моложе меня. Она — учительница в школе.

—Расскажи мне о ней, — попросил Энтони и тут же, решив ступить на запретную почву, добавил: — Она цветная, Стив? — Он даже удивился, что сумел так открыто и просто спросить об этом.

— Конечно! Неужели ты думаешь, я рискнул бы связаться с европейкой? К тому же ты знаешь, как я смотрю на такие вещи. Если бы даже я и мог, я никогда не стал бы выдавать себя за европейца. Не считай, что я осуждаю тебя...

— Хотелось бы мне знать, Стив, можешь ли ты не испытывать ко мне злобы?

Впервые за весь вечер он почувствовал, что они говорят свободно и откровенно, и у него стало легче на душе.

— Нет, я не думаю, что тебя следует осуждать. Так нас воспитали. И я не могу не посетовать за это на наших родителей, особенно на маму. Вся ее жизнь была сплошным стремлением бежать от действительности, скрыть нашу тайну — ради этого она отделяла меня от тебя, веря в то, что ты будешь жить, как белый. Я был все время своего рода семейным пугалом, и мне это давали чувствовать. А бедняга отец был человек бесхарактерный. Впрочем, я и его виню в том, что он определил нас в школу, в которой мы не могли не быть пасынками.

— Он, конечно, прежде всего старался угодить матери.

— Знаю, Энтони. Быть может, ни одного из них нельзя по-настоящему винить. Вообще говоря, я уже давно понял, что бессмысленно обижаться за это на кого бы то ни было. Вся жизнь мамы проходила под страхом предрассудков, которые раздирают южноафриканское общество без каких- либо логических или моральных оснований.

Стив наконец почувствовал себя как дома. Он растянулся на постели, закинув худые руки за голову. Глаза его задумчиво смотрели в потолок. Они утратили свою холодность и были теперь мягкими, как бархат.

— Должно быть, поздно, — заметил он. — Который сейчас час?

Энтони, сидевший на стуле у постели, посмотрел на часы. Было четверть второго. Стиву рано утром предстояло двинуться в путь. Мысль об его отъезде и о том, что пройдет много времени — быть может, даже несколько лет — до их следующей встречи, внезапно наполнила Энтони глубокой грустью.

— Еще только час, — сказал он‚ — побудь немного. Мои часы спешат. Я отвезу тебя обратно в город.

— Все равно мне скоро пора двигаться. Утром предстоит проделать большой путь.

Они смотрели друг на друга. Казалось, перед их глазами проходило все их прошлое и все будущее. Настоящее не имело сейчас значения.

— Ты хотел рассказать мне о своей любимой девушке, — сказал Энтони, чтобы вызвать брата на разговор.

Стив помолчал, потом неуверенно начал:

— Мы знакомы уже около года. У нас общие интересы и...

Оба одновременно взглянули друг на друга, услышав какой-то звук, словно кто-то поворачивал ручку входной двери. Энтони вспомнил, что не запер ее.

— Кого это чорт несет так поздно? — прошептал Стив.

Дверная ручка продолжала скрипеть. Этот звук отозвался во всем теле Энтони: все его нервы заныли, как бывает, когда зубной врач чистит бормашиной испорченный зуб. Он вскочил и осторожно просунул голову между портьерами. Дверь медленно отворилась, и Энтони увидел перед собой пару светлосерых глаз, прикрытых набухшими веками. Предчувствие беды пронизало его.

Пришелец слегка пошатывался.

Что ему нужно в такое время ночи? Откуда он? Быть может, он видел, как Стив входил в квартиру? Мысль об этом привела Энтони в ужас. Последние дни Генри Босмен вел себя так, что от него можно было всего ожидать — любой гадости, а тут ему представлялась полная возможность дать выход своей злобе.

Энтони поспешно взглянул через плечо. Стив сидел на постели. Белки его глаз отчетливо выделялись на темном лице, рот был открыт. Энтони заметил снова, как они похожи, несмотря на то, что кожа у них разного цвета. Черты лица совсем одинаковые. Тот же прямой нос, тот же лоб, те же густые брови, тот же разрез глаз. Такой, как Босмен, с его холодной проницательностью, сразу заметит это. В одно мгновение Энтони увидел, как его карьера, положение в фирме, уважение Хартли — все рассыпается в прах. Случай играл на руку Босмену.

Но мысль о Рэн затмила все другие мысли об угрожавших ему бедах и позоре.

На какой-то миг Энтони увидел Рэн: ее улыбку, ее сияющие добрые глаза, все выражения ее лица — от страсти до усталости, — ее смех и печаль, веселость и скуку. Если его мрачная тайна будет раскрыта, ведь и она пострадает от этого. Нет, Босмен не должен видеть его рядом со Стивом. Не должен видеть их вместе!

Он метнулся обратно к Стиву и прошептал:

— Спрячься, пожалуйста, спрячься. Я все объясню потом. — Он жестом указал ему под кровать. Пораженный Стив медлил. Энтони грубо схватил его и чуть не насильно затолкал под кровать. — Что бы ни случилось, не вылезай оттуда, — просительно сказал он, а сам поспешно шагнул за портьеры навстречу Босмену.

— Добрый вечер, — сказал он возможно спокойнее, — чему я обязан чести вашего странного посещения?

— Добрый вечер. — От Босмена сильно несло спиртным. — Решил заняться небольшим расследованием. Вот и все.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил Энтони.

Он почувствовал себя несколько увереннее. Если произойдет потасовка, он сумеет дать Босмену должный отпор, а то так и проучит как следует.

Медленно растянув губы в многозначительную улыбку, Босмен взял пепельницу. В ней еще лежали остатки сигарет, которые курила днем Рэн. Они отличались от окурков Энтони тем, что были хоть и слабо, но все же окрашены губной помадой.

— Две сигареты в темноте? — заметил он.

Губы его были сжаты в тоненькую полоску — как и в тот день, подумал Энтони, когда они обсуждали систему судопроизводства у них в стране. Босмен поставил на место пепельницу и молча указал на красные ободки на окурках сигарет. Потом обвел жестом две пустые чашки, из которых только что пили Энтони и Стив.

— ...и чай вдвоем, — добавил он.

Босмен продолжал ухмыляться. Говорил он запинаясь, с трудом ворочая непослушным языком.

— К чему это вы ведете? — запальчиво спросил Энтони. Он изо всех сил старался держаться и говорить как обычно. Но произнося эту фразу, он вдруг почувствовал, как у него засосало под ложечкой. Босмен приподнял плечи, нагнул голову и нетвердо шагнул в направлении портьер.

— Нечего меня обманывать. — Он указал в сторону спальни. — Я знаю, кто у вас там. Вы привезли сегодня к себе Джин.

— Вы с ума сошли! — воскликнул Энтони, шагнув вперед и становясь так, чтобы Босмен не мог пройти, не толкнув его.

— Ну, а если я ошибаюсь, — сказал Босмен и в голосе его прозвучало злорадство, — то это легко доказать. Дайте мне пройти туда.

И он попытался отстранить Энтони. Но Энтони ни на шаг не сдвинулся с места.

— Простите, — сказал он сквозь зубы, — но вы туда не пройдете.

— Значит, я прав. Джин, которая, видите ли, слишком целомудренна, чтобы зайти к мужчине на квартиру, ночует сегодня у вас. — Он возвысил голос, как бы для того, чтобы она его услышала. Затем рассмеялся долгим визгливым смехом. — Да ну же, выйди, Джин! — крикнул он.

— Джин нет здесь.

— Ты лжешь!

— Знаете что, — услышал Энтони собственный голос, — это моя квартира и лучше убирайтесь подобру-поздорову, пока я вас не вышвырнул! Вы пьяны. Идите домой и проспитесь.

Босмен шагнул вперед и угрожающе приблизил свое лицо к самому лицу Энтони. А Энтони подумал: как это странно, что он способен в подобную минуту спокойно рассматривать Босмена, — даже заметил, что на подбородке, в ямочке, у него наклеен кусочек пластыря. Должно быть, он порезался во время бритья. Пластырь был розовый, липкий. Он двигался вверх и вниз, когда Босмен говорил.

— Ты пустишь меня туда или мне придется применить силу? — спросил он.

Снова Энтони почувствовал запах спиртного. Он сжал кулаки, но не двинулся с места.

Босмен рванулся вперед, намереваясь ударить Энтони в грудь. Наконец-то! Энтони ловко увернулся от удара, и его противник со всего маху грохнулся на пол, но тотчас, пошатываясь, поднялся. Схватив стоящий рядом стул, он поднял его над головой и снова ринулся вперед.

Энтони словно обезумел. Даже удивительно, до чего глухо прозвучал удар, когда он саданул Босмена по челюсти — как раз по тому месту, где у него был наклеен пластырь. Удар оказался таким сильным, что Босмен даже перевернулся. Стул выпал из егорук и покатился к Энтони, который успел подхватить его и удержать. Босмен споткнулся о пуф и, хватаясь руками за воздух, упал ничком. Все произошло так внезапно и быстро — Энтони казалось, что перед ним марионетка, которую дергают за ниточки. Он увидел, как Босмен точно сломался и бесформенной грудой рухнул на ковер, ударившись лбом об острый выступ железной решетки, ограждавшей камин.

Энтони поставил стул, нагнулся над Босменом и приподнял его голову. Глаза Босмена были закрыты. Над левым глазом была рваная рана, из ее разверстых краев шла кровь. Энтони почувствовал на своем плече прикосновение руки и оглянулся.

Стив что-то невнятно говорил ему. Ето выпуклый лоб блестел в электрическом свете.

— Разговаривать будем потом, — сказал Энтони. — Живо позвони доктору, или в скорую помощь, или куда-нибудь. Эта рана мне кажется серьезной. — Он поспешно вскочил. — Нет, стой, я лучше сам позвоню. — Он начал быстро листать телефонную книгу. — Пожалуй, лучше вызвать частного врача, чем скорую помощь.

— Тогда ты звони, а я постараюсь ему чем-нибудь помочь. Я ведь немного смыслю в медицине. — И Стив бросился обратно к распростертому на полу Босмену.

Энтони переговорил с доктором Манро и попросил его немедленно приехать. И не успел он положить трубку, как почувствовал, что ему дурно. Ведь он сбил с ног человека; может быть, даже серьезно изувечил его. Он подошел к столу и налил себе бренди. Руки его сильно дрожали, но он все-таки поднес стакан к тубам. Выпив, он почувствовал себя немного лучше. Только после этого он посмотрел в сторону Босмена и увидел, что Стив прикладывает полотенце к его лбу.

Кровь сочилась также из-под пластыря, наклеенного на подбородке Босмена. Должно быть, ранка открылась. Стив отер кровь и с его подбородка.

Энтони отвел глаза и сказал:

— Мне надо бы объяснить тебе, в чем дело, Стив, но сейчас я не могу. Во всяком случае, мне кажется, что эта история может иметь неприятные последствия. Ты мог бы отложить свой отъезд на день или два, как ты думаешь?

— Раз надо, значит сделаю, — успокоительным тоном сказал Стив. — Ты не считаешь, что нужно вызвать полицию?

Энтони посмотрел на Стива, потом на Босмена, потом опять на Стива.

— Не знаю. Пожалуй, да, — проговорил он медленно, расстроенным голосом, — но тебе не стоит ее дожидаться. Да и доктор теперь уже должен вот-вот приехать, а я думаю, что тебе лучше уйти до его приезда. Поезжай-ка домой. Ты умеешь водить машину?

— Да.

— Вот ключ. Бери машину — она стоит у подъезда. И возвращайся утром.

Стив поднялся.

— А не лучше ли мне задержаться? Я ведь могу потребоваться тебе как свидетель, чтобы показать, что это он напал на тебя. Я же все видел сквозь портьеры. Просто не мог оставаться под кроватью, когда началась потасовка.

— Нет, Стив, не надо. Боюсь, мне придется сделать вид, что я был один. Я бы предпочел оставить тебя в тени, если, конечно, не возникнет абсолютной необходимости в твоих показаниях. Надеюсь, ты понимаешь, почему.

— Да, Энтони, кажется, понимаю. Но ты можешь рассчитывать на меня в любом случае.

И опять Энтони обратил внимание на то, какие добрые у его брата глаза. Стив взял ключ от машины и исчез. Как только он вышел за дверь, Энтони, точно автомат, прошел через свою до странности тихую комнату и позвонил в полицию. Он знал, что доктор Манро так или иначе предложит ему это сделать. Затем он вернулся к Босмену, чтобы оказать ему посильную помощь.

XLIV

Через четверть часа прибыл доктор Манро. Это был маленький толстяк, почти совсем лысый. На его длинном остром носу красовались очки в золотой оправе. Он не дольше минуты осматривал пострадавшего. Затем повернулся к Энтони и велел немедленно вызвать скорую помощь.

— Это серьезно, доктор? — спросил Энтони, выполнив просьбу врача и положив телефонную трубку.

— Боюсь, что да. — Голос у доктора Манро был визгливый, как у женщины. — Повидимому, у него поврежден череп.

Энтони стоял рядом и беспомощно следил за действиями врача.

— Должен сказать, — продолжал доктор Манро, — от него, по-моему, сильно несет спиртным. Что произошло между вами? Из-за чего?

Энтони рассказал ему, как Босмен, пьяный, ворвался в комнату, схватил стул и кинулся на него, как, обороняясь, он ударил Босмена по подбородку и как тот споткнулся о пуф, а затем стукнулся о каминную решетку.

После того, как скорая помощь увезла Босмена, а вслед за ней уехал и доктор Манро, прибыли двое полицейских — сержант и констебль.

Энтони сообщил им все то, что уже говорил доктору. Только на сей раз немного сгустил краски. Он сказал, что Босмен вооружился стулом и ринулся на него «внезапно, без всяких к тому оснований», рассказал, что вечером был на балете. Они записали все, что он говорил, в виде показания. Настроены они были очень дружелюбно. Энтони сказал им, что Босмен находится на пути в больницу, не забыв при этом подчеркнуть, что обидчик его был пьян. Они обмерили комнату и кое-что из обстановки и записали данные в свои блокноты. Затем Энтони подписал свое показание.

Констебль, толстый мужчина со складками жира на шее и маленькими свиными глазками, пересек комнату и подошел к письменному столу.

— Вы были не одни, мистер Грант, не так ли?

— Нет, один.

— А разве у вас не было молодой дамы? — И он указал на окурки сигарет.

— Да, была, — нерешительно промямлил Энтони, — но до обеда.

— Когда же именно?

— Около шести.

— Запишите, констебль, — сказал сержант. — А эти чашки с блюдцами, мистер Грант? Вы пили из них чай тоже с этой молодой дамой?

— Да.

— Вы хотите сказать, что никто не пользовался с тех пор этими чашками и чайником?

Энтони кивнул.

Сержант как бы ненароком приложил руку к чайнику.

— Странно. Чайник теплый. Подойдите пощупайте, констебль.

Подчиненный повиновался.

— Да, совсем теплый, — сказал он.

Энтони молчал.

— Не желаете ли потрогать сами, мистер Грант? — спросил полицейский.

Энтони нетвердой походкой подошел к письменному столу. Он приложился тыльной стороной руки к фаянсу, и лицо его залила яркая краска.

— Ах да, совсем забыл. Эта история до того меня расстроила. Я как раз перед этим разогрел себе чай, но я не... до другой чашки я не дотрагивался с обеда.

Констебль снова взялся за блокнот и, приготовившись записывать, выжидающе посмотрел на Энтони.

— Как зовут молодую даму, сэр?

— Я не намерен называть ее имя. Она не имеет никакого отношения к этому злополучному происшествию.

Сержант слегка покраснел.

— Предоставьте это нам решать, мистер Грант.

Однако Энтони в глубине души уже твердо знал, что каковы бы ни были обвинения, которые могут быть ему предъявлены, он не станет ничего говорить о Рэн. Стоит ему назвать ее имя, и она будет вызвана в качестве свидетельницы, а следовательно, будут преданы гласности их отношения. И тогда ее ревнивый супруг не только откажет ей в разводе, но и превратит ее жизнь в настоящий ад.

А потому Энтони сказал:

— В таком случае, джентльмены, боюсь, что вам придется остаться при своем решении. Я не намерен называть имя дамы.

— Отлично, оставим в стороне ее имя. А как насчет вас самого — вы не навеселе? Позвольте заметить, от вас немножко попахивает, мистер Грант.

Энтони сказал, что действительно только что выпил бренди. Они и это записали в блокнот.

— Который стул схватил ваш обидчик? — спросил сержант.

— Вот этот.

— В таком случае на нем, очевидно, должны быть отпечатки его пальцев?

— Несомненно. Но и моих также.

— Ваших?

— Да. Когда я ударил его, он выпустил стул, а я этот стул подхватил.

— Вы не говорили нам об этом раньше.

— Можете внести это в мои показания сейчас. И можете снять отпечатки с моих пальцев, если хотите,

— Пока мы этого делать не будем.

Они еще немного потолкались в квартире. Затем, взяв с собой стул, который сержант осторожно держал, обернув руку носовым платком, пепельницу с ее содержимым, чайник, чашки и блюдца, они удалились.

Энтони тотчас позвонил в больницу. Никаких сведений о состоянии пострадавшего ему пока дать не могли. Он спросил, не требуется ли его присутствие. Ему ответили, что нет.

Получив столь малоутешительные сведения, Энтони побрел в так называемую спальню и бросился на постель. Он лежал одетый, при свете. Ему казалось, что он пролежал так целую вечность. Он не в силах был раздеться, не в силах заснуть.

Впоследствии, оглядываясь на события этого вечера и ночи, Энтони никак не мох припомнить, не мог представить себе, что он тогда делал. Повидимому, он был совсем невменяем.

В бутылке еще оставалось немного бренди... Он поднялся с постели и принялся шагать из угла в угол. Ноги его дрожали, колени подгибались, и каждое движение доставляло мучительную боль. Энтони еще час заставил себя не подходить к телефону. А когда, наконец, он позвонил в больницу, сестра отрывисто сообщила ему, что врачи установили у больного повреждение черепа.

Энтони поставил на место теперь уже пустую бутылку из-под бренди и снова лег. Но не пролежав и пяти минут, он поднялся, вышел за портьеры, сел в кресло и попытался обдумать создавшееся положение. Он сидел с закрытыми глазами, и постепенно в его мозгу стали складываться ответы на возможные вопросы. Что он все-таки скажет завтра, если его начнут спрашивать?.. Но он был слишком утомлен, чтобы думать. В горле у него пересохло от бесчисленного множества выкуренных сигарет, голова была тяжелая, без мыслей. Он погрузился в какое-то оцепенение — не то спал, не то бодрствовал. Как долго он пребывал в таком состоянии, Энтони не знал. Он помнил только, что с трудом поднялся и разговаривал по телефону уже с другой сестрой. Эта оказалась менее нетерпеливой, чем первая. Она сообщила, что Босмен пришел в себя и сделал какое-то заявление.

Это уже лучше. Наконец-то Энтони сможет заснуть. Он разделся и лег в постель. Должно быть, он некоторое время спал, так как проснулся от телефонного звонка. Телефон звонил и звонил. Энтони сел на постели. Он не чувствовал ничего, кроме страшной усталости. Прежде чем подойти к аппарату, он заметил при слабом сероватом свете пробуждающегося зимнего дня, что было половина восьмого. Несколько мгновений он смотрел на телефон, потом взял трубку — эбонит показался ему таким холодным и черным — и медленно поднес ее к уху.

— Хэлло! — сказал он.

— Это вы, Грант? — спросил его чей-то визгливый голос.

— Да, кто это?

Это был Манро.

— Ну, как он?

— Его нет.

— Неужели умер?

— Боюсь, что да.

Ноги Энтони подкосились. Во рту у него появился какой-то терпкий привкус, точно он жевал горькие листья. Он съежился и положил руки на колени, пытаясь унять дрожь...

XLV

Утром к нему в любую минуту может приехать Стив, подумал Энтони. Рэн тоже сказала, что зайдет. Надо предотвратить их встречу. В то же время ему было крайне необходимо повидать Стива и как следует все обсудить с ним. Если бы не это известие, что Босмен за несколько часов до смерти сделал заявление, ему почти нечего было бы опасаться: просто нельзя представить себе, в чем его могли бы обвинить. А теперь надо прежде всего узнать, что сказал Босмен.

Энтони позвонил Рэн и попросил, чтобы она не приходила: его неожиданно вызвали по делу, пояснил он, они встретятся позже. Затем он отправился к доктору Манро. Доктор был очень утомлен, но настроен дружелюбно и сочувственно. Энтони узнал, что Босмен сделал свое заявление доктору Штейну в присутствии одной из сестер. Они записали все, что он говорил. Он подписал это и тут же потерял сознание. Сам Манро при этом не присутствовал, но он переписал заявление Босмена; теперь доктор вручил его Энтони.

«Я отправился на квартиру к Гранту, — говорилось в заявлении, — вскоре после полуночи, так как, по моим предположениям, у него была Джин Хартли. Я считал своим долгом, как близкий друг Джин и ее семьи, спасти девушку и раскрыть ей глаза на ее безрассудство. Она еще так молода и не искушена в жизни. Двухместный автомобиль Гранта — маленькая красная машина — стоял у дома. Дверь его квартиры оказалась незапертой. Я вошел. Он тут же появился из-за портьер. Я вежливо сказал: «Добрый вечер».

Из-за портьер раздался крик Джин — должно быть, она узнала мой голос, хоть я ее и не видел.

Как только Грант увидел меня, он схватил стул и бросился мне навстречу. Он замахнулся, целясь мне в голову, но я во-время перехватил стул. Однако он вырвал его у меня и снова замахнулся — на этот раз он попал мне в плечо. Я упал и ударился головой о что-то твердое. Больше я ничего не помню. Сам я на него не нападал».

Энтони было ясно, что́ могло повлечь за собой это заявление, если суд сочтет его достоверным. Он увидел себя на скамье подсудимых — его обвинят, очевидно, в убийстве; это его-то, защищавшего стольких людей...

Он понял также, что -показания Стива могут играть на этом процессе решающую роль. Но ведь он сказал полиции, вспомнил Энтони, что был один. И он прикусил губу. Постепенно до его сознания дошла вся глубина ожидающего его несчастья, и строки заявления заплясали у него перед глазами, сливаясь в сплошное пятно!

Стив — в качестве свидетеля! Его цветной брат на свидетельском месте! Перед судьей, присяжными, — если таковые будут, — защитником, адвокатами и судебными чиновниками, большинство из которых Энтони знал лично. Перед всеми, кто будет сидеть в тот день в зале суда, и перед широкой публикой, которая будет читать в газетах отчеты о процессе. Стив — свидетель, его брат, который, сам того не подозревая, послужил причиной исключения Энтони из школы в Стормхоке, который навлек на него столько позора и унижений. И вот теперь он — свидетель... Энтони понадобился брат, его цветной брат, так похожий лицом на него. Ему потребуется его свидетельство, чтобы опровергнуть клевету, изложенную в этом подлом документе, плясавшем сейчас в его руке. Энтони вдруг неудержимо потянуло разорвать бумагу на мельчайшие кусочки и бросить в лицо доктору Манро. Но ничего он этим не достигнет. А главное — это всего лишь копия.

— Какая ложь, ложь, говорю вам, ложь! Все сплошная ложь, от начала до конца, — сказал Энтони тихим приглушенным голосом. До него только сейчас дошло все значение этого документа; лицо доктора Манро вдруг уплыло вдаль, а стены вокруг затрепетали, точно отражение в пруду, поверхность которого рябит ветерок.

Энтони встряхнулся. Он сейчас упадет. Обморок — вот оно что. Он рухнул в кресло и попросил воды.

Доктор сложил заявление и сунул его в карман жилета. Но, пристально посмотрев на Энтони, тут же вынул бумажку и протянул ему.

— Держите его у себя. Мне это не нужно. Я ведь переписал только для вас.

— Благодарю, — сказал Энтони угасшим голосом.

Он видел, как Манро вышел из комнаты. Стены вокруг постепенно перестали дрожать и расплываться. И хотя его продолжал бить озноб, мозг был настороже — холодное оружие самосохранения. Мысли с отчаянной быстротой мелькали у него в голове. Что делать? Необходимость выставить Стива перед всеми как своего брата ужасала его. Это означало бы конец его карьеры, конец общественного положения, конец всего, за исключением, пожалуй, любви Рэн.

Нет, не осмелится он поставить Стива на свидетельское место. Он должен держаться тех показаний, которые дал полиции. Он должен делать вид, что был один. На весы будет положено его слово и заявление Босмена. Конечно, поверят ему. В своих мучительных поисках выхода Энтони совсем забыл об одном обстоятельстве, про которое вспомнил только теперь: ведь заявление Босмена было, в сущности, пустой болтовней, которую суд безусловно не станет принимать во внимание, если не будет доказано, что, когда пострадавший делал его, он «ясно сознавал неотвратимую близость смерти».

Но, может быть, Босмен как раз ясно сознавал это? Если в ту минуту, когда он делал свое заявление, он знал, что умирает, судья разрешит принять его заявление к сведению. «Ни один человек не станет отходить к своему создателю с ложью на устах». Таков был принцип, которым руководствовались судьи, присовокупляя — в виде исключения — «заявление умирающего» к уликам. Так что, если будет доказано, что Босмен знал о близости своей смерти, заявление его будет не только зачитано в суде, но еще и может послужить решающей уликой.

— Вот вам вода,— сказал доктор Манро.

Энтони, вздрогнув, выпрямился. Он не слышал, как доктор вернулся в комнату. Осушив стакан, он яснее осознал стоявшие перед ним трудности. Если бы Джин в самом деле находилась за портьерами, это было бы серьезным обстоятельством, говорившим против него. Но ее там не было, и доказать это нетрудно. Джин сама покажет это. Однако, раз ее там не было, чем он объяснит суду свое нежелание впустить Генри в спальню?

Ну, а что сказать про окурки сигарет со следами губной помады, две чашки и чайник с еше теплым чаем? Как это объяснить? И к тому же он заявил, что был вечером на балете с Джин. Сможет ли кто-нибудь в Эвонд-Васте сказать, когда именно Джин вернулась домой? У нее ведь собственный ключ, и она всегда старается потихоньку проскользнуть к себе в комнату, чтобы никого не будить.

А что если не поверят ни ему, ни Джин? Что если суд примет на веру заявление Босмена? Что если медицинская экспертиза покажет, что он ударил Босмена в подбородок? Как он объяснит, почему он это сделал? Во всяком случае, какое-то объяснение ссоре надо найти — такие вещи не происходят ни с того ни с сего.

Энтони повернулся к доктору Манро.

— Отчего он все-таки умер? — спросил он.

— От повреждения черепа с последующим кровоизлиянием. Но будет, конечно, вскрытие.

Пока Энтони ехал домой, он обдумал и ясно представил себе, что его ждет. Если заявление Босмена будет принято во внимание и сочтено неопровержимой уликой против него, придется вызвать Стива, чтобы он разъяснил, что Босмен первый напал на Энтони и что это он, Стив, а не Джин, пил чай из второй чашки. С другой стороны, если Стив появится на свидетельском месте, их родственные узы будут тут же установлены, и еще надо будет объяснять, почему Стива не было, когда прибыл доктор Манро, скорая помощь и полиция, а также почему он, Энтони, сказал полиции, что был один. Объяснение же всему этому могло быть только одно: боязнь привлечь внимание к цвету кожи Стива — неопровержимому доказательству того, что в жилах обоих братьев текла смешанная кровь.

XLVI

Вернувшись к себе домой, Энтони застал Стива, который дожидался его. Долго сидели они, и Энтони рассказал брату об отношениях, сложившихся между ним, Босменом и Джин. Он рассказал ему также о своей любви к Рэн и о том, что она замужем. Брат не только сочувственно отнесся к его рассказу, — он отлично понимал, какая трагедия угрожает Энтони.

— Мне так жаль, что я вообще позвонил тебе, — сказал Стив, с трудом произнося слова.

— Не говори глупостей, ты правильно поступил, — это было все, что мог сказать Энтони. —К тому же нечего вспоминать прошлое. Надо всегда смотреть вперед.

— Как бы то ни было, Энтони, ты можешь всецело рассчитывать на меня. Я тебя в беде не оставлю.

Энтони быстро взглянул на Стива, как бы проверяя, искренно ли он это сказал. Как мог бы он винить Стива, если бы тот, затаив обиду, решил бросить старшего брата, предоставив ему самому выпутываться из этой ужасной истории? Энтони ведь прекрасно понимал, что подло вел себя со Стивом.

Но, посмотрев в лицо брату, он увидел, что во взгляде его нет и следа обиды или жажды мщения. Глаза Стива смотрели спокойно и твердо, говоря о желании помочь.

Энтони знал теперь, кто из них двоих лучше... и сознание это глубокой болью отозвалось в его душе.

Он сказал:

— Мне хотелось бы, чтобы ты остался еще на несколько дней, пока не выяснится положение.

— Да, я, конечно, побуду.

— Я оплачу тебе обратный проезд и все дополнительные расходы, которые вызовет эта задержка.

— Не думай об этом, Энтони... для меня сейчас самое главное — вытащить тебя из беды, — сказал он, кладя руку на плечо брату.

Они договорились встретиться снова во второй половине дня.

Как только Стив ушел, Энтони поехал в гостиницу к Рэн. Когда он вошел к ней в номер, она сидела у окна и читала. Она поджала под себя ноги и медленно, лениво поглаживала колени указательным пальцем. Он заметил, что ее ноги без туфель кажутся совсем маленькими, как у ребенка.

Лицо его, повидимому, было таким измученным, что Рэн тотчас выпрямилась, почуяв недоброе.

Он спокойно присел на кровать и все рассказал Рэн. Она была потрясена, но, как он и предполагал, скоро пришла в себя.

Он сказал:

— Ты видишь, я не виноват. Но нельзя было так по-идиотски вести себя с Джин. Я так несчастен, Рэн.

Она сочувственно посмотрела на него.

Есть ведь люди, которым все сходит с рук, подумал Энтони. Но он не принадлежит к их числу. Не надо было флиртовать с Джин, раз он не любил ее. А теперь ему придется страдать из-за этого. И все потому, что он хотел выдвинуться, преуспеть. Он был на себя так зол, что никакая ругань по своему адресу не казалась ему достаточно крепкой. Не одни только женщины занимаются проституцией, говорил он себе...

— Ох, дорогая Рэн, — сказал он, — в какую же я попал кашу!

Голос его оборвался.

Рэн провела рукой по его волосам.

— Но, Энтони, хороший мой, какого чорта ты не пустил его за портьеры? Раз ты видел, что он пьян, почему ты не попытался превратить все в шутку?

— Легко рассуждать после того, как дело сделано, — с грустью сказал он.

— Но чего же ты, собственно, боялся? Этого я никак не могу понять.

Энтони встал и нагнулся к ней. Он взял ее руки в свои, повернул ладонями кверху и невидящим взглядом уставился на их белую кожу.

— Я ведь говорил тебе о тенях, омрачающих мою жизнь, не правда ли? — сказал он.

— Но... это похоже на истерию.

Он отвернулся и провел рукой по глазам.

— Истерию? — устало повторил он. — Нет, это не истерия. Это нечто куда более реальное. — Он вдруг с силой схватил ее руки. — Ты веришь в меня, Рэн?

Она медленно кивнула головой, на лице ее было написано удивление.

Он нахмурился и на секунду прикрыл глаза, точно ему было больно смотреть.

— Тогда постарайся понять. Я опять-таки возвращаюсь к этим своим теням. Они преследуют меня всю жизнь. Особенно после смерти матери. Именно это и заставило меня в свое время написать тебе то письмо, которое на годы разлучило нас. Это же является и основной темой моего романа.

Она вопросительно подняла брови.

— Загадка разрешится у тебя на глазах — либо в моей книге, либо, может быть, даже в жизни.

Он пристально смотрел в пол, и Рэн не знала, слышал ли он ее ответ. Под глазами у него были черные круги — он казался вконец измученным.

— Если любовь наша переживет то, что произошло со мной, если она переживет то, что еще может произойти, то какое же это чудесное чувство!..

На его сумрачном лице появилась грустная улыбка. Рэн молчала.

— Эти тени... Они напомнили мне о себе вчера вечером. Босмен ненавидел меня. Если бы он узнал, он раззвонил бы об этом на весь свет, а тогда — мне конец.

Энтони еще сильнее сжал руку Рэн. Как ему хотелось, чтобы она проникла в его душу, прочла, что таится там, в глубине.

— Теперь ты понимаешь? — умоляюще спросил он, с нетерпением ожидая ее ответа.

— Но эти тени? Ты не скажешь мне, что это?

Он даже не заметил, что подошел к окну, — только увидев в руках шнурок от шторы, которым он играл, постукивая по стеклу, Энтони понял это.

Он посмотрел на Рэн и отрицательно покачал головой.

— С тех пор как мы встретились тогда, на ферме, я все хотел рассказать тебе об этом, но у меня нехватало духу. Скоро ты сама все узнаешь. Но только не сейчас, не сейчас. Он опустил глаза.— Ты не возражаешь?

— Но ведь если бы ты сейчас сказал мне, я, наверно, могла бы тебе чем-то помочь?

— Нет, не могла бы. Если бы ты знала, мне кажется, это намного осложнило бы мою жизнь в предстоящие месяцы. А у меня и так хватит неприятностей. Если же я буду знать, что ты на моей стороне, это будет мне величайшей помощью и поддержкой. Если ты в меня веришь, ты все поймешь.

И хотя ответ этот не удовлетворил Рэн, что-то в тоне его голоса и в том, как он это сказал, молящее выражение его глаз заставило ее замолчать. Рэн тревожила скрытность Энтони, но она решила, что сейчас не следует допытываться.

Она встала и подошла к нему.

— Я больше не буду приставать к тебе с расспросами, — сказала она.

В глазах его стояли слезы. Он любил эту женщину за то, что в ней сочеталось все прекрасное и трогательное, все доброе и красивое, чего он жаждал в жизни.

Они сели рядом на кровать. В приливе глубокой нежности он поцеловал ее... Несколько минут оба молчали.

Потом она сказала:

— Но если дело обернется худо, что ты будешь говорить? Тебе придется как-то оправдать свой поступок, объяснить, почему ты его не пускал, не так ли? Ты не можешь сказать им, что я была с тобой?

— Нет, конечно. Но на всякий случай — в котором часу ты вернулась вчера домой?

— После трех.

— Так поздно! — Он принужденно улыбнулся.

— Да, мы довольно долго задержались в ночном ресторане. Джон все говорил и говорил со мной без конца. Жена его, повидимому, в курсе дела — она все время отправляла нас с ним танцевать. Постой-ка! А когда Босмен явился к тебе?

— Примерно в четверть второго.

Лицо ее помрачнело.

— В таком случае ничего не выйдет, — сказала она. — Если б я не пошла с этой компанией! А не могу я сказать, что была с ними только до определенного часа и потом сбежала?

Он решительно покачал головой.

— Это было бы лжесвидетельством.

— Подумаешь! Какие могут быть разговоры о лжесвидетельстве, когда надо опровергнуть ложь? Неправильно устроены все эти законы. Суд не должен принимать во внимание такие заявления, как вот это, которое сделал Босмен. К тому же окурки сигарет, которые забрала полиция, мои. И это я была у тебя. Правда, до происшествия, но все-таки была, так что мы солгали бы только относительно сроков.

— Я ни за что не позволю тебе сказать, что ты была у меня. — Он провел рукой по лбу. А если б даже и позволил, они так запутали бы тебя своими уточнениями насчет времени, что ты никогда бы из этого не вылезла.

— Но разве нельзя было бы посвятить в это дело тех, кто был со мной? Возможно...

Он задумчиво покачал головой.

— Из этого ничего бы не вышло, Рэн. Очень многие, должно быть, видели тебя там среди танцующих. Да и вообще ты, по-моему, не способна лгать. Ты человек слишком честный, и каждому было бы ясно, что ты говоришь неправду. Да я не позволю тебе даже прийти в суд и сказать, что ты была у меня до обеда. Разве можно, чтобы твое имя было замешано в этом проклятом деле? Ведь твой ревнивый муж в таком случае ни за что не даст тебе развода.

— Почему? Даже если я только скажу, что была днем у тебя и что это мои окурки лежали у тебя в пепельнице?

— Да потому, что нас станут спрашивать о наших отношениях вообще. Тебе начнут задавать вопросы о том, кто твой муж и тому подобное. В газетах будет обо всем этом написано. Нет, Рэн. Что бы ни случилось, я не допущу, чтобы твое имя фигурировало в процессе.

Он обнял ее за плечи; взгляд его скользнул по стене, где висел ее рисунок — фокстерьер, белый с черным; язык у собаки висел, уши стояли торчком, а глаза были такие живые.

— Не волнуйся, родная. В конце концов, все еще может обойтись. Генеральный прокурор ведь может признать улики недостаточными и отменить процесс.

— Ох, будем надеяться! — горячо воскликнула она.

— Мне пора. — Энтони поднялся. — Я еще должен зайти к Хартли. Одному богу известно, как я им все это расскажу.

Она встала перед ним.

— Я не согласна с тобой, что меня не стоит вмешивать в это дело. Я хочу, чтобы ты знал, Энтони: какие бы ни были у тебя неприятности, я буду на твоей стороне. Да и после — что бы с тобой ни случилось.

Он внимательно посмотрел на нее. Да, подумал он, сейчас она будет с ним. Но что будет потом, когда она узнает?

XLVII

По дороге в Кенилуорс Энтони снова и снова перебирал в уме все то, что с ним случилось, и старался подготовиться к предстоящему испытанию. Он знал, что Босмен не слишком нравился Джин, знал и то, как холодно и трезво смотрит она на жизнь. Но все-таки бедняга не был ей совсем безразличен, и с его смертью умирала какая-то частица ее.

Под мерное гудение мотора, нарушавшее утреннюю тишину, Энтони думал о матери и отце, которых уже нет в живых... Вот и Генри Босмен — еще совсем недавно он ходил, дышал и любил, а теперь отправился туда же, и сколько миллиардов других людей ушло точно так... Неужели никто никогда не разгадает тайну смерти?

Энтони встряхнулся. Не время сейчас философствовать — надо набраться мужества, надо здраво посмотреть в глаза жизни.

Через какие же трудности он должен перешагнуть? Во-первых, ему предстояло сообщить Джин и ее родным неприятную весть о случившемся. Затем надо заранее ознакомить их с заявлением Босмена. Чем он объяснит Джин свое нежелание пустить Босмена за портьеры? Но ведь вовсе не обязательно, что против него будет возбуждено дело. Улики могут быть сочтены недостаточными. А посему он решил пока отложить объяснение некоторых моментов.

В саду Эвонд-Раста Энтони, к своему немалому облегчению, увидел мистера Хартли, который гулял в одиночестве. Заметив Энтони, Хартли несколько удивился.

— Это хорошо, что вы так рано встаете в воскресенье, Энтони. А я думал, что молодые люди используют воскресные утра, чтобы прийти в себя после кутежей, — рассмеялся он. Но почему это у вас такой вид? Что-нибудь случилось?

Его приветливое обращение совсем обезоружило Энтони.

— Мистер Хартли, я хочу... — Он помолчал, собираясь с силами. — Я должен сообщить вам печальную весть, ужасную весть.

Эти слова, да и самый тон, каким они были сказаны, повергли Хартли в такое изумление, что он невольно широко раскрыл глаза.

— Что случилось, мой мальчик? — спросил он, и лицо его сразу стало серьезным.

Они сели на скамью под трельяжем, увитым ползучими розами, и Энтони, стараясь ничем себя не выдать, повторил все так, как рассказал полиции.

— Боже милостивый! — пролепетал мистер Хартли, услышав о том, что произошло с Генри Босменом. Он вытащил платок и вытер вспотевший лоб. Челюсть у него отвисла.

А Энтони тем временем возможно спокойнее пересказал ему в основных чертах заявление Босмена.

— Что? — вскричал мистер Хартли и вскочил на ноги.

Горе было забыто, он так и кипел от возмущения. На лице его читалось недоверие.

— Джин! Чтобы имя моей Джин было замешано в таком деле! Нет, этому нельзя дать ход. Прекратить. Прекратить немедленно! Что будет, если начнется следствие? Не позволю! Не допущу!

— Мистер Хартли, не горячитесь так, пожалуйста, — принялся уговаривать его Энтони.

— Не смейте впутывать Джин. Вы меня слышите? Никаких следствий!

— Извините, но боюсь, что дело не ограничится следствием.

— Что вы хотите сказать?

— Что возможен суд. А если он состоится, то я буду выступать на нем в роли обвиняемого.

— Этого не может, не должно быть!

— Будем надеяться, что вы окажетесь правы. А пока ордер на мой арест, возможно, уже подписан.

— Я сделаю все, что в моей власти. Я повидаюсь с генеральным прокурором. Пойду к нему сейчас, сию же минуту. — Он в ярости топнул ногой. Энтони пожал плечами. — Да я к самому министру юстиции пойду, если потребуется.

Энтони слишком устал, у него нехватало даже сил, чтобы улыбнуться.

— Я буду последним, кто станет вас останавливать, мистер Хартли, — спокойно сказал он. А пока есть дела более срочные: надо сообщить Джин. И мне кажется, с меня на сегодня хватит. Я еле держусь на ногах. Вы ее отец, вам и следует сообщить ей об этом, как вы сочтете нужным. А я должен ехать. — И он поднялся. — До свидания.

Заметив, как побледнел и сразу осунулся Энтони, мистер Хартли смягчился.

— Простите меня, Тони, — сказал он куда менее резким тоном и похлопал молодого человека по спине. Я так разволновался по поводу дочери, что совсем забыл о ваших переживаниях. Боже! Какое несчастье! Да, я совсем забыл о вас, мой мальчик. Ужасно! Господи, господи! — Он медленно покачал головой, не поднимая устремленного в землю взгляда. Да, пожалуй лучше мне самому сообщить об этом Джин. Как бы я хотел, чтобы жена была здесь. Но она уехала. И Артур тоже. Боже мой! Ну что ж, надо идти к ней.

— Благодарю вас, мистер Хартли.

Энтони повернулся и направился к выходу.

— Не хотите ли виски или бренди? — окликнул его Хартли. — Вам, наверно, не мешает подкрепиться.

— Нет, благодарю вас. Я страшно ослаб, и вино сразу ударит мне в голову. А ведь мне еще надо ехать домой.

— Зачем вам ехать домой? Выпейте как следует и отдохните здесь, в саду, или в доме часок-другой. Боже мой! Надо пойти рассказать Джин. — Он опять покачал головой. — Она, должно быть, еще в постели. Побудьте здесь. Я вам вышлю сейчас слугу с вином. — И он жалобно прищелкнул языком.

Хартли отсутствовал с полчаса. Вернулся он крайне взволнованный, а его обычно красное лицо стало теперь багровым, точно свекла.

— Бедняжка потеряла сознание, — тяжело дыша, сказал он, — но теперь благодарение богу, она уже оправилась. Мы привели ее в чувство. Она сейчас в гостиной — плачет. Господи, надо же такому случиться! Я думаю, она будет рада повидать вас — ей станет легче. Пойдите к ней, пожалуйста.

Старик то и дело вытирал пот, обильно проступавший на лице.

Не сказав ни слова, Энтони направился к дому. Он застал Джин в гостиной — она сидела на кушетке в халате и ночных туфлях, держа у глаз крошечный носовой платок. Как она была бледна! Она казалась вконец сокрушенной и подавленной. Энтони стало по-настоящему жаль девушку. Он посмотрел на нее и попытался улыбнуться.

— Вы были правы вчера вечером, — сказал он,— бедняга Генри в самом деле вбил себе в голову нелепую мысль, будто вы бываете у меня. Я, откровенно говоря, не знаю, что на него нашло. Должен сказать вам, он был пьян и считал, что вы у меня.

— Откуда он это взял?

— Не знаю.

— Но почему он набросился на вас? Вы его не обидели? Ну скажите по-честному, Тони, дорогой?

— Ничуть.

— Папа говорит, что он сделал какое-то заявление перед смертью. — При этих словах ее всю передернуло. — Он сказал, будто вы ударили его стулом, потому что он хотел пройти за какие-то портьеры, а вы его не пускали. Чего вы опасались? Меня же там не было. Вы могли бы удовлетворить его любопытство. Бедняга Генри. Почему вы не пропустили его?

— Но я ничего подобного не делал. Вы верите тому, что он сказал. А он был пьян, я же говорю вам. Это ясно хотя бы уже из его заявления: ведь он утверждает, будто слышал, как вы вскрикнули, когда он заговорил.

— Да, это странно, — задумчиво проронила она.

Во взгляде ее появилось недоверие. Она посмотрела на Энтони, и глаза ее метнули молнию. Он вспомнил про окурки и про две чашки, подумал о напрашивающихся выводах. Если б только прокурор счел, что оснований для возбуждения дела нет...

— Но чего же вы опасались, Тони? И зачем ему понадобилось на вас нападать? Не стал бы он этого делать ни с того ни с сего — как бы ни был пьян. Ведь он был такой тихий, миролюбивый, этот бедняга Генри!

И уткнувшись в ладони лицом, она вновь разразилась слезами. С минуту Энтони стоял, беспомощно глядя на нее. Потом тихо вышел из комнаты и из дома.

А Джин, оставшись наедине со своими мыслями, принялась раздумывать, к чему эта беда может привести.

Генри погиб от руки Энтони у него на квартире — пусть даже Энтони фактически и не убивал его... Значит, Энтони, повидимому, будут судить... Она — причина ссоры — якобы скрывалась в комнате у Энтони за портьерами... И все узнают об этом... Но неужели Генри оказался человеком настолько мстительным, что вздумал просто из ревности ни с того ни с сего впутать ее в это дело... Если... если, конечно, там не было кого-то еще...

Ей казалось, что это не она, а кто-то другой чужим плаксивым голосом говорит отцу, что он обязан немедленно вытащить ее из этой истории и никому — ни слова; главное — чтобы никто не знал, что она потеряла сознание и плакала: зачем давать лишний повод к сплетням.

Но какие бы Джин ни произносила слова, в глубине души она сознавала, что попрежнему любит Энтони, а к этому примешивалось мучительное сознание, что она в какой-то мере виновата в происшедшем. Если бы она не мучила так бедного Генри, этого бы никогда не случилось. А теперь — такой скандал. О, господи! Что, если поверят, будто она в самом деле была на квартире у Энтони в столь поздний час?

Так впервые за свою веселую молодую жизнь Джин лицом к лицу столкнулась с неумолимой действительностью.

Энтони в необычайно подавленном настроении возвращался домой. Мучительная тревога терзала его сейчас еще больше, чем когда он ехал в Эвонд-Раст. Ёму было ясно, что Джин не верит его рассказам, будто Генри без всяких оснований напал на него. А ведь и суд может посмотреть на это так же, как Джин. Более того, судья или присяжные вполне могут прийти к неправильному выводу, что Джин была у него. Отношения, которые сложились между ними тремя, события вчерашнего вечера, то обстоятельство, что он был с Джин на балете, окурки сигарет, две чашки с недопитым чаем, заявление Босмена, особенно о слышанном им крике, медицинская экспертиза, характер нанесенных покойному повреждений — все наводило на мысль, что Джин была у Энтони и он не хотел, чтобы Босмен ее обнаружил, скажем, раздетой. «Он был такой тихий, миролюбивый, этот бедняга Генри», — сказала она. Поверит ли суд, даже если сочтет Босмена виновным в нападении, — что драка произошла не потому, что Энтони силой помешал непрошенному гостю войти в заднюю комнату? А коль скоро он его все-таки не пускал, то почему? Раз Джин не было там, чье же таинственное присутствие вынудило его прибегнуть к силе?

Что можно придумать, чтобы создать видимость тайны и скрыть тайну настоящую?

XLVIII

В понедельник утром изумленная публика увидела в газетах крупные заголовки, извещавшие о случившемся:

А вечером на первых страницах газет появилось сообщение на три колонки:

В другой статье содержался краткий отчет о состоявшемся утром заседании Верховного суда, на котором судьи, юристы и адвокаты отдали последний долг Босмену. Председатель суда в своей речи охарактеризовал его как «человека, который несмотря на свою молодость, уже успел проявить большие способности и которого ждало блестящее будущее».

Вполне понятно, что дело Гранта должно было явиться величайшей сенсацией среди судебных дел за многие годы. И не только потому, что такой случай, когда юрист убил адвоката, был в своем роде единственным. Но и потому, что в этом деле замешаны Хартли — одна из наиболее известных семей города. И все так называемые «друзья» Джин, завидовавшие ее высокому положению на социальной лестнице, сейчас с восторгом смаковали скандальные подробности, связанные с ее именем.

Две недели спустя началось предварительное следствие; среди улик, рассмотрением которых оно занялось, было и заявление, сделанное Босменом за несколько часов до смерти. Защита опротестовала заявление. Однако протест был отклонен.

Энтони внимательно следил за мировым судьей мистером Борном, пока рассматривался вопрос о том, должен ли суд принимать во внимание заявление Босмена. Энтони не раз выступал перед ним, защищая других, и знал, что это черствый старый холостяк, интересующийся только собаками да игрою в бридж. По всему было видно — этот человек понятия не имеет, что такое любовь. Хотя роль мирового судьи во время предварительного следствия и крайне ограничена — он должен только решить, есть ли основание передать дело в уголовный суд, — старик Борн, казалось Энтони, положительно лез вон из кожи, чтобы собрать против него улики.

Он сидел на своем председательском месте и с брюзгливым видом выслушивал все, что говорилось за и против. Его, видимо, глубоко возмущало то, что девушка из общества могла находиться на рассвете в спальне у мужчины: каждая черточка его лица словно бы говорила, что он исполнен решимости, если потребуется, довести дело до Верховного суда. И Энтони казалось, что он слышит, как судья ворчит себе под нос: «Ну и поведение!»

Однако в своей речи мистер Борн был, как всегда, вполне беспристрастен, и Энтони понял, что воображение и на сей раз подшутило над ним.

Мистер Борн просто сказал, что, повидимому, покойный, делая это заявление, знал о приближающейся смерти. Заключения врачей говорят об этом — никаких сомнений тут быть не может. Да мистер Борн и не стремился брать на себя ответственность и исключать из дела столь важное обстоятельство. Во всяком случае, сказал он, предварительное следствие — это только предварительное следствие, и не все улики, рассмотренные на предварительном следствии, непременно должны быть приняты во внимание судом, — такие вопросы решает уже сам судья.

Итак, по окончании предварительного следствия мировой судья решил передать дело Гранта в суд.

Заявление Босмена стало достоянием гласности, и теперь кто угодно мог прочесть его толкование событий, происшедших в ту роковую ночь под воскресенье. Поскольку защита не располагала никакими доказательствами, освещение, которое давал событиям Энтони, не могло стать известным широкой публике до сессии уголовного суда, — да и тогда, если бы судья решил, что заявление Босмена не следует принимать во внимание, никто так и не узнал бы, как толкует события сам Энтони, поскольку в этом случае дело было бы прекращено.

В тот вечер Джин, прочитав в газетах заявление Босмена, раздумывала над тем, как странно завершилась ее дружба с Энтони; в эту минуту к ней подошел отец. Мистер Хартли посмотрел на дочь критическим, но отнюдь не суровым взглядом.

— Ну, знаешь ли, — воскликнул он‚ — это уж слишком! Теперь все, конечно, убеждены, что ты, моя дорогая, была на квартире у Гранта. — И испытующе взглянув на дочь, он помахал перед ее носом вечерней газетой.

В глубине души Хартли недоумевал. Спит он обычно очень чутко, но в ту роковую ночь он не слышал, чтобы его дочь возвращалась домой. Как не слышала ни жена, ни слуги. Джин сказала ему, что вернулась с балета около полуночи и сразу легла, но ничто не подтверждало ее слов — она вполне могла вернуться и после часу и позже.

Джин, увидев глубокие морщины, прорезавшие лоб отца, почувствовала, что он не уверен в искренности ее слов и волнуется за нее. Пораженная мыслью, что даже он не верит ей, девушка разрыдалась. Хартли обнял ее и успокаивающе зашептал:

— Ну ладно, ладно. Зачем же плакать, моя хорошая. Слезами делу не поможешь. — Он нежно погладил ее волосы. — Ты должна стойко перенести это, моя девочка. Покажи им всем, что тебе нечего бояться, нечего скрывать.

— Да, папа, постараюсь. Но все это так ужасно! Клянусь богом, я не была там.

— Конечно, не была, дорогая. Мы знаем это. И мама и я — мы оба верим тебе... и верим Тони. Но ты должна заставить и других поверить, а для этого нужно повыше держать головку.

Джин прилагала все усилия к тому, чтобы мужественно перенести испытание, но это ей не вполне удавалось. Она не только подозревала, какие сплетни ходят у нее за спиной, — ее преследовала мысль, что в этой истории кроется какая-то зловещая тайна. Почему Энтони не впустил Генри в отгороженную часть своей комнаты? Чего он опасался? И потом эти окурки со следами губной помады и две пустые чашки из-под чая, о которых говорилось на предварительном следствии.

Ее гнев и возмущение росли день ото дня. В какой-то момент Джин даже собиралась попросить отца уволить Энтони, но она так страдала от позора, который навлек на нее этот скандал, что у нее нехватило духу объясниться с отцом. К тому же она понимала: увольнение Энтони непременно выплывет на суде, и люди, конечно, станут говорить, что мистер Хартли уволил способного работника, так как тот обманул его доверие, затащив к себе на квартиру его дочь. Джин была бы не против, если бы это обстоятельство послужило во вред Энтони на суде, ибо ее ревность к неизвестной женщине взывала к отмщению. Но она опасалась, что это набросит тень на ее собственную репутацию.

Известие о смерти Генри сначала очень огорчило ее. Но не столько это несчастье, сколько полное смятение чувств, борьба противоречивых желаний и побуждений повлияли на ее нервы и привели к полному упадку сил. Если бы в ту ночь она на самом деле находилась у Энтони, все было бы еще не так плохо, ибо вызов, который она тем самым бросила бы своим друзьям, а также любовь к Энтони помогли бы ей пренебречь сплетнями и осуждением общества. Но когда о тебе говорят такое, чего ты никак не заслуживаешь, больше того: когда терзаешься ревностью из-за незнакомой женщины, — это уж слишком. И вот, посоветовавшись с врачом, Джин отправилась в морское путешествие вдоль берегов Африки.

Энтони вздохнул с облегчением, узнав об этом, а тем более прослышав, что она решила пожить в Дурбане. Одно время, когда предварительное следствие вызвало столько толков, мистер Хартли и сам подумывал, не расстаться ли с Энтони. По мере того как время шло и до него доходили слухи, вызванные всей этой историей, он все больше озлоблялся против Энтони. Но как и дочь, он понимал, какие опасности влечет за собой подобная решительная мера. Вот почему он поборол свою злость, а поскольку Энтони попрежнему выигрывал в суде дела в пользу фирмы, мистер Хартли, естественно, не возражал против его услуг.

Главу фирмы тоже удивляло отсутствие видимых причин, которые могли бы побудить Энтони не впускать Босмена за эти портьеры, и по мере приближения дня суда страхи его росли. Он надеялся только на то, что защита не сочтет необходимым вызвать на суд Джин. Это было бы уж слишком.

Артур был единственным в этом семействе, кто, казалось, искренне тревожился за исход суда для самого Энтони. Он даже заезжал к нему на квартиру и предлагал помочь, чем только может. Но Энтони сказал, что тот ничем не может быть ему полезен. Артур был очень огорчен, когда Энтони заявил, что ему лучше не бывать в Эвонд-Расте, по крайней мере до суда.

Тем временем в обществе только и говорили, что об этом скандале; все с любопытством ждали суда, который был назначен на ноябрь.

Энтони, готовясь к предстоящему испытанию, всячески внушал себе, что надо держаться мужественно; он черпал силы в работе над книгой и в любви Рэн — его чувство к ней перед лицом надвигавшейся беды не только не ослабело, а, наоборот, с каждым днем становилось все крепче. Он продолжал работать, и внешне казалось, будто грозящая ему беда нимало не тревожит молодого человека, — лишь временами его беззаботность производила впечатление напускной.

На протяжении всех этих мучительных недель Рэн всемерно поддерживала его. Она не только настояла на том, чтобы он продолжал работу над рукописью, но и убеждала вкладывать в это как можно больше сил.

И работа подвигалась. Каждый вечер к стопе исписанной бумаги добавлялось несколько новых листков. За это время, пока он работал над романом, а она сидела рядом, с книгой или альбомом для рисования, они еще больше сблизились. Творчество оказалось хорошим лекарством от нападавшего порой на Энтони отчаяния. Воображение его распалялось в предвкушении тех возможностей, которые могли открыться перед ним в случае успеха его произведения. При удаче они смогут навсегда расстаться с Южной Африкой — отправиться на поиски счастья куда-нибудь, где люди не знают предубеждений против цветных. Путешествие через океаны, посещение незнакомых стран — вот о чем грезил Энтони, грезил о жизни свободной, среди книг и приключений.

Так прошла короткая весна, последовавшая за поздней зимой. По субботам и воскресеньям Энтони и Рэн взбирались на горы и бродили среди дубов — с нежной листвы их на черную землю скатывались брызги солнечного света; молодые люди гуляли по цветущим долинам, вдоль мирных ручейков и озер; горные склоны были покрыты цветами, серебристые листья ив блестели на солнце, а верхушки высоких сосен казались меднокрасными в лучах заката; вечером, когда они возврашались домой, перед глазами Энтони еще стояли мягкие переливы пурпуровых, оранжевых, синих и розоватых красок.

В октябре подул юго-восточный ветер, разнося по всему полуострову хлопок, и клочья его вскоре покрыли белой пеленой гору, возвышавшуюся над городом и над морем.

Так проходили недели, и время суда приближалось.

Долгие часы проводили Энтони и Рэн вместе за работой, и эта атмосфера любви и взаимопонимания, эти прогулки по безбрежным просторам, где вокруг было лишь небо, море да земля, не только духовно, но и физически все больше и больше сплачивали Энтони и Рэн.

XLIX

В защитники себе Энтони решил выбрать Тэрнера. Более подходящего человека, по его мнению, нельзя было найти. Один из самых способных королевских адвокатов, он был широко известен своим умением с достоинством держаться в суде и тонким проникновением в человеческую душу. Но не только это побудило Энтони избрать его своим защитником. Несмотря на несколько высокомерную манеру держаться, Тэрнер обладал добрым сердцем, а Энтони сейчас был нужен не только умный, тактичный адвокат, но прежде всего человек сочувствующий и понимающий. Ведь вполне возможно, что придется все ему рассказать.

За две недели до суда Энтони впервые встретился со своим адвокатом. Пересказывая события той роковой ночи Тэрнеру и юристу, присутствовавшему на предварительном следствии, — мистеру Хиллу, Энтони придерживался своей первоначальной версии о том, что был один. Никто в мире, кроме него и Стива, до сих пор не знал, что́ на самом деле произошло тогда.

После совещания Энтони вернулся к себе в контору. Войдя в кабинет, он услышал телефонный звонок.

— Хэлло, это вы, Грант? Говорит Тэрнер. Я хотел бы еще раз повидать вас.

— Сейчас? Немедленно?

— Да, если это вам удобно.

— Хорошо, мистер Тэрнер, я приеду немедленно.

Энтони уже собирался положить трубку, когда ему показалось, что Тэрнер что-то говорит ему. Он снова приложил трубку к уху.

— Да, я слушаю!

— Хилла с собой можете не брать.

Энтони поспешно вышел из конторы, даже не сказав секретарше, где в случае надобности его искать.

Когда он снова вошел в кабинет Тэрнера, на душе у него было тревожно. Седовласый адвокат указал ему на стул. Затем своим звонким спокойным голосом неторопливо спросил:

— Надеюсь, вы не возражаете, что я вызвал вас обратно... одного?

— Нет, нисколько.

— Видите ли, в вашем деле есть некоторые моменты, которые мне хотелось бы обсудить с вами с глазу на глаз. Я получил на это согласие Хилла. И я хочу, чтобы вы поняли меня, — уверяю вас, я отнюдь не собираюсь быть навязчивым. Я не собираюсь оскорблять ваши чувства.

Энтони с благодушным видом нетерпеливо махнул рукой.

— Ну что вы, мистер Тэрнер. Пожалуйста, я вас слушаю, сэр.

— Видите ли, — мягко начал Тэрнер, — в вашем деле, должен признаться, имеются известные трудности. Я лично верю всему, что вы говорили здесь во время нашей беседы. Также верит этому, естественно, и мистер Хилл. Но убеждены ли мы, что суд всецело примет ваши слова на веру?

Он поднялся. Это был очень высокий мужчина. Он снял очки в черепаховой оправе, положил их на письменный стол и, поглаживая подбородок, уставился на ковер; затем прошелся по комнате и так, шагая из угла в угол, принялся излагать свои мысли. Энтони смотрел мимо него — на полки с книгами, поднимавшиеся вдоль стен до самого потолка.

— Давайте будем откровенны. Имеется улика — окурки. Вы говорите, что днем у вас была приятельница. Так, так. Отлично. Но что если генеральный прокурор спросит ее имя? Вопрос вполне законный. Вы готовы на него ответить?

Он бросил на своего клиента проницательный взгляд. Казалось, он не очень верил в существование этой приятельницы.

— Я вас слушаю, — сказал Энтони. — Перейдем к следующему затруднению.

— Ну-с, затем этот теплый чайник. И то обстоятельство, что, судя по словам Босмена, у дома стояла ваша машина, тогда как из показаний полиции явствует, что, когда полицейские прибыли на место, на улице не было ни одной машины. А Джин Хартли водит машину. Далее отношения, сложившиеся между вами тремя, — этот извечный, старый как мир треугольник. Ну, и опять-таки этот чай — тут снова путаница: вы сказали полиции, что чай с вами пила та же девушка, которая курила сигареты. А была она у вас до обеда. Полицейские пробуют чайник — он еще теплый. И тут, как на зло, вы вступаете в противоречие с самим собой: вы утверждаете, что разогревали чай для себя. Не знаю, как полиция будет излагать это на допросе. Видите, молодой человек, через сколько препятствий нам надо перескочить. — Он помолчал минуту. — Тогда как все факты — все так называемые «факты», которыми располагает обвинение, — образуют чрезвычайно стройную цепочку. Они не противоречат друг другу, как не противоречат и заявлению покойного. Кроме того, нам придется иметь дело с заключением медицинской экспертизы. Босмен, повидимому, упал со всего маху. — Тэрнер попрежнему медленно, большими шагами ходил из угла в угол. — Чорт возьми, не можем же мы возводить стену без кирпичей. — Он резко повернулся и остановился прямо перед Энтони. — Так можем или не можем?

Энтони никак не реагировал на этот вопрос. Тэрнер снова сел на свое место. Он взял карандаш и задумчиво забарабанил им по старомодной крышке стола.

Несколько минут царило молчание. Затем юрист поднялся и пожал плечами.

— Что ж, каждый человек, по-моему, может сделать лишь то, что в его силах, — мягко сказал он.

Энтони пристально поглядел на него. Ему внезапно захотелось рассказать Тэрнеру все. Но он сдержался.

— А что если заявление покойного будет исключено из числа улик? — спросил он.

— В таком случае, мне кажется, судебное разбирательство едва ли будет иметь место. Я буду требовать прекращения дела. Но даже и тогда я не уверен, что нам не придется иметь дело с уликами prima facie[10]. Ведь вообще-то говоря, вы были с ним один на один в вашей квартире — внезапно, ни с того ни с сего, он нападает на вас и проламывает себе череп о каминную решетку. Он упал на каминную решетку, не так ли?

— В таком случае вполне вероятно, что вас все же будут судить.

— Но если суд не будет рассматривать его заявление, значит не возникнет и вопрос о крике, а раз это так, то исчезнет причина, якобы побудившая меня, по словам Босмена, ударить его стулом, так что вообще не остается никаких оснований для обвинения.

— Все это так. Если нам удастся добиться того, чтобы заявление Босмена было изъято из числа улик, мы получим сильный козырь в пользу прекращения дела. Я лично очень рассчитываю на это. — Тэрнер снова встал и зашагал из угла в угол. Это как-то раздражало Энтони. — Ну, а что если ничего не выйдет? Поверят ли присяжные тому, что вы стояли среди комнаты и точно зритель смотрели, как развертываются события? А если вы оказывали сопротивление, то почему? Не для того ли, чтоб он не мог увидеть кого-то или чего-то по ту сторону портьер? Я, конечно, рассуждаю сейчас, как стали бы рассуждать присяжные. А коль скоро вы хотели что-то или кого-то скрыть, то почему это не могла быть та самая девушка — Джин Хартли, про которую говорится в заявлении покойного? И как только присяжные сойдутся во мнении, что она была у вас, — для генерального прокурора не составит большого труда убедить их, что у вас имелась причина — и к тому же серьезная — не пускать Босмена за портьеры и что не пустили вы его силой, иными словами, попрали закон и совершили убийство. Будет ли это сочтено предумышленным убийством или убийством при оправдывающих обстоятельствах — зависит от того, в какой мере суд признает заявление Босмена соответствующим истине. Если решат, что вы намеревались ударить его стулом по голове, как он сказал, тогда дело ваше худо.

— Я думаю вот о чем: стоит ли нам иметь присяжных, — сказал Энтони. Тревожное раздумье испещрило морщинами его лоб. — Ведь еще не поздно отказаться от них.

— Да, конечно, но как я уже говорил вам, многие, независимо от ваших достоинств и недостатков, будут вам сочувствовать, ибо Босмен не имел никакого права врываться к вам в такой час. Неприкосновенность жилища кажется чрезвычайно важной обывателям. К тому же... я не намерен льстить вам, но ваша внешность должна понравиться присяжным. Вот как обстоит дело.

Энтони смущенно улыбнулся, а про себя подумал, как отнеслись бы к нему присяжные, если б узнали правду.

— Так что нам, пожалуй, лучше иметь присяжных. А теперь о другом: что́ вы так упорно не хотели показывать Босмену, если, конечно, у вас было что скрывать? — Тэрнер помолчал, глядя в окно. — Советую вам как следует все обдумать и завтра в половине третьего зайти ко мне.

Не говоря ни слова, Энтони поднялся. Он уже дошел до двери, когда Тэрнер окликнул его.

— Нам, безусловно, помогут показания Джин Хартли, — сказал он‚ — но надо еще, чтобы присяжные поверили, что она не была у вас.

— Она никогда у меня не была.

— В таком случае ее показания опровергнут заявление Босмена. Но суд может решить, что Босмен спутал голоса и у вас была какая-то другая женщина. Вспомните про окурки и чай!

Пронзительные серые глаза сверлили Энтони.

— Какая ерунда! — быстро пробормотал он. — Ну неужели я бы оставил дверь квартиры незапертой, если бы со мной была женщина! Специально, что ли, я стал бы это делать!

— Это, конечно, довод, но не очень убедительный. Ведь время-то было за полночь — в такую пору не ждут гостей. К тому же, когда человек взволнован и разгорячен, он не всегда бывает осторожным.

Энтони пожал плечами.

— Надо будет мне повидаться с мисс Хартли, — продолжал Тэрнер.

— Не думаю, чтобы она оказалась хорошим свидетелем, — сказал Энтони, — после всей этой истории у нее порядком расшатались нервы. Но она скоро сама к вам явится. Она приезжает из Дурбана и будет здесь дня через три.

— В любом случае мне необходимо повидаться с ней. И ей придется со мной встретиться.

— Ей послана повестка. Водители ее, естественно, страшно расстроены тем, что ей придется давать показания.

— Знаю. Хартли сам был у меня. Интересовался, нельзя ли как-нибудь обойтись без нее. Я сказал ему, что если ваше дело не будет прекращено, нам без нее не обойтись.

Энтони утвердительно кивнул головой.

— Я буду у вас завтра днем, — сказал он.

Всю эту ночь Энтони мучительно думал над возникшей перед ним проблемой. Если бы жизнь его была обычной, ему ничего бы не стоило представить своим защитникам, а позже и присяжным единственного свидетеля, от показаний которого зависел исход процесса. Но при существующем положении вещей нечего было и думать привлечь к делу Стива.

Очень хорошо, если на суде защите не придется прибегать к доказательствам. Но об этом будет известно только после решения судьи относительно заявления Босмена. А пока не лучше ли сообщить Тэрнеру, как в действительности было дело? Не следует ли сказать ему про Стива? А также — почему он так долго скрывал то, что у него есть брат? Придется объяснить причину, побудившую его сделать такое заявление полиции; рассказать, чем объясняется столь резкая перемена в его поведении, почему он всех обманывал.

Почти всю ночь прошагал Энтони из угла в угол. Потом опустился на стул, обхватил голову руками и застыл, положив локти на стол.

Ему так хотелось заглянуть в будущее. Хотелось знать, потребуются ли показания Стива. Сказать все Тэрнеру — значит поставить под угрозу свое благополучие, ибо, хоть он и не сомневался в том, что Тэрнер будет молчать, знать-то он, во всяком случае, будет, а это уже само по себе мало приятно. С другой стороны, не сказать ему — значит предоставить весь процесс воле случая.

Что же ему делать?

Энтони не находил себе места, чувствуя, что бездонная пропасть разверзается у его ног.

На следующий день в половине третьего Энтони вошел в контору своего адвоката. Лицо его было сумрачно. Он вынул пачку сигарет и любезно предложил Тэрнеру. Они закурили.

— Я пришел к вам‚ — начал он, и в голосе его звучала смертельная тоска, — рассказать о величайшей тайне моей жизни. Зная ее, вам легче будет вести дело, хоть я и молю бога, чтобы вам не пришлось ее раскрывать. Но на всякий случай я решил рассказать вам все. Если вы не будете вынуждены ходом процесса сделать мою тайну достоянием гласности, можете ли вы обещать мне, что в таком случае не только никому ни словом не обмолвитесь о ней, но и постараетесь забыть о том, что я вам сейчас скажу?

Тэрнер поднял руку.

— Послушайте, — сказал он‚ — мне не нужны ваши признания, если, разумеется, они не способны помочь нам выиграть процесс. Надеюсь, вы меня поняли?

— Отлично. То, что я намерен вам рассказать, поможет прояснить дело. Это почти гарантирует признание моей невиновности. Но, предав гласности мою тайну, вы набросите тень на всю мою жизнь. А поэтому, прежде чем все вам рассказать, я и попросил вас дать мне такое обещание. Надеюсь, вы меня понимаете, мистер Тэрнер.

Губы старого адвоката чуть тронула улыбка. И от этой улыбки Энтони сразу почувствовал себя увереннее.

— Вот вам мое слово, — сказал Тэрнер.

Энтони слегка откашлялся.

— В ту ночь, — начал он, — в ту субботнюю ночь... или, вернее, в то воскресное утро, когда Босмен явился ко мне, я был не один.

Тэрнер сильно затянулся сигаретой.

— Я был не один. У меня был гость — мой брат.

Энтони поднялся и подошел к окну. На подоконнике стоял глиняный кувшин. Энтони налил немного воды в стакан, стоявший рядом.

— А теперь, прежде чем я стану рассказывать дальше, разрешите мне, пожалуйста, задать вам один вопрос. — И он внимательно посмотрел на Тэрнера.

— Да, пожалуйста. — Тэрнер выжидающе глядел на Энтони; и голосом и всем своим видом он старался подбодрить его.

— Если бы вы находились на пороге своей карьеры, если бы чувствовали, что у вас имеются возможности преуспеть в своей области, продвинуться по общественной лестнице, завоевать уважение своих коллег и друзей, если бы вы всю жизнь стремились к этому и вдруг увидели, что перед вами приоткрываются желанные врата и похоже, что они откроются еще шире, — стали бы вы, я вас спрашиваю, кричать направо и налево о том, что может навсегда закрыть для вас эти врата, запереть их на засов и замуровать? — По мере того, как Энтони говорил, голос его звучал все громче и громче. — Так стали бы или нет?

— Конечно, нет, — сказал Тэрнер, изумленный и крайне заинтересованный.

— Да, конечно, не стали бы. Ну, а вот моя судьба складывается иначе. Похоже, что мне придется захлопнуть дверь в жизнь перед самым своим носом. — Он глотнул воды. — Видите ли, если бы много лет назад, когда я только начинал работать в своей области, я оповестил бы весь мир о том что у меня есть брат, я никогда не достиг бы того, чего я достиг. Во-первых, меня никогда бы не взяли в ту фирму, где я сейчас работаю. Да и общество никогда не открыло бы для меня своих дверей. Я не скажу, что я многого достиг, но и то немногое, чего я добился, было бы для меня недосягаемо, объяви я на весь свет, что...

Голос его замер. Резким движением он вдавил недокуренную сигарету в пепельницу.

Тэрнер глядел на стоявшего перед ним молодого человека. Умные синие глаза, красивые густые брови, каштановые, слегка вьющиеся надо лбом волосы, аристократический нос, хорошая фигура, мужественный, благородный вид. И он с удивлением думал, какая же тайна бросила тень на эту жизнь — тайна, способная, как видно, привести к трагедии.

—У каждого из нас есть свои тайны, — успокоительно сказал он.

— Но у меня тайна не совсем обычная. Дело не в том, что мой брат жулик, каторжник или вор. Хоть это говорю я, а не посторонний человек, — брат мой принадлежит к числу благороднейших людей на свете. И тем не менее он совершил преступление. Это же преступление совершил и я. Нам нельзя было родиться. Дело в том, что мой брат... — голос его упал до шопота, — цветной.

Тэрнер всем корпусом подался вперед, приоткрыв рот от удивления.

— Что вы хотите этим сказать? — не веря своим ушам, спросил он.

— То, что я сказал. Мой брат цветной. И, следовательно, я тоже. Ведь у нас одна мать и один отец. — Энтони как-то глупо хихикнул. — Отец-европеец и цветная мать. Вся разница в том, что у моего брата кожа темная — настолько темная, что никто не может ошибиться на этот счет.

Вот теперь он все сказал. Энтони опустил глаза в землю.

Тэрнер побледнел.

Энтони взглянул на него и пожал плечами. Он сомневался сейчас, правильно ли он поступил. Но так или иначе, дело сделано.

— Удивлены? — спокойно спросил он. Тэрнер тотчас взял себя в руки. — Вы единственный человек, кому я когда-либо об этом говорил.

— И дальше меня это никуда не пойдет.

— Если, конечно, нам не придется вытащить это на свет в суде, — добавил Энтони. — А теперь, когда я освободился от этой тяжести, вы, должно быть, понимаете, почему я не был до конца откровенен. Если показания брата будут необходимы для моего оправдания, оправдание явится моим приговором.

Он закурил новую сигарету и вкратце поведал Тэрнеру историю своей жизни. Он рассказал о том, кто его отец, из какой семьи. Описал, какое влияние имела на отца честолюбивая мать. Рассказал и о Рэн. Он, повидимому, говорил уже больше часа, когда, наконец, дошел до посещения Стива и трагической смерти Босмена.

Все это время Тэрнер сидел и с величайшим вниманием слушал его.

— Друг мой, — сказал он, я вам от души сочувствую. Вы не пытались уйти от трудностей. Ваше признание поможет мне лучше вести ваше дело, вложить в него всю душу и умение.

И они принялись обсуждать, как строить защиту, учитывая драматические обстоятельства, о которых поведал Энтони.

Вернувшись к себе в контору, Энтони написал Стиву, чтобы он приехал в Кейптаун, по крайней мере, дня за два до начала процесса.

L

— Мне вручили сегодня утром письмо от адвокатов Рональда, — сказала Рэн. — Примерно через месяц я получу окончательный развод.

Дело было вечером, накануне суда; Энтони и Рэн гуляли по берегу моря.

Энтони взял Рэн за руку.

— Ты не жалеешь об этом? — прошептал он.

Он крепко сжал ее пальцы. И сразу почувствовал себя счастливым.

— Ты даже не представляешь себе, что́ ты для меня значишь, — с чувством добавил он.

— Кажется, представляю. Я буду завтра с тобой, мой хороший. Я пойду в суд и постараюсь сесть поближе к тебе.

Он резко схватил ее за плечо.

— Нет, нет! — умоляюще воскликнул он. — Не надо. Я не хочу, чтобы ты ходила в этот грязный притон. Прошу тебя, не надо. — Голос его звенел — сказывалось напряжение последних недель.

Рэн посмотрела на него грустными глазами. А она-то думала, что ее присутствие подбодрит его. Теперь она увидела, что он меньше всего этого хочет. Казалось, он нервничал — прежде она никогда этого за ним не замечала: губы его были сжаты, а в глазах появилось затаенное, трепетное, еле уловимое выражение ужаса.

— Как бы то ни было, Энтони, буду я там или нет, исход дела от этого не изменится. Результат возможен только один — твоя полная реабилитация.

— Признание моей невиновности еще не самое главное, — не подумав, выпалил он. — На суде могут быть подняты и многие другие вопросы.

— Но ведь все сводится к этому, не так ли? — ничего не понимая, спросила она.

— Нет, не только. Есть еще многое другое, кроме этого. Он сразу осекся. — Ведь речь может зайти и о другом.

Он отвернулся.

— Вот что, Энтони, пойдем-ка домой. Тебе надо сегодня лечь пораньше.

— Я ненавижу... ненавижу быть слабым, — со вздохом сказал он. — Но, Рэн, скажи мне, твоя любовь очень сильна, она очень дорога тебе? — Она молча взяла его под руку. — Завтрашний день ничего не изменит в твоем чувстве?

— Нет, — мягко сказала она.

— Что бы ни случилось?

— Что бы ни случилось.

— Какие бы ни выяснились обстоятельства?

— Любые, Энтони. Я верю в тебя. Разве этого недостаточно?

— Да, достаточно. Это — все.

И рука об руку они побрели дальше среди молчаливых заливчиков, оставшихся после прилива. Море катило к берегу злобно вздыбившиеся серые, как спины слонов, валы, которые вдруг выбрасывали вверх длинные копья пены и тут же опадали, с шумом разбиваясь о прибрежные черные скалы.

LI

Утро стояло теплое, и в зале суда было душно. Энтони в сопровождении Тэрнера и Хилла, шедших по сторонам, вошел в зал суда. После яркого солнечного света улицы зал показался ему темным и мрачным. Ряды скамей были до отказу заполнены народом, даже вдоль простенков и в проходах стояли люди. Он остановился возле огороженного пространства, где стояла скамья подсудимых, а Тэрнер занял место, отведенное для адвокатов.

Когда из дверей судейской комнаты вышел судья Стэфен в своем длинном красном одеянии, в зале стоял оглушительный шум. Приставам приходилось то и дело кричать: «К порядку в суде!», чтобы прекратить шумную болтовню любопытных светских дам и мужчин. Можно было только удивляться, как это у стольких «занятых» людей нашлось время сейчас, в ноябре месяце, перед самым рождеством, сидеть в суде.

Известие о том, что председательствовать на процессе будет судья Стэфен, было встречено Энтони и его адвокатами без всякого энтузиазма.

Стэфен — аскет с длинным узким липом, ястребиным носом и слегка косящими глазами — был рьяным завсегдатаем церкви. Любое отклонение от так называемых норм морали вызывало у него раздражение, да и вообще он славился строгостью своих приговоров.

Не успел судья войти в зал, как Эван Блер — адвокат, выступавший в качестве представителя генерального прокурора от имени обвинения, — поспешно встал. Он был гораздо моложе Тэрнера, толстый, коренастый человечек с мясистым носом и лохматыми бровями.

— Милорд, я буду вести дело «Король против Гранта», — сказал он и, подняв руки, оправил на плече свою черную мантию. Его скороговорка резко отличалась от медленной, звучной речи Тэрнера.

Энтони поднялся по ступенькам и прошел к скамье подсудимых.

Все в зале повернулись и уставились на него. Пока писец, поднявшись со своего места впереди судьи, читал обвинительный акт, Энтони стоял не шевелясь. Ему казалось таким нелепым стоять и выслушивать обвинение в убийстве здесь, где и писец, и стенограф, и все прочие служащие были так хорошо ему знакомы.

В ответ на обычный вопрос судьи, обращенный к обвиняемому, Энтони неторопливо произнес спокойным голосом:

— Невиновен, милорд.

И тотчас во весь свой рост поднялся Тэрнер. Он безусловно производил внушительное впечатление, которое еще больше подчеркивалось черным шелковым одеянием.

— С соизволения вашей светлости, — начал он, держа в руке очки в черепаховой оправе, — я выступаю от имени обвиняемого. Я прошу, чтобы на время суда его попрежнему оставили на поруках. А также, чтобы суд позволил обвиняемому сесть непосредственно передо мной. Мне придется время от времени сноситься с ним по некоторым вопросам.

Судья согласился на обе просьбы, и Энтони в полном молчании покинул скамью подсудимых и сел впереди своего защитника.

Писец стал вынимать из ящика полоски бумаги. Вытянув бумажку, он громко читал написанную на ней фамилию присяжного. А они один за другим занимали отведенные для них места.

— Ван Ринен, — выкрикнул писец, вытащив четвертую бумажку.

Услышав это имя, Энтони в изумлении поднял голову. Из толпы вышел большой широкоплечий мужчина и направился к скамьям для присяжных. Энтони быстро шепнул что-то Тэрнеру. Тот немедленно поднялся и сказал:

— Даю отвод!

— Можете вернуться на свое место, — сказал писец, а несостоявшийся присяжный, ничего не понимая, повернулся и пошел обратно. Какое счастье, подумал Энтони, что закон разрешает обвиняемому отклонить трех присяжных без всякого объяснения; ему не хотелось бы говорить суду, что его возражение было основано на известном ему предубеждении этого человека против цветных.

Наконец девять человек, которым поручалось вынести обвинение, были приведены к присяге.

Энтони внимательно оглядел их лица. Это была странная компания самых разных людей — от большого, широкоплечего, моложавого на вид человека с загорелым, грубым лицом, сидевшего с краю первой скамейки, до старика, губы которого непрерывно двигались, словно он что-то жевал, а скулы были обтянуты кожей, похожей на пергамент; голова у него была круглая, с блестящей белой лысиной — казалось, из его тела давно выжаты все жизненные соки. Энтони всматривался в лица сидевших на скамьях присяжных, жадно ища в них следы человечности и понимания. Но почему-то, сколько он ни старался, он не видел на этих девяти лицах ничего приятного, — наоборот: ему казалось, что на них написаны все предубеждения против цветных, какие только существуют в Южной Африке.

Первым свидетелем обвинения был полицейский чертежник и фотограф, который снимала план квартиры Энтони и фотографировал ее.

Затем на возвышение для свидетелей поднялся доктор Манро. Он рассказал суду, как Энтони вызвал его к себе около половины второго в ночь на воскресенье. Описал характер ранения и сказал, что счел необходимым немедленно вызвать скорую помощь и отправить покойного в больницу.

— Говорил ли вам обвиняемый, — спросил Блер, — о том, что произошло?

— Да. Он вкратце рассказал мне, как покойный в нетрезвом виде ворвался к нему в квартиру, схватил стул и кинулся на него; а он, обороняясь, ударил покойного по челюсти, тот упал и стукнулся о каминную решетку.

— Что произошло в больнице?

— Боюсь, что больного спасти было невозможно. Он умер вскоре после семи часов.

— А какова причина смерти, доктор?

— Повреждение черепа, сопровождавшееся внутримозговым кровоизлиянием.

— Благодарю вас, доктор.

— Покойный был человек солидной комплекции, доктор? — спросил Тэрнер, поднимаясь в свою очередь, чтобы допросить доктора Манро.

— По-моему, он должен был весить фунтов сто девяносто пять.

— В таком случае он должен был упасть и удариться с большей силой, чем человек менее тяжелый?

— Да.

— Можете вы сказать, был он пьян или нет?

— От него очень сильно пахло спиртным.

— А раз он был нетрезв, значит, он должен был упасть с еще большей силой? Ведь он не мог бы устоять на ногах, не так ли?

— Конечно, будь он трезвым, он крепче стоял бы на ногах.

— Теперь насчет обвиняемого: старался ли он быть вам полезным, когда вы прибыли на квартиру?

— Безусловно. Он, видимо, был крайне обеспокоен состоянием больного.

Тэрнер быстро взглянул на присяжных и многозначительно кивнул.

Задав еще несколько вопросов, он, наконец, спросил:

— Исходя из ваших слов, получается, что на покойном не было никаких следов или отметин, которые указывали бы на то, что на него было совершено нападение?

— Да, не было.

— Была только одна рана на лбу в том месте, где он ударился о каминную решетку?

— Нет, не только: на подбородке у него был наклеен кусочек пластыря.

— А что было под ним?

— Порез. Похоже, что он порезался при бритье.

— Вы убеждены, что больше на подбородке ничего не было?

— Что вы хотите сказать?

— Не было ли, например, следов от удара кулаком по челюсти?

Доктор минуту подумал и потом сказал:

— Я в самом деле заметил, что пластырь был немного смещен. Он находился не на самом порезе — точно его немного, так сказать, сдвинули на сторону. Кроме того, порез слегка кровоточил.

— И никаких ссадин или синяков на плечах не было?

— Нет.

— А вы пытались обнаружить их?

— Да.

— Почему? В связи с тем, что об этом говорилось в заявлении покойного?

— Да. Я знал, что, по словам покойного, Грант схватил стул и ударил его в плечо, а поэтому я специально осмотрел его плечи.

— Вы имеете в виду, — сказал Тэрнер, глядя на присяжных, — ту часть заявления покойного где говорится: «Как только Грант увидел меня, он схватил стул и бросился мне навстречу. Он замахнулся, целясь мне в голову, но я вовремя перехватил стул. Однако он вырвал его у меня и снова замахнулся — на этот раз он попал мне в плечо. Я упал и ударился головой о что-то твердое»?

— Да, мне было известно это место из заявления покойного, и потому я осмотрел его плечи, но никаких синяков или ссадин не обнаружил.

— Совсем никаких?

— Да.

Следующим свидетелем был доктор Бернет, худощавый мужчина средних лет, говоривший с легким, довольно приятным заиканием.

— Я работаю помощником государственного патолога в Кейптауне, — сказал он в ответ на вопрос Блера. Затем подробно изложил результаты произведенного им вскрытия. Он подтвердил мнение доктора Манро о причине смерти Босмена и передал суду официальный протокол вскрытия.

— У покойного была обнаружена трещина черепа с последующим двусторонним кровоизлиянием, — прочел он и затем подробно описал характер и размеры трещины.

— Исследовали ли вы мозг на предмет содержания в нем алкоголя? — спросил Тэрнер.

— Да.

— И что вы обнаружили?

— Пятнадцать сотых грана алкоголя на сто кубических сантиметров мозгового вещества.

— Насколько я понимаю, это указывает на то, что покойный изрядно выпил и находился в нетрезвом состоянии?

— Такое содержание алкоголя в мозговом веществе для среднего человека считается показателем нетрезвости. Но это минимальная цифра. Будь содержание алкоголя меньше, чем пятнадцать сотых грана, покойного уже нельзя было бы признать пьяным.

— Так что, исходя из средних норм, вы считаете, что покойный находился в нетрезвом состоянии?

— Мм... пожалуй.

— А был ли алкоголь у него в желудке?

— Да, но это доказывает лишь то, что он пил вино, и вовсе не значит, что он находился в нетрезвом состоянии.

— Конечно, но ведь вы пришли к такому заключению на основании исследования мозгового вещества покойного?

— Да.

— Итак, пятнадцать сотых грана алкоголя, — начал Блер, приступая к допросу свидетеля, — норма, являющаяся, если можно так выразиться, рубежом трезвости, не так ли? Из этого я заключаю, что если бы содержание алкоголя было меньше, вы не могли бы признать покойного нетрезвым?

— Да, человек считается нетрезвым, если содержание алкоголя в его мозгу составляет от пятнадцати сотых грана и больше.

— Так что, если это пятнадцать сотых грана, то еще можно сомневаться, был человек нетрезв или нет?

— Нет, я сказал бы в таком случае, что он нетрезв — если, конечно, речь идет о среднем человеке.

— А если речь идет о человеке, привыкшем пить?

— Мистер Блер, — прервал его судья, — у вас есть доказательства, что покойный любил выпить?

— Нет, милорд.

— Тогда почему же вы так ставите вопрос?

— Прошу прощения, милорд.

Блер заметил, что, согласно некоторым медицинским авторитетам, пятнадцать сотых грана алкоголя — количество слишком незначительное, чтобы можно было считать человека нетрезвым, но Тэрнер тут же возразил, что, поскольку обвинение пригласило доктора Бернета в качестве своего эксперта, оно обязано считаться с его мнением.

Следующий свидетель, сержант Клопперс, рассказал суду, как его вызвали к обвиняемому на квартиру, в каком состоянии он нашел ее, а также описал стоявшую в ней мебель. Он неоднократно ссылался при этом на план, представленный на рассмотрение суда, а также на фотографии.

— Не привлек ли в квартире какой-нибудь предмет или предметы ваше особое внимание? — спросил Блер.

— Да. Мы с констеблем Бринком обнаружили в пепельнице окурки сигарет со следами губной помады.

Он опознал пепельницу вместе с ее содержимым. Пепельница затем была передана присяжным, которые внимательно осмотрели окурки и принялись перешептываться.

— Вы указали на это обвиняемому?

— Это сделал констебль Бринк. Он сказал, что у обвиняемого, повидимому, была в гостях какая-то женщина.

— А что сказал на это обвиняемый?

— Он сказал, что находился один в квартире, а молодая особа — его приятельница — была у него до обеда, часов около шести. Тут я подошел к столу. На нем стояли две чашки с блюдцами — в каждой было немного чаю. Вот они, эти чашки. — Он взял их и показал суду. — Кроме них, на столе было несколько тарелок, открытая коробка консервов и несколько кусков хлеба. Я спросил мистера Гранта, кто пил и ел с ним — все та же молодая особа?

— Ну, и что он ответил?

— Он сказал, что да. Сначала он сказал, что после того как ушла его приятельница, он не дотрагивался до чашек. Но когда я потрогал фаянсовый чайник, он оказался теплым. Вот этот самый чайник там был. — Чайник передали присяжным. — Я сказал констеблю Бринку, чтобы он, в свою очередь, попробовал чайник, и он тоже нашел его теплым. Я я предложил обвиняемому дотронуться до него. Он дотронулся. Я попросил его объяснить, почему чайник теплый. Он медлил, точно не зная, что говорить. Потом сказал: «Эта история до того меня расстроила, что я совсем забыл. Как раз перед этим я разогрел себе чай, но к другой чашке не прикасался с обеда». Он сказал это после того, как я предложил ему дотронуться до чайника. Но прежде, уже зная, что чайник теплый, я весьма недвусмысленно спросил его, действительно ли чайником никто не пользовался со времени обеда. И он утвердительно кивнул. Только после того, как обвиняемый убедился в том, что чайник теплый, или вернее, в том, что он не может этого отрицать, он сообщил, что пил из него чай уже после обеда.

Теперь настала очередь Блера понимающе взглянуть на присяжных.

Проведя рукой по лицу и окинув взглядом зал, он сжал губы в тонкую, многозначительную усмешку. Несколько присяжных склонились друг к другу, шопотом обмениваясь мнениями.

Энтони стал искать глазами Джин, желая узнать, какое это произвело на нее впечатление. Хотя она сидела довольно далеко, он отчетливо увидел, как побелели суставы ее пальцев, судорожно сжавших откидную доску на спинке стоявшей перед нею скамьи. Энтони был настолько поглощен желанием узнать, как она это восприняла, что даже не слышал трубоподобного гласа пристава, рявкнувшего, перекрывая поднявшийся было гул: «К порядку в суде!»

— Назвал ли обвиняемый имя приятельницы, которая была у него до обеда?

— Мы просили его сообщить ее имя, но он отказался.

— К порядку в суде! — снова крикнул пристав.

На мгновение глаза Джин встретились с глазами Энтони. В них был испуг. Быть может, он просто лжет, — казалось, спрашивали они. Или в его жизни на самом деле была какая-то девушка, как она и подозревала? Джин еще сильнее сжала пальцы, опустила глаза и отвернулась.

Энтони понял, что всех этих сомнений не было бы, не имей он глупости сказать полиции, что не притрагивался к чайнику и чашкам со времени обеда. Как он сейчас жалел, что не догадался сказать сержанту и констеблю до того, как они пощупали чайник, что только что пил чай. Но в ту минуту ему и в голову не пришло, что чайник может быть еще теплым. Да и кто в такую минуту стал бы думать об этом? Глупейший промах с его стороны.

— Вы сняли с обвиняемого показания, сержант? — спросил Блер.

— Да.

— Эти показания были даны добровольно?

— Вполне.

— Был ли обвиняемый трезв и в твердой памяти?

— Да.

— Прочтите его показания.

— Вот что он сказал: «Я был на балете и только что вернулся, когда, к моему величайшему удивлению, ко мне ворвался Генри Босмен. Он пошатывался, точно пьяный. Схватив стул, он внезапно, без всяких к тому оснований, ринулся на меня. Я стал обороняться и нанес ему удар кулаком по подбородку. Он упал и стукнулся головой об острый выступ каминной решетки. Я тотчас вызвал по телефону доктора Манро. Потом позвонил в полицию. В ожидании, пока приедет врач, я оказал посильную помощь пострадавшему. Потом доктор приехал и велел вызвать по телефону скорую помошь, что я и сделал. Когда Босмен ударился о каминную решетку, он потерял сознание и больше не приходил в себя. Его отвезли в больницу».

Блер указал на стул, стоявший среди прочих вещественных доказательств перед возвышением председателя. По его просьбе один из приставов поднял стул.

— Это тот стул, о котором идет речь?

— Да. После того, как обвиняемый подписал свои показания, я спросил его, какой стул он имеет в виду. Он указал на этот.

— А что было потом?

— Я сказал, что на этом стуле должны быть отпечатки пальцев покойного. Он сказал, что да, но что мы обнаружим также отпечатки и его пальцев. Тогда я спросил, почему? А он сказал, что, когда он ударил покойного, тот выпустил стул, стул полетел, и обвиняемый подхватил его.

— Пояснял ли обвиняемый, почему он не сказал об этом раньше — когда вы записывали его показания?

— Нет.

— А специалист по отпечаткам пальцев осматривал этот стул?

— Да.

— Еще один вопрос, сержант: заметили ли вы около дома маленький красный двухместный автомобиль, когда прибыли на место происшествия?

— На всей улице не было ни одного автомобиля.

— А когда уезжали?

— То же самое.

Блер сел на свое место.

LII

Тэрнер бегло допросил свидетеля.

— Вы приехали, очевидно, вскоре после того, как произошло злосчастное событие?

— Да.

— Значит, обвиняемый не слишком медлил с вызовом вас на место происшествия?

— Да, не могу сказать, чтобы медлил.

— А когда вы прибыли, насколько я понимаю, он всячески старался помочь вам в выполнении вашей миссии?

— Да, должен признаться, что так.

— Он был крайне взволнован, не правда ли?

— Он показался очень расстроенным, но, должен сказать, от него слегка попахивало спиртным.

— Слегка?

— О да, самую малость. Я сказал ему об этом, а он говорит: выпил, мол, бренди перед самым нашим приездом, после того, как это случилось с Босменом.

— И вы были удовлетворены этим объяснением?

— О да, про него никак нельзя было бы сказать, что он навеселе. Я ведь уже говорил, что обвиняемый был вполне трезв и в твердой памяти.

— Когда вы прибыли, Босмена уже, конечно, увезли?

— По словам обвиняемого, скорая помощь и доктор только что уехали.

— Значит, сами вы не были свидетелем того, что пришлось пережить обвиняемому?

— Нет.

— Теперь, если верить вашим словам, сержант, обвиняемый был крайне смущен, когда говорил вам, что не дотрагивался до чайника и чашек с обеда?

— Да, я уже сказал об этом. Он казался очень расстроенным.

— Скажите, сержант, а можно ли из его поведения сделать вывод, что он пытался что-то скрыть? Подтасовывать карты?

Сержант не отвечал.

— Значит, он был абсолютно правдив, не так ли?

Сержант прикусил губу.

— Не могу сказать.

— Но, сержант, из вашего огромного опыта, — тут Тэрнер кашлянул, — вам, безусловно, известно, что когда человек очень взволнован, он склонен ошибаться в деталях? — Сержант нехотя кивнул. — Человек только тогда начинает отчетливо все вспоминать, когда успокаивается, не так ли?

Сержант пожал плечами.

— Я ведь уже говорил, что он был очень расстроен. Не мог же я знать, что у него на уме.

— Но когда обвиняемый рассказал вам позднее о том, как подхватил на лету стул, он был, конечно, спокойнее?

— Да.

— И когда вы указали ему на то, что прежде он не говорил про стул, он велел вам внести это в его показания?

— Да, велел.

— И сказал, что вы можете снять отпечатки с его пальцев?

— Да.

— И тогда он был вполне спокоен и уравновешен?

— Да.

— Надеюсь, вы не хотите сказать, сержант, что мистер Грант придумал это — относительно брошенного в него стула, — придумал уже потом?

— Нет.

Тэрнер попросил передать ему чашки и блюдца, и пристав тотчас принес их ему.

— Эти чашки вы видели в ту ночь на квартире у мистера Гранта?

— Да.

— Прошу вас внимательно осмотреть каждую чашку.

Сержант Клопперс принялся вертеть в руках чашки, а Энтони поочередно смотрел то на него, то на Тэрнера, недоумевая, какой последует за этим вопрос.

Присяжные были тоже заинтригованы.

Очень медленно, точно цедя слова, Тэрнер спросил:

— Можете ли вы обнаружить следы губной помады на какой-либо из этих чашек?

Слегка разинув рот, так что стали видны его белесые десны, Клопперс снова и снова вертел во все стороны чашки. Прошло довольно много времени, прежде чем он сказал с самым дурацким видом:

— Нет.

— Теперь передайте, пожалуйста, эти чашки присяжным, — с победоносным видом предложил Тэрнер и сел на свое место, а присяжные принялись с недоумением осматривать чашки.

Впервые с начала процесса Энтони немного приободрился. Так, значит, мир не всегда против него. И как это он упустил из виду такое важное обстоятельство? Интересно, что теперь намерен делать Тэрнер?

Тем временем присяжные потребовали снова пепельницу; двое-трое из них выбрали окурки, на которых отчетливо сохранились следы губной помады, внимательно их осмотрели и поднесли к чашкам.

Энтони недоумевал, почему до сих пор не зачитано заявление Босмена. Быть может, обвинение решило не выставлять его в качестве улики?

Он посмотрел на Стива, сидевшего неподалеку. Может, брат его вернется в Порт-Элизабет, так и не выступив на суде и не раскрыв роковой тайны!

Следующим свидетелем был эксперт по отпечаткам пальцев. Его показания ни на йоту не продвинули дела. Он заявил, что на стуле обнаружены отпечатки пальцев как Босмена, так и Гранта, и местонахождение этих отпечатков заставляет предполагать, что любой из них мог использовать стул в качестве орудия.

Затем вызвали констебля Бринка и тоже подвергли перекрестному допросу. Его показания совпали с тем, что говорил сержант. Он утверждал, что хотя чайник и был лишь слегка теплый, однако холодным его никак назвать было нельзя.

Наконец обвинение вызвало доктора Штейна.

И тут Энтони сразу понял, что надеждам его не суждено сбыться. Этого свидетеля только затем и вызвали, чтобы зачитать заявление Босмена. Правда, он помогал доктору Манро при операции. Но его показания по этой части никого не интересовали. Факт смерти был установлен и отнюдь не оспаривался защитой.

Его показания должны были перевернуть весь ход процесса. Они могли перевернуть и всю жизнь Энтони. Ведь если суд решит принять к сведению заявление Босмена, придется выставить Стива в качестве свидетеля.

— Вы — частный хирург, живущий при больнице? — спросил Блер.

— Да. — Высокий красивый молодой врач явно волновался, как если бы ему ни разу не приходилось давать показания.

— Расскажите, пожалуйста, поподробнее, какая медицинская помощь была оказана данному пациенту?

Доктор Штейн целиком подтвердил показания доктора Манро. Когда он кончил, Блер спросил его:

— Приходил ли больной в сознание, пока он находился под вашим наблюдением?

— Да. Перед самой операцией.

— Что при этом произошло?

— Протестую. — Тэрнер поспешно вскочил с места.

— На каком основании, мистер Тэрнер? — сухо спросил судья.

— Я протестую против оглашения на суде каких бы то ни было заявлений, пока не будет доказано, что больной находился «в безнадежном состоянии и ясно сознавал неотвратимую близость смерти», как того требует закон. Я протестовал перед мировым судьей, милорд, против того, чтобы заявление покойного фигурировало в числе улик.

— Понятно, — сказал судья. И, повернувшись к представителю генерального прокурора, сказал: — Вам придется, мистер Блер, дать мне удовлетворительные доказательства состояния духа покойного, прежде чем мы согласимся выслушать его заявление.

— Да, милорд.

Блер перелистал лежавшие перед ним бумаги, вынул одну из них и быстро пробежал глазами.

— Скажите, доктор, каково было состояние больного перед тем, как он сделал свое заявление? Я имею в виду его, физическое состояние.

— Он нуждался в немедленной операции. Мы были почти убеждены, что у него проломлен череп.

— Значит ли это, что...

— Протестую, милорд, — резко выкрикнул Тэрнер. — Я знаю, что мой ученый коллега никогда не станет задавать явно наводящих вопросов, но я не хочу, чтобы он задавал такие вопросы, которые хоть в какой-то мере могут подсказать свидетелю ответ.

— Мой ученый друг несколько поторопился с выводами, — возразил Блер. — Мой вопрос абсолютно безобиден. Я хотел спросить, можно ли на основании такого заключения сделать вывод, что состояние больного было серьезным, или же нет?

Энтони сжимал и разжимал кулаки под откидной доской передней скамьи. Руки его были холодными и липкими от пота. Он спрашивал себя, ограничится ли доктор Штейн словами: «положение было серьезным», а этого было бы недостаточно для того, чтобы суд стал рассматривать заявление Босмена. По закону требовалось, чтобы покойный осознал, что всякая надежда на выздоровление потеряна. Сердце Энтони отчаянно колотилось. Надеяться на то, что Блер не подготовлен и не сумеет преодолеть это препятствие, было бы слишком легкомысленно — даже ребенку это ясно. Он безусловно тщательно все обдумал, прежде чем решил выставить заявление покойного в качестве улики на суде.

— Против этого я не могу протестовать, — заявил Тэрнер.

— Продолжайте, мистер Блер, — сказал судья.

— Итак, доктор, физическое состояние больного было настолько серьезно, как вы говорите, или же нет?

— Да, трещина черепа — вещь безусловно серьезная. Ей часто сопутствует кровоизлияние, а иногда и разрыв мозговой ткани. В данном случае как раз так и было.

Энтони низко опустил голову и уставился на деревянный пол.

— Считали ли вы, что покойный мог выжить?

— На мой взгляд, все складывалось для него крайне неблагоприятно. Я был очень удивлен, когда он пришел в себя и смог сделать заявление.

— Что показала операция?

— Что у больного было сильное кровоизлияние, захватившее даже более обширную область мозга, чем мы предполагали. Операция показала, что сделать почти ничего нельзя. И вскрытие подтвердило это.

У Энтони было такое ощущение, точно его посадили в мешок, а слова доктора — стежки, которыми наглухо сшивают этот мешок. Единственное, что ему оставалось, — это покорно ждать, когда его выбросят в реку. Но не все еще было потеряно. Важно было не физическое, а душевное состояние больного в тот момент, когда он делал заявление.

— В этом заявлении, — неумолимо продолжал Блер, держа перед собой документ, — содержится все, что сказал покойный?

— Нет, не совсем. Когда больной пришел в себя, он спросил, где он находится. В это время я как раз был у его постели вместе с сестрой Джейкобс, и я ответил, что он в больнице. Тогда он заявил, что хочет рассказать нам, что́ с ним произошло. Голос его был очень слаб и то и дело прерывался. Он поднял к голове руку, но я успел схватить ее и не дал ему дотронуться до головы. Тогда он сказал: «Принесите бумагу и запишите то, что я вам расскажу». Я пересек комнату, открыл ящик и вынул блокнот. Услышав, как он застонал, я поспешил к его изголовью. «Скорей, — слабым голосом сказал он, — а то я умру».

Вот теперь мешок зашит. Это конец. Чего еще может потребовать суд? Словно во сне Энтони слышал, как Тэрнер изо всех сил старался запутать доктора. Несколько минут длился перекрестный допрос. Тщетно пытался адвокат заставить врача сказать, что Босмен был в бреду. Он даже заметил, что Босмен что-то уж слишком рьяно просил принести бумагу и записать его заявление, и пытался поставить под сомнение приговор, произнесенный врачами о физическом состоянии больного. Тэрнер говорил, что это было личное мнение доктора, а ведь он мог и ошибаться, и больной мог выздороветь. Тэрнер спросил, точно ли доктор помнит, будто Босмен сказал: «Скорей, а то я умру», и почему об этом ничего не было сказано у мирового судьи или в заявлении покойного. Но все старания Тэрнера ни к чему не привели. Судья был явно удовлетворен представленным доказательством.

Энтони быстро терял интерес к дальнейшему ходу пропесса. Он даже не мог следить за всеми его перипетиямн. Он лишь смутно слышал, как Тэрнер яростно протестовал против обнародования заявления Босмена, утверждая, что появление «новой улики» на такой стадии процесса противоречит нормальной практике судопроизводства и что защита должна быть заранее ознакомлена со всеми обстоятельствами дела.

Словно в тумане Энтони видел, как судья покачал головой в знак несогласия, и слышал, как Тэрнер пробормотал что-то насчет своего права опротестовать решение судьи в Блумфонтейском апелляционном суде. Но что это даст? Ведь можно апеллировать только по окончании дела. А тогда для него уже все будет потеряно. К тому времени весь мир будет знать о том, что Стив (Энтони не смел даже взглянуть в сторону брата) связан с ним кровным родством.

Энтони казалось, что мозг его точно омертвел. Цитаты из юридических авторитетов, которые во множестве приводил Тэрнер, представлялись ему абсолютной чепухой. Когда же судья, повернув свое лицо аскета в сторону представителя генерального прокурора, сказал: «Можете не выступать, мистер Блер», — лоб Энтони покрылся холодным потом, и он лишь с трудом мог проглотить слюну, до того у него пересохло в горле.

Доктор прочел присяжным заявление Босмена. Для Энтони оно прозвучало как смертный приговор. Присяжные теперь знали, что Босмен, по его словам, пришел к Энтони, подозревая, что у него находится Джин, которую он считал своим долгом спасти от ее собственного безрассудства, знали, что у дома стоял его, Энтони, автомобиль. С глубоким интересом прослушали они ту часть заявления, где говорилось, что Босмен услышал крик Джин, а Грант схватил стул и ринулся на него, целясь в голову; Босмен увернулся от удара, а Грант снова замахнулся и на этот раз ударил его в плечо.

Ну не все ли теперь равно, как будут развертываться события? — думал Энтони. Не все ли равно, что по окончании процесса бессмысленно апеллировать в высшую инстанцию о прекращении дела? Не все ли равно, что им со Стивом придется скоро выступить в роли свидетелей? Разве кто-нибудь может удержать руку судьбы? Все, что происходит с человеком, предначертано ему еще до его рождения. И все свершается по заранее намеченному плану. Мудрые люди были эти древние греки, создавшие миф о трех Парках.

Суд прервал заседание на обед...

LIII

Энтони провел этот час с Тэрнером у него в кабинете. Принесли чай с бутербродами, но Энтони почти не притронулся к ним.

— Ставить вопрос о прекращении дела сейчас, конечно, бессмысленно, — сказал Тэрнер. — Я, право, не знаю, что вам и посоветовать. Ведь теперь придется выступать против улик prima facie.

— А если мы вызовем Джин Хартли, чтобы она показала, что не была у меня в тот вечер? Ей поверят, тем более после того, как вы обратили их внимание на отсутствие следов от губной помады на чашках.

— Вы хотите, чтобы все обошлось без вас и вашего брата?

— Да, как вы на это смотрите?

— Боюсь, что это будет выглядеть очень подозрительно. Кому угодно покажется странным, что вы избегаете допроса.

— Ну, а если выступлю только я, брата же мы трогать не будем, что тогда?

— И будете придерживаться версии, которую вы рассказали полиции — будто были одни? — Энтони молчал. — Вы же не можете сказать, что были одни. Это было бы лжеесвидетельством. Нет уж, если вы взойдете на свидетельское место, вам придется рассказать все, как оно было. Отсутствие губной помады на чашках может быть использовано как доказательство того, что ваша приятельница не пила из них ни в полночь, ни в шесть часов, — если, конечно, она красит тубы, а, повидимому, это так. — Энтони утвердительно кивнул. — Иными словами, ночью у вас была не та девушка, которая курила сигареты, а скорее всего мужчина. Как видите, я подготовил почву для вашего оправдания, если вы готовы сознаться, что у вас был мужчина. Признаюсь, немножко поздновато отказываться теперь от заявления, сделанного полиции, будто вы были одни, но, мне кажется, можно объяснить, почему вы так поступили.

— Сержант ведь сказал, что я был очень расстроен.

— Да, и мне кажется, присяжные уже пришли к выводу, что вы что-то утаиваете. Пока они не стали разглядывать чашки, они считали, что у вас была Джин Хартли или какая-то другая девушка, присутствие которой вы хотели скрыть от Босмена — и ничего больше. А сейчас они несколько сбиты с толку. Ведь то, что вы показали, не совпадает ни с фактами, ни с заявлением Босмена. Он сказал, что слышал голос Джин. И хотя в его словах и можно сомневаться, поскольку известно, что он выпил лишнего, однако его вариант пока полностью совпадает со всеми фактами — за исключением факта отсутствия губной помады на чашках, — а также того обстоятельства, что нет никаких следов, указывающих на то, что его ударили стулом или каким-либо иным предметом по плечу. — Энтони утвердительно кивнул. — Понимаете, ведь как раз в этот вечер вы были с Джин на балете. Таким образом, многое говорит в пользу обвинения, а потому, мне кажется, если вы не выступите в качестве свидетеля, присяжные признают вас виновным. А если вы займете место свидетеля, то обязаны будете говорить только правду. Сказать же правду — значит призвать в свидетели вашего брата. В таком случае вы будете безусловно оправданы. Всем сразу станет ясно, что Босмен солгал, утверждая, будто слышал женский крик. Кроме того, появление вашего брата объяснит, почему вы сказали полиции и доктору Манро, что были одни. А также, почему вы не пускали Босмена за портьеры. Тогда все поймут, отчего на чашках нет следов губной помады. И куда исчез ваш автомобиль, стоявший у подъезда.

Энтони совсем сник. Он смотрел в окно с беспомощным, безнадежным видом.

— Станете вы это делать или нет, — продолжал Тэрнер, — решать вам. Я могу сказать лишь одно: если вы прибегнете к свидетельству вашего брата, вы выиграете процесс. Но ваше дело решать.

Энтони вынул сигарету, закурил, несколько раз затянулся, прежде чем ответить. Потом сказал:

— Могут ли меня признать виновным в предумышленном убийстве?

— Если вы не станете давать показаний и будете признаны виновным в соответствии с версией, изложенной в заявлении Босмена, это значит, что, по мнению присяжных, вы замахивались на него стулом. Следовательно: вы либо хотели его убить, либо не думали о последствиях такого акта, что, как вам известно, одно и то же. Иными словами, вам припишут убийство.

— Но ведь нет никаких следов, которые указывали бы на то, что я ему нанес этот предполагаемый удар.

— Не думаю, чтобы это имело какое-то значение. Удар мог только сшибить его. А уж остальное произошло потому, что он был нетрезв.

Энтони встал и принялся ходить по комнате.

— И кроме того, если я не выступлю в качестве свидетеля, это только повредит Джин?

Тэрнер вытянул губы, сложил вместе кончики пальцев и посмотрел в потолок.

— Ваше отсутствие на свидетельском месте будет выглядеть безусловно подозрительным, — сказал он. — Могут решить, что Джин Хартли все-таки была у вас, сколько бы она это ни отрицала. Даже отсутствие губной помады на чашках и то может быть объяснено. Ведь в конце-то концов после поцелуев на губах едва ли остается много помады. И Блер безусловно сыграет на этом.

— Мне кажется, вы правы. Это будет плохо выглядеть.

Энтони помолчал. Потом подошел к окну и неуклюже загасил сигарету о подоконник. Повернувшись, он посмотрел на Тэрнера. Лицо его было мрачно, но исполнено решимости.

Тэрнер приподнял брови и откинулся на спинку стула.

— Что ж, правда так правда! — заявил Энтони. — Я скажу им правду!

— Я не хочу принуждать вас к этому, Грант, но, по-моему, это единственный выход.

Правда! Какую цену имеет правда в этом мире, где все понятия смещены, думал Энтони. Не честнее ли было бы в данном случае сказать ложь и уйти с этой ложью, чем сказать то, что люди называют правдой?

— Мне думается, Блер попытается доказать, что вы были влюблены в Джин Хартли, — сказал Тэрнер, — или, по крайней мере, что она была влюблена в вас. До сих пор он ни словом не обмолвился о ваших взаимоотношениях — на них имеется намек только в заявлении Босмена. Когда же вы взойдете на свидетельское место, он уж постарается сделать из вас котлету. Вы, конечно, сможете все объяснить, рассказав о той, другой девушке — вашей приятельнице. Думаю, что вам не придется непременно называть ее имя — Энтони кивком головы согласился с предположением защитника. А теперь надо, пожалуй, поговорить с вашим... м-м... братом. Мы еще раз вместе с ним обдумаем его показания и, возможно, нам удастся найти способ скрыть то, что он ваш брат.

LIV

Когда Энтони с Тэрнером вернулись в суд, им показалось, что они попали в пекло. Утро поначалу было теплое, но чем ближе к полудню, тем становилось жарче, и теперь уже никто не нуждался в напоминании, что лето в самом деле наступило. Пудра на лицах женщин превратилась в кашу; мужчины то и дело оттягивали пальцем воротничок рубашки, чтобы хоть немного охладить разгоряченное тело. Но интерес к процессу, тем не менее, не ослабевал.

Как только судья и присяжные заняли свои места, поднялся Тэрнер.

— Попрошу мисс Джин Хартли, — сказал он.

Светские дамы перестали шептаться и вытянули шеи, чтобы увидеть Джин, проходившую на место для свидетелей, постукивая каблучками. Ее головка, когда она поднялась на возвышение для свидетелей, была с подчеркнутым презрением откинута назад, но Энтони отчетливо видел по ее глазам, что ей страшно. На ней был хорошо сшитый серый костюм. Маленькая шапочка терялась в густой массе черных волос.

Руками, затянутыми в белые перчатки, Джин впилась в перила, ограждавшие возвышение для свидетелей. Она окинула быстрым взглядом огромную толпу, наполнявшую зал, и словно бы слегка пошатнулась. Но в эту минуту поднялся писец и спросил ее имя, — она повернулась к нему, и это движение, казалось, вернуло ей обычное самообладание.

Присутствующие в суде женщины, затаив дыхание, ждали рассказа о тайных встречах ночью на квартире у Энтони, о незаконной связи и даже аборте. Иные, сгорая от болезненного любопытства, страшились и надеялись услышать от свидетельницы подробности драмы, как две капли воды похожей на их собственную.

Однако всех их ждало разочарование. Джин решительно утверждала, что никогда не была на квартире у Энтони. Голос ее порой подымался до крика.

— Никогда, никогда, никогда! Я же говорю вам, что никогда не была там. Такое предположение просто возмутительно.

— Но покойный утверждал, будто слышал ваш голос, мисс Хартли, — скептически заметил Блер.

— Ничего он не слышал. Не мог слышать. Я же говорю вам, что меня там не было.

— Как же вы в таком случае объясняете его заявление? К чему умирающему человеку говорить ложь?

— Он просто сумасшедший! Самый настоящий сумасшедший!

Она уже не владела собой. Присутствующие прямо ахнули, услышав, как она говорит о своем бывшем поклоннике. И без того тонкие губы ее стали еще тоньше, рот гневно скривился.

— Как это понять — «сумасшедший»?

— Ах, боже мой, он всегда был необычайно подозрительный и ревнивый. Малейший пустяк с моей стороны мог вызвать целую бурю.

— Поговорим теперь об обвиняемом. Вы говорите, что не были у него на квартире»

— Нет, я же сказала вам...

— Но — надеюсь, вы извините, что я касаюсь ваших интимных дел, — вы ведь были влюблены друг в друга? Я хочу сказать — вы и обвиняемый?»

— Милорд, — жалобно обратилась она к судье, — я долина отвечать на этот вопрос?

— Боюсь, что да, мисс Хартли, — торжественно изрек он. — Этот вопрос, мне кажется, имеет прямое отношение к делу.

Джин опустила глаза и с минуту помолчала.

— Да, мы были влюблены друг в друга. Но и только. Больше между нами ничего не было. Ничего!

Энтони посмотрел на присяжных. Двое из них перешептывались. Все они казались немножко ошарашенными, однако искренность Джин несомненно произвела на них впечатление.

Энтони откинулся на спинку скамьи и стал слушать. Даже странно, с каким философским спокойствием он относится ко всему. Точно сидит в театре и смотрит драму или трагедию, которую уже читал и, следовательно, знает, чем она кончится. Пройдет совсем немного времени и на возвышение для свидетелей поднимется Стив. Потом он сам. И хотя скоро он будет стоять на свидетельском месте и рассказывать суду, присяжным, обществу, всему миру историю своей жизни, его второе «я» будет попрежнему сидеть в зале среди публики, скрестив на груди руки. Энтони Грэхем — зритель — будет со стоическим, невозмутимым спокойствием наблюдать за Тони Грантом — центральной фигурой человеческой драмы, выступающим в роли свидетеля.

Он посмотрел на корреспондентов, деловито записывавших показания свидетелей. Скоро все это появится на первой странице вечерних газет. Неподалеку от него сидел маленький журналист в очках; перо его яростно летало по бумаге. Когда он писал, челюсти его двигались, словно он жевал что-то, а глазки, защищенные сверкающими очками, так и бегали с бумаги на говорящего и обратно. Пиши, пиши, думал Энтони, скоро ты получишь кое-что действительно стоящее — настоящую сенсацию, о которой будут кричать все газеты.

Он даже слегка улыбнулся, когда Тэрнер встал и произнес:

— Попрошу мистера Грэхема!

Все головы, как по команде, повернулись, чтобы посмотреть на очередного свидетеля. Быстрые шаги Стива гулко отдавались среди тишины, наступившей в зале. Он поднялся по ступенькам, и служитель захлопнул за ним дверцу. Стив оперся на перила, выпрямился и посмотрел на судью. Несмотря на то, что глаза у него черные, пальцы тонкие, а кожа темная и щеки совсем ввалились, сходство между ними, подумал Энтони, каждому очевидно.

— Ваше полное имя и фамилия? — спросил писец.

— Стивен Грэхем.

— Клянетесь ли вы, что показания, которые вы собираетесь дать, будут правдой, истинной правдой и только правдой? Скажите: «Да поможет мне бог» и поднимите правую руку.

— Да поможет мне бог.

— Где вы живете, мистер Грэхем? — спросил Тэрнер.

Стив назвал свой адрес в Порт-Элизабет.

— Но в то время, когда произошло это злосчастное событие, вы находились в Кейптауне?

— Да, милорд.

— Вы приехали на несколько дней?

— Да.

— В тот субботний вечер, о котором идет речь, вы были в гостях у обвиняемого, мистера Гранта?

— Да.

— В какое время вы пришли к нему?

— Это было около полуночи.

По залу пробежал шопот удивления.

— Почему вы зашли к нему так поздно?

— Потому что на следующее утро, в воскресенье, мне предстояло очень рано выехать в Порт-Элизабет, и это была для меня единственная возможность повидаться с мистером Грантом.

— А где был в субботу вечером мистер Грант?

— Его не было дома. Насколько мне известно, он был с кем-то на балете.

— И вы пришли к нему на квартиру до его возвращения?

— Да, мы уговорились по телефону, что он оставит дверь незапертой.

— Когда мистер Грант пришел домой?

— Вскоре после меня.

— Что вы потом делали — после того, как он пришел?

— Мы разговаривали, затем он приготовил чай, и мы сели перекусить.

— Вы помните, что вы ели?

— Да, булочки с маслом и сардины.

— И вы оба пили чай?

— Да.

— Где стоял чайник?

— На столе вместе с другими вещами.

— К порядку в суде! — гаркнул пристав.

Энтони посмотрел вокруг. Все были поражены этими показаниями, а в особенности Блер, который яростно что-то писал.

— А что было потом? — продолжал Тэрнер.

— Мы беседовали этак с час, как вдруг услышали, что кто-то отворяет дверь. — Стив взглянул на Энтони, и на секунду в глазах его промелькнула тревога. — Я услышал, как скрипнула ручка двери. Мы были в эту минуту за портьерами, в задней половине квартиры.

Тэрнер передал ему план и фотографии комнаты, и Стив показал присяжным, где он находился.

— А потом?

— Оттуда мне все было слышно. До меня донесся мужской голос. Мистер Грант поздоровался с пришельцем и спросил, чему обязан столь странным посещением. Прибывший заявил, что он пришел кое-что выяснить. Потом я услышал, как он сказал: «Две сигареты в темноте?» И еще: «Чай вдвоем».

— Знали ли вы, кто был этот человек?

— Нет, этого голоса я никогда раньше не слыхал.

— Это был нормальный голос или...

— Нет, он показался мне немного глухим и у его обладателя словно заплетался язык, хотя, возможно, это такая манера говорить.

— Ну, а что же было потом?

— Мистер Грант сказал, что не понимает, к чему он клонит, а пришелец заявил, что его не проведешь и что ему известно, кто находится у мистера Гранта. Он сказал: «Вы привезли сегодня к себе Джин». Тогда мистер Грант возразил, что он с ума сошел. А посетитель в ответ выпалил: «Ну, а если я ошибаюсь, вам легко доказать это — дайте мне пройти туда». Мистер Грант не пропустил его. Тогда прибывший расхохотался и сказал что-то насчет того, что, мол, Джин из тех, кто способен зайти к мужчине на квартиру и что она сейчас, конечно, у мистера Гранта. Тут он как крикнет: «Да выйди же, Джин». Тогда мистер Грант... Мне продолжать или достаточно?

— Продолжайте, расскажите своими словами, что произошло.

— Мистер Грант сказал, что Джин у него нет. Тогда прибывший обвинил мистера Гранта во лжи и стал требовать, чтобы его пропустили за портьеры. Мистер Грант заявил, что это его квартира, и пусть прибывший уходит подобру-поздорову, пока его не вышвырнули. Мистер Грант сказал ему: «Вы — пьяны, пойдите домой и проспитесь». Этот человек возразил, что он силой пройдет за портьеры. Послышался шум драки, я раздвинул портьеры и выглянул.

— И что же вы увидели?

— Человек наступал на мистера Гранта.

Тэрнер передал что-то приставу, а тот вручил это Стиву.

— Вы узнаете, кто изображен на этой фотографии?

— Да, милорд. Это тот самый человек.

— Передайте, пожалуйста, фотографию его светлости. Эта фотография, милорд, будет впоследствии опознана, как фотография покойного. Итак, мистер Грэхем, что же произошло дальше?

— Мистер Грант отвел удар, и человек упал на пол. Но тотчас поднялся. Он был не очень тверд на ногах. Тут он схватил стул и, замахнувшись, ринулся на мистера Гранта. Мистер Грант ударил его по челюсти в то самое место, где у него был наклеен пластырь. Удар был таким сильным, что человек выпустил стул, но мистер Грант подхватил его.

Энтони заметил, что Стив умышленно называет его «мистер Грант», а не просто «Грант» или «обвиняемый», тогда как их незваного гостя — не иначе, как «человек».

— Как же он подхватил стул?

— Рукой. Он держал его примерно вот тут. —И Стив показал, как это было, взяв стул из рук пристава, стоявшего у возвышения для свидетелей.

— Ну, а покойный?

— Он споткнулся о пуф и упал ничком на пол. При этом он ударился головой о каминную решетку. Мы осмотрели его и обнаружили рану над левым глазом. От него сильно пахло спиртным.

Энтони посмотрел на Джин. Лицо се было смертельно бледно.

— А потом?

— Мистер Грант вызвал доктора и полицию, а мне сказал, что я могу идти. Он дал мне ключ от своей машины, которая стояла у дома, и разрешил воспользоваться ею, а утром вернуть ему.

— И вы уехали?

— Да.

— До прибытия врача и полиции?

— Да.

— Теперь последний вопрос, мистер Грэхем. Перед смертью покойный сделал заявление. В нем говорится, что сн слышал, как за портьерами вскрикнула какая-то женщина. Там была какая-нибудь женшина?

— Нет, милорд.

— А был кто-нибудь, кроме вас?

— Нет, милорд.

— Вы сами не кричали?

— Нет.

— А вообще подавали голос?

— Нет, я все время молчал.

— В заявлении Босмена далее говорится, что Грант схватил стул и ринулся на покойного. Это правда?

— Чистейшая ложь.

Энтони посмотрел на присяжных, но по их виду еще нельзя было определить, верят они Стиву или нет.

— Потом в заявлении говорится, будто Грант замахнулся на Босмена стулом, целясь в голову, но Босмен сумел перехватить стул; тогда Грант вырвал его из рук покойного, снова замахнулся и на сей раз якобы ударил его в плечо. Тут покойный и упал.

— Совершеннейшая ложь. — Стив говорил спокойно и решительно. — Мистер Грант вовсе не брал стула. Он только поймал его налету и тут же поставил на пол.

— Вы говорите, что Босмен схватил стул и бросился на Гранта?

— Да.

— Вы в этом совершенно уверены?

— Совершенно.

Тэрнер сел. Как он умело провел допрос, ловко избежав какого-либо упоминания о том, что Стив — его брат, подумал Энтони. Но долго ли это сможет продлиться? Вот поднимается Блер, оправляя складки своей мантии. Нервы Энтони были напряжены до предела. Ему хотелось крикнуть Стиву: «Да ну же! Скажи им, что ты мой брат. Скажи им, говорю. Крикни!»

Но такое состояние длилось у него недолго. Вскоре он сумел взять себя в руки. Изо всей силы сжав пальцы, он ждал, когда Стива начнет допрашивать Блер.

LV

Несколько мгновений царило молчание. Блер, казалось, не знал, с чего начать свое наступление на свидетеля. Внезапно он спросил:

— Вы были там в ту ночь?

— Да.

— Пили чай?

— Да.

— И курили сигареты, оставляя на окурках следы губной помады?

— Я не курю.

— Вам известно, чьи это были окурки?

— Нет. Они были в пепельнице, когда я пришел.

— Скажите, мистер Грэхем, можете ли вы объяснить, почему вы отправились в гости к обвиняемому в такой неурочный час?

— Я ведь сказал уже, что это было единственное время, когда мы могли встретиться.

— Почему?

— Я должен был уехать на заре в Порт-Элизабет... на автомобиле.

— Как понимать ваши слова о том, что это было единственное время, когда вы могли встретиться? Когда вы приехали из Порт-Элизабет?

— Я был в городе два дня. Я приехал в четверг, во второй половине дня.

— Почему же в таком случае, если вам было так необходимо повидаться с обвиняемым, вы откладывали эту встречу до последней минуты?

— Я был занят.

— И днем и ночью?

— Да.

— Ну, что вы, мистер Грэхем! Что же это за дело, которое отнимало у вас все время?

Стив вызывающе подался вперед.

— Я присутствовал на конференции.

— Что же это была за конференция?

— По устройству митингов протеста против сегрегации.

— А кто был на ней представлен?

— Делегаты от различных организаций со всей страны.

— Каких организаций?

Стив помедлил. Потом сказал:

— Различных организаций не-европейцев.

— Кто созывал конференцию?

— Разве я должен отвечать на эти вопросы, милорд?

— Протестую, — сказал Тэрнер. — Это не политический процесс. Какое отношение имеют эти вопросы к делу?

— Ладно, — сказал Блер. — Оставим в стороне детали. Я ведь только хотел выяснить, в какой мере можно доверять свидетелю, милорд. Хорошо, допустим, что свидетель в самом деле присутствовал на конференции. — Он повернулся к Стиву. — Неужели эта ваша конференция отнимала у вас все время?

— Да. Она началась в четверг вечером и длилась всю пятницу и субботу,

Тут Стив закашлялся. Энтони вспомнил, как он кашлял в ту ночь у него на квартире. Но на этот раз приступ был куда сильнее — кашель был гулкий, с хрипом. Стив отчаянно пытался побороть его, прикрывая рот платком. Все молча ждали. В большом жарком зале суда кашель его звучал как ружейные выстрелы — сначала часто, один за другим, потом все реже и реже.

Пристав принес Стиву стакан воды; он пил ее маленькими глотками, в то время как грудь его тяжело вздымалась и опускалась, точно после быстрого бега.

— Не хотите ли присесть? — спросил судья.

— Нет, благодарю вас, милорд, — сказал Стив, откашливаясь и снова поворачиваясь к Блеру.

— Мне не совсем ясна ситуация, мистер Грэхем, — продолжал Блер. — Вы, цветной, приходите в гости к обвиняемому в столь необычный час. Для чего?

— Мне хотелось поговорить с ним кое о чем.

— Это ночью-то? На заре?

Два или три присяжных заулыбались.

— Да.

— О чем же?

— О личных делах.

— Прекрасно, я не буду настаивать, но, возможно, мне еще придется вернуться к этому. Можете ли вы объяснить, почему мы только сейчас услышали о том, что у обвиняемого в ту ночь был гость? Он ведь сказал полиции, что был один.

Стив лишь пожал плечами.

— Отвечайте на мой вопрос! — гаркнул Блер.

— А в чем состоит ваш вопрос? — спросил судья ледяным тоном.

Блер помедлил. Он был явно озадачен столь странным оборотом дела и появлением этого неожиданного свидетеля, который либо самым наглым образом лжесвидетельствует, либо говорит правду.

— Я бы хотел, милорд, чтобы свидетель объяснил, почему нам только сейчас стало известно о его пребывании на квартире у обвиняемого.

— Как же свидетель может объяснить вам это? — спросил судья.

— Хорошо, милорд, я подойду к делу с другой стороны. — Блер повернулся к Стиву. — Почему обвиняемый, судя по вашим словам, не хотел, чтобы Босмен прошел за портьеры? Почему он не хотел, чтобы покойный видел вас? — Стив молчал.— Вы хотите, чтобы я повторил вопрос? Отлично. Как вы думаете, почему обвиняемый не хотел, чтобы вас видел Босмен?

— Это его дело.

— Кого — его?

— Моего... Стив обеими руками схватился за перила, точно желая удержать едва не сорвавшееся с языка слово. — Это дело мистера Гранта.

— Вы сказали — вашего? Что вы хотели сказать? Да ну же, говорите!

Стив молчал.

— Вам известно, мистер Грэхем, что обвиняемый сам сказал полиции, что был в тот вечер один. Либо вы лжете, либо он. Кто же из вас лжет?

— Я не лгу.

— В таком случае обвиняемый солгал полиции?

— Не могу сказать. Не знаю. Меня не было, когда приехала полиция.

— А где же вы были?

— Я к тому времени уже уехал. Я ведь говорил об этом.

— Куда же вы поехали?

— Туда, где я остановился.

Стив назвал свой адрес в Кейптауне.

Блер секунду помедлил, затем продолжал:

— Можете ли вы объяснить, почему обвиняемый сказал, что был один, тогда как вы были с ним?

— Право, не знаю, вернее... я... я...

— Да ну же, закончите свою мысль.

Стив явно волновался. Он отвел взгляд от допрашивавшего его адвоката и посмотрел на присяжных; они недоверчиво улыбались. Лицо его, несмотря на темную кожу, побледнело, он говорил теперь с запинкой, перемежая ответы паузами.

— Сознаете ли вы, что, прежде чем давать показания, вы поклялись говорить правду?

— Да.

— А знаете ли вы, к чему ведет лжесвидетельство?

Ответа не последовало.

— Даю вам еще одну возможность, мистер Грэхем, сказать нам правду. Были вы в ту ночь на квартире обвиняемого или же не были?

Стив в упор посмотрел на Блера и спокойно сказал:

— Я сказал вам правду. Я был в ту ночь на квартире у мистера Гранта.

— В то самое время, когда к нему зашел покойный мистер Босмен?

— Да, я был там и видел все, как я уже вам рассказал.

— Одну минуту! Вы сказали, что находились за портьерами, когда вошел мистер Босмен, не так ли?

— Да, совершенно верно.

— Так что вы не видели, как он вошел?

— Нет.

— А когда вы его впервые увидели?

— Когда услышал шум драки.

— И все время до той минуты вы находились за портьерами и ничего не видели?

— Совершенно верно.

— Что же вы делали за портьерами? — спросил Блер, вытирая платком вспотевшее лицо.

— Ничего.

— Да что вы глупости говорите? Что значит «ничего»?

— Я прислушивался к тому, что происходило между мистером Грантом и его непрошенным гостем.

— Нет, нет, нет. Я имею в виду — до тех пор, пока он вошел в квартиру. Что вы делали? Вы говорите, что находились за портьерами, когда услышали, что кто-то возится у двери?

— Да.

Блер снова передал ему план квартиры.

— Покажите точно, где вы находились.

— Вы хотите знать, где я находился перед самым приходом Босмена? — спросил Стив, рассматривая план.

— Да. Где вы были в то время, мистер Грэхем?

— Лежал на постели.

— Что?! На чьей постели?

Энтони увидел, как на лицах окружающих его людей отразилось удивление. Тэрнер тоже казался изумленным. Какая жалость, подумал Энтони, что Стив не сказал об этом во время беседы с Тэрнером, да и сам Энтони упустил это обстоятельство из виду. Тогда можно было бы предупредить Стива, чтобы он не выкладывал этого без надобности, как сделал это сейчас.

— На постели мистера Гранта. — Стив указал на план квартиры. — Вот здесь.

В зале зашептались. Присяжные, вытянув шеи, нагнулись вперед.

Блер прищурился и очень медленно, с расстановкой произнес:

— Значит, вы лежали на постели мистера Гранта! — Он кивнул с многозначительным видом. — Понятно!

— На что это вы намекаете, мистер Блер? — с возмущением спросил Стив.

— Я здесь не затем, чтобы отвечать на вопросы! — рявкнул Блер. — Это я задаю здесь вопросы, а ваша обязанность отвечать на них, понятно? — Блер победоносно посмотрел на присяжных, а затем снова обернулся к Стиву.

— Вы были одеты? — отрывисто спросил он.

— Конечно! Милорд, дозволительно ли мистеру Блеру высказывать подобные намеки?

— К порядку в суде! — крикнул пристав.

— Боюсь, что адвокат имеет право спрашивать вас об этом, — сказал судья. — Если будет задан неуместный вопрос, я разрешу вам не отвечать на него.

Глазки мистера Блера вспыхнули.

— А где был обвиняемый, — продолжал он свой допрос,— когда вы... м-м... лежали на его постели?.. Он тоже был на постели?

Среди присутствующих раздался громкий смех.

— К порядку в суде!

— Любопытная получается картина. Вы, — Блер вытянул указательный палец в сторону свидетеля, — цветной, являетесь ночью к обвиняемому. Вы едите с ним и разговариваете, а затем приходите к нему в спальню и ложитесь на его постель?

— Мы заговорились, я устал и решил прилечь ненадолго на его кровать. Вот и все. Мистер Грант сидел на стуле рядом.

— Вы на этом настаиваете? — саркастически спросил Блер.

— Это правда, милорд.

— В таком случае, я могу лишь сказать, что история получилась претаинственная. — Блер хихикнул. Некоторые присяжные тоже, как видно, веселились от души, остальные были шокированы. — Давайте подытожим. Обвиняемый сказал полиции, что он был один. А вы говорите, что нет, что действительно были с ним и невинно лежали на его постели! Чему же вы хотите, чтобы присяжные поверили?

— Я не отвечаю за то, что мистер Грант сказал полиции.

— Возможно, что и так. Но вы отвечаете за ложь, которую говорите здесь, дав присягу говорить только правду.

— Я уже говорил, что не лгу.

— В таком случае лжет обвиняемый! Как же вы все-таки это объясняете?

Стив молчал.

— Да ну же, мистер Грэхем, не стойте точно истукан! Разъясните эту странную историю джентльменам присяжным!

Стив продолжал молчать.

— В таком случае, раз вы не хотите сами объяснить, позвольте мне это сделать за вас: коль скоро вы были у обвиняемого и лежали на его постели, а он ни за что не хотел, чтобы Босмен видел вас, и даже применил силу, стараясь помешать ему пройти за портьеры, — значит, ваше пребывание там было не так уж невинно?

Стив медленно обвел глазами зал. Он увидел бесчисленное множество лиц, смотревших на него. На секунду взгляд его задержался на Энтони, и в его черных глазах мелькнула жалость. Тут он увидел, как Блер посмотрел на него, потом на Энтони и потом опять на него. Энтони тоже заметил взгляд Блера и содрогнулся при мысли, что адвокату бросилось, наконец, в глаза сходство между ними. Вероятно, Стив тоже подумал об этом?

— Я жду, мистер Грэхем, — сказал Блер.

— Вы хотите, чтобы я разъяснил вам, в чем дело, — сказал Стив.— Хорошо, я это сделаю. Все очень просто.— И ясным твердым голосом он произнес слова, которых все это время ждал Энтони: — Мистер Грант — мой брат.

Слушатели ахнули как один человек. Вокруг того места, где сидела Джин, тотчас образовалась целая толпа возбужденных людей. Люди вытягивали шеи, чтобы посмотреть на Стива, а затем оборачивались и смотрели на Энтони.

— К порядку в суде! К порядку в суде!

Все здание гудело, точно улей потревоженных пчел.

— Если еще раз поднимется такой шум,— торжественно заявил судья, как только его голос мог быть услышан, — я велю очистить зал!

Блер продолжал допрашивать Стива о всяких мелочах, связанных со стулом, настаивая, что версия Босмена представляется ему более вероятной, и пытаясь заставить Стива изменить свои показания или вступить в противоречие с самим собой. Но это ни к чему не привело. Сбить Стива было невозможно.

— У меня вопросов больше нет, милорд, — сказал Тэрнер, когда Блер окончил допрос.

Судья жестом отпустил Стива. Тут снова поднялся Тэрнер и ясным спокойным голосом произнес:

— Попрошу обвиняемого.

На лице Энтони читался радостный вызов, пока он шел через зал и поднимался на возвышение для свидетелей.

Опознав Босмена на фотографии, он подтвердил все то, что показал Стив, и исправил собственные показания, данные полиции. Он говорил без всякого волнения, колебания или утайки. Он объяснил, почему переменил фамилию, рассказал, как боролся, чтобы преуспеть в жизни, и что ему мешало. Он сказал, что Джин Хартли никогда не была у него, а другая девушка бывала — ей и принадлежат окурки найденных в пепельнице сигарет.

Говорил он сам по себе, не дожидаясь вопросов со стороны Тэрнера. Он рассказал всю правду без всякого принуждения. Его защитник стоял и молча слушал. Покончив с признаниями, Энтони посмотрел в упор на присяжных и медленно произнес:

— Теперь, джентльмены, я надеюсь, вы поймете, почему я солгал полиции. Дело в том, что я не сегодня впервые сел на скамью подсудимых. Мы с братом давным-давно предстали перед судом. Этот суд состоялся еще до нашего рождения. Нас судили за дела наших предков; мы были осуждены и приговорены жить в мире, полном предрассудков. И даже если сейчас вы меня оправдаете, тот, другой приговор все равно будет довлеть надо мной. Он будет довлеть до конца дней моих. Так что я смело могу сказать вместе с Иовом: «Да сгинет день, в который я родился, и ночь, в которую было сказано: «Сегодня зачат человек!»

Слова его отчетливо разносились по залу словно удары колокола. У многих женщин были слезы на глазах. Даже старик-аскет в судейской мантии и тот был растроган.

Блер ничего не достиг своим допросом. В заключительной речи к присяжным он пытался доказать, что, коль скоро у Энтони в ту ночь был в гостях цветной брат, он имел тем больше оснований пытаться задержать Босмена и не пустить его за портьеры, а потому, естественно, вынужден был прибегнуть к силе.

Хотя Блер говорил убежденно и хорошо, Тэрнер без труда один за другим разбил все его доводы. Речь Тэрнера была краткой. Чтобы решить вопрос о том, нападал ли обвиняемый на покойного, присяжные должны поверить либо показаниям Энтони, подкрепленным показаниями Стива, либо заявлению Босмена. Во-первых, мозг Босмена был затуманен вином. А во-вторых, Босмен утверждает, якобы он слышал женский крик. Можно ли сомневаться в таком случае, где правда? А раз нельзя верить тому, что Босмен говорит относительно крика, то как можно верить ему вообще? Ведь обвинение должно доказать преступность обвиняемого так, чтобы на этот счет не осталось никаких сомнений, а здесь, сказал он, все яснее ясного. Что же до того, что обвиняемый дал неверные показания полиции, то разве он не привел здесь более чем убедительные причины к тому?

Затем выступил судья с заключительной речью. Хотя он добросовестно изложил все обстоятельства дела, настроен он был явно в пользу оправдания обвиняемого.

По окончании его речи присяжные заявили о своем желании удалиться на совещание. Они проследовали в специально отведенную для этого комнату, и, как только дверь за ними закрылась и полицейский стал на часах подле нее, судья объявил перерыв.

Воздух тотчас наполнился гулом голосов. Однако Энтони не говорил ни с кем. Он бесстрастно сидел на своем месте и ждал решения суда.

Казалось, прошло не более пяти минут, когда в дверь, ведущую в комнату присяжных, постучали, и судейские тотчас заняли свои места. Энтони поднялся на возвышение. Он стоял и смотрел прямо перед собой.

В гробовой тишине раздался голос пристава:

— К порядку в суде!

Судья Стэфен сел в кресло. Когда присяжные проследовали на свои места, писец поднялся и, обернувшись в их сторону, спросил:

— Джентльмены, считаете ли вы подсудимого виновным?

Старшина присяжных — лысый старик — поднялся и произнес:

— Невиновен!

— Вы все такого мнения?

— Да, милорд.

LVI

Пробормотав несколько слов благодарности своему защитнику и наскоро пообещав Стиву встретиться с ним позже, Энтони, избегая разговоров с кем бы то ни было, включая Джин, которую он увидел издали под руку с отцом, выскользнул из здания суда и помчался к себе.

Прошло некоторое время, прежде чем он услышал скрип ‚ поворачиваемой дверной ручки. Когда Рэн вошла, он работал над своей рукописью. Внешне он был спокоен, в душе же у него поселился страх и сердце учащенно билось. Перо его быстро бегало по бумаге, и он старался казаться бесстрастным, но поднять глаза на Рэн не мог.

Она подошла совсем близко к нему и, глядя через его плечо, стала читать, что он написал.

— Я знала, что все обойдется, — сказала она. Затем подошла к маленькому столику, за которым обычно работала, разложила на нем рисовальную бумагу и села.

Перо праздно покоилось между пальцами Энтони — секунды бежали за секундами. Не в силах продолжать эту игру, он поднялся и подошел к Рэн. В лице его не было ни кровинки, щеки запали, а в глазах читалась боль, вызванная мыслью о будущем.

— Ты читала... отчет о процессе?

Она как ни в чем не бывало продолжала рисовать.

— Да, — спокойно сказала она.

— И ты все-таки пришла?

— Да.

— Как если бы ничего не произошло?

— Да.

Недоверчивая усмешка искривила его губы.

— И все — совсем все — остается как прежде?

— Да.

Он упал на колени и зарылся лицом в ее юбку. Челюсти его непроизвольно стали отбивать странную медленную дробь, но он не мог произнести ни звука. Ему казалось, что голова его, лежавшая на ее коленях, вдруг распухла, готовая лопнуть. Вены на шее надулись и запульсировали. Он крепко сжал пальцами виски, а языком непроизвольно все водил и водил по нёбу. И наконец они пришли. Он всеми силами старался остановить их, но тщетно. Они пришли, эти непрошенные слезы, они текли рекой из его глаз, — он задыхался от тяжких рыданий.

Рэн нежно гладила его по голове.

— Я прошу тебя только об одной милости, — прошептала она. — Чтобы ты не терял чувства собственного достоинства.

Он посмотрел на нее сквозь слезы.

— Мне было очень тяжело. Прости мне эту минуту слабости. Я ничего не мог с собой поделать. Последний раз я плакал, когда умерла моя мать.

— Понимаю.

— Вчера ты сказала, что веришь в меня.

— Да.

— И ты веришь попрежнему?

— Мне очень грустно, что тебе приходится спрашивать меня об этом, Энтони.

Он медленно поднялся с колен и вернулся к столу. Вынул носовой платок. Потом набил трубку и закурил.

— Давай работать, — сказал он.

Он сел, взял перо и сделал вид, что думает. На самом же деле он скосил глаза и посмотрел на нее — ему показалось, что она наблюдает за ним. Размышляет, наверно, о моих родителях и той смешанной крови, которая течет в моих жилах, подумал он.

Он увидел, как она взяла в рот сигарету. Чиркнула спичкой. Спичка сломалась пополам, и кусочек ее вместе со вспыхнувшей головкой, описав в воздухе светящийся полукруг, упал на старый ковер. Рэн наступила на него, выбросила в пепельницу и зажгла другую спичку.

Кольца табачного дыма свивались и развивались в комнате, пока поток воздуха не вынес их в окно, где их бледная синева растворилась в темнооранжевом свете заходящего солнца. Молчание, воцарившееся между ними, казалось, длилось бесконечно долго, на самом же деле прошло всего несколько секунд, когда он положил трубку на стол и подошел к Рэн. Встав позади нее, он следил за тем, как она бесцельно водит карандашом по бумаге.

— Мне хотелось бы знать, понимаешь ли ты, что все это значит, — спокойно сказал он.

Она обернулась.

— Что именно?

— Твое отношение ко мне — твое решение продолжать все как прежде.

— Да, понимаю.

— Ты обдумала это со всех сторон?

Она кивнула головой.

— Но ты отдаешь себе отчет в том, что существует закон, по которому я не могу на тебе жениться?

— Боже, мой дорогой! Разве он распространяется и на тебя?

— До сегодняшнего дня не распространялся. Видишь ли, выгляжу я европейцем и по закону считаюсь таковым до тех пор, пока не будет доказано обратное. — Он улыбнулся. — Ну, а теперь ведь это доказано, не так ли?

— Мы могли бы уехать куда-нибудь в другую страну, там пожениться, а потом вернуться обратно.

— Нет. Такой брак считался бы недействительным в Южной Африке.

— Энтони, неужели какой-то закон — да еще такой искусственный, как этот, — может встать между нами? — Голос ее упал до шопота. — И даже если мы не сможем официально пожениться, неужели это имеет какое-то значение?

— Нет, Рэн, так дело тоже не пойдет. Сейчас готовится новый закон, согласно которому считается преступлением, если европеец и цветная женщина живут вместе.

— Да они все с ума сошли в нашей стране!

Он пожал плечами.

— По этому новому закону мы все скоро получим удостоверения личности. В твоем будет написано, что ты европейка, а в моем — что я цветной.

— Когда я получу развод, мы сможем уехать совсем, Энтони, куда-нибудь в Англию, Родезию, Австралию, куда угодно — лишь бы быть вместе.

— Это не так легко. Ведь это значит начинать жизнь сначала в незнакомой стране.

— Ну и что же? Многие так поступают — например, те, кто спасается от преследований. Подобно многим другим, уехавшим из Южной Африки, мы будем беженцами — беженцами, ищущими убежища от предрассудков. Если только мы будем вместе...

— У меня очень мало сбережений.

— Это не имеет значения; важно твердо решить, а остальное приложится.

Он нежно взял ее голову в руки и осторожно поцеловал в лоб.

— Ты права, Рэн. Мы должны уехать вместе.

Лицо его озарилось надеждой. Она заметила это и впервые за весь день порадовалась в глубине души.

— Ох, мой любимый, — сказала она, — если б ты давно рассказал мне свою тайну. Почему ты не сделал этого?

— Я просто не мог на это решиться.

— Если б только ты это сделал!

— Ну, а если бы я сделал?

— Я могла бы тебе так помочь...

Что она хочет этим сказать? — подумал Энтони. Просто, что если бы она даже давно знала всю правду, она все так же преданно относилась бы к нему? И что любовь ее помогла бы ему с большим мужеством встретить трудности жизни?

Если она подразумевала именно это, то, думал он, не обманывается ли она. Южная Африка настолько пропитана предубеждениями против цветных, что казалось маловероятным, чтобы даже такая женщина, как она, не испытала на себе хоть в какой-то мере их влияния. А если в ней живет частица этих предубеждений — пусть самая незначительная (а по его мнению, так оно и должно, несомненно, быть), — это уже создаст барьер между ними, барьер на всю жизнь. И если бы она узнала его тайну раньше, разве не привело бы это к тому, что и барьер этот встал бы между ними раньше? Как же она может в таком случае говорить, что во многом помогла бы ему?

И тут мысли его потекли по другому руслу: а не скрывалось ли чего-то другого под ее словами? Она произнесла их, подумал он, с таким чувством, что они показались ему наполненными совершенно особым смыслом.

На улице пели дети. Песня была старинная, и голоса их, проникая через окно, напоминали Энтони о далеких днях детства, когда он мальчишкой вот так же пел и играл с детьми на улице. Он перебирал пальцами волосы Рэн, и в эту минуту взгляд его упал на жука, влетевшего в окно и теперь бившегося о стекло, тщетно пытаясь выбраться. Наконец жук сел на подоконник, сложил крылышки под свой блестящий коричневый панцырь и медленно пополз. Опять зазвучали голоса детей — на этот раз громче. Перед мысленным взором Энтони пролетали годы. Вот он снова на ферме вместе с Рэн. Он берег эти воспоминания в самом потаенном уголке своей души, не переставая, однако, сознавать, что хранит их. В тот вечер мистер дю Туа очень странно вел себя — Энтони так и не мог понять, чем была вызвана его вспышка. Он стоял рядом с Рэн, нежно обняв се за плечи, как вдруг его осенила мысль, которая вполне объясняла не только странное поведение старика дю Туа в тот вечер, но, пожалуй, и слова Рэн о том, что если бы он давно рассказал ей про свою тайну, она во многом помогла бы ему. Эта догадка объясняла также и то чувство, с каким Рэн, казалось, произнесла эти слова.

Может ли, смеет ли он спросить ее, прав ли он в своих предположениях? А почему бы и нет? Если, как она сказала, его признание сегодня в суде ничего не меняло в ее отношении к нему, значит, он может спокойно поведать ей все свои мысли.

— Как же ты могла бы помочь мне, Рэн? — спросил он после долгой паузы.

— Неужели, любимый, ты должен спрашивать об этом?

— Нет, я знаю, что ты имела в виду, но я подумал, не подсказаны ли твои слова чем-то еще, кроме чувства симпатии и понимания.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ты помнишь тот вечер у вас на ферме, когда твой брат сказал, что в один прекрасный день ты можешь проснуться и обнаружить, что у тебя цветной муж? Как тогда подскочил твой отец, стукнул кулаком по столу и сказал, что он убил бы всякого цветного, который осмелился бы прикоснуться к тебе?

Она смотрела на него, и на лице ее читалось удивление.

— Да, смутно помню — ведь это было так давно. Но какое это имеет отношение к тому, что происходит сейчас?

— Меня тогда удивило, почему старик так разволновался и вспылил.

— Я тебя не понимаю, Энтони. К чему ты клонишь?

У него нехватало духу ей ответить. Мужество вновь покидало его. Нет, на сей раз он не поддастся слабости. Он заставит себя произнести эти слова. Молчание доставило ему уже достаточно боли.

— Я думал... это, конечно, просто так пришло мне в голову... Вот, значит, я думал... не была ли вызвана вспышка твоего отца тем...

Что это? Воображение сыграло с ним злую шутку или же в самом деле лицо ее внезапно приняло странно восковой оттенок, а глаза сузились? Она уже не спрашивала его, почему он молчит; тогда он взял себя в руки и попытался закончить фразу:

— ...тем, что в нем была... могла быть... примесь...

— Ты хочешь сказать: цветной крови?

— Да, Рэн, так обычно ведут себя люди,— сказал он, волнуясь и потому говоря очень быстро, — которым есть что скрывать.

С минуту она в изумлении смотрела на него. Потом расхохоталась.

— Нет, мой дорогой, ничего подобного у нас быть не может... — Она тут же спохватилась, но было уже поздно. Слова были произнесены, и Рэн, к своему ужасу, заметила, как больно они ранили его — он побледнел, и руки у него опустились.

Ему же казалось, что комната вдруг наполнилась густым белым туманом, отзывавшим горечью на его дрожащих губах. Когда зрение его прояснилось, он посмотрел на Рэн, и раскаяние, которое он увидел на ее лице, усугубило его горечь, ибо оно означало, что отныне ей придется, — если она не захочет причинять ему боли, — быть очень осторожной в словах. А раз так, раз появится необходимость в чем-то сдерживаться и таиться друг от друга, раз они не могут уже больше стоять на равной ноге, а скорее должны будут находиться на разных полюсах («Ничего подобного у нас быть не может»), откуда же тогда возьмется то взаимопонимание, которого он так жаждал? Как он сможет быть уверен, что любые ее слова, любые признания не вызваны просто чувством симпатии или желанием преодолеть существующую между ними пропасть?

Он отвернулся и поглядел в окно на море цвета халвы. Не прошло и минуты, как он почувствовал ее руки, обвившиеся вокруг его шеи, — он боялся только одного, чтобы она не стала извиняться: ее извинения сейчас только сильнее ранили бы его.

Но она лишь совсем тихо произнесла:

— О, Энтони...

Он услышал, что она всхлипывает...

Зазвонил телефон. Он перегнулся, высвободил одну руку и поднес трубку к уху.

— Хэлло, хэлло!

Энтони не отвечал.

— Хэлло, хэлло, хэлло!

Энтони тихо положил трубку на аппарат. Потом сказал:

— Рэн, ты должна тщательно все обдумать. Пройдет какое-то время, прежде чем ты осознаешь все, чем чреваты наши отношения. Для этого потребуется, быть может, день, два, а то и неделя. И ты и я — мы должны взвесить все хладнокровно, а не под влиянием чувства, которое неизбежно владеет нами, когда мы вместе. Поэтому сейчас тебе лучше уйти. Пойди к себе и побудь одна — пока ты не будешь уверена, абсолютно уверена, что ты хочешь ко мне вернуться.

Он взял ее под руку и повел к выходу. Она шла медленно, нехотя. У двери они остановились. Она жалобно посмотрела на него.

— Я, пожалуй, не пойду тебя провожать, — сказал он.

— Нет, не нужно, раз тебе не хочется. — Она протянула ему свои теплые губы. Ее жаркий поцелуй болью отозвался в его сердце. — Мое решение известно. И мне нет нужды уходить от тебя. Я все равно вернусь. — В глазах ее стояли слезы.

— Ты должна уйти, — терпеливо повторил он усталым голосом. — Возвращайся только в том случае, если ты будешь абсолютно уверена в своем решении. — На лице его читались все муки ада.

В отчаянии она повернулась и вышла.

Не успела она выйти, как снова зазвонил телефон. Энтони подошел к аппарату, снял трубку и положил ее на стол.

Через полчаса у дома Энтони остановилась машина. Человек, сидевший за рулем, вышел, поднялся по ступенькам подъезда и постучал. Ответа не последовало. Он повернул ручку — дверь оказалась не запертой. Он вошел, но в квартире не было никого. Осмотревшись, он увидел телефонную трубку, лежавшую на столе, и медленно понимающе кивнул. Потом посмотрел в окно — солнце садилось, и вся комната была озарена розоватым отсветом заката.

Тогда он подошел к столу, присел и написал:

Дорогой Энтони!

Поскольку Вы не подходите к телефону, я решил заехать лично, чтобы высказать Вам свое восхищение Вашей речью на суде и заявить, что я буду счастлив всегда считать Вас одним из своих самых близких друзей.

Искренне Ваш

Артур.