Да сгинет день...

Эпилог

Жаркий летний вечер. Сумерки.

Тишина и молчание парят в глубоком горном ущелье — лишь журчит струйка воды, водопадом сбегающая со скал.

Но внезапно звук шагов нарушает торжественную тишину: шуршат, осыпаясь, камешки, трещат ветки, шелестит листва.

Вверх по откосу взбирается человек — он молод и хорошо сложен. На нем пиджачная пара, крахмальная рубашка с галстуком, легкие полуботинки.

Двое альпинистов, спускающиеся вниз, поравнялись с ним. Они одеты совсем не так, как он. На них — трусы цвета хаки, рубашки с отложным воротником, горные ботинки. Он вежливо, но решительно отклоняет их предложение проводить его, и они продолжают свой путь вниз.

Теперь он один — вокруг только горы, отвесные скалы, журчащие водопады да небо.

Он снимает галстук и воротничок и лезет все выше и выше, ни разу даже не обернувшись на лежащую позади долину. Время от времени он останавливается, чтобы передохнуть и встряхнуть прилипшую к телу, мокрую от пота рубашку. Но взгляд его неотрывно устремлен вверх — к цели его восхождения, вершине Столовой горы.

Прошел час, два часа, три часа, с тех пор как он расстался с Рэн. Скоро взойдет луна и посеребрит черную бездну. А пока придется подниматься в темноте.

Вверх — не останавливаясь, задыхаясь, обливаясь потом.

Вот она наконец — цель. В лицо пахнуло свежим, чистым воздухом горных вершин: вокруг — островерхие пики тянутся на многие мили на высоте четырех тысяч футов над уровнем моря. Но путь его еще не кончен. Он, правда, выбрался из ущелья, взобравшись по отвесному склону, но ему надо дойти до откоса, у подножья которого раскинулся город.

Он садится на край пропасти и закуривает последнюю сигарету. При свете вспыхнувшей спички он смотрит на часы — они показывают без четверти двенадцать. Он бросает пустую коробку вниз и охватывает руками колени.

Ущербная луна, взошедшая на далеком небе, освещает скалы и утесы, бросая причудливые тени на долину. Он нагибается и смотрит вниз. Пропасти, разверзшейся у его ног, кажется, нет конца; но он знает, что во тьме, отделенные от него сотнями футов, притаились суровые голые скалы. А еще ниже, на пологих склонах, мерцают огни города. Где-то там, среди них, в одной из комнат — сейчас темной и пустынной — он был сегодня оправдан и осужден. Вот почему он сидит сейчас в этой кромешной тьме и смотрит вниз на огни, что мигающими точками отмечают людские жилища.

А над ним, вдали, у самого горизонта, сияет Южный Крест, тогда как над самой его головой блестит Орион и Плеяды. Звезды ярко горят в безмолвном бархатном небе. Для небесных светил время безгранично, тогда как жизнь человека внизу, в городе, длится всего лишь миг. Так не все ли равно, оборвется она сейчас или завтра?

Мысленно он возвращается к тому майскому вечеру, когда после двенадцатилетнего промежутка он снова встретил ее.

Так что же будет завтра? Они уедут вместе в другую страну?

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Но даже в тебе, Рэн, живет предубеждение против цветных. И тебе никуда не уйти от этого. Поедем в другую страну — оно поедет с нами, будет скалить зубы, будет сидеть с нами за одним столом, ляжет с нами в брачную постель...

Стив, какой ты счастливый! Ты родился цветным ребенком... Возьми назад твои камушки, Энтони, — они не хотят играть со мной...

Стив, ты цветной; ты учишь свой народ, ты пишешь о нем, ты высказываешь его чувства — чувства твоего народа и моего народа, от которого я отрекся...

Видишь, что ты наделала, мама. Видишь, что я сам сделал с собой. Видишь, что сделала с человеком людская бесчеловечность...

Почему я не родился таким же темным, как ты, Стив? Почему ты не родился таким же белым, как я?..

Я сражался за свободу, за братство всех людей. Помните, как рвались снаряды и выла шрапнель? В укрытье, живо в укрытье! Да, сэр, я видел сводку! Шести человек на грузовике как не бывало, сэр!

Где я?..

Рэн, ты там, внизу, среди этих огней. О, Рэн, что же мне делать?..

Энтони, по сравнению с братом, ты такой жалкий и ничтожный!..

Вот идет Грант. Он цветной. Хартли с удовольствием взял бы его в зятья — хотел бы взять...

Вы понимаете, Грант, что я не могу больше держать вас у себя. Мы не берем на работу цветных...

Послушай, Энтони, у нас найдется для тебя работа, брат. Но ведь ты, брат мой, живешь как белый, ты не общаешься с нашим народом...

Не была ли вызвана вспышка твоего отца тем, что в нем была... могла быть... примесь...

Нет, мой дорогой, ничего подобного у нас быть не может...

Нет, мой дорогой, ничего подобного у нас быть не может...

Нет, мой дорогой...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Над голыми зубцами далеких Готтентотских гор забреззкил серый свет — сначала еле заметный, он разгорался ярче и ярче, сливаясь с синевою неба, пока весь восток не заалел зарей. Скоро небо из розового стало золотым, и над горизонтом показался огненный круг солнца.

Он не раз наблюдал, как солнце всходило над грядою этих гор. Вот и сейчас он наблюдает восход, но его усталые глаза не видят ни розового неба, ни золотой зари, ни того, как окрасились бронзой островерхие пики вокруг. Для него земля и небо — одного цвета: свинцово-серого, который не пропускает в его душу лучей занимающегося дня.

Не обращая внимания на боль в ногах, он медленно поднимается и смотрит вниз, в пропасть, из которой бежит тень. Лоб его наконец разгладился: по сравнению с острыми кольями жизни скалы там внизу, в пропасти, кажутся ему мягче самой мягкой перины...