Эмоциональные преграды креативности
95
со множеством других подобных себе, опираясь на опыт многочисленных предшественников, проявляя осторожность, предусмотрительность, тщательность и т. д., -творить и совершать открытия. Такую науку и такую креативность я называю вторичной.
Однако мне кажется, что я смогу пояснить кое-что и относительно первичной креативности, той самой, что зарождается в самых глубинах подсознания и которую мне удалось выявить у специфически креативных людей, объединенных мною в особую, тщательно отобранную, группу. Высока вероятность того, что креативность такого рода, первичная креативность, генетически заложена в каждом из нас. Она универсальна и ни в коем случае не уникальна. Ее можно обнаружить у каждого здорового ребенка. В детстве каждый из нас был креативен, но многие, повзрослев, утеряли это качество. Она универсальна еще и вот почему: если вы психотерапевт и возьметесь изучать человека, то есть докапываться до глубинных, неосознаваемых пластов его психики, вы неизбежно обнаружите там и креативность, вам не удастся пройти мимо нее. Я приведу только один пример, но он будет хорошо понятен всем. Не секрет, что во сне мы гораздо более креативны, чем наяву. Во сне мы и умнее, и смышленее, и отважнее, и оригинальнее, и т. д. и т. п. Если стряхнуть с себя ограничения, внешние и внутренние, если выйти из-под контроля, мы обязательно станем более креативными, чем обычно. Недавно я взял на себя заботу обойти всех моих знакомых психоаналитиков, выспрашивая у них об их опыте высвобождения креативности. Все они в один голос убеждали меня, и я уверен, что к их мнению присоединятся и все психотерапевты, что психотерапия в состоянии помочь пациенту проявить заложенную в нем креативность, даже если прежде он ничего такого не замечал за собой. Трудно себе представить, как можно доказать этот тезис, но таково было их общее впечатление. Если угодно, считайте это экспертной оценкой. Это убеждение людей, которые помогали писателям, у которых возникали определенные проблемы со своим творческим трудом. Психотерапевт помогает таким людям открыть дорогу их творческим способностям, помогает преодолеть запреты, ослабить внутреннего цензора и вновь начать писать. Основной опыт психотерапии таким образом заключается в обнажении глубинных пластов способностей человека, которые обычно лежат под спудом, в высвобождении генетически заложенных в нем потенций, в пробуждении креативности, которая была дарована каждому из нас, но впоследствии утеряна.
Есть разновидность невроза, истоки которой легко понять и которая, в свою очередь, может помочь нам лучше понять проблему эмоциональной блокады креативности, и об этом неврозе я хочу поговорить отдельно. Это компульсивно-обсессивный невроз.
Этим неврозом страдают ригидные, зажатые люди. Они действительно страдают, потому что жить им непросто. Они стараются контролировать каждый свой шаг, каждое движение, стараются управлять собой и своими чув 96
Креативность
ствами и потому производят впечатление людей суровых, даже холодных. Они не могут почувствовать себя раскованно, они находятся в постоянном напряжении. В нормальном состоянии (я говорю о нормальном состоянии, потому что бывают и крайние случаи, когда это напряжение перерастает в болезнь и требует вмешательства психиатра или психолога) они могут послужить примером благонравия, организованности, аккуратности, педантичности, уравновешенности и рассудительности, - из таких людей получаются прекрасные бухгалтера. В терминах психодинамической теории их можно емко охарактеризовать как <до конца расщепленных>, наверное, самых расщепленных из всех людей. В их душе пролегает глубокая, непроходимая пропасть между тем, что они знают о себе, что позволяют себе осознавать, с одной стороны, и тем, что не осознается ими, что они запрещают себе осознать (репрессированная часть глубинного), с другой стороны. По мере того, как мы больше узнаем об этих невротиках и о причинах мучающей их репрессии, мы все ближе подходим к мысли, что аналогичные причины в большей или меньшей степени вызывают и репрессию креативного в человеке вообще. Таким образом, на примере крайнего, экстремального проявления, мы можем понять сущность того, что касается обычного или нормального. Невротики обречены быть такими. У них нет другого пути. И нет выбора. Только на этом пути невротик может почувствовать себя в безопасности, в порядке, только при помощи крайнего педантизма, предсказуемости, сдержанности и безупречного владения какими-то конкретными приемами он добьется ощущения, что ему ничего не угрожает, только в этом случае он не будет истязаем тревогами. Он чувствует, что ему необходимо, и он знает, он привык добиваться того, что ему нужно, именно при помощи такого поведения. Всякое <новаторство> он воспринимает как угрозу своей безопасности, он отрицает само существование нового, он отдает себя на откуп своему прошлому опыту, он заставляет застыть окружающий его слишком изменчивый мир, он заставляет себя поверить в то, что он живет в незыблемом, неизменном пространстве. Ему обязательно нужно построить свою жизнь на базе апробированных правил и законов, руководствуясь однажды установленным распорядком и привычками, которые хорошо себя зарекомендовали в прошлом и от которых он ни за что не откажется в будущем, и только тогда он сможет почувствовать себя в безопасности и только в таком случае сможет избежать мучительной тревоги.
Но зачем ему это? Что вызывает у него такой страх? Приверженцы психодинамической теории, наверное, так бы ответили на эти вопросы: он испытывает страх перед своими эмоциями, своими глубинными инстинктами, своим глубинным <Я> и всеми силами пытается не допустить их пробуждения. Он вынужден делать это! Иначе он почувствует, что сходит с ума. Этот конфликт между страхом и защитой от него гнездится внутри человека, но человек генерализует конфликт, выносит его вовне и воспринимает все окружающее через призму этой тревоги. Он ведет войну сам с собой, его враг
Эмоциональные преграды креативности
97
находится внутри него, но если он встречает в окружающей его действительности нечто, напоминающее ему его внутреннего врага, он вступает в бой и с этим. Его страшит хаос, и он становится чрезвычайно, до крайности упорядоченным. Но его страшит и малейший беспорядок в окружающем его мире, потому что беспорядок лишний раз показывает ему возможность полной победы хаоса над порядком или пугает возможностью сговора с его внутренним, подавленным хаосом с целью ниспровержения существующего порядка вещей. Все, что ставит под угрозу его контроль, все, что усиливает его опасного, затаившегося врага или подрывает основы его защитных сооружений, будет вызывать страх и тревогу у такого человека.
Это жизнь обделенного человека. Разумеется, он может добиться некоторого спокойствия. Он может прожить всю жизнь и не совершить ни одной ошибки. Может быть, ему удастся удержать все окружающее под контролем. Но каких отчаянных усилий потребует это от него! На это может уходить вся его энергия, он может сломаться только потому, что не выдержит напряжения постоянного контроля над собой. Это изнурительная работа. И все-таки он может справиться с ней и продолжать жить, оберегая себя от опасных импульсов своего подсознания, своего неосознанного <Я>, своего реального <Я>. Он отгородится от своего неосознаваемого. Похожее описано в одной басне про некого древнего правителя. Однажды его оскорбил один человек, и правитель, узнав, в каком городе живет его обидчик, повелел истребить всех жителей этого города. Он просто хотел быть полностью уверен в том, что обидевший его не избежит наказания. Таким же решительным образом поступает и компульсивно-обсессивный невротик. Он отвергает, он уничтожает в зародыше все свои неосознаваемые импульсы, чтобы быть абсолютно уверенным, что они не выплеснутся наружу.
Я клоню к тому, что именно в этой части души, которой мы обычно чураемся и которую стараемся держать в узде, в нашем неосознаваемом, в нашем глубинном <Я> - именно там живет наша способность играть, радоваться, фантазировать, смеяться, заниматься пустяками, одним словом, быть спонтанными, и, что особенно важно, креативными. Что есть креативность, как не особого рода интеллектуальная игра, индульгенция, выдаваемая нашим глубинным <Я>, на то, чтобы быть самим собой, сочинять и придумывать, быть раскованным, свободным, чтобы, в конце концов, хоть наедине с собой быть сумасшедшим. (Если идея не выглядит сумасшедшей, значит, в ней недостает новизны.) Компульсивно-обсессивный человек отказывается от своей врожденной креативности. Он отказывается от поэзии в своей душе. Он отказывается от праздника воображения. Он подавляет всю свою здоровую <детскость>. Все вышесказанное применимо к понятию <социальная адаптированность>, к тому, что хорошо передается выражением <идти в ногу>, то есть быть в ладу с миром, быть реалистичным, здравомыслящим, зрелым и ответственным. Однако меня тревожит, что некоторые необходимые аспекты этой адаптированности заставляют нас закрыть глаза и не замечать того,
98
Креативность
что действительно угрожает лучшей приспособленности. Я имею в виду, что расхожий здравый смысл диктует нам стараться ладить с миром вопреки, а зачастую и в ущерб ладу с нашей собственной физической, биологической и социальной реальностью. Зачастую в угоду требованиям внешнего мира мы отказываемся от своего глубинного <Я>. Обычно это не принимает форму острого конфликта, как в случае компульсивно-обсессивного невроза, но меня беспокоит, что выкристаллизовавшееся в последнее время понятие <социальная адаптированность> все смелее и настойчивее призывает нас не обращать внимания на эту опасность, как и на свое внутреннее <Я>. А ведь получается так, что с точки зрения лучшей адаптированности нашими главными врагами становятся наша нежность, наши фантазии, наши эмоции, наша <детскость>. Я пока не затрагивал еще одну сторону этого же вопроса, которая заинтересовала меня в ходе исследования креативных людей (равно, как и при исследовании некреативных). Так получалось, что моими испытуемыми оказывались в основном мужчины, и я не мог пройти мимо панической боязни всего, что мужчина может назвать <женским> или <женственным>, и что тут же заслуживает звания <гомосексуального>. В суровом мужском кругу <женственным> считается практически все, что может иметь отношение к креативности: воображение, фантазия, легкость, поэзия, музыка, нежность, сентиментальность, романтизм, - и все эти свойства, качества и явления обычно рассматриваются мужчинами как несовместные с маскулинностью и даже каким-то образом угрожающие ей. Все качества, которые можно отнести к категории <слабостей>, подлежат подавлению в процессе взросления мужчины и его адаптации к миру. Но могу вас уверить, что очень многое из того, что мы привыкли считать <слабостями>, на самом деле таковыми не являются.
И сейчас, обсуждая все эти неосознаваемые процессы, которые психоаналитики называют <первичными> и <вторичными>, я могу, как мне кажется, внести свою лепту в решение этого парадокса. Как ни сложно расставлять по полочкам клочки хаоса, как ни трудно быть рассудочным в отношении мистического, но мы должны пытаться сделать это.
Первичные процессы, процессы несознаваемого познания, мировосприятия, интересующие нас в первую очередь, не подчиняются законам здравого смысла и логики, на которых воздвигается здание <вторичных процессов>, в которых мы логичны, разумны и реалистичны. Если вторичные и первичные процессы существуют сами по себе, расщеплены, то страдают и те, и другие. Крайнее выражение такого развода или абсолютного отделения логики, здравого смысла, рациональности от глубинных пластов личности дает нам компульсивно-обсессивный тип личности, компульсивно-рациональный человек, человек, который разучился жить в мире эмоций, который не знает, влюблен он или нет, потому что любовь алогична, который не может позволить себе рассмеяться, потому что смех нелогичен, нерационален, неразумен. Если человек настолько расщеплен, мы имеем дело с болезненной
Эмоциональные преграды, креативности
рациональностью и одновременно - с болезненными первичными процессами. Вторичные процессы, огражденные и дихотомизированные, можно рассматривать как конструкции, порожденные страхом и фрустрацией, как систему защитных сооружений, как учреждение для угнетения и слежки, как сложнейшее хитросплетение тайных переговоров с фрустрирующим и опасным миром предметов и отношений, который один может удовлетворить человеческие нужды, но требует слишком дорогой платы. Такое сознание, такое Эго, или сознательное <Я>, воспринимает мир через призму своей болезни, творит свои болезненные законы и живет по ним, считая их всеобщими законами природы и общества. Это своего рода слепота. Компульсивно-обсессивный человек не только лишает себя простых человеческих радостей, он когнитивно слеп ко многому, что сокрыто в нем, в других людях и даже в природе. Если такой человек станет ученым, он многого не сможет увидеть в изучаемой им природе. Да, такие люди способны делать работу, но мы, как психологи, обязаны в первую очередь спросить о них самих: какой ценой дается им это? Насколько эта работа добавляет им несчастья? - А потом обязательно и об этой работе: что это за работа? Нужно ли ее делать?
Мне довелось знавать одного человека, который мог бы послужить образцом компульсивно-обсессивной личности. Это был один из моих преподавателей, и он отличался весьма характерным способом хранить свои вещи. Он тщательно собирал все прочитанные им за неделю газеты и аккуратно подшивал их. Каждая такая недельная подшивка перевязывалась красной ленточкой и укладывалась в месячную стопку, которая в свою очередь перевязывалась желтой ленточкой. Его жена рассказывала мне, что он выработал недельное расписание того, что он будет есть на завтрак. Например, в понедельник это будет апельсиновый сок, во вторник - овсянка, в среду - чернослив и так далее до конца недели, и не дай бог жене что-нибудь перепутать в этом раз и навсегда установленном порядке и подать ему чернослив в понедельник. Он хранил все использованные им бритвенные лезвия, аккуратно упаковывая их в мешочки и снабжая ярлыками. Когда он появился в лаборатории, - я прекрасно помню этот день, - то первым делом снабдил ярлыками и этикетками все, что там было. Он все стремился организовать и упорядочить, ему хотелось ко всему приклеить соответствующий ярлык. Я помню, как он в течение нескольких часов приспосабливал ярлычок к миниатюрной лабораторной вещице, на которой совсем не было места для ярлыка. А однажды я откинул крышку фортепьяно в его лаборатории и на внутренней стороне крышки обнаружил наклейку, на которой значилось: <Фортепьяно>. Что сказать, такой человек действительно в беде. Он невозможно несчастен. Этот человек заслуживает того, чтобы сказать: <Да, он работает, но что это за работа! Нужна ли она кому-нибудь?> Иногда нужна, а иногда не нужна. К сожалению, многие наши ученые относятся именно к этому типу людей. Такого рода мелочность и скрупулезность иногда могут оказаться полезны 100
Креативность
ми в науке. Такой человек в состоянии, например, потратить двенадцать лет своей жизни, ковыряясь с микродиссекцией ядра одноклеточного организма. Нет слов, такого вида деятельность требует терпения, настойчивости, упрямства и неистребимой жажды постижения истины, которыми обладают очень немногие люди.
Первичные процессы в таком раздвоенном, ограниченном, полном страха восприятии - болезненны. Но эта болезненность не закон! Наше внутреннее, глубинное восприятие всегда смотрит на мир сквозь призму желаний, страха и удовлетворения желаний. Здесь полезно вспомнить, как смотрит на мир, на себя и на окружающих людей маленький человек. Его способ восприятия прямолинейно логичен, в том смысле, что его мироощущение не знает запретов и противоречий, не дробится на восприятия разновеликих сущностей, не имеет нужды расщеплять, противопоставлять и взаимоисключать. Первичным процессам ребенка не нужен Аристотель и его логика. Они независимы от контроля, табу, дисциплины, ограничений, отсрочек, планирования, учета возможностей и вероятностей. Они не принимают законов времени и пространства, причинно-следственных связей, закона вероятности, законов общества и законов вселенной. Такой мир не имеет ничего общего с физическим миром. Он может преобразовывать объекты, сливать несколько явлений в одно и придавать одной вещи несколько сущностей, как это бывает в сновидениях. Когда нечто угрожает нашему сознанию, то он трансформирует опасные объекты, подменяет их, подставляет на их место другие. Он подменяет настоящие объекты на иные, безопасные, и перенаправляет на них наши эмоции. Он может темнить и скрываться за маской, он предельно символичен. Он всемогущ, всеведущ, вездесущ. (Не забывайте о сновидениях. Все, о чем я говорю, относится к сновидениям.) Это недействительный и недействующий мир, ему ничего не стоит произвести вещь, явление или поступок без реального делания, одним вздохом фантазии. Большинство из нас знает этот мир, порождаемый первичными процессами, - бессловесный, сверхконкретный, почти осязаемый, и как правило зримый. Это предоценочный, предморальный, пред-этический, предкультурныймир. Он предшествует добру и злу. Цивилизация понуждает человека к дихотомизации, и только потому, что этот мир отделяется от реального, сознательного, вторичного мира, он оценивается как ребяческий, незрелый, сумасшедший, опасный, пугающий. Вспомните мой пример, человека, который полностью подавил свои первичные процессы, полностью оградился от своего подсознания. Этот человек болен в том смысле, который я описал.
Человек, у которого полностью разрушены вторичные процессы - механизмы контроля, рассудочного мышления, порядка, логики, будет, пожалуй, шизофреником. И он тоже очень и очень болен.
У здоровых же людей, особенно у тех, которые отличаются высокой креативностью, обнаруживается способность сплавлять и синтезировать свои вторичные и первичные процессы, свое сознательное и бессознательное, свое
Эмоциональные преграды креативности
1U1
глубинное <Я> и сознающее <Я>. Они делают это изящно и полноценно. И опыт этих людей дает мне право заявить, что такое слияние возможно, хотя и не очень распространено. Хорошим помощником в этом деле может послужить психотерапия, лучше сказать - глубинная и продолжительная психотерапия. В результате слияния первичные и вторичные процессы взаимообогащают друг друга и меняют характер протекания и первых и вторых. Бессознательное перестает страшить человека; человек вступает в новую жизнь, и это жизнь в согласии со своей сущностью, с ребенком в душе, со своими фантазиями, со своим воображением, со своими желаниями, со своей <женственностью>, со своим поэтическим и безумным началами. Такой человек, как однажды чудесно выразился один психоаналитик, <чтобы укрепить свое Эго, позволяет себе регрессировать>. Это добровольная, сознательная регрессия. Именно у такого человека имеется в распоряжении креативность, доступная, легко реализуемая креативность, которая нас интересует.
Компульсивно-обсессивный человек, описанный выше, при крайней выраженности своего синдрома, не в состоянии играть. Он не может <расслабиться>. Он может, к примеру, сторониться веселых сборищ и вечеринок, - ведь он разумен, а что может дать ему такое неинтеллектуальное, а зачастую просто дурашливое мероприятие, как вечеринка? Он, как правило, абсолютный трезвенник, потому что алкоголь может помешать ему контролировать ситуацию, что ни в коем случае не приемлемо для него и представляет великую опасность. Он должен контролировать себя всегда и везде. Трудно представить его под гипнозом. Его, скорее всего, страшит мысль даже об анестезии или о потере сознания. Ему всегда нужно соответствовать своему представлению о себе, быть упорядоченным, сознательным и рациональным, - даже там, где это выглядит нелепо, например, на вечеринке. Именно это я имел в виду, когда говорил, что человек, живущий в ладу со своим бессознательным, способен <расслабиться>. Он может позволить себе быть слегка взбалмошным, немного сумасшедшим, делать глупости, он откликается на розыгрыши и мистификации и способен получать удовольствие от них; он способен радоваться своей дурашливости, <укрепляя таким образом свое Эго>, как сказал этот мой знакомый психоаналитик. Он способен к сознательной, добровольной регрессии - и не стремится постоянно соответствовать умозрительному образу и контролировать себя. (Не знаю, кстати ли, но мне вспомнился человек, который всегда умудрялся так торжественно сидеть в кресле, словно выполнял важную работу.)
Мне кажется, что сейчас я уже могу больше сказать об открытости перед бессознательным. Психотерапия, работа над собой и самопознание трудный процесс, и он труден именно потому, и это стало совершенно очевидно для всех, что сознательное и бессознательное в человеке разделены. Как добиться, чтобы эти два мира, мир нашего тела и мир нашей реальности, были друг с другом в ладу? Как правило, психотерапия -процесс постепенного, шаг за шагом, знакомства человека с его бессознательным при содей 102
Креативность
ствии ведущего эту очную ставку специалиста. Обнажается первый пласт, человек привыкает к своему бессознательному, усваивает его, знакомится с ним, и бессознательное уже не кажется ему таким уж опасным или ужасным. Затем идет следующий пласт, за ним еще один, и вновь и вновь повторяется ритуал знакомства с тем, что так страшило его и что на поверку не может вызывать опасений. Он боялся своего бессознательного, потому что смотрел на него глазами ребенка, живущего в нем. Это ребенок в нем что-то перепутал. Но взрослый тут же вступился на его защиту и репрессировал то, что напугало ребенка, взрослый изгнал это пугающее бессознательное и отгородился от него так надежно, что сквозь оборонительные рубежи не смогли проникнуть ни доводы научения, ни аргументы опыта, ни уговоры воспитания, и это обиженное нечто таилось там, покуда его не освободили нарочито специальным образом. Тут нужно сказать, что сознание должно набраться мужества и сил, чтобы осмелиться предложить дружбу тому, что оно считало своим врагом.
Прямую аналогию вышеописанному можно обнаружить в отношениях между мужчиной и женщиной. Мужчина бессознательно, по тем же самым причинам, по которым он боится своих первичных процессов, опасается женщины и потому стремится подчинить ее себе, доминировать над ней. Вспомните, психодинамическая теория считает, что подобное отношение мужчины к женщине во многом определяется тем фактом, что женщины пробуждают в мужчинах ту бессознательную женственность, которая присуща им, пробуждают в мужчинах мягкость, нежность и тому подобные качества. И потому извечное противостояние мужского и женского, стремление мужчин главенствовать или даже унижать и угнетать женщин, - все это можно рассматривать как неуклюжую попытку мужчин взять под контроль свое бессознательное. Между напуганным господином и обиженным рабом невозможна истинная любовь. Только когда мужчина сам станет достаточно сильным, достаточно уверенным в себе, достаточно цельным, только тогда он сможет стерпеть, а впоследствии и приветствовать самоактуализацию женщины, ее стремление к вочеловеченности. Но так же верно и обратное - никакой мужчина не может самоосуществиться без поддержки сильной женщины. Поэтому сила мужчины и сила женщины являются условием и предпосылкой друг для друга, они не могут существовать друг без друга. Они также и причина один для другого, ибо женщина воодушевляет и дает силы мужчине, а мужчина - женщине. И наконец, они награда друг для друга. Если вы хороший мужчина, то хороша будет и ваша женщина, она будет именно такой, какую вы заслужите. А потому, возвращаясь к теме здоровья первичных и вторичных процессов, можно сказать, что здоровая фантазия и здоровая рациональность нуждаются в помощи друг друга, и только и при их слиянии можно говорить об интегрированной личности.
Так случилось, что первые сведения о первичных процессах были получены учеными при изучении сновидений, фантазий и невротических на Эмоциональные преграды креативности
103
рушении, затем знания о них расширились за счет изучения психотических состояний и душевнобольных людей. Очень постепенно и очень медленно из наших познаний об этом предмете выветривается душок патологического, иррационального, незрелого, примитивного - в неприятном смысле всех этих слов. Совсем недавно, с тех пор, как мы приступили к наблюдениям за здоровыми людьми и к их исследованию, с тех пор, как нас заинтересовали процессы творчества, игры, эстетического восприятия, здоровой любви, здорового развития и становления, здорового обучения, мы начали понимать и постепенно приходить к убеждению, что в каждом человеке живет как поэт, так и инженер, что в каждом из нас есть рациональное и иррациональное начала, взрослый и ребенок, мужчина и женщина, что каждый человек пребывает в своем внутреннем мире и в мире своего понимания окружающего. Исподволь мы пришли к пониманию того, что ограничиваем себя, пытаясь ежедневно и ежечасно быть только и исключительно рациональными, только <научными>, только логичными, только практичными, только ответственными. Лишь сейчас мы начинаем понимать, что интегрированная личность, вочеловеченный человек, зрелая личность должна быть в ладу со своей логикой и со своими чувствами. Похоже, что мы наконец-то осознали, что нельзя принижать бессознательную сторону человеческой натуры, относя ее проявления к разряду болезненных, а не здоровых. Так предпочитал думать Фрейд, но мы сейчас думаем иначе. Мы уже понимаем, что говорить о полном здоровье можно только в том случае, когда человек в ладу с собой во всех отношениях. Мы больше не можем противопоставлять бессознательное сознательному как дурное хорошему, как низшее высшему, как эгоистичное альтруистичному, как животное человеческому. Это противопоставление можно проследить на протяжении всей человеческой истории, особенно истории западной цивилизации, и особенно истории христианства. Мы не вправе и дальше делить нашу сущность на пещерную и цивилизованную, на бесовскую и святую. Сейчас мы должны рассматривать попытки такого членения как неоправданную дихотомизацию, необдуманное <или-или>, мы должны понимать, что в результате подобного расщепления создаются предпосылки для появления двух больных <или>, то есть больного сознания и больного подсознания, больной рациональности и больных импульсов. (Посмотрите какую-нибудь телевикгорину, и вы согласитесь со мной, что рациональность может быть нездоровой. Я знал одного бедолагу, специалиста по древней истории, который решил заработать кучу денег на одной из таких викторин. Он рассказал мне, что для того, чтобы быть уверенным в победе, он заучивал все подряд статьи из Кембриджской энциклопедии. В результате он вызубрил ее от первой страницы до последней, и сейчас знает все даты и все имена, приведенные там. Бедный парень! О. Генри в одном из своих рассказов показал такого человека, который рассудил, что поскольку в энциклопедии собраны все знания, то незачем ходить в школу, достаточно просто выучить энциклопедию. Так он и поступил. Сначала он узнал обо всем, что
104
Креативность
начинается с буквы А, затем познал все, что начинается на Б, и так далее. Чем не пример больной рациональности?)
Когда мы окончательно преодолеем эту склонность к дихотомии, научимся объединять части своей сущности в одно мировосприятие, приводить их к изначальной цельности, как это происходит у здорового ребенка или у здорового взрослого или у особо креативных людей, тогда мы поймем, что сама склонность к подобному расщеплению, само стремление противопоставить - патологичны. Только тогда закончится гражданская война, которая ведется внутри многих из нас. Самоактуализированные люди уже закончили ее, они психологически здоровы. Психологическое здоровье - это первое, на что обращаешь внимание, наблюдая за такими людьми. Если отобрать из всего населения один процент или долю процента самых здоровых в психологическом смысле людей и исследовать их, то окажется, что все они сумели, кто с помощью специальной терапии, а кто самостоятельно, добиться слияния двух внутренних миров, двух принадлежащих им вселенных и здоровы оттого, что уютно чувствуют себя в каждой из них. Для меня здоровым будет человек, обретший здоровую инфантильность. Довольно трудно подобрать для этой характеристики подходящее название, потому что инфантильность обычно воспринимается как антоним зрелости. Если я скажу, что зрелость предполагает здоровую инфантильность, это будет похоже на парадокс, хотя на самом деле здесь нет противоречия. Может быть, стоит вновь вернуться к примеру, который я уже приводил, к примеру о вечеринке. Большинство зрелых людей умеют радоваться, умеют получать удовольствие. Мне кажется это бесспорным. Такие люди могут регрессировать по своему желанию, ребячиться, они умеют обращаться с детьми, не стесняются встать с ними на равную ногу. Думаю, не случайно дети любят именно таких людей и тянутся к ним, - потому что эти взрослые люди умеют снизойти к их мировосприятию. Бессознательная регрессия - очень опасное явление. Сознательная регрессия, напротив, говорит о психологическом здоровье человека.
Я не могу дать вам практических советов, как достичь подобного слияния. Единственный проверенный способ из всех известных мне, при помощи которого можно добиться каких-то результатов, это психотерапия. Наверное, можно воспользоваться самоанализом или попытаться как-то иначе постичь самого себя. Все, что может помочь человеку лучше познать глубинные пласты своего <Я>, так или иначе будет способствовать развитию его креативности, потому что примирит его с миром, где зарождаются его фантазии, научит его вольнее относиться к абстрактному, поможет оторваться от земли и под полными парусами направиться прочь от здравого смысла. Здравый смысл велит нам жить в реальном мире, а креативность противоположна реальному, она стремится создать иной, идеальный мир. Чтобы человек мог приблизиться к этой цели, он должен уметь воспарить, погрузиться в свое воображение, отдаться своим фантазиям, потерять рассудок, <помешаться>. Единственное, что я могу предложить в качестве практического совета лю Эмоциональные преграды креативности
105
дям, которые берутся управлять творческим персоналом, - старайтесь найти в общей массе своих сотрудников творческих людей, берегите их и лелейте.
Именно так я попробовал однажды изложить свои рекомендации руководству одной из компаний, и думаю, что смог помочь. Я дал им приблизительное описание первично-креативной личности. Исходил я из того, что понастоящему креативные люди, как правило, создают помехи, вносят беспокойство. Я составил список тех характеристик человека, которые гарантируют беспокойную жизнь окружающим. У меня получилось, что креативные личности не желают подчиняться общим правилам, они эксцентричны, их часто называют недисциплинированными, необязательными, <неспособными к наукам>, исходя из специфического определения науки. Их более компульсивные коллеги склонны пенять им за ребячливость, безответственность, необузданность нрава, безрассудство, излишнюю рискованность, некритичность, распущенность, горячность и так далее и тому подобное. В целом это походило на описание бездельника, или человека богемы, или чудака. Ноя утверждаю, что в первой фазе творческого процесса необходимо ощущать себя бездельником, необходимо быть похожим на представителя богемы, необходимо почувствовать привкус сумасшествия на языке. Техника <мозгового штурма> как успешный пример творческой деятельности может помочь нам в составлении рецепта повышения креативности, - согласно этой технике люди должны позволить себе все вышеописанные качества на ранних этапах решения проблемы. Они должны позволить себе стать некритичными. Их задача состоит в том, чтобы продуцировать самые невероятные, самые сумасшедшие идеи. И тогда, в мгновение высочайшего эмоционального взрыва, в момент вспышки энтузиазма, они смогут написать гениальное стихотворение, или вывести формулу, или найти математическое решение, или создать теорию, или схему эксперимента. После этого, но только после этого, для них приходит пора стать <вторичными> - более рациональными, более взвешенными, упорядоченными и критичными. Если вы будете рациональным, взвешенным и упорядоченным на первой стадии творческого процесса, то вы не придумаете ничего нового. Сама идея <мозгового штурма>, как мне представляется, заключается именно в этом - отключить внутреннего цензора, позволить себе вольно обращаться с абстрактным, свободно плыть по волнам ассоциаций, позволить идеям захлестнуть себя и письменный стол, и только затем, только после этого, взяться за труд разделить полученный материал на негодный, бесполезный и пригодный, нужный. Если вас страшит безумие такого рода, то вас никогда не озарит блеск воистину новой идеи.
Понятно, что богемные развлечения такого рода не стоит продлевать до полного изнеможения их участников. В данном случае речь идет о людях, которые способны на безрассудство, когда они хотят этого (когда они хотят и в силах отдаться регрессии для укрепления своего Эго, сознательной регрессии, добровольному помешательству, намеренному погружению в бессознатель 106
Креативность
ное). Эти же самые люди могут затем надеть свои шляпы и сюртуки и снова стать взрослыми, рациональными, разумными, упорядоченными ит. д., могут критическим взглядом посмотреть на произведенное ими в минуты великого энтузиазма, в творческой лихорадке. И тогда они смогут сказать: <Это казалось таким замечательным, когда рождалось, но это не то>, - и отвергнуть свою идею. По-настоящему интегрированная личность в состоянии быть и вторичной и первичной, и ребенком и взрослым. Она может регрессировать и вновь обращаться к объективному оцениванию, становясь при этом еще более взвешенной и критичной в своем поведении и суждениях.
Я уже рассказывал, как мои рекомендации пошли на пользу одной компании или, по крайней мере, тому человеку в этой компании, который отвечал за творческий персонал, - ведь до этого он боролся с этими, приведенными мною, качествами своих подопечных. Он требовал от своих сотрудников неукоснительного выполнения его распоряжений и ждал, что они впишутся в жесткую структуру компании.
Мне сложно представить, каким образом менеджеры по персоналу будут управлять такими людьми. Я не знаю, как это повлияет на крепость боевого духа всех сотрудников и организации в целом. Это не мое дело. Я не знаю, как определить место таким людям в структуре организации, которая должна стабильно работать, следуя однажды определенным целям. Ведь идея -лишь начало очень сложного процесса производства. Проблема заключается в том, что в ближайшие десять-двадцать лет этой стране предстоит работать гораздо напряженнее, чем где бы то ни было. И мы должны это твердо уяснить для себя. Сегодня огромные капиталы вкладываются в науку и производство, и управление творческим персоналом становится серьезной проблемой.
В одном я абсолютно уверен: принципы, прежде позволявшие крупным организациям добиваться хороших результатов, нуждаются в решительном переосмыслении и модификации. Мы должны искать и находить такие основания устройства корпораций, которые позволяли бы сотрудникам проявить индивидуальность. Я не знаю, как будет решена эта проблема. Возможно, что реально это достижимо только путем варьирования структуры организации производства, только методом проб и ошибок, пока наконец не будет найдено какое-то эмпирическое решение. Я могу сказать только одно, что должно помочь нам в этом поиске: необходимо понять, что названные мною характеристики являются не только симптомами помешательства, но и признаками креативности. (К слову, я бы не взялся рекомендовать каждого человека с подобньми характеристиками как творческую личность. Встречаются среди них и настоящие безумцы.) Мы должны научиться отличать одно от другого. А для этого нужно научиться уважать или по меньшей мере спокойно относиться к людям такого рода и попытаться каким-то образом найти им место в обществе. Пока такие люди, как правило, чувствуют себя одинокими волками. Пока они встречаются в научной среде чаще, чем в крупной компа Эмоциональные преграды креативности
107
нии или корпорации. Им уютнее там, потому что там они могут быть собой, там позволяется быть слегка сумасшедшим. От профессора, от преподавателя даже ожидается некоторая чудаковатость, никому не кажется это ненормальным. Они, как правило, никому и ничего не должны, у них нет обязательств кроме тех, что они приняли на себя перед своей наукой. У них есть возможность и время, чтобы, удалившись на чердак или спрятавшись в подвале выдумывать всевозможные идеи, не заботясь о том, какую пользу они могут принести. Производство же, как правило, ожидает от своего сотрудника конкретного результата.
Вся эта ситуация напоминает мне анекдот про двух психоаналитиков.
Встречаются два психоаналитика, и вдруг, не говоря ни слова, один бьет другого по физиономии. Получивший затрещину некоторое время стоит в задумчивости, потом пожимает плечами и говорит: <Ну, это его проблема>.
7
Потребность в креативных людях
Может возникнуть вопрос: кому нужна эта креативность? Я готов заявить - она нужна всем. Интерес к креативности не может и далее оставаться прерогативой только психологов и психиатров. Креативность становится вопросом национальной и международной политики. Настала пора всем нам, а особенно военным, политикам и мыслящим патриотам, наконец осознать:
мы оказались в военном тупике и, судя по всему, готовы остаться там навсегда. Сегодня в функции армии входит не ведение военных действий, а преимущественно предотвращение войны. Борьба между основными политическими системами будет продолжаться и дальше, и при отказе от военных способов разрешения противостояния можно ожидать усиления накала холодной войны. Преимущество в этой войне получит та система, которая сможет завоевать симпатии других людей, пока не вовлеченных в борьбу. Пора задаться вопросом: какая из систем сможет произвести лучший тип человека, человека, склонного к братской любви и миролюбию, бескорыстного, более симпатичного, более заслуживающего уважения? Какая из систем привлечет на свою сторону народы Африки и Азии? и т. д.
Таким образом психологически здоровая (или самоактуализированная) личность становится общественной реальностью и политической необходимостью. Нам нужен такой человек, который не вызывал бы ненависти, который смог бы поладить с любым другим человеком, был дружелюбен, искренне дружелюбен с представителем любого народа и любой расы, включая африканцев и азиатов, которые острее других чувствуют всякого рода снисходительность, предубеждение или ненависть. Не вызывает сомнений, что гражданин той страны, которой суждено опередить своих противников по холодной войне или даже победить в этом противостоянии, должен необходимо и обязательно забыть про само существование расовых предубеждений. Он должен уметь испытывать братскую любовь, должен уметь помо Потребность в креативных людях
гать, должен вызывать доверие. Если же брать во внимание и более отдаленные перспективы, то он не должен быть авторитарным, жестоким и т. п.
Общая необходимость в творческой личности
Но, кроме описанной выше необходимости, есть и иная, возможно более насущная для любой жизнеспособной политической, общественной, экономической системы потребность; это естественная необходимость большего количества креативных людей. Для лучшего понимания ее можно использовать те же резоны, что так остро ощутимы в нашей промышленности, где в последнее время на первый план выходит проблема устаревания. Любой человек, посвятивший себя производству, прекрасно понимает, что, как бы ни был он богат и как бы ни процветало его дело, в одно несчастное утро он может проснуться и узнать, что изобретен некий новый продукт, который в одночасье сделал производимый им продукт ненужным. Представьте себе, что может произойти со всеми автомобильными гигантами, если завтра вдруг будет изобретен новый вид дешевой техники для персонального перемещения, который может стоить в два раза дешевле среднестатистического автомобиля? Именно поэтому каждая корпорация, как только у нее появляется такая возможность, тратит большую часть своей прибыли на разработку и внедрение новых продуктов, одновременно усовершенствуя производимые. Ровно то же самое происходит на международной арене, - я имею в виду гонку вооружений. Да, сейчас сложился определенный баланс в количествах разрушительного оружия, бомб, самолетов-бомбардировщиков и тому подобных вещей, имеющихся у противостоящих политических систем. Но может ли кто-нибудь дать гарантию, что в будущем году не произойдет качественного скачка, подобного изобретению американскими учеными атомной бомбы?
Именно опасаясь этого все крупные страны проводят бесконечные исследования и разработки в военной сфере, расходуют огромные деньги на оборону и вооружение. Каждый участник этой технологической гонки стремится первым изобрести некое сверхоружие, которое сделало бы устаревшими все существующие сегодня. Мне кажется, руководители государств постепенно начинают осознавать, что люди, которые способны решить их проблемы, способны изобрести нечто новое, это именно те люди, которые их всегда невольно раздражали, которые вызывали у них резкое неприятие, а именно креативные люди. Поэтому на государственном уровне встала проблема управления творческим персоналом, проблема раннего отбора креативных людей, проблема воспитания и взращивания творческой личности и другие подобные им проблемы.
Именно здесь кроются, по моему мнению, истоки интереса к креативности. Историческая ситуация, сложившаяся на сегодняшний день, такова,
110
Креативность
что рост интереса к проблеме креативности неизбежен как в кругу научной интеллигенции, так и у социальных философов и у самого широкого круга общественности. Наше время более изменчиво, более текуче, более стремительно, чем любая эпоха во всей истории человечества. Предельно ускорилось все - темп сбора научных данных, изобретательская активность, скорость выработки новых технологических решений, процессы трансформации психологической реальности, рост благосостояния; все ежедневно складывается в новую, прежде неведомую комбинацию и ставит человека перед необходимостью соответствовать ей. Раньше невозможно было даже представить подобную нестабильность, но сейчас она уже не позволяет человеку воспользоваться старым опытом, пусть многие еще не осознали этого до конца. Так, за несколько последних десятилетий подвергся кардинальным изменениям весь процесс обучения, особенно в части технических дисциплин и в сфере научения профессиональным навыкам. И это понятно. Что толку изучать механизмы они слишком быстро устаревают. Что толку запоминать технические решения - они устаревают еще быстрее. Профессор любой технической дисциплины, например, зря потратит время, если будет обучать своих студентов тем навыкам и техническим решениям, которые в свое время преподавали ему, - эти навыки и решения сейчас почти на сто процентов бесполезны. Практически в каждой области жизни мы сталкиваемся с молниеносным старением и смертью фактов, теорий и методов. Каждый из нас и все мы вместе в любое утро можем почувствовать себя специалистами по изготовлению хомутов, чье мастерство уже никому не нужно.
Новая концепция обучения
Как же следует приступать к обучению, например, инженеров? Ответ очевиден: мы должны научить людей быть креативными, именно в том смысле, чтобы они были готовы принять новое, умели импровизировать. Они должны не бояться перемен, уметь сохранять спокойствие в бурном течении нового и по возможности (и это было бы лучше всего) приветствовать все новое. Это означает, что нужно обучать и готовить не просто инженеров, не инженеров в старом, привычном смысле этого слова, а <креативных> инженеров.
В самом основном это относится и к подготовке руководителей, лидеров и администраторов в бизнесе и индустрии. Это должны быть люди, способные взять под контроль стремительное и неизбежное устаревание только что внедренного в производство продукта, только что освоенного способа производства. Это должны быть достаточно понятливые люди, чтобы у них хватило ума не бороться с переменами, а предвосхищать их, и достаточно дерзкие, чтобы радоваться им. Мы должны вырастить новую породу людей людей-импровизаторов, людей, способных принимать молниеносные, творческие решения. Нам необходимо понять, что сегодня человек, которого мы называем <умелым> или <подготовленным> или <умным>, должен представлять из себя нечто иное, отличное от того, как мы толковали раньше эти
Потребность в креативных людях
III
понятия (например, это наверняка уже человек не только с богатым жизненным опытом, который наперед знает, как решить любую проблему). Многое из того, что мы раньше называли обучением, сейчас утеряло всякий смысл.
Любая методика обучения, опирающаяся на изучение старого опыта, пытающаяся непосредственно применить прошлое к настоящему или старые решения к текущей ситуации, устарела. Сегодня образование нив коем случае нельзя рассматривать только как процесс усвоения знаний, пора определить его как процесс становления характера, как процесс личностного развития. Конечно, мои выводы не тотальны и абсолютны, но они справедливы очень во многом, и их справедливость будет все очевиднее год от года. (Это самый прямой, категоричный и доходчивый способ выразить то, что я хочу.) Накопленный человечеством опыт становится почти бесполезным в некоторых областях жизни. Люди, слишком привязанные к прошлому, стали почти бесполезными во многих профессиях. Настало время нового человека, человека, способного оторваться от своего прошлого, чувствующего в себе силу, мужество и уверенность, чтобы довериться тому, что диктует ситуация, способного, если понадобится, решить вставшие перед ним проблемы путем импровизации, без предварительной подготовки.
Все это вновь акцентирует наше внимание на психологическом здоровье и силе человека. Для нас становится все более важной способность человека полностью сконцентрироваться на том, что происходит <здесь и сейчас>, его умение слышать, видеть и понимать, что диктует ему конкретная ситуация. Появляется потребность в человеке, отличающемся от обычного, распространенного ныне типа человека, который воспринимает настоящее как вариацию прошлого, тратит настоящее, чтобы сделать будущее менее опасным и более предсказуемым, который настолько не уверен в своих силах, что боится будущего. Существует острая необходимость в появлении нового человека, и она вызвана не только желанием триумфальной победы в холодной войне и в гонке вооружений, такой тип человека необходим нам для того, чтобы достойно встретить новые времена и соответствовать новому миру, который уже окружает нас.
Все сказанное о холодной войне и о стремительно меняющемся мире, в котором мы оказались, заставляет определенным образом расставить акценты в нашем разговоре о креативности. Мы постоянно возвращаемся к проблеме личности, мировосприятия, характера и очень редко вспоминаем продукты творчества, технологические новшества, художественные произведения и т. д. То есть, нас больше интересует сам процесс творчества, сама креативная установка, непосредственно креативная личность, а не производимый ею продукт.
Мне представляется, что в дальнейшем следует больше внимания уделять инспирационной фазе креативности, а не фазе разработки, пристальнее изучать <первичную>, а не <вторичную> креативность (89).
Мы должны обращать внимание не на продукты искусства и науки, несмотря на их бесспорную социальную значимость, а на способность к импровизации, гибкость и приспособляемость, на способность эффективно противостоять любой неожиданно возникшей ситуации, невзирая на то, по 112
Креативность
кажется она нам пустяковой или исполненной величия. Мы должны поступать именно так потому, что в противном случае, если принять за критерий креативности результат творческой деятельности, то это однозначно приведет в круг обсуждаемых проблем такие качества как трудолюбие, упорство, дисциплинированность, терпение и множество других вторичных характеристик, либо не имеющих прямого отношения к креативности, либо относящихся не только к ней.
Все эти доводы убеждают меня в том, что изучать креативность предпочтительнее на детях, а не на взрослых. В этом случае можно не обращать внимания на многие вещи, которые только сбивают с толку и осложняют исследование. Например, изучая детскую креативность, у нас не возникнет желания принять в расчет такие вещи как социальная новизна, польза для общества или цель творчества. Мы не завязнем в проблеме разведения врожденных задатков и благоприобретенного таланта (проблема эта, как мне кажется, мало связана с универсальной креативностью, которая есть в каждом из нас).
Таковы некоторые причины, по которым я считаю невербальное обучение, например, обучение через искусство, музыку и танец, чрезвычайно важным. И я говорю вовсе не об обучении творческим профессиям, потому что в любом случае это делается другим образом. Меня также мало волнует это с точки зрения организации досуга детей или применения данного подхода в терапевтических целях. Если уж на то пошло, то меня не интересует и обучение искусству как таковое. В чем я действительно заинтересован, так это в том, чтобы разработать новый тип обучения, направленный на создание нового человека, столь необходимого нам, человека процессуального, креативного, импровизирующего, доверяющего самому себе, отважного и автономного. Так уж получилось, что люди, занимающиеся обучением искусству, первыми обратили внимание на эту проблему. Но все наработанное ими с равным успехом может быть применено и при обучении математике, и я надеюсь, что однажды это обязательно произойдет.
Мы знаем, что сейчас математику, историю, литературу принято преподавать, опираясь на способность запоминать, методом диктанта (хотя уже известны исключения, вроде новейшей методики обучения импровизации, эвристическому мышлению, креативности и радости, разработанной математиками и физиками для применения в средней школе и описанной Дж. Брунером). И вопрос здесь заключается в том, как научить детей быть готовыми к неожиданностям, научить их импровизировать в изменяющейся обстановке, то есть как обучить их креативности и креативной установке.
Это новое течение в образовании, обучение через искусство, больше акцентировано на субъективном. Оно позволяет выйти за пределы однозначного <верно-неверно>, не обращает внимания на точность и приблизительность, оно предоставляет ребенка самому себе, его собственному мужеству и тревогам, его собственным стереотипам и выдумке. Мне кажется удачным сформулировать преимущества данного метода следующим образом: там,
Потребность в креативных людях
где отвергаются строгие законы объективного, там появляются благоприятные условия для самопроявления, а следовательно, благоприятная психотерапевтическая ситуация, благоприятная почва для роста. Именно этот механизм задействован в проективных методиках и в инсайт-терапии, где отменяется реальность, исключается правильность, не помогают навыки адаптации к миру, уничтожены физические, химические и биологические детерминанты, - все убрано оттуда, чтобы душа могла свободно проявить себя. Я готов пойти еще дальше и заявить, что обучение через искусство проявляет себя одновременно и как разновидность терапии, и как техника роста. Обучение через искусство поднимает к свету качества человека, залегающие в самых глубинных пластах психики, и помогает человеку возмужать и окрепнуть, побуждает его расти и учиться.
Часть III
енности
Слияние действительного и ценностного
Я начну с объяснения того, что я называю высшим переживанием, потому что именно на примере этих переживаний наиболее просто и подробно можно продемонстрировать мой тезис. Понятие <высшее переживание> объединяет в себе лучшие мгновения человеческой жизни, счастливейшие мгновения человеческого бытия, переживания экстаза, увлечения, блаженства, величайшей радости. Я обнаружил, что эти переживания имеют глубокие эстетические основания, такие как творческий экстаз, материнская любовь, совершенные сексуальные переживания, родительская любовь, переживания при родах и многие другие. Я использую словосочетание <высшие переживания> как обобщенное и абстрактное понятие, потому что обнаружил, что все эти экстатические переживания имеют общие характеристики. Можно представить себе обобщенную схему или абстрактную модель, которая описывала бы общие характеристики всех подобных переживаний. Пользуясь этим понятием, мы сможем говорить одновременно обо всех переживаниях подобного рода и о каждом из них в отдельности (66, 88, 89).
Я получил от своих испытуемых множество описаний высших переживаний и их мировосприятия в такие моменты. Эти описания можно подвергнуть схематизации и обобщению.
Это необходимо сделать еще и потому, что кроме схематизации и обобщения я не вижу другой возможности как-то осмыслить и упорядочить многообразие накопленных мною определений и словесных конструктов. Если попытаться сделать выжимку из множества слов и описаний мира, каким он представляется людям в мгновения высших переживаний (а я выслушал около сотни человек), то все это многообразие можно свести к следующим основным характеристикам: правда, красота, цельность, гармония, живость, уникальность, совершенство, нужность и необходимость, завершенность, справедливость, порядок, простота, богатство, спокойствие и вольность, игра, самодостаточность.
118
Ценности
Хотя этот список - всего лишь выжимка, сделанная одним конкретным исследователем, я не сомневаюсь, что любой другой исследователь, задавшись подобной целью, составит примерно такой же список. Я уверен, отличия будут крайне незначительными и касаться они будут лишь подбора более подходящих синонимов к тем же понятиям.
Эти понятия очень абстрактны. Да и как иначе? Ведь каждое из них объединяет в себе несколько сторон очень разных по происхождению и проявлениям переживаний. Само величие и широта охватываемого явления неизбежно предполагают общий характер и абстрактность обозначающего его слова.
Это - нюансы мировосприятия в моменты высших переживаний. Здесь могут быть отличия только в степени выраженности, яркости того или иного впечатления - иногда люди в первую очередь постигают правдивость и истинность мира, а иногда - красоту.
Я хочу подчеркнуть, что этими понятиями обозначены характеристики мира. Это описания мира, отчеты о его восприятии, свидетельства о том, каким он представляется людям в лучшие моменты их жизни, и даже о том, что он представляет из себя на самом деле. По сути эти описания сродни репортажу журналиста, ставшего свидетелем некого события, или отчету ученого, столкнувшегося с любопытными на его взгляд фактами. Это не описания идеального мира и не проекции желаний исследователя. Это не иллюзии и не галлюцинации - нельзя сказать, что человек, настигнутый высшим переживанием, испытывает эмоциональный катаклизм, выключающий его когнитивные способности. Напротив, высшие переживания обычно оцениваются людьми как моменты просветления, мгновения постижения истинных и подлинных характеристик реальности, прежде недоступных пониманию*.
* Есть одна очень старая проблема - проблема соотношения истины и откровения. Религия, как общественный институт, выросла на том, что отказывалась признавать существование этой проблемы, но нас не должна сбивать с толку и завораживать убежденность мистиков в абсолютной истинности их мироощущения, данного им в откровении. Да, это своего рода постижение истины - для них. Но и многим из нас знакомо это чувство искренней убежденности в том, что перед нами открывается истина - когда нас настигают мгновения откровений.
Однако человек три тысячи лет пишет свою историю и за это время уже успел понять, что одной убежденности в истине недостаточно, необходимо некое внешнее подтверждение этой истины. Должна быть какая-то методика верификации, некий прагматический тест, некая мерка; мы должны подходить к этим откровениям с некоторой долей осторожности, хладнокровия и сдержанности. Слишком многие духовидцы, провидцы и пророки чувствовали абсолютную убежденность и заражали ею окружающих, но впоследствии бывали посрамлены.
В известной степени это разочарование - разочарование в личных откровениях - способствовало рождению науки. С тех пор и по сегодняшний день официальная, классическая наука отметает откровение и озарение, как не заслуживающие доверия.
Слияние действительного и ценностного
119
Так случилось, что именно мы - психологи и психиатры - оказались первыми у истоков новой эры в науке. Психотерапевтический опыт вынуждает нас повседневно сталкиваться с озарениями, высшими переживаниями, безысходным отчаянием, прозрением и экстазом, как на примере наших пациентов, так и на собственном опыте. Для нас все эти переживания стали обычными, и мы уже можем утверждать, что хотя бы некоторые из них несут в себе черты достоверности.
Пусть химик, биолог или инженер обескураженно разводит руками, в очередной раз сталкиваясь с вечно новым открытием, что истина рождается именно этим, вечно новым способом: внезапно, в момент озарения, как взрыв, проламывая стены, преодолевая сопротивление, преодолевая страх провидца. Для нас это работа; наш долг - испытывать опасные истины, истины, испытующие нашу самооценку.
Холодный скептицизм ученого неоправдан даже по отношению к холодной объективной реальности. Сама история науки, во всяком случае биографии великих ученых, являют собой и дивный эпиграф внезапного, экстатического постижения истины, и трудную повесть о медленном, тщательном, постепенном подтверждении ее другими людьми, чья работа так же отлична от полета мысли первых, как труд скарабея отличается от свободного парения орла. В связи с этим мне вспоминается, как Кеккуле увидел во сне кольцеобразную структуру бензола.
Бытует расхожее мнение, что суть науки заключается в накоплении достоверных данных, в подтверждении истинности гипотез и скрупулезной проверке идей на предмет правильности или неправильности. Но наука в любом случае также является и инструментом открытия, а значит, ей следует понять, что благоприятствует инсайту, откровению, прозрению, и как затем использовать их в качестве научных данных. Другие примеры подобного миропостижения - я говорю о высшем постижении, об особой проницательности, приходящей к человеку в момент высшего переживания, о способности увидеть ранее скрытую истину - можно найти в высшей любви, в некоторых религиозных переживаниях, в групповой психотерапии, в интеллектуальных озарениях и глубоких эстетических переживаниях.
Буквально в последнее время у нас появилась возможность валидизации подобных способов познания. Эксперименты, проводимые независимо в трех разных университетах, в которых исследовалась возможность лечения алкоголизма при помощи ЛСД, оказались успешны в пятидесяти процентах случаев (1). Я отдаю себе отчет в том, что очень скоро мы оправимся от радости, вызванной этим удивительным достижением, этим нежданным чудом, и со свойственной человеку ненасытностью примемся требовательно вопрошать: <А что же те, которые не вылечились?> Но пока я хочу процитировать письмо, полученное мною от доктора А. Хоффера. Датировано оно февралем 1963 года:
120
Ценности
<Мы стремились использовать предельные переживания как терапевтический инструмент. Наши пациенты-алкоголики принимали ЛСД или мескалин, слушали музыку, подвергались визуальной стимуляции и словесному внушению, - все было направлено на то, чтобы вызвать у них предельные переживания. Такой курс лечения у нас прошли более пятисот алкоголиков, и сегодня я могу сформулировать некоторые общие закономерности. Первая и основная заключается в том, что большинство излечившихся алкоголиков испытывали предельные переживания. И наоборот, из тех, кто не испытывал таковых, не излечился практически ни один.
Кроме этого, у нас появились серьезные данные, позволяющие говорить о том, что аффект является главным компонентом предельного переживания. Некоторые из испытуемых в первые два дня эксперимента вместо ЛСД принимали пеницилламин, который вызывал у них переживания, аналогичные тем, что вызывает ЛСД, но с меньшей выраженностью аффекта. Эти пациенты погружались в галлюцинирование того же зрительного ряда, у них отмечалось аналогичное смещение и искажение в способах мышления и рассуждений, но их эмоциональный фон оставался ровным, они были скорее сторонними наблюдателями за своими чувствами, нежели участниками происходящих с ними событий. То есть, эти испытуемые не имели предельных переживаний. И в результате только десять процентов из них мы смогли счесть излеченными против ожидавшихся нами шестидесяти процентов>.
Сейчас мы приступим к подъему на самую вершину - мы примемся за составление перечня характеристик реальности, светлых черт того мира, что видится людям в мгновения высших переживаний, и докажем, что они совпадают с тем, что принято называть вечными ценностями или вечными истинами. Мы увидим царство старого, доброго триединства - правды, красоты и добродетели. То есть, перечень описанных характеристик мира, являющегося взору человека в такие мгновения, одновременно является и перечнем ценностей. Эти характеристики испокон веков высоко ценимы великими религиозными мыслителями и философами, и список этот почти полностью совпадает с теми вещами и явлениями, что у наиболее серьезных мыслителей человечества заслуживало звания главного или высшего смысла жизни.
Хочу повторить, что мой тезис формулируется в терминах науки, которую я определяю как популярную. Любой человек может попытаться переформулировать его, проверить его для себя; любой может проделать то же, что проделал я; может, если пожелает, столь же объективно, как это делал я, записать на магнитофон все, что ответят ему его испытуемые, и затем обнародовать эти ответы. То, что я изложу ниже не схоластика.
Слияние действительного и ценностного
121
Мои опыты можно повторить, подтвердить или опровергнуть, мои выводы, если угодно, поддаются даже количественной оценке. Они окончательны и надежны именно в том смысле, что, если взяться повторить эксперимент, то мы получим те же самые результаты. Даже с точки зрения ортодоксальной, позитивистской науки девятнадцатого столетия мои выводы нельзя считать ненаучными. Мои выводы - это когнитивное заявление, это описание объективной реальности, характеристик космоса, мира, существующего независимо от воли и пристрастий человека, который только сообщает о нем и только описывает его, это сухой перечень того, каким видится мир человеку. Эти данные можно обрабатывать традиционными научными методами, устанавливая меру их точности или неточности*.
Однако это же описание мироощущения одновременно выступает и как оценочное описание. Перед нами предстают ценности, способные воодушевить человека, вещи, за которые человек готов пойти на смерть, терпеть боль, страдания и лишения. Их можно назвать <высшими> ценностями потому, что они, как правило, открываются лучшим людям, в лучшие моменты их жизни, при самых благоприятных условиях. Мы оказываемся в понятийной среде высшей, более совершенной, более одухотворенной жизни, и хочется сразу добавить, что погружение в эту среду должно стать и главной целью психотерапии, и конечной целью образования, образования в самом широком понимании этого слова. Именно в этой атмосфере зарождаются качества, так восхищающие нас в великих людях, качества, которые были присущи нашим героям, нашим святым, которые приписывают даже нашим богам.
Таким образом, когнитивный процесс становится одновременно и процессом определения ценностей. То, что существует, принимает свойства должного. Факты становятся оценками. Реальный мир, увиденный и понятый, превращается в мир ценимый и желанный. Мир, который <есть>, ста * Любой человек в меру своей заинтересованности в состоянии продолжить эти исследования. Например, некоторые из моих студентов осуществили несколько экспериментов. В одном из них, очень простом, который мы затеяли только для того, чтобы показать, в каком направлении можно продолжать работу, мы обнаружили, что у девушек - учащихся колледжа высшие переживания зачастую вызываются любовными чувствами и осознанием того, что они любимы. И напротив, их ровесники-юноши больше ценят такие вещи, как решение поставленной перед собой задачи, успех, достижение превосходства над окружающими. Этот вывод согласуется и со здравым смыслом, и с клиническими данными. Можно представить себе множество других исследований подобного рода; поле для опытов безгранично расширилось после того, как было доказано, что высшие переживания достижимы искусственным путем, при помощи лекарственных препаратов.
722
Ценности
новится миром, который <должен быть>. То есть, говоря другими словами, действительное сливается с ценностным*.
Трудности с определением понятия <ценности>. Очевидно, что все, о чем здесь идет речь, имеет отношение к ценностям (21, 93), как бы по-разному мы ни определяли это понятие. Не вызывает сомнений, что это слово для разных людей обозначает совершенно разные вещи. Я убежден, что из-за путаницы со значениями, которые придаются этому термину, в скором времени мы откажемся от него в пользу более точных, более пригодных к употреблению терминов, каждый из которых будет содержать в себе одно значение из того множества, что сегодня объединяется понятием <ценности>.
Если поддаться искушению образного мышления, мы можем представить себе понятие <ценности> как большой сундук, где хранятся самые разнообразные, зачастую непонятные вещи. Многие философы, писавшие о ценностях, пытались найти некую формулу, определение, которые позволили бы объяснить, почему под крышкой одного сундука оказались такие разные вещи. Они настойчиво задавались вопросом: <Что на самом деле обозначает это слово?> - забывая, что слово само по себе может не значить ничего, что оно может быть просто биркой на сундуке. В таком случае возможно только плюралистическое описание понятия, только составление списка вещей, только перечень значений, которые приписывают слову разные люди.
Я предлагаю вашему вниманию серию частных наблюдений, череду предположений и ряд вопросов, посвященных разным сторонам этой проблемы, - и таким образом попытаюсь добиться слияния или хотя бы приблизиться к слиянию того, что люди называют <ценностями>, и того, что заслуживает звания <факты>. Мы с вами попытаемся перейти от лексиграфических споров к большему пониманию того, что на самом деле происходит с явлениями, изучаемыми психологией и психотерапией, покинем холодный космос семантики и обратимся к миру природы. И это будет первым шагом к тому, чтобы признать поднятые нами проблемы научными (в широком понимании научного, включающем в себя не только сухие цифры экспериментальных данных, но и опыт человеческих переживаний).
Психотерапия как поиск <существующего> и <должного>. Подобный же метод рассуждений мне хочется применить и по отношению к феноменам психотерапии и самопознания. Обычно человек, задавшись целью
Считаю нужным сразу же оговориться, что <должно>, как я употребляю это понятие, являет собой нечто отличное от невротического <должно> по Хорни (см. главу 3 в
Слияние действительного и ценностного
понять, чему он равен, что он представляет из себя на самом деле, подходит к этому с точки зрения <долженствования>. Что я должен делать? Каким я должен быть? Как мне поступить в этой ситуации? Посвятить мне себя этой работе или той? Развестись или нет? Быть или не быть?
Неискушенный человек, оказавшийся рядом, склонен воспринимать такие вопросы однозначно. Он сразу же отзовется <я бы на твоем месте...> - и даст конкретный совет. Но специалист не может не знать, что советы такого рода в лучшем случае не помогают решить проблему, а в худшем могут нанести непоправимый вред. Я бы не взялся растолковывать другому человеку, как ему следует поступить в той или иной ситуации, не стал бы давать конкретных советов.
Мы уже знаем, что для того, чтобы человек понял, как ему следует поступать, он прежде должен понять, кто он такой, что он из себя представляет. Прямая дорога к главным нравственным и ценностным решениям, к верному самоопределению, к <правильности> идет через самого человека, через познание им своей природы, своих особенностей, через открытие им правды о самом себе. Чем глубже он познает свою природу, желания своего внутреннего <Я>, свой темперамент, свою конституцию, свои потребности и устремления, чем отчетливее он осознает, что на самом деле доставляет ему радость, тем легче, естественнее, автоматичнее, эпифеноменальнее будет решена им проблема ценностного выбора. (Это не мое наблюдение, это одно из величайших открытий фрейдизма, незаслуженно обойденное вниманием.) Если человек познает, что именно согласуется с его природой, что приемлемо для нее и что нужно ей, то многие проблемы просто отпадут сами собой, а решение остальных не составит труда*. (Не стоит забывать, что по * Нельзя сказать, что познание своей идентичности, достижение аутентичности, полная самореализация автоматически избавляют человека от всех этических проблем. Когда отпадут псевдопроблемы, четче проступят реальные. Но, без сомнения, человек, ясно осознающий себя, легче решит и их. Честность перед собой, ясное понимание собственной природы служат необходимыми предпосылками естественности морального выбора. Я ни в коем случае не беру на себя смелость утверждать, что для этого достаточно просто стать аутентичным или хорошо познать себя. Зачастую одной аутентичности недостаточно - она выступает в качестве необходимого, но отнюдь не достаточного условия. Я пока не оставляю в стороне несомненное обучающее воздействие психотерапии, когда терапевт становится для своего пациента примером для подражания, когда пациент невольно принимает систему ценностей терапевта. Хочу сконцентрироваться на основных вопросах: Что главное для человека? Что второстепенное? Что нужно развивать? Что нужно минимизировать? К чему должна стремиться психотерапия - просто помогать человеку обнаруживать правду о нем самом, то есть к чистому самопознанию, или ставить перед собой более прагматические цели? Попутно замечу, что если мы не хотим навязывать или внушать пациенту свое мировосприятие и свою систему ценностей, мы можем воспользоваться как уроками отчужденности психотерапевта от пациента, преподанными Фрейдом, так и методом <спора о главном> экзистенциальной психотерапии48.
124
Ценности
знание природы одного человека одновременно приближает нас к познанию человеческой природы в целом.)
Таким образом, мы помогаем человеку обрести его <должно> при помощи того, что <есть>. Познание своей глубинной сущности это - одновременно и постижение фактов, и постижение ценностей. Такого рода ценностный поиск, хотя он основывается на сборе данных, фактов, информации, то есть на поиске истины, находится непосредственно под юрисдикцией науки. Что касается психоанализа, как и всех прочих, не посягающих на целостность человека, а только раскрывающих его сущность, невмешательных, даосистичных методов терапии, то одинаково справедливо будет сказать, что они с одной стороны являются научными методами, а с другой - способами постижения смысла жизни; терапия такого рода - это всегда нравственный поиск, даже поиск божественного в естественнонаучном смысле.
Заметьте, во всех этих методах терапевтический процесс и цель терапии (еще один обычный контраст между тем, что <есть> и что <должно быть>) неотделимы друг от друга. Попытки развести эти две стороны одного явления выглядели бы нелепо, если бы не грозили трагичным исходом. В данном случае ближайшая цель терапии и сам процесс терапии - это поиск того, что представляет из себя человек. Вы хотите понять, каким вам следует быть? Тогда поймите, что вы представляете из себя! <Обрети себя>! Взявшись описать, каким должен стать человек, мы невольно опишем, какой он есть в своей природе'.
Здесь <ценность> понимается как телос, как желанная цель, как реально существующая конечная станция, земля обетованная. Истинное <Я>, к которому стремится человек, уже существует, и следы его присутствия зримы, так же как в истинном обучении главное - не диплом, вручаемый в конце четырехлетнего пути, а сам этот путь - мгновение за мгновением, посвященные учению, познанию, размышлению. Так же и рай - не небесные врата, в которые праведник вступает после смерти, освободившись от бремени жизни, но сама жизнь. Рай уже здесь, он окружает нас.
Бытие и Становление существуют бок о бок, одновременно, в каждом текущем моменте. Так, путешествие будет в радость только тогда, если не вспоминать ежеминутно, как далек пункт назначения. Слишком поздно ко многим из нас приходит понимание, что выход на пенсию, мнившийся благостным отдыхом от трудов - не такое уж счастье, а вместе с пониманием приходит и чувство горечи от того, что так мало радовались мы своей работе и своей молодости.
* <Реальное Я> в некотором смысле тоже является конструктом, выдумкой.
Слияние действительного и ценностного
125
Смиренность или готовность принять. Есть еще один способ сблизить действительное и ценностное, и этот способ - смирение. В этом случае человек добивается согласия с собой, слияния действительного и желанного не стремлением улучшить существующее положение вещей, не исправлением того, что <есть>, а снижая планку <должного>, перераспределяя свои ожидания на более достижимые вещи, надеясь только на то, что реально осуществимо, что уже почти стало реальностью.
Можно проиллюстрировать это примерами из терапевтической практики, когда человек, вступив на путь постижения своего глубинного <Я>, ощущает конфликт между той правдой, которую он узнал о себе, и теми завышенными, идеальными требованиями, которые он предъявлял к себе. Его представление о себе как об отважном мужчине, или как о прекрасной матери, или как о рассудительном и рациональном человеке рассыпается в прах, едва только он обнаруживает в себе намек на трусость, зависть, враждебность или эгоизм.
Очень часто подобное осознание вызывает тяжелые переживания, нередко депрессию. Человек остро ощущает свою греховность, порочность или никчемность. Ему кажется, что его сущность невыносимо далека от его представлений.
Характерно, что успех терапии в таком случае возможен только на пути смирения. Сначала на смену невыносимому самоуничижению приходит отрицание открывшейся правды. Однако затем закрадывается такая мысль:
<В конце концов, все это не так уж и страшно. Не так уж это дико и кощунственно, что иногда мать может возненавидеть своего ребенка>. А иногда человек оказывается в состоянии достичь абсолютного, любящего смирения перед истинно человеческим; познавая свои слабости, он в конце концов понимает, что может даже приветствовать их, радоваться им, любить их. Женщина, которая испытывала страх перед мужским началом, которую пугали любые проявления маскулинности, в конце концов начинает радоваться ей, преисполняется благоговейного, почти религиозного трепета перед мужской силой. То, что поначалу представлялось ей дурным и порочным, перевоплощается в достойное восхищения и удивления. Таким образом, просто иначе поняв маскулинность, она уже иначе смотрит на своего мужа, она в состоянии увидеть его соответствующим ее идеальному представлению о мужчине.
Каждый может почувствовать нечто подобное, по-новому взглянув на своих детей. Попробуйте на некоторое время забыть, что вы должны их опекать, указывать, как им поступать и какими они должны быть, попытайтесь отрешиться от привычной взыскательности к ним. Если у вас получится это, хотя бы на несколько мгновений, тогда вы сможете увидеть их совсем иными - совершенными, мучительно прекрасными, замечательными, чудесными.
126
Ценности
В такую минуту наша привычка желать и понуждать, то есть наше обычное недовольство ими перевоплотится в глубокое переживание удовлетворения, согласия и завершенности, как если бы вдруг мы добились от них должного. В связи с этим хочу процитировать интересное высказывание Алана Уотса:
<...перед смертью многие люди испытывают удивительное ощущение. И это не просто принятие, но и желанность всего того, что случилось с ними в жизни. В этом чувстве желанноеT нет требовательности; напротив, это неожиданное, внезапное понимание идентичности желанного и неизбежного> (151).
Можно вспомнить в связи с этим группы Карла Роджерса (128), опыт которых также показывает нам, что в курсе успешной терапии идеальное Это и действительное <Я> постепенно сближаются друг с другом, стремясь к полному слиянию. Это же явление имела в виду Хорни, когда писала, что реальное <Я> и идеализированный образ постепенно трансформируются к схожести и к полному слиянию, то есть, из двух отдельных, не зависимых друг от друга сущностей рождается новое единое образование (49). В этом же ключе следует рассматривать и более ортодоксальное представление Фрейда о суровом, карающем супер-Эго, которое в процессе психотерапии снижает свою планку, становится более терпимым, любящим, одобряющим; здесь несколько иными словами говорится о том же - как представление человека о себе желанном и его действительное самовоспридтие сближаются друг с другом, и человек обретает возможность уважать и любить самого себя.
В качестве примера можно привести так называемую диссоциированную личность, человека, поведение и сами помыслы которого сверхконвенциональны, строги и чопорны, который настолько презирает свое животное происхождение, что стремится полностью подавить естественные позывы своего организма и своей души. Такая личность может чувствовать удовлетворение собой только в том случае, если одержит полную победу над любыми, даже самыми малыми, психопатическими, ребяческими, импульсивными, рвущимися к наслаждению, неподконтрольными ему аспектами собственного <Я>. Подобная раздвоенность, дихотомизация разрушает и <высокую>, и <низкую> части его личности; только согласие между ними, их слияние может привести к реальным изменениям в обоих <личностях>. Только избавление от менторского <должно> и <следует> по отношению к своему естеству дает возможность человеку принять и полюбить себя таким, каков он есть на самом деле.
Некоторые психотерапевты проникают к глубинному <Я> пациента только для того, чтобы получить возможность <разоблачить> и унизить его. Они как будто срывают с него маску, желая сказать ему <не так уж ты и хорош>. Это своего рода маневр, предпринятый для того, чтобы взять верх над пациентом, установить свою власть над ним; это способ самоутверждения психо Слияние действительного и ценностного
12./
терапевта, ибо он дает ему возможность чувствовать себя сильным, могущественным, имеющим право диктовать пациенту свою волю, глядеть на него сверху вниз, - словом, чувствовать себя богом. Для терапевта, который не слишком высокого мнения о себе, это становится несложньм способом найти внутреннюю гармонию.
Такой прием отчасти подразумевает, что глубинное в человеке, его страхи, тревоги, конфликты, относятся к низкому, плохому, дурному. К слову, тот же Фрейд, даже к концу жизни, так и не пришел к согласию с бессознательным, он настойчиво определял его как нечто опасное и дурное, которое обязательно нужно держать под контролем.
К счастью, большинство известных мне психотерапевтов думают иначе. Как правило, чем больше они узнают о сокрытом в пациенте, тем больше любят и уважают его. Они любят человеческое в пациенте и не стремятся осудить его за то, что он не соответствует неким идеальным представлениям, некой платоновской сущности. Они умеют видеть в человеке присущее ему героическое, святое, мудрое, талантливое, великое, даже если он пришел к ним за помощью и <покаялся> во всех своих <слабостях> и <пороках>.
Можно ведь поставить вопрос иначе: если человек, глубже познав человеческую природу, разочаровался в ней, если его иллюзии в отношении человеческого растаяли, как дым, - значит, это действительно были иллюзии, для которых губителен свет истины, значит, он ожидал от человека невозможного. Около двадцати пяти лет тому назад я проводил сексологическое исследование, и среди моих испытуемых оказалась женщина, которая разуверилась в существовании бога только потому, что у нее в голове не умещалось, как он мог изобрести такой отвратительный, грязный, постыдный способ продолжения рода (сдается мне, что сегодня мне вряд ли удалось бы столкнуться с такой женщиной). Как это напоминает трактаты средневековых монахов, посвященные трагической несовместимости их низменных телесных позывов (например, речь заходила о дефекации) с высшими религиозными устремлениями их духа. Сегодня наш профессиональный опыт дает нам право на снисходительную улыбку при столкновении с такой причудливой, надуманной проблемой.
Исстари глубинная природа человека считалась грязной, дурной и варварской только потому, что некоторые ее отправления были определены как нечистые и греховные. Если вы назовете нечистыми уринацию или менструацию, тогда вам остается сделать один небольшой шаг, совершить маленькую семантическую подмену, и все человеческое тело станет источником греха. Так мужчина может испытывать угрызения совести и стыд за свое естественное влечение к собственной жене - мужчина чувствует <семантическую> порочность своих желаний, они порочны по определению. В таком случае только смирение, терпимость по отношению к реальному
128
Ценности
способны победить трагическую разъединенность между <есть> и <должно>.
Унитивное сознание. В идеальном случае то, что <есть>, то и представляется ценным. Выше я описал, что такого слияния можно добиться двояко - либо улучшая то, что есть, стремясь приблизить свои качества к идеальным, либо снижая свои претензии к себе, приближая идеальное к тому, что уже достигнуто.
Сейчас я попробую предложить вам еще один, третий путь к внутренней гармонии, то, что я называю унитивным сознанием. Я подразумеваю под этим способность человека к одномоментному постижению обеих сторон каждого явления - как его уникальности, так и универсальности. Это способность разглядеть в каждом явлении его индивидуальные особенности, воспринять его со всей мощью и погруженностью, видеть его одновременно <здесь и сейчас> и в круговращении вечности, или, выражаясь более емко, увидеть общее в частном и сквозь частное, увидеть вечность внутри мгновения и сквозь струящуюся пелену времени. Или, пользуясь моей терминологией, - это слияние высшей реальности и насущной реальности: способность воспринимать действительное сквозь призму ценностного.
В этом нет ничего нового. Каждый, кто читал труды, посвященные дзэнбуддизму, даосизму или мистике, знает, о чем я говорю. Не было ни одного великого мистика, который бы однажды не попытался описать это парадоксальное сочетание изменчивости, неповторимости конкретного объекта, с одной стороны, и его причастности к вечному, сакральному и символическому (вроде той же сущности Платона), с другой стороны. А сегодня, в дополнение к этим трудам, можно вспомнить некоторые описания научных экспериментов с психоделическими препаратами (работы Хаксли, например).
В качестве понятного примера такого восприятия можно привести ощущения взрослого при взгляде на ребенка. В принципе, каждый ребенок, когда он вырастет, может стать кем угодно. В этом отношении его возможности безграничны, и мы, глядя на него, видим, как он становится и тем, и этим, - в некотором смысле мы видим, что ребенок уже является и тем, и этим. Если нам дана хоть малая толика чувствительности, мы не сможем не почувствовать все эти возможности и испытаем перед ними благоговейный трепет. Именно этот ребенок может в будущем стать президентом, гением, ученым или героем. И он действительно, именно в эту минуту, когда мы смотрим на него, содержит в себе эти возможности, они уже являются его неотъемлемыми качествами. Все разнообразие возможностей, которые он таит в себе, является его истинной сущностью. Каждый раз, хоть сколько-нибудь вдумчиво глядя на ребенка, мы не сможем не заметить этого потенциала и этих возможностей.
Слияние действительного и ценностного
129
Такую же полноту чувств можно испытать, пристально всмотревшись в любую женщину и в любого мужчину. Мы постигнем их сакральную, божественную сущность. Даже сокрытая за скучной внешностью во многом ограниченного человеческого существа, эта сущность выдаст себя каким-то внутренним свечением, и любопытный наблюдатель обязательно задастся вопросами: что дорого для этого человека, кем он может стать, что он пытается поведать нам самим фактом своего существования, о чем песня его жизни. (Разве сможет чувствительный человек, глядя на мать, кормящую своего младенца, не испытать благоговейного трепета, разве не заслуживают преклонения и уважения женщина, выпекающая хлеб, и мужчина, грудью встающий на защиту своей семьи?)
Каждый психотерапевт должен именно так - унитивно - воспринимать своего пациента, или никогда ему не быть хорошим терапевтом. Он должен относиться к своему пациенту <безоговорочно позитивно> (Роджерс), то есть всегда видеть в его личности черты уникальности и сакральноеT, и в то же самое время не забывать, что пришедшему к немуза помощью человеку чего-то недостает, что он несовершенен, что он должен стать лучше*. Некоторая доля сакральности необходима в отношении терапевта к пациенту, как бы ни шокировали нас порой его поведение или конкретные поступки. Это та же самая философия, что движет людьми, борющимися за отмену смертной казни, против варварских и унижающих человеческое достоинство наказаний.
Унитивное постижение человека предполагает способность видеть в нем как божественное, так и мирское; если мы не примем во внимание этого универсального, вечного, бесконечного, идеального, символического значения человека, наше восприятие несомненно редуцируется до крайней степени, откуда уже один шаг до восприятия человека как вещи. Я бы назвал это частичной слепотой. (Смотри ниже о <слепоте к должному>.)
Об унитивном восприятии стоит говорить еще и потому, что оно может послужить техникой для одновременного постижения действительного и ценностного, познания сиюминутной, конкретной данности в совокупности с тем, что может произойти, что обязательно произойдет, к чему устремлен
* Отголоски этой проблемы - стремление к цельности восприятия в кажущейся противоположности точек зрения - можно отметить в самом языке, особенно религиозном, теософском. Процитирую отрывок из письма одной религиозной женщины: <Я вижу параллель между идеей смирения и надежды и дихотомической идеей ("эгоизмальтруизм"), если понимать ее как идею "действительное-возможное". Бог смиренно принимает и любит нас такими, какие мы есть, но в то же время Он знает, на что мы способны, и ждет от нас, чтобы мы оправдали Его надежды. Стремясь к Богу, разве не должны мы уподобиться Ему и смиренно принимать человека, как он есть, в то же время побуждая его не останавливаться на достигнутом?>
130
Ценности
ход событий, устремлен как к желанному апофеозу, который не просто может случится, но уже длится хотя бы потому, что желание его действительно существует. С помощью этой техники я смогу кое-чему научить; она дает возможность сознательного, намеренного сближения <есть> и <должно>. Разве можно, читая Юнга или Илиаду, Кэмпбелла или Хаксли, остаться равнодушным к прочитанному, не почувствовать слияния слов и смысла? И не обязательно ждать высших переживаний, чтобы прочувствовать чудный момент слияния <есть> и <должно>!
<Онтификация>. Мы можем иначе рассмотреть поднятый нами вопрос, обратясь к другой грани проблемы. Практически любая насущная активность (как и любая насущная ценность) может быть преобразована в желанную активность (и соответственно в желанную ценность), если у человека достанет мудрости, чтобы сделать это. Труд, принятый на себя человеком для заработка, станет для него интересным и любимым. Даже самая тупая, самая скучная работа, если она имеет хоть какой-то смысл, может быть освящена и сакрализована (онтифицирована, трансформирована из средства достижения цели в саму цель, в ценность как таковую). Этот процесс очень наглядно представлен в японском фильме
человек может преобразовать действительность в желанную цель, сделать действительность ценной для себя одной силой своего восприятия. (Мне кажется, что сакрализация, как и унитивное восприятие, несколько отличаются от онтификации, хотя в чем-то эти понятия перекрывают друг друга.)
Векторная природа фактов. Я начну с цитаты из Вертхаймера (155):
<Что есть структура? Утверждение "семь плюс семь равно..." - это система с лакуной, незавершенная система (eine Leerstelle). Эту незавершенность моъжно восполнить различными способами. Один из вариантов - "четырнадцать" - логичен для этого утверждения, восполняет незавершенность, это именно тот элемент, которого требует структура данной системы;
он соответствует и этому месту в системе, и всей функции в целом. Такое восполнение необходимо данному утверждению. Все иные варианты восполнения - например, "пятнадцать" - будут неверны, неуместны в структуре данного утверждения, будут нарушать функцию, которую структура протянула через лакуну, будут вызваны недопониманием ее, слепотой или прихотью.
Мы оперируем здесь понятиями "система", "лакуна", "восполнение", "требования структуры", "необходимость".
То же самое можно сказать, глядя на подпорченный чертеж математической кривой, на чертеж с лакуной или незавершенностью. Для восполне Слияние действительного и ценностного
IS1
ния такой незавершенности в математике существует определенный набор приемов, измерений и расчетов, которые позволяют однозначно определить, какой вариант заполнения будет соответствовать структуре имеющейся кривой. Это похоже на рассуждения древних о внутренней необходимости. И это в любом случае относится не только к логическим операциям, умозаключениям, математическим кривым и т. п., - события, поступки и само бытие могут быть верными или неверными, логичными или нелогичными.
Таким образом, можно сказать: в системе с Leerstelle правильное, справедливое восполнение незавершенности (Lueckenfullung) зачастую детерминировано самой структурой системы, ситуации. Существует структурно детерминированная необходимость; несложная ситуация требует однозначного, четкого решения - так например, сразу можно понять, какое восполнение незавершенности будет справедливо для данной ситуации, а какое нет, потому что разрушит ее внутреннюю логику... Вот голодный ребенок, а вот мужчина, он строит дом. Ребенок хочет есть, а мужчине не хватает одного кирпича для завершения строительства. В одной руке у меня кусок хлеба, в другой - кирпич. Я даю кирпич голодному ребенку, а хлеб - мужчине. Здесь мы имеем две ситуации, две системы. Распределение оказалось слепо к требованиям восполнения недостаточности>.
Затем, в сноске, Вертхаймер добавляет:
<Здесь я не могу подробно рассматривать эти проблемы (углубляться в понятия "требование ситуации" и др.). Мне остается лишь отметить, что, на мой взгляд, пора пересмотреть привычное противопоставление "есть" и "должно". "Детерминированность", "необходимость" такого порядка - это объективно существующие характеристики>.
Подобные выводы были сделаны большинством авторов в
Действительность живет, она не может застыть по нашей воле, как вчерашняя овсянка в кастрюле. Факты действительности сплетаются друг с другом, они группируются и завершают друг друга, незавершенные <взывают> к себе, <требуют> завершения, восполнения. Так же, как висящая на стене и перекошенная картина требует, чтобы ее поправили, так и нерешенная про 132
Ценности
блема напоминает о себе и не оставит вас в покое, пока не будет решена. Незавершенный гештальт восполняет себя до внутренней полноты, а перегруженный деталями образ или воспоминание упрощается, оставляя только самое главное. Мелодия требует для своего завершения единственно возможного аккорда; несовершенное стремится к совершенству. Нерешенная задача требует решения. <Логика ситуации требует...> - говорим мы. Факты властвуют над нами и распоряжаются нашими поступками. Они могут спросить с нас, могут разрешить и запретить. Они указывают нам дорогу, предлагают выбор, заставляют поступать так, а не иначе, подсказывают, какое направление избрать. Архитектор будет говорить о требовании места застройки. Художник скажет <сюда просится желтый цвет>. Модельер скажет, что платье <требует> такой-то шляпки. Пиво лучше <пойдет> под <Лимбургер>, чем под <Рокфор>, или, как выражаются завсегдатаи пивных баров, пиво <любит> определенный сорт сыра.
Работа Гольдштейна (39) хорошо демонстрирует организмическую <необходимость>. Больной организм не удовлетворен своим состоянием, ему не нравится чувствовать свою ущербность. Он болеет, температурит и бьется в судорогах, он сражается за свою целостность. Он должен быть цельным, он чувствует незавершенность и стремится обрести новую целостность, в которой ущерб, болезнь, утраченная способность не будет невосполнимой утратой. Он ищет пути развития для себя, строит себя, он творит свою новую структуру. Он не пассивен, он несомненно активен. Поэтому мы можем отнести гештальт-психологию, равно как и соматическую психологию, к разряду не просто скалярных, но векторных средств познания, чувствительных к тенденциям и потенциям49 (может, и к ценностям?). Они, в отличие от бихевиоризма, не слепы к устремлениям, не склонны рассматривать организм как пассивное образование, <предназначенное> для исполнения неких функций, они в состоянии увидеть его собственное, внутреннее предназначение, его собственную устремленность. Рассуждая подобным образом, мы заметим, что и Фромм, и Хорни, и Адлер тоже ощущали разницу между <есть> и <должно>. Иногда мне интересно представить вопрос таким образом, что так называемые нео-фрейдисты не то чтобы отошли от убеждений учителя (которому явно недоставало холистичности), а скорее синтезировали его воззрения с воззрениями Гольдштейна и гештальт-психологов.
Я утверждаю, что многие из описанных выше динамических характеристик, те самые векторные свойства психологических явлений, о которых писали гештальт-психологи, прекрасно объемлются и описываются понятием <ценности>. По меньшей мере они служат связующим звеном между <фактом> и <значением>, которые по привычке, бездумно продолжают противопоставляться многими учеными и философами при определении науки. Такие ученые определяют науку как морально и этически нейтральную, они
Слияние действительного и ценностного
133
утверждают, что наука ни к чему не призывает и не может иметь внутренней устремленности. Но, следуя их логике, остается сделать один шаг, и мы придем к парадоксальному выводу: если не ход познания движет наукой, значит, ею движут какие-то внешние по отношению к ней вещи.
<Требовательность> факта. Постепенно, не торопясь, мы приближаемся к более общему выводу, а именно, выводу о том, что чем более убедителен факт, чем более он <фактичен>, тем более он <требователен>. Можно сказать, что убедительность генерирует требовательность.
Факт требует необходимого действия, порождает долженствование! Чем более ясным нам представляется то или иное явление, чем лучше мы познаем его, чем надежнее мы убеждаемся в истинности и безошибочности своего знания, тем больше <должного> появляется в нем для нас - оно все с большей необходимостью определяет свое место в структуре нашего мироощущения, становится менее терпимым и более требовательным, оно громче <призывает> нас к конкретному способу обращения с ним. Чем отчетливее мы начинаем видеть черты его лица, его выражение, тем конкретнее становятся его запросы, серьезнее наша ответственность перед ним, тем больше мы ему <должны>.
Это обозначает, что когда нечто представляется нам достаточно ясным, истинным, реальным, бесспорным, тогда оно раскрывает перед нами свою собственную структуру с ее запросами, требованиями и обязательными взаимоотношениями. Оно подталкивает нас к тем, а не иным поступкам, потому что эти поступки более предпочтительны для него, чем иные. Если мы руководствуемся в своем поведении моралью, этикой, ценностями, тогда самыми лучшим подсказчиками для нас при каждом жизненном выборе служат именно такие <фактичные> факты; чем более фактичны они с точки зрения нравственности, тем яснее они определяют наш выбор.
Это хорошо видно на примере неуверенности молодого врача при установлении диагноза. Кому из нас не знакомы сомнения, колебания, неуверенность, сумбур в голове и нерешительность при беседе с пациентом! Врач, особенно молодой, зачастую не может определиться, какая болезнь у его больного. Но когда он получает в свое распоряжение мнение коллег, результаты множества тестов, согласующихся друг с другом, если он не поленится проверить их, и если они согласуются с его собственным видением пациента, тогда он сможет в конце концов уверенно заявить, что перед ним, например, психопат, - ив этом случае все поведение врача кардинально изменится; он станет более уверенным, более решительным, более определенным, он больше не терзаем сомнениями по поводу того, что ему делать, когда и как. Подобная убежденность дает ему преимущества при беседе с родственниками больного и с другими людьми, не согласными с ним. Теперь он может смело настаивать на своем просто потому, что чувствует свою правоту; и это будет
134
Ценности
способом лишний раз показать, что он доверяет фактам. Факты дадут ему право смело идти вперед, не страшась боли, которую он может причинить пациенту, невзирая на слезы, протесты и даже враждебность. Ведь вы не побоитесь применить силу, если уверены в ее необходимости. Надежность фактов предопределяет надежность нравственного выбора так же, как уверенность в поставленном диагнозе предопределяет успех лечения.
Могу привести пример из своей ранней практики, пример тому, что уверенность в фактах может придать убежденности в нравственной правоте. Еще будучи аспирантом, я занимался изучением гипноза. Подобные исследования тогда в нашем университете были запрещены; как я понимаю, основанием для запрета было общее мнение, что гипноза не существует. Но я-то знал, что это не так, что он очень даже существует (ведь я изучал его). Я настолько убедил себя в том, что это магистральная дорога к познанию истины, настолько уверился в необходимости такого рода исследований, что занимался проблемой гипноза с маниакальной целеустремленностью. Я помню, как порой удивлялся тому, что не испытываю никаких угрызений совести от своих масонских занятий, ведь меньше всего мне хотелось что-то скрывать, делать тайком, прятаться. Я, по моему мнению, делал необходимое, я был абсолютно убежден, что делаю правильные вещи. (Прошу заметить, что слова <делаю правильные вещи> одновременно можно понять как когнитивное, и как этическое замечание.)' Кое-что я знал лучше них. Я мог счесть их несведущими в этом вопросе и оставить за собой право не обращать внимания на их мнение. (Я умышленно обхожу стороной непростую проблему неоправданной уверенности в себе и своей правоте; просто это другая проблема.)
Еще один пример. Плох тот родитель, который не уверен в себе; если же вы уверены в себе, вы заслужите уважение своего ребенка за силу, определенность и однозначность. Если вы убеждены в необходимости своих поступков, вас не смутят ни протесты, ни слезы, ни страдания вашего ребенка. Зная, что вы должны вытащить занозу или жало, зная, что вы должны причинить боль, чтобы спасти жизнь или сберечь здоровье, вы будете решительны и настойчивы.
В данном случае знание приносит уверенность в правильности решения, в необходимости поступка, в правоте выбора, а уверенность придает вам сил. Как это напоминает работу хирурга или дантиста. Когда хирург вскры * Слова <неправильно>, <плохо> точно так же являются когнитивно-оценочными. В качестве иллюстрации мне вспоминается один анекдот. На уроке словесности учитель говорит своим ученикам: <Есть два не очень изящных слова, которые не стоит употреблять в сочинениях. Первое слово - это "паршивый", а второе - "шикарный">. Ученики смущенно притихли, а один ученик спросил: <Ну, так какие же слова?>
Слияние действительного и ценностного
J35
вает живот и обнаруживает там воспаленный аппендикс, у него не возникает сомнений в том, что ему делать, - если он не удалит больной орган, его пациент умрет. Это крайний по остроте пример того, как истина, факт диктует нам поступок, как <есть> определяет <должно>.
Все это подтверждает тезис Сократа о том, что ни один человек осознанно не предпочтет неверное верному, не выберет дурное вместо хорошего. В этом утверждении кроется мысль, что главная причина неверного выбора - это невежество. На этой же мысли Джефферсон строит здание своей теории демократии, на убеждении, что большее знание ведет к более верному поступку, и, наоборот, дело не будет правым, если в его основе не лежат реальные факты.
Восприятие фактов и ценностей самоактулизированными людьми. Несколько лет тому назад я писал о том, что самоактуализированным людям 1) дано постичь истину и реальность, и 2) что им не составляет труда отделить правильное от неправильного, они решительнее и быстрее, чем обычные люди, находят более нравственное решение проблемы (95). Первое из этих утверждений с тех пор было многократно подтверждено, и я думаю, что сегодня оно понятно гораздо лучше, чем двадцать лет назад.
Второе же так и осталось своего рода головоломкой. Конечно, теперь, когда мы знаем о психодинамике психологического здоровья гораздо больше, можно надеяться и даже быть твердо уверенным в том, что исследования подтвердят и его.
Тема нашего разговора позволяет мне остановиться подробнее на внутренней взаимосвязи этих двух феноменов, в существовании которой я убежден (разумеется, это не исключает необходимости подтверждения этой убежденности отдельными исследованиями). Если выражаться яснее, я полагаю, что ясное понимание факта приводит к более четкому осознанию ценностей, или, возможно, что это понимание и это осознание - одно и то же явление.
То, что мы называем постижением Бытия, постижением Другого, постижением внутренней природы человека или явления, более присуще психологически здоровым людям, и, как мне представляется, заключает в себя не только познание <фактической> стороны объекта, но одновременно и постижение его внутренней <необходимости>. Говоря другими словами, постижение <необходимости>, заключенной в объекте, это обязательный глубинный аспект полноценного постижения <фактов>, она сама становится фактом постижения, который необходимым образом должен быть воспринят и понят.
Это <должно>, эта требовательность, необходимость, этот внутренний призыв к действию может быть воспринят только теми людьми, которые в состоянии ясно увидеть сущность объекта. Именно поэтому более полное постижение бытия неминуемо приводит к нравственной убежденности и
136
Ценности
решимости. Здесь срабатывают те же механизмы, которые позволяют высокоинтеллектуальному человеку с легкостью разбираться в сложном переплетении фактов, живописцам - уверенно различать цвета, отчетливо видеть то, что никогда не сможет увидеть человек, страдающий цветовой слепотой, да и просто большинство окружающих его людей. Для такого человека неважно, что миллионы слепцов не видят этого неповторимого оттенка зеленого цвета. Пусть он кажется им просто зеленым - как трава и как форменная фуражка - это не может иметь значения для человека, который ясно, отчетливо и безошибочно видит истинную сущность.
Именно потому, что психологически здоровые люди воспринимают этот оттенок, это внутреннее <долженствование> предмета, именно потому, что они способны почувствовать, чего требуют от них факты, что они предлагают, к чему зовут, именно потому, что они с абсолютной даоистичностью позволяют фактам вести себя, - именно поэтому для таких людей нет проблемы нравственного выбора; выбор уже совершен, он кроется в сущности предстающего перед ними явления, он является неотъемлемой частью реальности.
Если на некоторое время допустить, что <фактический> аспект реальности можно отделить от <долженствующего>, <необходимостного> ее аспекта, то можно порассуждать о чувствительности и слепоте к фактическому, о чувствительности и слепоте к <должному>. В таком случае среднего человека можно счесть чувствительным к фактическому, но слепым к <должному>. Здоровый же человек окажется более чувствителен к <должному>. Психотерапия с этой точки зрения способствует развитию чувствительности к <должному>. Когда я вспоминаю тех самоактуализированных людей, которых я изучал, то начинаю понимать, что их убежденность в собственных нравственных принципах могла происходить как от их чувствительности к фактическому, так и от их чувствительности к <должному>, если не от того и другого одновременно.
Даже если это сделает излишне сложным поднятый мною вопрос, не могу сразу же не оговориться, что такую слепоту к <должному> можно рассматривать отчасти как слепоту к заложенным в объекте возможностям. В качестве примера позвольте прдвести известную ошибку Аристотеля. Исследуя рабов, он обнаружил, что всем им присуща рабская покорность. Из этого общего наблюдения Аристотель делает вывод, что покорность является истинной, изначальной, инстинктивной сутью раба. Ту же ошибку допускает Кинси, путая среднеарифметическое с <нормальностью>. Он выводит <возможное> за границы рассмотрения. Это же обвинение можно предъявить и Фрейду в отношении его понимания женской психологии как ослабленного подобия мужской. Понятно, что в его время женщины имели гораздо меньше возможностей для реализации себя, но не разглядеть заложенного в них, все равно что не увидеть в ребенке его потенциала к взрослости. Подобная
Слияние действительного и ценностного
137
слепота к возможностям, к изменчивости, к развитию, к потенциалу неизбежно ведет к философии <статус кво>, в которой то, что <есть>, рассматривается как <нормальное>. Призыв к описательно сти, как сказал Сили о некоторых представителях социальных наук, склонных к подобному образу мышления, это приглашение вступить в партию консерваторов'. Кроме того, <чистое>, лишенное оценок описание будет заведомо неполным.
Даоистичный слушатель. Каждый найдет для себя что-то полезное, если станет слушателем, если позволит себе оставаться творимым, направляемым, ведомым. Хороший психотерапевт именно таким способом помогает своему пациенту - он помогает ему услышать его едва различимый внутренний голос, слабый зов его природы. Он действует в соответствии с принципом Спинозы, который заключается в том, что истинная свобода состоит из осознания необходимости и любви к ней, из осознания и любви к требованиям природы.
Таким же образом и человек понимает, как ему следует жить в этом мире, он становится слушателем своей природы и своего внутреннего голоса, он научается чувствовать их потребности и предложения, он затихает, чтобы услышать их позывы, он восприимчив, неагрессивен, нетребователен, смиренен.
В повседневной жизни мы часто становимся такими слушателями. К примеру, разрезать индейку легче, если знать места сочленений ее частей, если знать, как сподручнее держать нож и вилку, - если слышать, что нашептывает тебе ситуация. Если ты все расслышишь, если поймешь взаимосвязь всех фактов, - они поведут тебя и подскажут, что нужно делать. Но нужно помнить, что факты говорят очень тихо и расслышать их непросто. Чтобы услышать, нужно быть очень внимательным слушателем, нужно быть тихим, даоистичным. Если мы хотим, чтобы факты рассказали нам, что они означают, мы должны научиться слушать их очень специфическим образом, который можно назвать даоистичным - слушать молча, затаившись, полностью погрузившись в слушанье, не вмешиваясь, рецептивно, терпеливо, уважительно и почтительно.
* До сих пор я относил к восприятию <должного> несколько разных, во многом различных типов восприятия. Во-первых, восприятие гештальт-векторных (динамических и направляющих) аспектов перцептивного поля. Во-вторых, восприятие будущего как существующего уже сейчас, то есть осознание наличных потенций и возможностей для будущего роста и развития. В-третьих, я разумел под этим же названием унитивное восприятие, в котором вечные и символические аспекты объекта постигаются одновременно и слитно с его конкретными, сиюминутными и ограниченными аспектами. Я не знаю, насколько уместно отнести сюда же <онтификацию> - произвольное, намеренное, осознанное представление деятельности в качестве конечной цели, а не способа достижения какой-либо цели. По-моему, это разные операции, и я не буду смешивать их.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги