Дебют Тридцатилетней войны. Битва на Белой горе 8 ноября 1620 года

Часть первая. Общая ситуация

В начале Тридцатилетней войны за словом последовало дело — быстрее, чем это обычно случалось в ходе дипломатических или религиозных конфликтов того времени. Уже спустя два дня после знаменитой Пражской дефенестрации[1], 25 мая 1618 года, в богемской столице состоялись назначения на ключевые военные посты: граф Генрих Маттиас фон Турн[2] стал генерал-лейтенантом, Колонна фон Фельс — фельдмаршалом[3]. Оба являлись аристократами и не демонстрировали ранее никаких полководческих талантов. Однако они принимали активное участие в дворянской революции 23 мая и теперь, в условиях начавшейся охоты за должностями, были таким способом вознаграждены за свои заслуги. Чтобы не вызывать возмущение у представителей рыцарского сословия, следующими по старшинству были назначены его представители: Иоганн фон Бубна-младший[4] стал генерал-вахтмейстером, Пауль Востерски фон Каплир — генерал-квартирмейстером. Они тоже не были прославленными военачальниками и не поднялись в этом деле выше среднего уровня.

В начале XVII века повсюду в Европе, где возникала политическая неурядица, грозившая перерасти в военное столкновение, вскоре появлялась толпа авантюристов разных национальностей, часто носивших звучные имена. В большинстве случаев это были младшие сыновья аристократических семейств. Частью образовательной программы для них считалось не только обычное многолетнее турне по иностранным дворам, но и практическое изучение военного искусства под присмотром какого-нибудь знаменитого полководца. Это позволяло установить связи, которые впоследствии могли прийтись весьма кстати. Кроме того, для обедневших дворян война могла оказаться способом поправить свои финансовые дела, хотя был риск и проиграть. Когда Венецианская республика оказалась в ссоре с эрцгерцогом Фердинандом Штирийским[5] из-за Градиски, венецианские власти буквально захлестнул поток предложений о найме со стороны представителей аристократических домов[6]. Та же ситуация повторилась в 1618 году в Богемии. Уже в июне-июле в Прагу со всех сторон стали прибывать как знаменитые, так и совершенно неизвестные личности, чтобы предложить здешней армии свою шпагу.

По всей видимости, в богемских правительственных кругах понимали, что на четырех вышеупомянутых военачальников полагаться не стоит, и постарались завербовать себе на службу более известного полководца. По рекомендации пфальцского двора был приглашен швабский граф Георг Фридрих фон Гогенлоэ, который прибыл в Прагу в начале июля. Члены богемской Директории вели с ним долгие переговоры, в которых принимал участие и только что прибывший в Прагу посланник Пфальца — Иоганн Альбрехт фон Сольмс, близкий родственник Гогенлоэ. В конечном счете переговоры увенчались успехом. Расчетливыми сомнениями и колебаниями Гогенлоэ смог убедить членов Директории в своих воинских талантах. Правительство в свою очередь ответило ему взаимностью, представив богатство и обороноспособность Богемии в намного лучшем виде, чем они были в действительности[7]. Чтобы не допустить распрей между Турном и Гогенлоэ, члены Директории решили немедленно отправить первого из них «с летучим лагерем» на границу, оставив второго в Праге в качестве своего рода военного министра для вербовки солдат, обеспечения армии всем необходимым и тому подобных вещей.

В следующем месяце к двум уже имеющимся генерал-лейтенантам добавился еще один генерал. Речь идет о графе Эрнсте фон Мансфельде, известном своим неоднозначным поведением в Юлихской войне[8] и участием в войне герцога Савойского против Испании в 1616 году.

30 августа Мансфельд поступил на богемскую службу в качестве генерала артиллерии. С собой он привел вспомогательный корпус в составе двух тысяч солдат, наем которых якобы оплачивал курфюрст Пфальца. В действительности они находились на содержании герцога Карла Эммануила Савойского. Мансфельд знал тайну происхождения этого вспомогательного корпуса, которая была неизвестна богемским правителям и генералам. Благодаря этому он занял своеобразное, можно сказать, выдающееся положение среди прочих военачальников. 21 ноября 1618 года Мансфельду удалось штурмом взять Пильзен — один из двух богемских городов, оставшихся верными императору. Ключевую роль в этом сыграли савойские наемники, и авторитет графа вырос еще больше.

В следующем году Мансфельд попытался наладить взаимодействие с другими богемскими военачальниками для совместных операций против общего врага. Однако, как мы знаем сейчас, полковники Кински и Гогенлоэ под влиянием зависти намеренно медлили, и Мансфельд потерпел поражение, оказавшись на некоторое время в отчаянной ситуации. По всей видимости, именно после этого граф — самый талантливый из богемских полководцев — принял ключевое решение. Он отступил в Пильзен, укрепил этот город, с которым обращался как со своей собственностью, и в дальнейшем действовал исключительно самостоятельно. Он прикрывал правый фланг вторгшейся в Австрию богемский армии, проводил рекогносцировку юго-западных перевалов Богемского леса, однако не отходил далеко от своего Пильзена. Отсюда Мансфельд с холодным спокойствием наблюдал за разложением богемской армии. Незадолго до конца кампании честолюбие заставило его еще раз предложить Фридриху V и его советникам свои услуги. К несчастью для всей Богемии, из-за своего высокомерия и недальновидности окружение короля отвергло их. Уязвленный до крайности, переменчивый граф начал переговоры с противником в тот момент, когда решающего сражения можно было ждать в любой момент. Впрочем, рыцарский образ мыслей не был характерен для Мансфельда.

Пражская Директория изначально хотела вести войну исключительно при помощи наемных войск. Уже 16 июня Турн с 3000 пехотинцев и 1100 всадниками выдвинулся из Праги по направлению к границе. Наемники были намного более боеспособными, чем местное ополчение. Именно поэтому глава правительства 25 июня предложил ландтагу довести численность завербованных солдат до 12 000 пехотинцев и 4000 кавалеристов, полностью отказаться от созыва ополчения и собрать вместо него чрезвычайный налог.

Если бы война продлилась недолго, богемские финансы были вполне способны справиться с таким вызовом. Однако, согласно представлениям того времени, сражение в открытом поле считалось чудовищным риском. Никто не думал о том, что постоянные марши (губительные для благосостояния страны), недостаточное питание и суровая зима вызовут более серьезные потери, чем сражение. Кроме того, благодаря поддержке Протестантской унии[9], география которой позволяла ей оперативно привлечь на службу новых наемников, Богемия смогла бы быстрее восполнить возможную убыль, чем ее противник, запертый в юго-восточном углу Империи. Объем налоговых поступлений составлял немногим более 60 000 флоринов, и этого должно было хватить на содержание наемной армии. В действительности в Праге вскоре стала ощущаться сильная нехватка денег, но главной причиной этого была местная бесхозяйственность — Вильгельм фон Руппа однажды в разговоре с пфальцским посланником открыто назвал финансовую ситуацию «безнадежно запутанной». Значительная часть налоговых поступлений шла на выплаты чиновникам. Деньги, направленные на содержание армии, сперва проходили через множество рук, что также не способствовало их приумножению.

Главная проблема заключалась в том, каким способом денежные суммы распределялись среди солдат. Сначала полковники — своеобразные военные импресарио — получали большие авансы. Полностью на их усмотрение оставался вопрос о том, как и кем они будут комплектовать свои полки, как будут одевать, вооружать и кормить солдат. Полковник получал фиксированную сумму за каждого солдата в месяц, причем регулярно проводились проверки численности боевого состава полка. Считалось, что численность солдат между смотрами остается неизменной. Проверки должны были проводиться ежемесячно — по идее, наниматель был напрямую заинтересован в том, чтобы устраивать их как можно чаще. Во вспомогательных богемских, моравских и силезских частях смотры действительно проводились регулярно, но в главной армии их устраивали лишь после зимней кампании, а также изредка после серьезного боя. Причиной этой халатности было то простое обстоятельство, что большинство богемских генералов владели одновременно собственными полками. Чем дольше откладывалась проверка, тем масштабнее оказывалась их личная выгода: деньги, которые предназначались погибшим или заболевшим солдатам, они могли просто положить себе в карман. Гогенлоэ в богемской армии принадлежали один пехотный и один конный полк; его постоянно обвиняли в алчности и полном отсутствии совести. Но у него — как и у Турна, Сольмса, Кински, Фельса, Каплира, позднее обоих князей Ангальтских — были приятели среди членов Директории, которые в порядке дружеской услуги постоянно отодвигали сроки проверки.

Полковники извлекали выгоду из того обстоятельства, что расчетное жалование солдата было выше реального. Вторая возможность получить прибыль существовала благодаря тому, что они сами устанавливали выплату всем офицерам полка. Однако главным источником дохода были «мертвые души»: благодаря отсутствию проверок в списки включали целые группы солдат, которые уже давно покинули полк. Ведение войны в результате превратилось в весьма прибыльный гешефт. Обманывать государство вовсе не считалось зазорным, более того, это вызывало восхищение в узком кругу посвященных. Красноречивее всего говорят цифры: силезский полк обходился в 2700 флоринов в месяц, моравский — в 3000, в то время как богемский — в 3500 флоринов.

Прямым следствием расточительности стали огромные задержки с выплатой жалованья. На 31 января — через примерно полгода после начала войны — они достигли уже 492 000 флоринов и росли каждый месяц еще на 210 000. 15 августа 1619 года солдаты богемских полков собрались в открытом поле, «дабы посовещаться, как они могут сами помочь себе». Прибывшего к ним Колонну фон Фельса встретили ругательствами, все увещевания Турна оказались напрасными. В конечном счете Гогенлоэ удалось договориться с солдатами: пехота довольствовалась обещанием выплатить задолженность, кавалеристы избрали комитет, который отправился в Прагу, чтобы проконтролировать выполнение обещаний.

Повсюду в новом богемском олигархическом государстве царили посредственность, узость мысли и убожество. Богемские дворяне смотрели на происходящее с невыразимой самоуверенностью. Они гордились славой предков, по сравнению с которыми сами являлись не более чем мелочью. Во всем движении 1618 года не было ни единой черты, которая напоминала бы национальный подъем эпохи Гуситских войн. Крестьяне видели, как нежно господа в Праге заботятся о своем кошельке, и оставались равнодушными к происходящему. Удивленно, а позднее недовольно смотрели на новых правителей и горожане. Лишь армия могла в этой ситуации дать надежду на успех начатого дела. Однако в ней сверху донизу царили зависть, неприязнь, бездарность и тупость. Воспоминания об этой эпохе более, чем о какой-либо другой, должны заставлять богемских дворян потупить взор и краснеть.

Покинем на некоторое время Богемию, чтобы посмотреть, какие меры после дефенестрации принял император. Маттиас благодаря своему тихому, добродушному нраву и в полном согласии со своим министром Клеслем был склонен скорее к мирным переговорам, чем к войне. Колебания, промедления, нерешительность всегда являлись его характерными чертами. Эти привычки доселе помогали ему преодолеть все невзгоды, и он мог быть уверен в успехе, превосходя своих противников терпеливой готовностью ждать благоприятного момента. В этой дипломатии не было ничего оригинального, Маттиас лишь копировал своего предшественника[10], с успехом применявшего ее на протяжении всей своей долгой жизни. Каждый раз, когда Маттиас брался за оружие, он делал это лишь для виду. Почему же угроза, которая столь часто оказывалась эффективной в прошлом, не могла сработать и теперь? В Вене начали громко бряцать оружием, стягивали в Австрию полки, вернувшиеся с войны против Венеции. Но все это делалось без особой энергии и вовсе утратило смысл, когда Маттиас в конечном итоге заявил о своей готовности вести переговоры с зачинщиком богемского восстания графом Турном. Если бы такая политика продолжалась, распад австрийской монархии был бы не за горами.

В этот момент наконец король Фердинанд[11] вернулся из Венгрии в Вену, и дела приняли другой оборот. С помощью своего энергичного дяди Максимилиана и испанского посла Оньяте ему удалось 20 июля арестовать вечного искателя компромиссов — кардинала Клесля — на глазах у беспомощного Маттиаса. Вся власть с этого момента если не формально, то по сути оказалась в руках Фердинанда. Подготовка к войне продолжилась весьма энергично. В начале августа находившиеся в распоряжении императора вооруженные силы составляли 3200 всадников и 9000 пехотинцев, подготовленных по немецкому образцу. К ним добавилось еще около 1400 человек из венгерских и польских вспомогательных отрядов.

Командование этой 14-тысячной армии взял на себя выходец из Лотарингии — Генрих Дюваль граф Дампьер. 14 августа он с частью сил пересек богемскую границу. Дампьер успешно сражался в Венгрии под командованием Георга Басты против Бетлена Габора, а несколько лет назад прекрасно справился с руководством войсками, которые эрцгерцог Фердинанд Штирийский направил на войну с Венецией. Его военного дарования, несомненно, с лихвой хватило бы для того, чтобы справиться с бездарными богемскими командирами. Однако как в Венгрии, так и в войне против Венеции он командовал сравнительно небольшими отрядами и опирался на крепости. Поэтому при императорском дворе хотели заполучить генерала испанско-нидерландской школы, умевшего руководить крупными армиями и вести сражение в открытом поле. «Партия войны» в Вене обратила внимание на графа Бонавентуру Лонгеваля де Бюкуа, который в то время жил во Фландрии, находясь в распоряжении эрцгерцога Альбрехта. Именно последнего попросили выступить в роли посредника, и вскоре Бюкуа отправился на императорскую службу. Граф потребовал единовременной выплаты в 6000 талеров и месячного жалования в 3000 рейнских флоринов. После того, как император дал свое согласие, а эрцгерцог Альбрехт выделил графу еще 15 000 гульденов из собственных средств, Бюкуа в конце июля отправился в путь. 28 августа он выехал из Вены в действующую армию, к которой присоединился у Полы на богемско-моравской границе.

Поскольку Бюкуа и в дальнейшем занимал ответственные посты, и мы будем часто встречать его на страницах этой книги, имеет смысл познакомиться с ним поближе. Бюкуа происходил из старого пикардийского дворянского рода; он родился в 1571 года. Его отец Максимилиан пал при осаде Турне, и десятилетний сирота, благодаря протекции со стороны Александра Фарнезе, был отправлен к эрцгерцогскому двору в Брюссель. Здесь он изучал военное искусство на полях испанско-нидерландской войны под присмотром самых знаменитых испанских полководцев того времени. В 1598 году он находился в армии испанского адмирала Франца Мендосы, расположившегося на зимние квартиры на правом берегу Рейна. После захвата Эммериха Бюкуа был назначен губернатором, однако вскоре неподалеку от этого города его захватили в плен голландцы, и ему пришлось платить выкуп в 20 000 крон. Он был ранен в сражении при Ньивпорте, но все равно попал в немилость при брюссельском дворе; исправил ситуацию лишь его брак с графиней Билья, придворной дамой инфанты. После этого Бюкуа быстро рос в чинах. В 1602 году он стал генералом артиллерии, потом рыцарем ордена Золотого руна, затем, отличившись при осаде Спинолой Остенде, великим бальи Хеннегау. Когда наступила мирная передышка, ему не раз доверяли дипломатические миссии. Так, в 1610 году эрцгерцог Альбрехт отправил его в Париж для передачи соболезнований[12] от лица брюссельского двора. В 1615 году Бюкуа появился на ландтаге в Праге, и Маттиас назначил его генеральцейхмейстером. По некоторым данным, предложенное ему назначение в австрийскую армию он принял, хотя и неохотно, 13 июля 1618 года.

Как полководец, Бюкуа, вне всякого сомнения, принадлежал к испанской школе. Он хорошо умел использовать слабые места своих противников и старался сам не допускать ошибок. Враги восхищались его «искусными маневрами и осторожными маршами» и старались по мере возможности избегать встречи с ним. Тем не менее ему неоднократно удавалось заманивать богемцев в ловушку и наносить им чувствительное поражение. Точно следуя рекомендациям испанских военных писателей, он уклонялся от большого решающего сражения до последней возможности; как говорил Мендоса, полководец должен двигаться к битве медленно, обдуманно и на свинцовых ногах. Временами осторожная стратегия Бюкуа вызывала недовольство у горячих голов в Вене, но знатоки неизменно восхищались ею. О генерале говорили, что он не спешит отправлять своих солдат на бойню.

В личном общении Бюкуа был любезен и гостеприимен. Он любил роскошь и в перерывах между сражениями с лихвой вознаграждал себя за все тяготы прошедших дней. В выпивке он отличался умеренностью, и никто ни разу не видел его пьяным. У него не было личного врача, он спал в палатке среди лагерных костров своих солдат, практически не раздевался в течение всей кампании и был неизменно «в сапогах и при шпорах». Расслаблялся он в компании князей и дворян, прибывавших со всех концов Европы, чтобы научиться военному искусству под его знаменами. Его окружала целая «семья» таких людей, численность которой достигала порой 150 человек. Все они почти каждый день обедали вместе с ним за его счет. Даже его величайший поклонник, отец Фицсимон, с неохотой признавал, что траты Бюкуа в результате оказались «непомерно высокими», и генерал не имел возможности отправлять деньги своей супруге в Нидерландах. Зато ближайшее окружение Бюкуа относилось к нему с величайшей преданностью и почтением. Как и Наполеон, который вечером перед сражением при Иене помогал своим усталым солдатам затаскивать пушки на крутой склон горы, Бюкуа не оставался в стороне, когда нужно было тянуть тяжелые орудия через горные дефиле. Однажды он вместе со свитой с помощью лопат и заступов ровнял дорогу, по которой должны были пройти пушки; и его духовник уверяет нас, что это было захватывающее зрелище.

Щедрость генерала была широко известна, и многие пользовались ею. Так, богемский дворянин фон Штернберг, которого война ввергла в величайшую нужду, хотел занять у него сотню гульденов. Бюкуа дал ему триста, хотя сам испытывал трудности с деньгами. Он был свободен от грязной алчности других императорских генералов. Он даже отказался принять добычу, которую принесли ему в дом после сражения на Белой горе. Когда жители города Куттенберг хотели преподнести ему в дар 13 благородных жеребцов, Бюкуа наотрез отказался; в том же городе он заплатил за понравившийся ему кусок «минеральной руды» десять талеров. Одним словом, это был исключительно благородный человек. Он был убежденным католиком и строго соблюдал все обряды, но мы не находим у Бюкуа никаких признаков фанатичной ненависти к иноверцам.

Генерал не знал страха. Когда перед его палаткой поймали наемного убийцу, Бюкуа лично допрашивал его. При этом у него имелась только шпага для того, чтобы защититься от огромного пьемонтца, которого даже не связали. Личная храбрость не раз заставляла его рисковать жизнью, как свидетельствуют сообщения о полученных им ранениях. У Заблата[13] он с пистолетом в руках и грубыми ругательствами лично повел своих кирасиров в атаку на солдат Мансфельда. У Зицендорфа 12 апреля 1620 года он без всякого доспеха подскакал вплотную к неприятельским линиям и несколько раз разрядил свои пистолеты во вражеских солдат. Конь под ним был убит, перья на его шляпе сбиты мушкетной пулей, рука со шпагой покрыта кровью.

Его настоящий солдатский характер проявлялся и в том, что ему была ненавистна любая писанина. Это доставляло ему определенные неудобства, ведь даже отчет о сражении на Белой горе он отправил в Вену только через восемь дней после битвы, уже получив напоминание о необходимости сделать это. Он хорошо владел испанским, французским и итальянским языками, сносно знал латынь и мог изъясняться на верхненемецком. Генерал любил солдатскую шутку. В одном из боев он был ранен в половой орган и истекал кровью, однако сказал побледневшему Фицсимону: «Чем грешил, там и покарали!» После этого он повернулся к парламентеру от Мансфельда, с которым вел переговоры, заявив: «Скажи своему господину: он заслужил такую кару в этом месте гораздо больше, чем я». На службе, однако, он был строгим и требовательным командиром. Иногда он отказывался принимать младших офицеров или заставлял их по полчаса ждать аудиенции; в результате некоторые из них его недолюбливали. Зато простые солдаты буквально почитали его: ведь он, как Сулла, позволял им практически любые выходки. Когда он участвовал в кампании адмирала Арагонского в Вестфалии, рассказывали, что его полки свирепствовали хуже диких зверей, не делали разницы между подданными императора и врагами, что транспорты с продовольствием приходилось охранять от его солдат. Неаполитанцы бесстыдно занимались содомией прямо на улице.

В мои планы не входит подробное рассмотрение боевых действий 1618–1619 годов. Но необходимо рассказать о том контексте, в котором произошло сражение на Белой горе. Поэтому вкратце опишу предшествующие события.

После захвата Пильзена следующим шагом к успеху богемской революции должен был стать захват города Будвайс, расположенного на юге королевства в болотистой местности. Повстанцам так и не удалось взять этот город, который являлся надежным убежищем для императорских полков в случае поражения и служил исходной базой для всех их операций в южной Богемии. Обе стороны поначалу избегали решающего сражения, и в 1618 году боевые действия представляли собой утомительные маневры, разграбление населенных пунктов и взятие замков. При этом южной Богемии пришлось вытерпеть огромные лишения.

Говоря об этой эпохе, стоит отметить еще одно обстоятельство: земли, ранее присоединенные к Богемии[14], не спешили вставать на сторону Праги, а заняли выжидательную позицию, что нанесло глубокую рану богемскому восстанию. Моравия начала вербовку солдат для самообороны, но одновременно разрешила императорским войскам пройти по своей территории. В результате богемцам пришлось рассредоточить свои силы, чтобы оказывать давление на соседей. Гогенлоэ с половиной армии остался в лагере у Рудольфштадта для наблюдения за Будвайсом, в то время как Турн 25 ноября вторгся с другой половиной в Нижнюю Австрию, захватил Цветтель и отправил авангарды к Вейтре. Поскольку Моравия все еще колебалась, а Нижняя и Верхняя Австрия брали с нее пример, в середине апреля 1619 года Турн получил от Директории приказ направиться в Моравию с восьмитысячным корпусом. Он занял Иглау и Знайм и в результате смог полностью достичь своей цели. Несколько недель спустя моравские полки присоединились к корпусу Турна, а в следующие месяцы примеру Моравии последовали Нижняя и Верхняя Австрия[15]. Силезия и Лаузиц направили своих солдат в распоряжение богемцев еще раньше, и в результате к началу июня 1619 года император утратил контроль над всеми своими провинциями севернее Дуная. 5 июня Турн с 10 000 солдат подошел к Вене.

Положение Фердинанда II внешне выглядело более опасным, чем было в действительности. Бюкуа провел зиму 1618/19 года за стенами Будвайса, его немногочисленные солдаты отдохнули и были готовы к новым вылазкам в Богемию. Богемская армия в окрестностях Будвайса, напротив, значительно поредела за зиму: солдатам плохо платили и плохо кормили. Более двух третей из них — более 8000 человек — стали жертвами эпидемий, остаток был ненадежным и практически небоеспособным.

После смерти Маттиаса 20 марта 1619 года Фердинанд мог действовать более свободно; к нему со всех сторон стекались военные отряды. К Вене и Будвайсу двигались подкрепления из Фландрии, Лотарингии и Нидерландов, где эрцгерцоги Альбрехт и Леопольд спешно формировали новые полки. Под давлением неутомимого посланника Оньяте испанский король Филипп III наконец решил энергично поддержать Фердинанда. Через Тироль в Австрию двинулись испанские полки, отправленные из Неаполя вице-королем Осуньей и из Милана герцогом Ферия. Судьба Вены, однако, висела на волоске. В этот момент — 10 июня 1619 года — Мансфельд потерпел поражение в бою с частями Бюкуа у Заблата. Судьба кампании была решена: Турна спешно отозвали, вывели вторую армию из лагеря у Рудольфштадта и бросили эти силы против наступающего Бюкуа, который приблизился к Праге на десять миль.

Полки, сформированные сословными представительствами, оказались не очень хороши в обороне. Если бы Бюкуа действовал более энергично, ему, возможно, удалось бы уже тогда подавить восстание. Однако в этот час величайшей нужды явился спаситель, вмешательство которого потрясло обе стороны. Речь идет о трансильванском князе Бетлене Габоре.

Основные события 1619 года происходили не в военной, а в политической сфере. В конце августа Фердинанд Штирийский был избран императором, что значительно укрепило его авторитет и моральное превосходство. Параллельно падал авторитет Фридриха Пфальцского, который отобрал у Фердинанда богемскую корону в тот самый момент, когда тут получил императорскую. Однако главным событием года стал заключенный в октябре союз между Фердинандом II и Максимилианом Баварским, значительно ускоривший ход событий. Половинчатость, с которой Фридрих Пфальцский подошел к своим королевским обязанностям, а также то обстоятельство, что он был связан по рукам и ногам самоуверенной богемской аристократией, немедленно привели к печальным для него последствиям в первую очередь в военной сфере.

Получив известие о приближении войск Бетлена, Бюкуа в сентябре ушел из Богемии, а Дампьер из Моравии. Оба генерала отвели войска к Вене, которую следовало защитить первоначально. 23 октября богемско-моравская армия соединилась с трансильванской. Объединенная армия численностью 35 000 человек переправилась 21 ноября через Дунай у Пресбурга и двинулась на Вену по правому берегу реки. Венгерская конница перерезала все пути снабжения австрийской столицы; для переполненного города это была верная катастрофа. Единственным условием победы противников Фердинанда II было сохранение единства рядов на более или менее продолжительное время. Но удача опять улыбнулась императору. Восстание католического аристократа в Верхней Венгрии побудило Бетлена повернуть назад и оставить богемцев в одиночестве.

Трансильванская армия вернулась на родину, а богемские и моравские полки переправились обратно через Дунай, чтобы не сражаться спиной к реке. До конца зимы они оставались в Нижней Австрии, не проявляя никакой активности. 6 декабря 1619 года Фердинанд II чудом оказался спасен — уже во второй раз в этом году. Тем временем 15 ноября семитысячный испанский корпус добрался до Инсбрука, а в середине января его авангард прибыл в Будвайс из Пассау.

Как я уже отметил выше, проблемы, связанные с принятием Фридрихом V богемской короны, вскоре отразились на состоянии армии. 15 февраля в главную квартиру в Эггенбурге прибыл ее новый главнокомандующий — князь Христиан I Ангальтский. Его глазам предстала печальная картина: солдаты требовали выплаты задержанного жалованья, были изнурены тяготами зимнего времени, многие ходили в лохмотьях, другие продали свое оружие маркитантам. Бюкуа тем временем вновь переправился на левый берег Дуная и 10 февраля одержал победу над бездарным генерал-фельдмаршалом Фельсом при Лангенлуисе.

Это очень негативно повлияло на боевой дух богемских солдат, лишив их всякого доверия к командованию. Многим генералам давались дипломатические поручения или создавались благоприятные условия для того, чтобы они могли чередовать зимние невзгоды в полевом лагере с комфортом Праги, Брюнна или Пресбурга. Дошло до того, что Турн, Гогенлоэ и князь Ангальтский отсутствовали в армейском лагере одновременно. В Вербное воскресенье один габсбургский генерал воспользовался этим обстоятельством и атаковал при Зицендорфе неосторожного барона Фельса. В итоге последний и несколько офицеров высокого ранга были убиты, сотни солдат нашли свою смерть вместе с ними, а протестантскую армию охватила всеобщая паника. В этот день погибла лучшая конница, которой располагала Богемия.

Однако даже если все генералы находились в лагере, это не слишком улучшало ситуацию. Взаимная ревность делала масштабные операции практически невозможными. Мансфельд хотел стать генерал-фельдмаршалом и командовать совершенно независимо. Граф Генрих Вильгельм фон Сольмс не желал подчиняться Мансфельду и хотел командовать принадлежащим Турну полком. Но солдаты последнего не признавали его авторитет, этот конфликт все время усугублялся, и Сольмсу пришлось отказаться от полка. Граф Турн, несмотря на свою высокую должность, был недоволен и также хотел стать генерал-фельдмаршалом. Гогенлоэ в Богемии не любили и плели интриги за его спиной, потому что он был немцем. Многие офицеры не понимали новой, нидерландской методики ведения войны и поэтому презирали ее; они явно не соответствовали занимаемым должностям. В Праге полностью выпустили из рук контроль над операциями, военные советники короля не играли никакой роли. В результате в уже принятые решения вносились непрерывные изменения. На военных советах все хотели говорить и никто — слушать. Самые большие секреты свободно обсуждались в присутствии слуг и солдат.

Результатом такого положения дел стали удачные вылазки Бюкуа и предательство полковника Трауна в Нижней Австрии. Поскольку сословия пожалели денег на обеспечение армии повозками, снабжение все время находилось в ужасном состоянии. Было невозможно получить даже две сотни землекопов для нужд артиллерии, а потери оружия и снаряжения не восполнялись. Полки Турна и Гогенлоэ были набраны так поспешно, что солдатам не зачитали их обязанности; существовали даже сомнения в том, что они вообще принесли присягу. В то время как в армии Бюкуа насчитывалось 13 полковников в пехоте и 12 в кавалерии, в более многочисленной богемской армии их оказалось куда меньше. Причина заключалась в том, что, как уже говорилось выше, большинство генералов являлись одновременно командирами полков и получали в итоге двойное жалованье. Каждая провинция назначала своего генерал-лейтенанта. Турн, являвшийся поначалу командующим моравскими войсками, после смерти Фельса стал фельдмаршалом Богемии; чтобы не обидеть Мансфельда, его возвели в такое же звание. Гогенлоэ стал фельдмаршалом войск всех присоединенных земель. Даже Нижний Лаузиц, выставивший в поле всего 300 пеших и 200 конных солдат, мог назначать генерала. Согласно «Акту конфедерации», каждый из «провинциальных» генералов имел право занимать место главнокомандующего на время отсутствия генералиссимуса. В этой ситуации не должно изумлять, что богемской армии не удалось захватить даже Креме — единственный плацдарм, находившийся в руках Бюкуа на левом берегу Дуная.

В таких условиях все напряженно ждали, к каким последствиям приведет назначение главнокомандующим князя Ангальтского. Последний изучал военное искусство только в юности и в весьма ограниченном объеме. У него имелась склонность к военному делу, он в свободные часы изучал труды теоретиков и время от времени просил раздобыть ему ту или иную книгу. Однако попытки применить теоретические знания на практике оканчивались неудачей. В 1600 году он получил от графа Вильгельма Нассауского сведения о том, что Мориц Оранский собирается дать бой испанцам. Христиан немедленно сел на корабль в Магдебурге, однако прибыв во Флиссинген, к своему величайшему раздражению узнал, что сражение уже состоялось. Опасаясь в силу мнительности, что его задержку сочтут намеренной, Ангальтский немедленно отправился во Фрисландию, даже не поговорив с принцем Морицем, что являлось его заветной мечтой. Какое-то время казалось, что ему доверят командование протестантской армией, которая должна была действовать против адмирала Арагонского. Но как известно, эта армия разбежалась уже через три месяца из-за распрей между протестантскими князьями и задержек с выплатой жалованья. В 1610 году князь должен был сыграть значимую роль в событиях вокруг Юлиха[16]. Генрих IV сначала считал его слишком неопытным, однако позднее все-таки дал согласие на то, чтобы Христиан командовал армией, состоявшей из войск немецких князей и нескольких франко-голландских полков; эта армия должна была действовать в Испанских Нидерландах. Вот только кинжал Равальяка перечеркнул все эти планы[17], реализация которых в конечном счете позволила бы судить о наличии у Ангальтского военного таланта. В 1617 году князь безуспешно пытался получить в ходе австро-венецианской войны пост, который соответствовал бы его амбициям. И вот теперь он впервые за долгое время возглавил большую армию.

Нельзя сказать, что Христиан Ангальтский не был готов к этой миссии. С момента начала восстания он внимательно наблюдал за происходящим в Богемии и окрестным странах. В его архиве в Цербсте есть целые тома, наполненные донесениями друзей и агентов. И теперь он со всей душой взялся за работу. Эта выдающаяся личность, имея некоторую свободу действий, серьезно повлияла бы на ход событий. Пока Христиан лично присутствовал в рядах армии, противнику не удалось нанести ей ни одного внезапного удара, искусством которых Бюкуа владел в совершенстве. Схватка у Мейсау показывает, что австрийский генерал встретил в лице князя равного противника. Утром и вечером Христиан лично инспектировал дозоры. Он быстро понял, что крупица практики важнее, чем центнер теории. Знание людей, умение ориентироваться на местности и не упускать из виду целое — важные качества хорошего генерала — присутствовали у князя. С первого взгляда он понял, что Турн, Фельс и Гогенлоэ — высокомерные и бездарные фрондеры, бессовестные эгоисты, маскировавшие отсутствие таланта, безграничное честолюбие и алчность красивыми словами об отчизне и общем благе.

Почему же Христиан не отказался находиться в компании этих людей? Неужели он не понимал, что в тот момент, когда он возглавит армию, вся ответственность ляжет на его плечи?

Фридрих V Пфальцский и его ближайший помощник были искренними кальвинистами. Однако они восприняли лишь саму веру, а не те неизбежные выводы, которые делал сам Кальвин из своего учения. Анонимный сочинитель одной листовки давал Фридриху V совет под благовидным предлогом (например, с помощью дипломатической миссии) удалить Мансфельда из Богемии и одновременно казнить или прогнать несколько сот строптивых богемских дворян; «только тогда он станет королем Богемии». Судя по всему, перед мысленным взором автора стоял пример действий Кальвина против Сервета[18]. Совет может показаться грубым, однако если бы дворяне, погибшие на Белой горе, были устранены раньше, это привело бы к остро необходимому и благодетельному укреплению королевской власти. Но Фридрих V и Христиан Ангальтский были слишком мягкими людьми, неспособными к столь жестоким действиям. Их вера была глубока, они считали, что Господь всегда с ними и смотрит за каждым их шагом. Когда Христиан планирует набег, а внезапно разлившаяся река срывает этот план, князь видит в этом волю Господа, которой можно только подчиниться; когда полк Турна на Белой горе неожиданно обращается в бегство, то следует лишь смириться с этим.

Для конкретного человека такой образ мыслей может быть удобен и весьма утешителен. Но в целом представление о том, что индивид есть слепое орудие высших сил и принимаемые им решения не влияют на ход событий, сковывает энергию и заставляет слепо и бесплодно полагаться на Господа. Кроме того, князь Ангальтский не был гением вроде Густава Адольфа, он даже не обладал упрямством и амбициями Валленштейна[19]; он являлся полководцем старой школы, как Тилли. Последний действовал по шаблону и побеждал лишь до тех пор, пока имел против себя голодные, плохо вооруженные и ненадежные полки. Таким же был и Христиан Ангальтский, в конце концов проигравший более сильному боевому духу, упорству и последовательности своих противников.

Бюкуа оставался в обороне и намеренно избегал крупных сражений до тех пор, пока успехи императорской дипломатии не принесут свои плоды. Христиан разгадал эту стратегию и 26 июня созвал военный совет, в котором приняли участие не только генералы, но и полковники и подполковники. Командующий задал им вопрос о том, следует ли покончить с клеветой о намеренном затягивании кампании, вынудив врага вступить в сражение, или лучше занять оборону. В итоге сошлись на том, что Бюкуа слишком хорошо укрепился, поэтому атаковать его не стоит; в то же время нельзя отходить с занимаемой позиции, чтобы не открыть противнику дорогу в Богемию и Моравию. Для укрепления этой позиции следовало немедленно задействовать пехоту на земляных работах. Ожидалось, что с прибытием вспомогательных войск Бетлена Габора положение Бюкуа сильно ухудшится.

В соответствии с решениями военного совета каждой пехотной роте было поручено построить укрепления на определенном участке; при этом роты должны были сменять друг друга. Наемники сочли это требование несовместимым с их честью, а в условиях нерегулярной выплаты денег командиры не стали требовать его строгого выполнения, что дало плохой результат. В плане оплаты лучше всего дело обстояло у Моравского полка: солдаты получали деньги регулярно, задержка составляла лишь около двух месяцев. Валленштейн безуспешно попытался в апреле 1619 года переманить этот полк на сторону императора; после этого командиром полка был назначен граф Генрих фон Шлик. Однако солдаты так и не увидели ни нового полковника, ни подполковника, и даже большинство капитанов отсутствовали в их рядах. Долгая передышка и обычная для богемских войск распущенность всерьез повредили дисциплине. Полк отказался участвовать в земляных работах; полки графа Гогенлоэ и Турна-старшего присоединились к нему. 2 июля полк Зеротина с развернутыми знаменами покинул свое расположение; однако позднее его солдаты передумали и взялись за работу.

13 июля сцена повторилась. Четыре упомянутых полка взбунтовались, и кавалерия богемских сословий демонстрировала готовность к ним присоединиться. Увещевания графа Гогенлоэ на несколько дней разрядили обстановку. Однако уже 27 июля полк Зеротина вновь продемонстрировал непокорность, причем таким образом, что это грозило вылиться в мятеж всей армии. Все уговоры были бесполезны, посланника от командующего солдаты встретили грубой бранью. Пять рот расположились в чистом поле, и поручить дозорную службу пришлось другому полку. Две роты хотели насильно повести с собой своих офицеров, однако последних освободила силезская конница. Трем другим ротам офицеров удалось задержать. После этого они избрали своим полковником простого богемского мушкетера и заявили, что до врага им вообще нет никакого дела.

Увидев признаки сочувствия со стороны других полков, «зеротинцы» решили действовать радикально. В 10 часов утра 29 июля они с развернутыми знаменами и горящими фитилями двинулись в Пулку, чтобы окончательно отделиться от армии и либо уйти в Прагу, либо пограбить в округе. Полк Турна колебался: половина солдат считала действия «зеротинцев» бесчестными и называла проходящих мимо мятежников клятвопреступниками и предателями, в то время как другая половина взялась за оружие, чтобы присоединиться к бунтовщикам. На следующий день князь Христиан в сопровождении всего лишь тридцати всадников отправился в полк Турна. Он похвалил солдат за их проявленную накануне верность, пообещал удовлетворить их требования и призвал к терпению. Сначала озлобленные солдаты окружили генерала и начали самыми грубыми словами клеймить отдельных полковников, в том числе молодого графа Бернгарда Турна. Жизнь командующего даже находилась в опасности, но затем солдаты постепенно успокоились. Их ярость разбилась о твердое и благородное спокойствие полководца. Полк в итоге заявил Христиану, что останется с армией только из любви к нему, если он примет наконец меры к скорейшей выплате хотя бы части задержанного жалованья.

События в полку Турна решающим образом повлияли на настроение всей армии. Полк Зеротина вернулся и признал в качестве своего нового полковника Каплира. Мы еще встретимся с этим полубогемским-полуморавским полком на Белой горе, где он, как и следовало ожидать, бросится в бегство одним из первых.

Все это надо принимать во внимание, чтобы составить себя объективное представление о личности князя Ангальтского. Командующий прекрасно понимал, что разбить Бюкуа сейчас гораздо легче, чем когда к нему на помощь подойдет 18-тысячное войско Максимилиана Баварского. Однако с 26 июля князь знал, что Богемия осталась без союзников, что Лиге и французскому посланнику удалось запугать Унию и что будущее королевства целиком зависит от сплоченности тех двадцати тысяч солдат, которые были в его распоряжении. Этот ценный материал следовало щадить. Хуже уже стать не могло, зато всегда оставалась возможность внезапной перемены к лучшему. Чтобы удовлетворить требования солдат, Христиан широко задействовал свои личные средства без какой-либо надежды на возмещение[20].

Армия осталась на месте. 6 августа стало известно, что в Линцском замке служили мессу — это значило, что Верхняя Австрия потеряна. Потеря была весьма чувствительной. 7 сентября пришла новость об отходе Бюкуа. Все прекрасно знали, куда он направляется. На следующий день вся богемская армия двинулась сначала в Моравию, а затем по правому берегу реки Молдау[21] на север, параллельно маршу противника.

Ситуация сложилась таким образом, что военная победа неизбежно должна была оказаться на стороне тех, кому удалось бы привлечь на свою сторону баварского герцога. Максимилиан не был полководцем, он даже не испытывал никакой склонности к военному делу. Его ценнейшим капиталом являлось умение понимать и преодолевать самого себя. В религиозных вопросах он был детищем своей эпохи, но в политических далеко опережал ее. Определяющими чертами его личности были ясность мышления и твердость воли. Он ни во что не ставил многое из того, что все еще занимало умы его современников. Простой, трезвомыслящий, умеренный во всем, он твердо сознавал высоту своего положения и обладал обостренным стремлением к независимости. Все права сословий казались ему вторжением в полноту его власти; он был монархом в том смысле, который вкладывали в это слово в XIX веке.

Тридцатилетняя война разрушила власть сословий, позволив начать на ее обломках строительство современной монархии; для Максимилиана этот процесс завершился уже к 1620 году. Уже в самом начале войны он был полновластным хозяином в своей стране. Из своего кабинета герцог неустанно контролировал все сферы государственной жизни. На полях донесений советников он часто оставлял лаконичные пометки, свидетельствовавшие о взятой им на себя трудной задаче — превратить Баварию из средневекового в нововременное государство. Протестантское учение претило ему своим стремлением к автономии, старая Церковь привлекала идеей сильной власти. Несмотря на свою негибкость в религиозных вопросах, Максимилиан заслуживает высокой оценки; фраза о «первом слуге государства» в определенном смысле касается и его.

Современную страну трудно представить себе без постоянной армии. Максимилиан, считавший себя сердцем государственной машины, отлично понимал, что взлет или падение Баварии зависят именно от его политики. Он думал о будущем и, насколько это возможно, оценивал шансы на успех, в том числе в вооруженном конфликте. От его острого взгляда не укрылся тот факт, что тяжеловесный сословный механизм в условиях дороговизны наемной системы и обычной скупости подданных не сможет защитить страну в случае внезапного начала войны. Именно поэтому он начал реформирование с данной сферы. В 1605 году он заявил сословному представительству, что повсюду видит дворян, предки которых возвысились благодаря ратным подвигам, в то время как потомки предпочитают наслаждаться достигнутым. Максимилиан сообщил собравшимся, что будет назначать на государственные посты не наиболее родовитых, а самых способных.

С этого началась военная реформа, которая была проведена вопреки всем возражениям с несгибаемой энергией и не имела себе равных в начале XVII века. Вся Бавария была поделена на двенадцать военных округов; руководство ими взяла на себя «военная директория», занимавшаяся армейскими вопросами. Каждый округ должен был выставить определенное количество мужчин в качестве рекрутов в зависимости от численности населения. В выходные и праздничные дни эти рекруты тренировались под руководством опытных офицеров. Трижды в год их собирали на восьмидневные учения; осенью, когда заканчивались полевые работы, проводились двухнедельные маневры. Специально назначенные комиссары ежегодно инспектировали в сопровождении представителей сословий военные округа и затем докладывали императору результаты своей проверки. Для всего ополчения вводилась единообразная одежда; если портной нарушал предписания, ему на некоторое время запрещалось заниматься своим ремеслом. Порох и свинец закупались за счет средств округа, лучшие стрелки награждались премиями. Тот, кому до стрельбища приходилось идти больше одной мили[22], получал компенсацию — 4 крейцера в день. Таким образом уже в мирное время была создана основа армии, которую уже во время войны можно было дополнить наемниками.

Чтобы наряду с пехотой иметь еще и конницу, каждый округ должен был отправить определенное число всадников и лошадей в Богенхаузен в окрестностях Мюнхена. Там под руководством полковника Тимона фон Линдело была создана кавалерийская школа, одновременно игравшая роль военной академии. Ни один кавалерист не имел права удаляться от своего места жительства дальше, чем на расстояние одного дня пути, чтобы по первому зову немедленно выполнить свой долг. В конную гвардию герцога принимались лишь бывшие фельдфебели, имевшие военный опыт и способные чему-то научить рекрутов. Особое внимание Максимилиан уделял подготовке артиллерии, которую в те времена недооценивали, а также вопросам тыла. Были отлиты новые орудия, а также особые секретные снаряды для них. Каждый военный округ должен был выделить определенное количество повозок; в этом случае он освобождался от всех военных налогов. Наготове держали запасы зерна и дополнительные мельницы. В определенных местах (обычно на берегах рек) были построены провиантские склады. Большую роль в поддержании постоянной боевой готовности играли пороховые заводы, которые были защищены от нюрнбергских конкурентов запретом на импорт пороха, а также ружейные фабрики. Дворян увещеваниями или давлением вынуждали исполнять свой долг. На баварскую службу приглашались способные офицеры, в том числе из-за рубежа; стоит назвать риттмейстера Франца фон Херцелла, ставшего артиллерийским генералом барона фон Грооте, кавалерийских полковников фон Бенигхаузена и фон Линдело, пехотных генералов Александра фон Хассланга и герцога Эрнста Людвига Заксен-Лауэнбургского. Однако в первую очередь следует назвать генерал-лейтенанта барона Иоганна Церкласа фон Тилли, который отлично зарекомендовал себя в боях с Нидерландах и Венгрии.

Перемены происходили, как писали современники, «тихо и бесшумно». Недовольство в городах и селах постепенно сошло на нет, потому что Максимилиан проводил реформу драконовскими методами. Молодой крестьянин, одевавшийся не в соответствии с предписаниями надворной военной директории, не имел права танцевать. Горожанам, которые не умели обращаться с мушкетами, запрещалось жениться. Герцог нередко лично инспектировал дворянскую конницу; не явившихся на сборы наказывали. Короткие кампании против Донаувёрта в 1607 году и архиепископа Зальцбургского в 1611 году показали, что эта первая в Германии попытка введения всеобщей воинской обязанности в виде национального ополчения была полностью достаточной для небольших военных операций. Для более масштабных кампаний были подготовлены кадровые структуры, в которые можно интегрировать новобранцев.

Однажды решив вмешаться в происходящее в Богемии, Максимилиан по своему обычаю быстро и энергично приступил к созданию большой армии. Уже в ноябре 1619 года он пригласил из Нидерландов опытных офицеров и обсудил со своим фельдцейхмейстером Теодором фон Хаймхаузен-Фибеком вопросы закупки продовольствия. На двух собраниях Лиги — в декабре 1619 и феврале 1620 года — он получил в вопросе военных приготовлений неограниченные полномочия. Бурная деятельность закипела на Рейне, в Лотарингии, Нидерландах и самой Баварии. Солдаты, завербованные в архиепископстве Кёльнском, через Веттерау добрались до Вюрцбурга, из Лотарингии барон фон Анхольт перебросил наемников к Рейну. Услышав об их приближении, маркграф Баденский в начале марта выдвинул своих солдат к Ортенау и перекрыл мост через Рейн у Брейзаха, однако, поняв всю серьезность ситуации, вскоре отступил. Маркграф Иоахим Эрнст Аншпрахский во главе 13 000 солдат армии Унии некоторое время занимал позиции между Нордлингеном и Донаувёртом, после чего выдвинулся к Михаэльсбергу возле Ульма. В конце июня 1620 года Максимилиан сосредоточил баварско-лигистскую армию между Гюнцбургом и Лауингеном. В ней насчитывалось 24 500 пехотинцев и 5500 всадников, в том числе 3400 кирасиров и 2100 аркебузиров[23].

После того, как Ульмский договор от 3 июля вместе с баварским ополчением прикрыл тылы герцога, Максимилиан без дальнейших колебаний перешел в наступление. Его армия могла попасть в Богемию либо по перевалу Фурт через Богемский лес, либо вдоль Дуная через Верхнюю Австрию с дальнейшим поворотом на север. Был выбран второй путь. Дороги через Баварский лес считались труднопроходимыми для артиллерии. Кроме того, армия вышла бы по ним в район Пильзена, опустошенный Мансфельдом. Верхняя же Австрия являлась, по мнению императора, источником всех несчастий; боевые действия в этом регионе должны были отвлечь богемскую армию, а также отвести всякую опасность от курфюрста Саксонии, как раз готовившегося присоединиться к императору.

6 июля Максимилиан отдал приказ перебросить шесть пехотных полков на кораблях в Пассау. Конница должна была двинуться в Штраубинг и Браунау сухим путем. Сам герцог 13 июля отправился из Диллингена в Хёхштедт и к 17-му через Нойбург, Регенсбург и Пассау добрался до Шердинга на Инне. Пехота собралась у Рида, кавалерия в районе Браунау. Сам герцог пока еще плохо представлял себе, с какими опасностями и лишениями связана длительная кампания. Это доказывает тот факт, что его сопровождала масса благородных иностранцев и почти весь мюнхенский двор. Все знаменитые генералы и полковники, над привлечением которых на баварскую службу Максимилиан работал много лет, находились в своих частях. После того, как незначительные поползновения к мятежу оказались подавлены в зародыше[24], боевой дух войск был на высоте. Для прикрытия своего левого фланга Максимилиан выделил из основных сил комбинированный корпус в 7000 пехотинцев и 1600 конников под командованием полковников фон Хаймхаузена, фон Герлиберга и фон Линдело. 13 августа этот корпус получил приказ выдвинуться к приграничным селениям Фур, Эшелькам и Нойкирх, чтобы парировать возможный удар со стороны Мансфельда. 26 августа корпусу было приказано продолжить движение вглубь Богемии. Для непосредственного прикрытия левого фланга Максимилиан приказал герцогу Круа, расположившемуся в Пассау с 1000 императорских всадников и 600 пехотинцев, также выступить в сторону Богемии.

24 июля первые отряды Лиги пересекли границу Верхней Австрии. Как и все, что предпринимал в этой кампании Максимилиан, их действия были исключительно осторожными. Армию разделили на три равных части численностью по 7000–8000 человек каждая. Авангардом командовал Александр фон Хассланг, центром Тилли, арьергардом лично герцог. Императорская дипломатия отлично подготовила появление баварцев. Уже в конце июня в Вене был издан указ, в соответствии с которым Максимилиан в качестве императорского комиссара получал всю полноту власти в регионе; сословия Верхней Австрии обязаны были передать ему все замки и перевалы и принести присягу. Сопротивление вооруженных крестьян было вскоре подавлено, протесты сословий проигнорированы. Переговоры, заметил Максимилиан, привели бы к тому, что сословия затянули бы дело на десять лет, оставаясь хозяевами своей территории; но когда начинает пахнуть порохом, они шевелятся гораздо быстрее. 1 августа герцог уже был в Вельсе, 4-го он прибыл в Линц, где представители сословий приветствовали его «в значительном количестве» во дворце.

На следующее утро авангард добрался до Фрейштадта рядом с богемской границей. Еще через пару дней полк Зульца и тысяча всадников под командованием барона Анхольта пересекли границу и приблизились на две мили к Будвайсу. 17 августа за ним последовал полк Анхольта с несколькими орудиями.

Богемские сословия были так ослеплены чувством собственной значимости и независимости, что даже теперь, когда надежда на спасение практически исчезла, не попытались отправить навербованных наемников в лагерь Христиана Ангальтского. Эти наемники получили от баварцев часть причитающегося им жалованья и, согласно обычаям того времени, перешли на службу герцога. Из них был сформирован отдельный полк под командованием полковника Валентина Шмидта. Максимилиан счел их «свежими, бодрыми и чистыми»; они могли бы сослужить хорошую службу Богемии.

В Линце завершился первый этап баварской кампании. Сословия Верхней Австрии смогли отложить присягу до 20 августа. Основные тяготы кампании были еще впереди. В баварской армии начали распространяться эпидемические заболевания. Как признавал сам Максимилиан в письме курфюрсту Майнцскому, ряды его полков значительно поредели. Часть благородных господ в свите герцога стали находить войну уже не столь интересной и покинули армию. Начало наступления задерживали и затянувшиеся дожди. Некоторое время ушло еще и на то, чтобы предотвратить серьезный мятеж среди французских солдат.

23 августа наместником Верхней Австрии был, наконец, назначен Адам фон Герберсдорф. Для контроля над провинцией пришлось оставить в ней пять тысяч солдат. В этот же день Максимилиан наконец начал наступление на Фрейштадт. Раскисшие дороги сильно затрудняли движение — за день удавалось пройти не больше мили. В узких горных перевалах, которые Тилли сравнивал с Апеннинами, переброска пушек создавала большие сложности. В итоге Максимилиан впоследствии оставил тяжелые орудия в Будвайсе.

Во Фрейштадте была сделана двухдневная остановка на отдых, починку транспорта и тому подобные нужды. В это время Максимилиан отправил курьеров с письмами к пфальцграфу, а также богемским, моравским и силезским сословиям. В них он заявлял, что является исполнителем воли императора, который поручил ему подчинить непокорных. Во Фрейштадте герцог провел также переговоры с доном Бальтазаром де Марадасом, защищавшим южную Богемию от войск Мансфельда.

После этого баварская армия выдвинулась в графство Грацен, но внезапно повернула на юго-восток и покинула Богемию. В Нижней Австрии она должна была соединиться с Бюкуа. 30 августа Максимилиан добрался до Вейтры, и у любого, кто захочет проследить его маршрут, неизбежно возникнет вопрос: почему герцог не избрал более короткий, удобный и безопасный путь по Дунаю, который к тому же обеспечивал прекрасную связь с тыловыми складами? Баварские стратеги впоследствии чувствовали необходимость оправдаться за этот долгий и трудный маневр. В военном отношении он был однозначной ошибкой, причем сразу по нескольким причинам. Во-первых, по правилам войны того времени нельзя было оставить в стороне ряд богемских крепостей, в первую очередь Пильзен: эти крепости закрывали путь на север. Во-вторых, было мало надежд на быстрый захват Праги — большого и хорошо укрепленного города. В-третьих, Христиан Ангальтский мог в любой момент покинуть свои позиции и в последний момент появиться перед Прагой (как это позднее и произошло в действительности).

Даже если он не знал о том, насколько ослаблена армия Лиги распылением сил и эпидемиями, то должен был понимать, что каждый шаг прочь от Дуная и каждый день осени уменьшают боеспособность баварских войск. Пока Бюкуа оставался в своем лагере, богемский главнокомандующий мог не особенно опасаться наступления Максимилиана на своем правом фланге. В официальной баварской истории кампании утверждалось, что герцог своими маршами конца августа — начала сентября хотел ввести противника в заблуждение относительно собственных намерений, создать угрозу Праге и тем самым вынудить оставить Нижнюю Австрию. Все это представляется несостоятельным и надуманным. Сами баварцы признавали, что их армия сильно пострадала во время этого маневра. Хотя Максимилиану повезло обнаружить в Линце 350 бочек (70 000 мер) муки, для перевозки которых сословия Верхней Австрии предоставили ему 220 повозок, в начале сентября нехватка продовольствия стала уже сильно ощущаться. Припасы портились, многое «ставшее отвратительным на вид» пришлось выбросить. От воды солдат отделяло полмили. Не имелось никаких удобств — Максимилиан однажды был вынужден ночевать на сеновале, в другой раз герцога видели сидящим под деревом и обедающим куском черного хлеба. Уже в Линце скончалось несколько баварских придворных; тяготы похода привели к новым смертям, так что блестящая свита Максимилиана сильно поредела. Скончалось и много простых солдат, пытавшихся возместить нехватку хлеба за счет изобилия венгерских фруктов. Общее истощение армии подтверждает и тот факт, что 31 августа ей вновь был предоставлен день отдыха. Днем раньше в Вейтру прибыл от Бюкуа полковник Томас Караччиоло, которому предстояло вести переговоры о совместных действиях. Максимилиан постановил соединить обе армии в четверг 3 сентября у Нойпёллы.

Здесь стоит упомянуть одно любопытное обстоятельство: у обеих армий официально не было единого командующего. Герцог командовал лигистами, Бюкуа — императорскими полками. Что произойдет после того, как две армии соединятся? Хорошо известно, как важно единоначалие на войне. Ощущение значимости своего княжеского титула и понимание пагубных последствий двойного командования, по всей видимости, оказывали свое влияние на решения Максимилиана еще до начала кампании. Сразу же после сосредоточения баварской армии он потребовал от императора, чтобы Бюкуа был подчинен ему. Фердинанд II склонялся к тому, чтобы пойти навстречу герцогу в этом вопросе. В Вене графа Бюкуа называли пассивным и ленивым; окружение императора, считавшее кампанию в Богемии легкой прогулкой к Праге, открыто сомневалось в способностях генерала после его долгого бездействия на богемской границе. Однако о пожелании Максимилиана сначала сообщили Бюкуа, совершенно не собиравшемуся подчиняться баварскому герцогу, военные таланты которого он оценивал весьма невысоко. Генерал сослался на свой патент, в соответствии с которым он мог быть подчинен только одному из эрцгерцогов.

Как уже говорилось выше, Максимилиан действительно не обладал полководческим даром. Но сравнивая состав и оснащение своих сил с союзными и вражескими армиями, герцог имел все основания быть довольным собой. У него имелось все необходимое, другим многого не хватало. Герцог был убежден, что сделал все возможное в организационной сфере, нанял хороших генералов и сражается за правое дело — это давало ему определенное моральное превосходство. Он ни минуты не сомневался в конечном успехе кампании. Все колебания осторожного Бюкуа казались ему проявлениями злой воли, каждое упущение в борьбе с противником — сознательным саботажем. Почти на каждой странице баварских отчетов о войне слышны жалобы на медлительность императорских войск, их позднее выступление с привала — с обычным заключением, что из-за этого оказалась упущена «прекрасная победа» и шанс если не разгромить, то нанести чувствительный урон противнику.

Примечательно, что равнодушный к военному искусству герцог, а не опытный императорский генерал выступает в роли движущей силы всей кампании. Именно наступательный порыв Максимилиана обеспечил конечный успех. Как мы вскоре увидим, речь в конечном счете шла о выигрыше нескольких дней. И в том, что это дни действительно были выиграны, несомненная заслуга Максимилиана. Бюкуа, конечно, мог вспоминать, как на протяжении двух лет в сложнейших условиях защищал целостность австрийской монархии, и считать незаслуженным унижением необходимость выполнять приказы герцога, еще ни разу не участвовавшего в крупных военных операциях. Благородная резкость генерала уже проявилась в его отношениях с Дампьером. Кроме того, в окружении Бюкуа могли гордиться ветеранами в рядах императорской армии, многие из которых сражались еще в войне с Венецией, и насмешливо говорить о «рекрутах», нанятых Лигой.

Неудивительно, что с момента соединения сил двух армий началась серия внутренних конфликтов и ссор. Благодаря монаршему авторитету Максимилиана и общности интересов удалось достичь некого единства в том, что касалось стратегии в целом. Но вопросы исполнения общего плана приходилось снова и снова решать на утомительных переговорах. Каждый раз, когда Максимилиану приходилось вести с Бюкуа диалог на равных, он воспринимал это как унижение своего герцогского достоинства. Генерал, в свою очередь, так и не смог преодолеть обиду за то, что оказался оттеснен на вторую роль. Одно из самых удивительных явлений этой кампании заключалось как раз в том, что взаимное недовольство командующих, дошедшее практически до взаимной ненависти, не помешало им добиться совместного успеха.

1 сентября Максимилиан выдвинулся навстречу императорским войскам к Цветтелю и надеялся соединиться с Бюкуа на следующий день в Нойпёлле. День прошел, но императорские полки так и не появились. Когда баварский авангард 6 сентября уже пришел в движение, в герцогской штаб-квартире появился капитан Мероде и заявил, что Бюкуа не смог покинуть свой лагерь, потому что в противном случае подставил бы врагу открытый фланг протяженностью более одной французской мили[25]. Поэтому он приглашает Максимилиана на свой командный пункт в Кремсе. В баварской штаб-квартире были всерьез разозлены тем, что граф сообщает о своих планах так поздно и просит баварцев проделать путь, в который сам опасается пуститься. Герцог даже подозревал, что Бюкуа намеренно заманивает его в ловушку, и со ссылкой на усталость своих солдат отклонил просьбу генерала. Последнему пришлось на следующий день все-таки сняться с лагеря и двинуться навстречу лигистам обходным путем через город Круммау, который он взял по пути. Две армии встретились 8 сентября у замка Грейленштейн неподалеку от Оберндорфа. Поскольку и Бюкуа, и герцог были знатоками придворного этикета, при первой встрече ни один не показал своих искренних чувств — они поприветствовали друг друга самым дружелюбным образом. Граф поцеловал руку Максимилиану; после долгой беседы Бюкуа попросил герцога назначить пароль на ночь. Максимилиан некоторое время отказывался, утверждая, что прибыл не повелевать императорской армией, а помочь ей.

На следующее утро герцог инспектировал императорские полки. Лошади в кавалерии исхудали, что особенно бросалось в глаза на фоне откормленных баварских коней. Ветераны императорской пехоты, напротив, производили куда лучшее впечатление, чем сильно пострадавшие от болезней и тягот баварские солдаты. По свидетельству современников, каждый из этих старых солдат вел себя как опытный капитан. У Бюкуа было десять пушек — пять тяжелых и средних, пять полевых.

Казалось, все идет как можно лучше. Однако уже вскоре вспыхнула ссора из-за расквартирования солдат[26]. Когда комендант находившегося по соседству нижнеавстрийского города Хорн против всех ожиданий заявил о готовности сдаться, Максимилиан настоятельно попросил Бюкуа не штурмовать эту крепость самовольно, если переговоры окончатся ничем. Графу надлежало дождаться герцога, чтобы можно было провести совместную рекогносцировку и подготовить штурм. Как утверждали впоследствии баварцы, Бюкуа не обратил на это письмо ни малейшего внимания, развернул свою артиллерию и захватил город, чтобы присвоить себе всю славу; герцогу он сообщил о произошедшем только тогда, когда тот уже получил сведения из другого источника. Легко сделать вывод, — с горечью говорится в баварском тексте, — что графу больше нравилось командовать, чем подчиняться командам.

Однако внешне все эти противоречия никак не проявлялись. Когда объединенная армада 11 сентября отправилась в путь, движение происходило так, что со стороны казалось, «будто это одна армия одной страны». Подробное обсуждение вопросов снабжения, которое провели два командующих, задержало выдвижение. Продовольствие поступало только в малом объеме и с большими сложностями, одного транспорта хватало на 4–5 дней. Это, конечно, оказывало влияние и на обсуждавшийся план действий.

Богемская армия в это время расположилась у Дрозендорфа, после чего отошла к Знайму в Моравии. Бюкуа охотно последовал бы за ней, чтобы в соответствии с пожеланиями императорского двора первым делом очистить от врага Австрию. Однако Максимилиан справедливо заявил, что именно на это противник и рассчитывает. Чем дальше союзники уходят от Дуная, тем труднее будет кормить армию в опустошенных вражеских провинциях. Голод, бессмысленные марши, недовольство наемников — такими будут последствия. В сочетании с холодом и эпидемиями они приведут к разложению армии. Если же двинуться в Богемию, то удастся не только сдержать обещание, данное курфюрсту Саксонии, но и заставить противника вступить в открытый бой. Моравию и Австрию получится отвоевать только под Прагой.

В конечном счете Бюкуа согласился с этими продуманными и убедительными доводами, хотя и весьма неохотно. Объединенная армия прошла через Дрозендорф — важный стратегический пункт на стыке Богемии, Нижней Австрии и Моравии, где был оставлен гарнизон — а затем через Вайдхофен, Гмюнд и Грацен добралась 22 сентября до Будвайса. Опираясь на эту крепость, Марадас летом 1620 года вел достаточно удачную малую войну против Мансфельда; теперь он со всеми почестями встретил товарищей по оружию. Марадас лично поскакал навстречу герцогу, а потом провел союзную армию мимо своих испанцев и валлонов, выстроившихся в боевом порядке и дававших залпы в воздух.

В Будвайсе союзники остановились на три дня — это время было использовано для раздачи продовольствия и обсуждения дальнейших действий. Из Вены к Максимилиану поступила просьба о помощи: Бетлен Габор хотел короноваться в Пресбурге венгерской короной и угрожал австрийской столице. Дампьер, который до этого находился в рядах союзной армии, взял на себя командование тремя группировками, собиравшимися в районе Вены. Союзная армия отправила ему на помощь один императорский полк и один полк лигистов. Чтобы не ослаблять ударную мощь своих войск, Максимилиан назначил для выполнения этой миссии оставленный в Линце полк барона Анхольта[27].

Герцога не слишком заботила угроза Вене: город уже удачно пережил два вражеских налета и наверняка сможет теперь, при более благоприятных условиях, сопротивляться венгерской коннице до тех пор, пока в Богемии не произойдет решающее сражение. У Максимилиана хватало своих забот. То, что армия сравнительно легко добралась до Будвайса, являлось немалым успехом. Хотя численность полков сократилась, подкрепления были уже в пути. Семь тысяч солдат полковника Хаймхаузена, оставшиеся в Баварии, уже шли через перевалы Богемского леса. Три тысячи вюрцбургских солдат 6 сентября добрались до Штраубинга. Было также известно, что курфюрст Саксонии вторгся в Лаузиц, а Спинола захватил почти все города Нижнего Пфальца и левый берег Рейна.

Марадас с небольшим гарнизоном остался в Будвайсе, а союзная армия 24 сентября вновь пришла в движение. Она двинулась на северо-запад: императорские полки слева, баварцы справа на приличном расстоянии друг от друга. Разделение сил союзников в тот момент не несло в себе никакой опасности, командующие знали местоположение богемских войск. Бюкуа по пути захватил Прахатиц, Максимилиан — Воднян. 30 сентября был взят Писек, и там обе армии встретились снова.

Грубость и озверение тогдашней солдатчины ярко проявили себя в этом походе. Склонность лигистских солдат к бесчеловечной жестокости уже проявила себя в ходе десятидневных погромов при вступлении в Верхнюю Австрию. Однако Максимилиан и Тилли стремились с величайшей строгостью обуздать их. Поэтому действия лигистских войск в несчастной Богемии еще имели некий оттенок человечности, которого солдаты Бюкуа уже давно лишились[28]. Духовник императорского генерала в своей обычной наивной манере рассказывает нам, что только в Прахатице и Писеке было перебито 2700 человек. Не щадили ни мужчин, ни женщин, ни старых, ни молодых. Жертвами солдатской ярости становились даже католики и сторонники императора. Правоверные тоже должны пройти испытание, чтобы стать достойными Небес, — это утешение иезуита Фицсимона напоминает знаменитые слова эпохи Альбигойских войн: «Убивайте всех, Господь узнает своих!»

Среди солдат Бюкуа особой дикостью, варварством и жестокостью отличались поляки. Польский король Сигизмунд, приходившийся Фердинанду II зятем, из добрых чувств к своему родственнику и во имя католической веры отправил императору военную помощь. Папа Павел V лично просил короля прислать войска, и в январе около 4000 польских солдат прибыли в Вену. Уже там, буквально на глазах императора, они вели себя так, что отовсюду слышались жалобы на их бесчинства. Легкая польская конница должна была стать противовесом венгерским кавалеристам. Но, несмотря на всю свою личную храбрость, она не справлялась с этой задачей[29]. Свидетельством тому служат многочисленные успешные набеги венгров.

Снабжение лигистской армии было организовано так хорошо, как это только было возможно в тех условиях. Из Фрайштадта к армии через регулярные промежутки времени отправлялись колонны повозок с продовольствием. Мы часто читаем в источниках о том, что герцог останавливал наступление, чтобы дождаться подвоза. Ничего подобного в императорской армии не наблюдалось. Казаки Бюкуа день и ночь прочесывали местность в поисках добычи и еды, занимаясь этим даже на виду у противника. Они не делали никаких различий между друзьями и врагами. Все это сильно возмущало баварского герцога, который опасался возмездия Господа за столь варварские действия. Разнузданность поляков подавала пример другим императорским солдатам — отбросам практически всех европейских наций. Они захватили Писек в разгар переговоров между их генералом и богемским комендантом города — без приказа, только из желания грабить и убивать. Максимилиан и Бюкуа (с обнаженной шпагой) напрасно пытались пресечь их бесчинства[30].

Польская вспомогательная конница была известна внутри страны и далеко за ее пределами под именем казаков. Они принадлежали к кавалерийскому подразделению, созданному в 1606 году польским дворянином Иосифом Александром Лисовским. Если не считать довольно многочисленного обоза, ядро этой кавалерии образовывали почти исключительно польские дворяне. К ним присоединялись представители всех сословий и наций, населявших тогдашнюю Польшу. Свое вооружение и способ ведения боя они позаимствовали у малороссийских казаков. Так называемые запорожцы, жившие на нижнем Днепре южнее Киева, также присутствовали в рядах польской вспомогательной кавалерии.

1 октября на военном совете было принято решение двинуться прямо на Пильзен. Нельзя было оставлять эту важную крепость с большим гарнизоном на левом фланге наступающей армии. В то же время фактически отсутствовали шансы быстро взять Пильзен штурмом, учитывая то небольшое число тяжелых орудий, которое имелось в распоряжении армии. Достаточного количества войск для осады у союзников также не было, и решение повернуть на Пильзен можно объяснить только тем, что они надеялись решить дело миром. 11 октября обе армии через Стракониц, Гораздовиц, Грюнберг и Бловиц добрались до Стиновица, где остановились на одиннадцать дней. Бюкуа отправил к Мансфельду для переговоров подполковника Карпезона, взятого в плен при Гарсе. В итоге Мансфельд в обмен на выплату ста тысяч флоринов из герцогской кассы обещал придерживаться нейтралитета. Стороны проявили взаимную вежливость: Максимилиан передал Мансфельду без выкупа его пленных гвардейцев, а тот в свою очередь отправил баварцам провиант из Пильзена.

Поведение Мансфельда в этой ситуации демонстрирует как остроту его ума, так и скверный характер. Христиану Ангальтскому и Фридриху V он объяснял переговоры с противником тем, что хотел выиграть время. Мансфельду действительно удалось обмануть короля, графа Турна и других легковерных людей. Но князь Ангальтский не доверял ему и отправил в Пильзен полковника Пеблисса. В ответ Мансфельд отправился в Рокицан к королю, начал там разыгрывать глубоко оскорбленного человека и требовать отставки.

В Литтице к баварскому герцогу прибыл пфальцский подполковник Бальтазар Якоб фон Шламмерсдорф. Он привез с собой просьбу короля Фридриха V о личной встрече. Герцог ответил согласием, однако только при условии отказа Фридриха от богемской короны. На этом последняя попытка примирения и завершилась. Вскоре Максимилиан узнал, что его резервный корпус под командованием Хаймхаузена (6600 пехотинцев и 1700 всадников) успешно прибыл в Богемию и вместе с Марадасом захватил укрепленные города со множеством пушек в тылу союзной армии.

22 октября последняя продолжила свое движение на север. Союзники прошли чуть западнее Пильзена; со стен и крыш домов за ними наблюдали многочисленные зеваки. Как обычно, баварцы двигались слева, а имперцы справа, сохраняя контакт с противником. Поэтому весьма примечательно, что Тилли впоследствии упрекал императорского генерала в том, что он постоянно просил помощи у лигистов[31].

26 октября союзники добрались до Краловица. Здесь они оказались в самой большой опасности за всю кампанию. Баварский герцог принял решение покинуть армию и вернуться в свои земли. Мы знаем, что уже в Линце его свита начала редеть. По мере усиления военных тягот росла и смертность. И теперь, в конце октября, герцог остался практически в одиночестве. Большая часть тех, кто вместе с ним покинул Мюнхен, лежали в могиле, в лазаретах или находились на пути домой[32]. До Пильзена «почти вопреки природе» стояла прекрасная осенняя погода, дни были теплыми и солнечными. Теперь осень продемонстрировала свою неприятную сторону. Внезапно выпал снег «глубиной по пояс», и о быстром завершении кампании не приходилось и думать. Начиная с захвата Писека, достигнутое с таким трудом согласие с Бюкуа вновь повисло на волоске. Баварский герцог привык к повиновению и строгой дисциплине: однажды он чуть не приговорил одного капрала к смерти за то, что тот назвал неправильный пароль. Постоянные колебания и опоздания Бюкуа, медлительность его маршей и тому подобные вещи постепенно переполнили чашу терпения Максимилиана. Естественные последствия низкой дисциплины императорских войск он принимал за намеренные задержки, за проявления непокорности со стороны генерала.

Нежелание Бюкуа продолжать кампанию становилось тем временем все более явственным. Он считал Прагу неприступной, указывал на резкое ухудшение погоды и все время возвращался к своему любимому проекту — занять зимние квартиры в богатой и еще не разграбленной Моравии. Однако Максимилиан отвергал эту мысль. Он считал, что зимовать можно только в окрестностях Пильзена — а лучше прямо двинуться на Прагу и искать решения там. Напряженность в отношениях двух командующих достигла такого уровня, что генералы Максимилиана стали просить его покинуть армию, чтобы обеспечить единство командования.

Кроме того, герцог отвергал любой комфорт. Ежедневно он присутствовал на мессе на глазах у своих солдат. Его советники жаловались, что он заваливает их работой и сам трудится день и ночь, не давая покоя ни себе, ни другим. Физическая усталость, горечь от потери верных слуг, неприязнь к чинимым имперцами насилиям и раздражение из-за действий Бюкуа влияли на настроение Максимилиана. Если он все же остался с армией, то отнюдь не потому, что его уговорил Бюкуа; тот, кто станет утверждать подобное, ничего не понимает в характере гордого герцога. Это произошло, поскольку императорский генерал отказался от своих планов в отношении Моравии и согласился энергично содействовать исполнению замыслов баварского командования. Когда 27 октября союзные армии двинулись на Зеномат, им следовало радоваться тому, что в их рядах еще находился тот человек, без которого будущее католического дела стало бы весьма неопределенным. В три часа дня 27 октября баварцы впервые столкнулись с главными силами противника[33].

После того, как Бюкуа соединился с баварцами, Христиан Ангальтский двинулся от Эггенбурга к Дрозендорфу. Неожиданное падение Хорна вынудило его продолжить отступление: он оставался верен своей стратегии уклонения от решающей битвы. Христиан двинулся в Моравию, надеясь, что противник последует за ним. Богемский главнокомандующий рассчитывал, что непогода принесет ему спасение, которого он не мог ожидать от своих ненадежных солдат, а также алчных и близоруких богемских баронов. Повернув на Знайм, Христиан правильно оценил стратегические соображения Бюкуа; однако Максимилиан перечеркнул его замысел. Увидев, что уловка не удалась, богемский командующий двинулся на Моравский Будвиц и достиг Нойхауса в Богемии чуть раньше, чем союзники достигли Будвайса. От Нойхауса армия двинулась к Табору, где Христиан серьезно заболел, после чего 28 сентября выступила в направлении Мюльхаузена, пересекла Молдау и 5 октября добралась до Бильчица в пяти милях юго-восточнее Пильзена. Богемское войско находилось в тот момент на одной широте с неприятелем, их разделяло всего несколько часов пути. Настроение в штаб-квартире князя Ангальтского было подавленным, надежды на успех таяли одновременно с тем, как они росли в стане католиков. Впрочем, в богемском лагере, «полном дворян и благородных господ», этого не замечали.

17 октября Фридрих V, совершая рекогносцировку в районе Пильзена, чуть не наткнулся на вражескую армию. Король не имел никакого понятия о планах противника, хотя длительная пауза в действиях врага уже давно должна была открыть ему глаза на происходящее. После прибытия короля в штаб-квартиру Христиан Ангальтский продолжал избегать серьезного столкновения противника. Складывается впечатление, что присутствие Фридриха V вообще не слишком воодушевило солдат. И это вполне естественно: король не умел производить внешнее впечатление и охотнее всего играл со своими детьми. Он не находил ничего зазорного в том, чтобы купаться в Молдау среди простых людей и не особенно любил войну. А ведь даже самый простой солдат способен быстро и точно понять, находится ли его монарх в рядах армии по своему искреннему желанию или с большой неохотой.

В итоге сближение двух армий было отмечено лишь обычными стычками легкой кавалерии, в которых венгры демонстрировали свое превосходство над поляками. Последние сами признавали, что казаки лишились в этих схватках нескольких знамен. В ночь с 11 на 12 октября несколько тысяч венгров напали на деревню Лозина южнее Пильзена, где квартировал баварский подполковник Эрвитт с пятью сотнями нидерландских кавалеристов. Венграм удалось перебить значительное число вражеских солдат и поджечь деревню. В результате в баварской штаб-квартире началась такая суматоха, что сам Максимилиан на всякий случай вскочил на лошадь. 17 октября престарелый баварский генерал Александр фон Хассланг, заболев лихорадкой, покинул армию и направился в Баварию; в трех милях от Лудица венгерский отряд схватил его и, подвергая издевательствам, притащил в свой лагерь. Сын Хассланга, который должен был сопровождать отца, задержался за игрой в своей палатке и подоспел на полчаса позднее, чем следовало. Напрасно Максимилиан пытался спасти генерала, который так много сделал для баварской армии, и даже король Фридрих V и князь Христиан не смогли отнять его у венгров, которые ждали большого выкупа. Лишившись всякого ухода, Хассланг умер 24 октября; даже за его тело венгры потребовали тысячу флоринов.

От Бильшица богемская армия двинулась к Рокицану. 23 октября богемское командование узнало, что их противник накануне начал наступление от Пильзена. Замысел неприятеля стал понятен, и Христиан Ангальтский начал принимать срочные меры. Богемская армия выдвинулась к Мауту, и Фридрих V под прикрытием кавалеристов генерал-вахтмейстера Бубны на некоторое время вернулся в Прагу. Полковника Пеблисса послали в Бераун, чтобы он выяснил, можно ли отправить туда артиллерию и обоз. 25 октября армия прибыла в Унхошт, откуда она была готова либо двинуться на выручку Раконица, либо перекрыть противнику путь на Прагу. На следующий день она добралась до Страшица, и уже там выяснилось, что католики угрожают Раконицу. Пехотный полк Ангальтского-младшего с четырьмя конными ротами герцога Вильгельма Веймарского и несколькими ротами ополчения тут же двинулся в путь, чтобы занять и укрепить «очень важный и сложный проход» в получасе пути западнее Раконица. За этим передовым отрядом вскоре последовала вся армия; кавалерийский полк Ангальтского-старшего двигался в арьергарде. Едва богемцы заняли позиции у Раконица, как показались баварцы.

Тем временем к армии присоединился и король Фридрих V, вернувшийся из Праги. Последнюю ночь он провел в городишке Корнхаус и появился во второй половине дня 27 октября как раз вовремя для того, чтобы увидеть первый серьезный бой.

Максимилиан лично сопровождал баварский авангард — 10–12 рот пехоты и 1200 кавалеристов. Увидев вражескую конницу у рощи западнее Раконица, он немедленно приказал занять важную высоту и завязать бой передовыми частями до подхода основных сил. Через час на поле боя появились пехотные колонны Тилли. Богемцы были утомлены последними трудными маршами и не демонстрировали большой энергии.

Ночью герцог установил на захваченной высоте две пушки и перебросил туда пехотное подкрепление. Сразу же после начала боя он послал к графу Бюкуа сообщить о присутствии врага. Имперцы в этот день маршировали на милю левее баварцев. Вечером граф прибыл к лигистской армии в сопровождении своей охраны; командующие договорились сосредоточить все свои силы на следующий день. Однако 28-го имперцы не появились, и Максимилиан отправил баварцев в атаку, как только рассеялся утренний туман. Итог был не слишком впечатляющим: по словам современника, баварские солдаты попросту бежали с поля боя. На следующий день сильный туман сделал боевые действия невозможными, и обе стороны готовились к продолжению схватки.

Христиан Ангальтский и граф Гогенлоэ решили провести разведку боем в направлении вражеских позиций под прикрытием мушкетеров. Тем временем союзные командующие, приказав баварцам подойти ближе к Раконицу, обозревали с холма богемский лагерь. Прямо перед собой, то есть к западу от Раконица, они видели изрытую лощинами гору, вершина которой была покрыта редким хвойным лесом; среди деревьев расположился кавалерийский полк графа Гогенлоэ, роты Ангальтского-старшего, несколько сот мушкетеров — в общей сложности примерно 1500 богемских солдат[34]. Максимилиан и Тилли хотели атаковать эту гору с юга, но Бюкуа убедил их, что удар с запада имеет больше шансов на успех. Имперцам в этот день пришлось пройти сложный путь: сообщалось, что три их пушки перевернулись по дороге, и поэтому на месте был только неаполитанский полк под командованием Карло Спинелли. По просьбе герцога Бюкуа передал его в распоряжение Максимилиана.

Первой в бой вступила легкая польская кавалерия. Тем временем Тилли построил ударную группировку. В авангарде должен был идти Спинелли, за ним полк Герлиберга и несколько эскадронов лигистской кавалерии под командованием полковника Кратца фон Шарфенштейна. Позади них стояла в боевых порядках вся баварская армия. Вперед были отправлены мушкетеры, которые подтвердили наличие противника в роще и открыли по нему огонь. Ожесточенный бой за гору продолжался несколько часов. В тактическом отношении он был весьма прост: роты одна за другой вступали в схватку с противником, на угрожаемые участки направлялись подкрепления. Итальянцы показали себя достойными своей старой военной славы, они же понесли и наибольшие потери. Майнцские всадники под командованием Кратца[35] также сполна выполнили свой долг. Их командир лично застрелил знаменосца гвардейской роты Ангальтского и захватил расшитый золотом штандарт. Хотя богемцы значительно уступали противнику числом, они храбро держались. Особенно пехота дралась с исключительным упорством, и графы Турн и Шлик едва не попали в плен. Хуже показали себя кавалеристы из полка Гогенлоэ. Их командир, барон Теодор фон Дона, брат известных пфальцских дипломатов Ахатиуса и Кристофа, был ранен в шею и скончался на следующий день. Баварская артиллерия, стрелявшая гранатами «или железными разрывными ядрами», продемонстрировала свое превосходство над богемской. Поскольку князь Ангальтский не планировал удерживать гору любой ценой, он отвел с нее войска еще до полудня.

Радость Максимилиана по поводу одержанной победы наверняка была большой. Герцог считал, что наголову разгромил бы противника, если бы имперцы подоспели вовремя. Он постоянно посылал гонцов, чтобы поторопить Бюкуа. Однако императорские полки подоспели только через два часа после окончания боя. Они развернулись левее баварцев и отбросили трехтысячный богемский отряд, пытавшийся занять позиции на болотистой равнине.

В течение ночи обе армии сосредоточились и начали окапываться. Имперцы были защищены от огня вражеской артиллерии складками местности. В баварской штаб-квартире царило недовольство союзником, который так долго медлил, даже старшие офицеры открыто говорили о том, что Бюкуа намеренно стремился к поражению герцога, поскольку не хотел, чтобы Максимилиан за несколько месяцев достиг большего, чем он сам за несколько лет.

Позиции сторон выглядели следующим образом. Богемцы заняли холм западнее Раконица, который был ниже, чем захваченная католиками гора. Между этими двумя вершинами, чуть левее богемских позиций и прямо перед баварцами, были расположены маленькая церквушка и кладбище, окруженное каменной стеной. Имперцы были отделены от противника глубокой низиной. Источники не сообщают о том, что баварцы укрепляли захваченную гору: очевидно, расстояние от нее до богемских позиций было слишком велико для тогдашней артиллерии. Как баварцы, так и имперцы строили в ночь на 31 октября укрепления на равнине. Тилли приказал возвести валы, чтобы по возможности установить пушки на такой же высоте, что и противник. Солдаты Бюкуа копали траншеи.

Утром 31 октября Максимилиан вместе с высшими офицерами обеих армий приблизился к вражеским позициям. Пушечное ядро оторвало обе ноги у сопровождавшего его барона Филиппа Макса Фуггера. Рекогносцировка показала, что богемцы избрали столь удачную позицию и укрепили ее так хорошо, что успех атаки сомнителен, а потери наверняка окажутся большими. По всей видимости, Христиан Ангальтский намеренно не стал тратить силы во вчерашнем сражении, чтобы привлечь как можно больше солдат к земляным работам. Баварцы пришли к выводу, что ничего не выиграют, даже если будут год стоять перед вражеской армией. В итоге командующие решили обойти позицию противника и двинуться прямо на Прагу. При этом они понимали, что несколько дней придется потратить на стычки и отдых солдат.

Нехватка продовольствия тем временем снова становилась угрожающей: в лагере уже пять дней не было хлеба. Даже Бюкуа оказался вынужден попросить лигистов поделиться припасами[36]. Ситуация с мясом была немного лучше: солдаты жарили кровавые ломти на кострах. Маркитанты продавали по высокой цене кислое вино. Как и в худшие дни кампании в начале сентября, быстро росло число заболевших. Целая толпа баварских придворных покинула армию в эти дни. Укрепления обеих сторон находились достаточно близко друг от друга, и солдаты переругивались с типичным юмором ландскнехтов. Серьезных боевых операций не предпринималось; в час пополудни, когда рассеивался туман, ежедневно начиналась артиллерийская и ружейная перестрелка. Учитывая короткий световой день, длилась она недолго и большого вреда противнику не наносила. Бюкуа несколько раз попытался атаковать находившихся напротив него венгров. Между последними и служившими в императорской армии валлонами и итальянцами существовала жесточайшая взаимная ненависть; они не брали друг друга в плен. 2 ноября попытка атаки провалилась, поскольку колонны имперцев разворачивались слишком медленно. 4-го венгры получили заранее сведения о планах противника, и, когда имперцы перешли в наступление, открыли плотину. Вода хлынула в низину и доходила солдатам Бюкуа до груди. Поскольку венгры отошли на высоты, атаку пришлось прервать.

Более успешными оказались действия баварцев. Упомянутую выше церквушку на нейтральной полосе занимало около трех десятков богемских мушкетеров. Они доставляли серьезные неудобства, поскольку отрезали баварцев от воды. Именно поэтому Максимилиан решил в День всех святых захватить церковь. После безрезультатной артиллерийской подготовки (одно-единственное ядро попало в крышу здания) добровольцы из всех полков (в том числе неаполитанцы Бюкуа) сначала открыли огонь из лощины, а затем по сигналу бросились вперед. Перепрыгнув через стену кладбища, они смогли перебить весь гарнизон. Подготовка баварцев к этой атаке была прекрасно видна с главной богемской позиции, но там предпочли принести маленький гарнизон в жертву, лишь бы не подвергать себя опасности.

Во вторник Ъ ноября прибыл долгожданный провиант, а также боеприпасы и деньги из Баварии. Причина задержки заключалась в том, что Максимилиан получил известие о намерении противника перехватить конвой в районе Пильзена. В ночь на 24 октября герцог отправил двух курьеров к полковнику Линдело, командовавшему этим обозом, с приказом остановиться на баварской границе, пока опасность не минует. Слишком многое зависело от безопасного прибытия провианта. Линдело получил приказ в открытом поле у Пласса; полковник немедленно повернул назад и отошел к Таусу, чтобы позднее вновь пуститься в путь. Провиант должны были встречать 29 кавалерийских рот и 500 мушкетеров; на помощь им выслали еще 14 лучших кавалерийских рот. Эти предосторожности оказались отнюдь не напрасными. В одном из лесов венгры атаковали конвой с трех сторон, перебили часть охраны, однако в конечном счете вынуждены были отступить под огнем нидерландских мушкетеров.

4 ноября к лигистам прибыло долгожданное подкрепление: отряд епископа Бамберг-Вюрцбургского, Иоганна Готфрида фон Ашхаузена, который до этого под руководством Бальтазара де Марадаса занимался захватом крепостей в тылу союзной армии. Численность этого отряда под командованием полковника Бауэра фон Айзенэка[37] составляла 2500 пехотинцев и 600 кавалеристов. Вечером того же дня имперцам грозила большая беда: когда Бюкуа, как обычно, объезжал свою передовую линию в красной одежде — прекрасная цель, заметная издали — мушкетная пуля попала ему «в сокрытое место». Генерал сохранил присутствие духа; его отвезли в ближайшую деревню, причем он по пути еще посетил князя Максимилиана Лихтенштейнского. Бюкуа не сложил с себя полномочия командующего, а продолжал распоряжаться как ни в чем не бывало. Его рана оказалась не смертельной, однако он на долгое время лишился возможности ездить верхом. Ему пришлось следовать за армией на повозке, что отнюдь не ускоряло ее движение.

Распределив продовольствие, обе армии 5 ноября в соответствии с договоренностями двинулись от Раконица на Прагу. В этот момент пришло известие о том, что накануне городок Лаун сдался небольшому смешанному отряду под командованием императорского полковника Альбрехта фон Валленштейна. В результате левый фланг наступающих был полностью прикрыт. По словам очевидцев, солдаты католического войска были в хорошем настроении. Развевались знамена, оружие сверкало на ярком осеннем солнце.