Дебют Тридцатилетней войны. Битва на Белой горе 8 ноября 1620 года

Часть вторая. Сражение

Ближе к двум часам дня 5 ноября богемцы обнаружили отход противника. Союзники оставили некоторое число мушкетеров на опушках рощ. Однако их быстро оттеснили, и венгры пустились вслед за врагом, чтобы выяснить его намерения. Тем временем король собрал на военный совет своих генералов. Князь Ангальтский полагал, что противник идет на Прагу и его нужно любой ценой опередить. Старший Турн прервал командующего, заявив, что это невозможно. Он готов поспорить на свою собственную голову, что противник не пойдет прямо на столицу, а сначала попытается захватить в своей обычной манере все ближайшие города. Не Прагу нужно защищать, а ее окрестности! В итоге решение так и не было принято.

Вечером от венгерских разведчиков поступили донесения, не оставлявшие сомнений относительно направления движения католиков. Теперь нужно было действовать быстро. Ночью граф Турн-старший со своим полком был отправлен в Прагу. Солдаты охотно, не требуя ни отдыха, ни пищи, преодолели отделявшие их от столицы семь миль. Турн был выбран для этой миссии, поскольку он носил титул бургграфа Карлштейна и в качестве такового должен был защищать находившуюся в Праге корону. Это отлично показывает, насколько большую роль играли средневековые традиции даже в тот критический момент. Оставшаяся часть богемской армии пустилась в путь утром 6 ноября.

Поскольку хорошая дорога на Прагу была занята противником, богемская армия оказалась вынуждена идти неторными тропами через лес. Чтобы ускорить марш, князь Ангальтский приказал отправить обоз в Берауне, где он был защищен от вражеских рейдов рекой. Двигаясь форсированным маршем, Христиан смог на полдня опередить противника. В полдень 7 ноября богемская армия вышла из лесов на открытое пространство между Друзецем и Унхоштом: сначала кавалерия, а несколько часов спустя и пехота. До Праги оставалось всего две мили, противника не наблюдалось. Здесь король вновь покинул свою армию, предположительно для того, чтобы поприветствовать в столице английского посланника. По другой версии, он хотел ускорить доставку денег, провианта и одежды. Князь Ангальтский попросил монарха как можно быстрее доставить из Праги материалы для строительства укреплений на Белой горе.

Сразу же после отъезда Фридриха V, когда Христиан отдавал распоряжения относительно расквартирования своих полков, венгры сообщили, что союзные католические армии быстро движутся к Праге по большой дороге. Войско было тут же поднято по тревоге и построилось в боевые порядки. Вражеский авангард остановился, начались небольшие стычки. Еще до наступления темноты князь Ангальтский направил 500 мушкетеров в сторону Праги для обороны важного дефиле. Ночью богемский командующий принял решение продолжить отход к столице.

Сделать это было довольно сложно, поскольку богемцы расположились на равнине, а их противник в лесу. Тем не менее в восемь часов вечера отход начался с соблюдением величайшей тишины. Чтобы ввести противника в заблуждение, были оставлены солдаты, поддерживавшие огонь бивачных костров. Возможно, вопреки воле командующего венгры подожгли несколько окрестных деревень. Пламя пожаров ярко освещало местность. За час до полуночи богемская армия добралась до Белой горы.

Солдаты сильно устали, многие просто легли на землю и уснули. Жители Праги тоже спокойно спали — многие из них в последний раз. Для приема отходящей армии не было сделано ровным счетом ничего. Восемью днями ранее сословия отправили немного одежды и хлеба для солдат в Ракониц. Но никаких денег не было выплачено ни тогда, ни сейчас. Никто не пошевелил даже пальцем для строительства укреплений на горе, никто не поприветствовал подошедшую армию. Даже сами богемские вожаки не верили в то, что битва состоится. Они знали осторожную стратегию Бюкуа и считали, что после столь утомительных маршей невозможно убедить солдат атаковать противника, занявшего позиции на высотах. В результате вся богемская армия в течение нескольких часов наслаждалась заслуженным отдыхом. Только венгры и несколько немецких эскадронов не стали взбираться на гору и остались у ее подножия в деревне Русин. По свидетельству одного из очевидцев, освещенная ярким светом луны Белая гора выглядела в эту ночь восхитительно.

Объединенная католическая армия начала движение только во второй половине дня 5 ноября из-за сильного тумана. Перед этим императорские и баварские генералы-артиллеристы, квартирмейстеры и другие командиры разведали дорогу через лес. Для прикрытия отхода были оставлены двести лотарингских мушкетеров Флоренвиля. Для большей безопасности обе армии должны были прийти в движение одновременно, после чего в назначенном месте развернуться в боевые порядки и продолжить наступление привычным образом — баварцы слева, имперцы справа. Когда баварцы добрались до назначенной им точки сбора, они некоторое время ждали прибытия императорских полков и прочесывали окрестные леса. Выяснилось, что всякий контакт с богемцами потерян и на много часов пути вокруг нет ни единого вражеского солдата. Чувствуя себя в полной безопасности, Тилли приказал продолжить марш. Баварцы при этом значительно отклонились вправо, и, проходя через лес, Тилли получил от Бюкуа известие о том, что лигисты заняли предназначенную для него дорогу и должны ее освободить. Баварский генерал высокомерно ответил, что солдаты герцога Баварии следовали приказам своих командиров, которые прекрасно знают, что имперцы должны идти правее — вдоль долины и прудов. Бюкуа счел, что Тилли намеренно хочет оскорбить его и специально перекрыл ему путь. На самом деле баварец действительно был отчасти виноват в произошедшем[38]. Имперцы в результате добрались до назначенных им квартир в Лишане только глубокой ночью.

Бюкуа лично отправился к Максимилиану, чтобы согласовать с ним план на следующий день. Было достигнуто соглашение о том, что баварцы останутся впереди, поскольку пропуск имперцев мимо их огромного обоза занял бы слишком много времени. И все же путаницы хватало. 6 ноября баварцы своевременно добрались до Страшица, захватив по пути 30 повозок с провиантом и перебив две сотни венгров, которые их прикрывали. Короткое сопротивление маленького гарнизона Страшица было быстро сломлено. Имперцы же добрались до этого населенного пункта только к пяти часам утра 7 ноября. Бюкуа утверждал, что виной тому был огромный баварский обоз, забивший все дороги, и объяснял задержку с выступлением своих войск 7 ноября их поздним прибытием; солдатам нужно было предоставить хотя бы короткий отдых. Тилли, напротив, заявлял, что виной всему низкая дисциплина имперцев, их обычная медлительность и лень. Сам Бюкуа прибыл в Страшиц уже в девять часов вечера, приказал перебинтовать свою рану, немного отдохнул и в полночь вновь сел в экипаж, чтобы догнать авангард. В Страшице граф также получил от Тилли известие о том, что богемская армия идет на Прагу — возможно, еще есть шанс ее опередить. Союзники решили оставить в Страшице основную часть обоза и утром как можно раньше пуститься в погоню за врагом. Однако в свете вышесказанного представляется вполне естественным, что эту договоренность не удалось воплотить в жизнь.

С рассветом баварцы выдвинулись к месту сбора и несколько часов ждали «с большим недовольством» своих союзников. Наступил полдень, а имперцы все не появлялись. Максимилиан разозлился и отправил гонцов в Страшиц; те застали императорских солдат спокойно отдыхающими на своих квартирах. В это же время баварские дозоры из района Тухловица сообщили о появлении трех или четырех конных отрядов противника; как мы уже знаем, это была вышедшая из леса кавалерия богемской армии. Она находилась уже неподалеку от места, назначенного союзниками в качестве точки сбора. Надеясь на скорый подход Бюкуа, Максимилиан решил понемногу начать движение. Когда богемская кавалерия заметила наступление баварцев, она отошла к основным силам армии у Унхошта.

Герцог последовал за отступающим противником, но двигался медленно, опасаясь засады. Внезапно, поднявшись на высоту, он увидел перед собой всю вражескую армию в боевом построении. Она стояла на равнине в невыгодных для себя условиях. Максимилиан немедленно поспешил к своим полкам и лично помог их построить. Конные гонцы поскакали к Бюкуа, чтобы сообщить о представившейся союзникам прекрасной возможности и поторопить имперцев. Максимилиан уже давно всем сердцем желал сражения, он сильно сожалел о том, что не удалось дать решительный бой у Раконица! Теперь наконец появилась возможность одним ударом решить судьбу кампании, если только имперцы появятся вовремя.

Полдень давно прошел, а ноябрьские дни коротки. Атаковать превосходящие, особенно в кавалерии, силы противника одной только лигистской армией стало бы безумием, а Максимилиан по природе своей не был расположен к риску. Он бросал страстные взгляды в сторону Страшица. Однако, как писал Тилли, императорские полки прибывали поодиночке, и это заняло столько времени, что наступила ночь и благоприятная возможность оказалась упущена. Герцог был очень зол по этому поводу, и даже императорские полковники и офицеры испытывали сожаление. Насколько велико было недовольство Максимилиана, показывает тот факт, что составленная в весьма дипломатичных выражениях баварская официальная история кампании описывает этот день весьма жесткими словами.

Баварская армия до наступления ночи оставалась на своем месте, отделенная от врага лишь небольшой возвышенностью. Ее предводители не подозревали, что богемцы как раз начали отход к Праге, и думали о том, чтобы начать строительство укреплений на этой возвышенности и разместить там свою артиллерию, которая смогла бы господствовать над полем боя. В девять часов вечера Тилли вместе с генералом баварской артиллерии Александром бароном Грооте[39] отправился к кавалеристам, находившимся на передовой. В процессе рекогносцировки оба генерала заметили, что бивачные огни противника будто бы стали более тусклыми. Тилли поскакал с кавалеристами вперед и, все еще испытывая некоторые сомнения (признак того, как искусно богемцы замаскировали свой отход), отправил на разведку капитана с двадцатью всадниками. Последние вскоре вернулись с сообщением о том, что противник оставил свой лагерь и, похоже, не в лучшем порядке отходит к Праге.

Тилли немедленно поспешил в штаб-квартиру герцога и сообщил ему о происходящем, а также высказал свое мнение. Максимилиан одобрил намерения своего генерала и заявил, что противника надо немедленно преследовать; он также приказал известить обо всем Бюкуа. Поскольку последнее задание являлось весьма важным, Тилли лично отправился вместе с бароном фон Грооте в штаб-квартиру императорского полководца. К своему большому раздражению, баварский генерал узнал, что Бюкуа уже в курсе отхода богемцев[40] и отправил полковника Гошье для наблюдения за ними. Когда Тилли сказал, что герцог желает преследовать врага и попытаться под покровом ночи отбить у него пушки, граф возразил, что считает это невозможным, поскольку его солдаты очень устали, к тому же их квартиры разбросаны на большом пространстве — пока они соберутся, враг уже уйдет. Однако Бюкуа выразил уверенность, что Гошье сумеет навредить врагу. На это Тилли ответил, что Гошье со своими пятьюстами всадниками ничего не сможет сделать богемцам с их сильной кавалерией. Речь всегда шла о том, что нужно идти на Прагу, чтобы преследовать врага и использовать благоприятную возможность для удара. Теперь время пришло, и упускать шанс нельзя. Убедил ли его баварский генерал или он переменил мнение самостоятельно, только Бюкуа все-таки приказал своим солдатам начать наступление.

Как мы уже знаем, венгры и часть немецкой кавалерии богемской армии расположилась на ночь с 7 на 8 ноября в деревне Русин у подножия Белой горы. Бюкуа узнал об этом и последовал старому правилу испанской школы. Как говорил Мендоса, если лагеря враждующих армий расположены поблизости друг от друга, опытный и умелый командир найдет способ ослабить противника; он должен организовать ночную вылазку отряда аркебузиров и алебардщиков под командованием проверенного, храброго и умного солдата. Бюкуа сформировал отряд из 500 всадников и 1000 валлонских пехотинцев и доверил его старому ветерану с тридцатилетним стажем — бургундскому полковнику Гошье. На рассвете отряд добрался до деревни Русин и устроил жестокую побудку венграм, не потрудившимся выставить дозоры. Суматоха была усилена еще и тем, что венгерский командир Борнемисса был несколько дней назад ранен и находился в Праге. Валлоны устроили кровавую месть за все зло, которое им причинили венгры. Пощады они не давали, пленных не брали; барон Петерсгейм собственной рукой вышиб из седла командовавшего венграми дворянина. Было перебито около 200 человек, захвачено около 1000 лошадей и много имущества, в том числе большой железный сундук, доверху набитый дукатами. При свете от горящей деревни венгры сломя голову бежали вверх по склону горы[41].

Шум боя, зарево пожаров и спешащие вверх по склону беглецы вызвали суматоху в богемском лагере. Князь Ангальтский считал, что венгры еще этой же ночью бежали бы прочь, если бы знали дорогу. Проявления паники были отмечены даже у нескольких богемских пехотных полков, которые до этого не подавали никаких признаков слабости. Командующий поговорил с солдатами и успокоил их. Однако само происшествие выглядело недобрым предзнаменованием. Отдыхать этой ночью богемцы больше не смогли. Все, кто еще оставался у подножия горы, спешно поднялись наверх. До наступления дня армия находилась в полной боевой готовности.

Еще до начала вылазки баварская армия начала выдвижение из района Тухловица. Максимилиан лично сел на лошадь около полуночи и возглавил колонну. Рассвет баварцы встретили у деревни Гостивиц. Здесь находившийся в авангарде Тилли получил известие о том, что на той стороне деревни уже началась схватка с вражескими форпостами, и приказал остановиться. Он хотел сперва известить обо всем герцога и дождаться остальную часть армии. Для поддержки передового отряда и наблюдения за противником Тилли приказал барону Иоганну Якобу фон Анхольту с 200 всадниками выдвинуться на другую сторону деревни; вскоре он и сам отправился туда же. Гостивиц с востока окружен низкими холмами, с которых открывается вид на Белую гору.

Если смотреть на Белую гору с запада, то видишь перед собой цепочку из трех возвышенностей высотой до 1200 футов, разделенных долинами. Склоны двух северных сравнительно пологие, южная же самая высокая и самая крутая. Вся эта цепочка тянется с северо-востока на юго-запад. У подножия южной возвышенности находится деревня Реп; этот район имел большое значение для развертывания императорской армии. На юго-востоке Белая гора круто обрывается в долину Мотола и Кошира. У самой северной из трех возвышенностей находился окруженный стенами королевский зверинец, в котором был построен охотничий замок богемских королей в форме шестиконечной звезды — так называемая «Звезда». Эта часть Белой горы изрезана многочисленными оврагами: она сначала полого, затем довольно круто спускается к речке Шарка и расположенной позади нее деревне Русин. Белая гора представляет собой таким образом холмистое плато с более крутым западным склоном и более пологим восточным, обращенным к Праге. Оно поднимается среди равнины, напоминающей своим рельефом волнующееся море. За исключением одного места южнее «Звезды», подъем на Белую гору сам по себе нигде не представляет больших сложностей. В эпоху Тридцатилетней войны гору еще не застроили, ее поверхность была песчаной и неровной. В западной части имелись каменоломни, вершины местами покрывал густой кустарник. К западу от горы протекала небольшая речка Шарка, берущая свое начало в болотах между деревнями Литовиц и Бржве. Эта речка, которую еще называют Литовицким ручьем, течет мимо Гостивица, затем поворачивает на восток к Белой горе и у ее подножия резко устремляется на северо-восток. Далее она течет мимо Русина к Либоцу и Велеславину и впадает в Молдау у Подбабы неподалеку от Праги. Неподалеку от Репа, где речка резко поворачивает, через нее переброшен мостик, который сыграет большую роль в сражении у Белой горы. Именно для прикрытия этого прохода Христиан Ангальтский вечером 7 ноября отправил 500 мушкетеров. По нему следующей ночью вся богемская армия прошла к Белой горе. Возле своего устья Шарка превращается в быструю, даже бурную речку, но по равнине она лениво петляет. В 1620 году она была довольно широка и, хотя не представляла собой серьезного препятствия, все же могла задержать атаку. Обширные заболоченные участки тянулись вдоль обоих ее берегов. Между Русином и Белой горой оставалась лишь не слишком широкая полоса твердой почвы, на которой баварско-лигистская армия могла изготовиться к сражению.

Мы покинули Тилли в тот момент, когда он находился в первых рядах своих солдат у деревни Гостивиц. Посмотрев в сторону Белой горы, генерал обнаружил равнинный участок, хорошо подходящий для развертывания армии. После этого он вернулся к основным силам. Здесь Тилли встретил графа Бюкуа в экипаже и сообщил ему, что противник находится по ту сторону деревни. Граф заявил, что нужно остановить наступление и развернуть войска в боевое построение. Тилли возразил, что до деревни для этого нет подходящего места, а формации в любом случае не смогут сохранить свою целостность при движении через Гостивиц. После этого баварский генерал, не дожидаясь, пока удастся договориться с имперцами, направил свою армию через деревню. Как только первые батальоны и эскадроны баварцев показались на равнине, рассеянные по ней вражеские стрелки отступили за Шарку по упомянутому мостику.

Предположительно для того, чтобы не упустить время и возможность нанести врагу новый удар, Тилли приказал лигистской армии начать наступление с позиции восточнее Гостивица. Заметив, что передовые отряды ведут бой за мостик через Шарку, он отправил туда пехотный авангард. Мы не знаем, прислал ли Христиан Ангальтский подкрепление тем пятистам мушкетерам, которым он поручил оборонять мост. Весьма вероятно, что он не сделал этого, потому что когда крупные силы баварцев подошли к мосту, богемские мушкетеры отступили назад к основным силам. Одновременно они оставили без прикрытия южную вершину Белой горы, склон которой плавно спускается к деревне Реп.

Командир баварского авангарда генерал-вахтмейстер барон фон Анхольт пересек речку по мосту, не встретив никакого сопротивления, и занял упомянутую возвышенность. Таким образом баварцы оказались на позиции, которая была не ниже позиции противника — а возможно, даже и выше. Чтобы поддержать Анхольта, Тилли отправил через мост лотарингский полк под командованием полковника Флоренвиля, который занял позиции в кустарнике. Сам баварский генерал вернулся к основным силам, чтобы провести их тем же путем. Во время его отсутствия Анхольт обнаружил очень выгодную позицию на самой вершине возвышенности, рядом с каменоломней, и приказал полковнику Флоренвилю занять ее. Вернувшись, Тилли узнал об этом маневре и оказался весьма недоволен тем, что все произошло без его приказа; но лично осмотрев местность, генерал признал, что идея была хорошей.

Не все придерживались того же мнения. Бюкуа резко критиковал действия баварского авангарда. Он заявлял, что богемцы при желании могли бы с легкостью уничтожить передовой отряд. Мы потом увидим, что тактическая ошибка Тилли вскоре была обнаружена лучшими богемскими генералами, и не их вина, что Анхольт спокойно оставался на вершине, пока не подошла помощь. Барон однажды уже побывал в плену у Христиана Ангальтского[42]. Теперь он был весьма близок к тому, чтобы оказаться в том же положении снова. Основные силы баварцев даже не дошли до моста через Шарку, а имперцы находились еще дальше. Критика Бюкуа более чем справедлива. Одной-единственной мощной атаки богемской конницы хватило бы для того, чтобы сбросить солдат Анхольта в болота у подножия горы.

Бюкуа был далеко не одинок в своем суждении. Максимилиан, спешивший к основным силам своей армии, отправил вперед для рекогносцировки бывшего коменданта крепости Уденхейм, своего военного советника Эдуарда Жеральдина, подполковника ирландских солдат на императорской службе. Компанию ему составил Фицсимон. Когда иезуит начал восторгаться смелостью Тилли, Жеральдин указал ему на опасное положение, в котором оказался баварский авангард, и с тревогой заявил, что в случае чего ему будет сложно спастись. Возможно, и сам Тилли был не столь уверен в себе, как он говорил впоследствии. По крайней мере, он постоянно отправлял гонцов к Бюкуа, заклиная его двигаться быстрее. Позднее генерал заявлял, что «подгонял» имперцев только из опасений, что они попытаются вообще уклониться от боя, а богемцы успеют хорошо окопаться. Из той поспешности, с которой противник оставил южную вершину Белой горы и отошел к своим укреплениям, Тилли сделал неверный вывод, что врага уже тогда можно было бы легко разбить, если бы имперцы подоспели вовремя.

Рассказы баварского генерала о произошедшем несут на себе отпечаток некой наивности. Когда на слова Бюкуа о том, что баварцы переправились по мосту в полном беспорядке, Тилли отвечает, что легко выстроил их на другом берегу, это звучит разумно. Однако в пользу своей точки зрения он приводит совершенно смехотворные доводы. Он заявляет, что если бы баварцы наступали в беспорядке, противник не отошел бы так спешно, и если бы богемцы действительно могли порубить лигистов в капусту — как утверждает Бюкуа — они немедленно воспользовались бы представившейся возможностью, пока имперцы не подошли на поле боя.

После долгой паузы императорские полки, наконец, появились на сцене[43]. Бюкуа ждал их в Гостивице, с недовольством наблюдая за тем, что расстояние между рвущимися в бой баварцами и его собственными войсками непрерывно увеличивается[44]. Едва выдвинувшись из Гостивица, он приказал своей выстроенной Максимилианом Лихтенштейнским[45] в боевой порядок пехоте забрать правее — то ли потому, что прямой путь перекрыли тяжелая баварская артиллерия и обоз, то ли потому, что он в принципе считал эту дорогу слишком плохой. Обходной путь оказался очень удобным, никаких препятствий на нем не встретилось.

Бюкуа вообще не хотел сражения. Старое правило испанской школы предписывало не посылать в бой уставших солдат. Изнуренные пикинеры не смогут выдержать вражескую атаку, мушкетеры не сумеют метко стрелять, а кавалерия не будет действовать с необходимой скоростью и энергией. Вероятно, именно об этом думал генерал. Максимилиан Лихтенштейнский приказал пехоте остановиться примерно в тысяче шагов от противника. Императорская кавалерия, отделенная от богемских позиций Шаркой, двинулась по большой дороге следом за баварцами. Бюкуа, находившийся в экипаже в рядах арьергарда, к своему величайшему изумлению увидел, что баварцы покинули свои позиции у южной вершины и стали отходить влево, под прикрытие крутого северо-западного склона горы. До этого были видны лишь отдельные эскадроны вражеской кавалерии — теперь в бой вступила и артиллерия. Богемцы искусно расположили свои пушки на левом крыле таким образом, что они простреливали весь склон южной возвышенности. Это оказало бы серьезное влияние на дальнейший ход битвы, если бы большинство снарядов не летело слишком высоко над баварцами.

Тилли начал маневр влево из лучших соображений: он не хотел напрасно подставлять свои войска под обстрел до подхода имперцев, а также намеревался оставить полкам Бюкуа достаточно места для развертывания. Ему казалось само собой разумеющимся, что баварцы в соответствии с обычной практикой образуют левое крыло. Бюкуа впоследствии упрекал Тилли в том, что лигисты отошли слишком далеко, и в результате между союзными армиями образовалась большая брешь. Баварский полководец в ответ указывал на то, что болотистая местность между Шаркой и подножием горы была слишком обширна, и его войска даже при большом желании не могли сдвинуться влево дальше определенного рубежа. Лигисты заняли позиции напротив вершины (или, вернее сказать, под ней), на которой были установлены богемские орудия правого крыла. Справа от этой позиции проходила большая дорога, ведущая от Праги на Бераун.

Императорский генерал был, однако, недоволен. Хотя он сам направил свои полки правее, не поставив в известность герцога или Тилли, его возмущала самодеятельность баварского полководца, который, с его точки зрения, действовал слишком смело, рискованно и в конечном счете ошибочно. Императорская пехота до этого маневра двигалась по правому берегу Шарки; теперь Бюкуа вынужден был направить ее левее, чтобы восстановить потерянный контакт с союзником. При этом хорошую дорогу пришлось оставить, и имперцы двинулись вброд через болото, простиравшееся вдоль Шарки от моста до отрога Белой горы, спускавшегося к деревне Реп. Пушки левого богемского крыла были направлены прямо на это болото. Как только императорские солдаты начали пересекать его (их правый фланг находился у Репа), они попали под сильнейший обстрел.

Тилли утверждал впоследствии, что Бюкуа внезапно из чистого упрямства приказал остановиться, и в итоге его солдаты стояли под огнем пару часов только для того, чтобы дождаться полковника Гошье, отставшего со своей немногочисленной кавалерией. Даже если речь идет не о «паре часов», а о куда более коротком промежутке времени, следует признать, что императорские полки немало пострадали от богемской артиллерии. Так, французский капитан Фурден был ранен ядром, сорвавшим мясо с его груди, плеча и руки, так что видны были кости. Но упрек Тилли следовало бы адресовать не Бюкуа, а Максимилиану Лихтенштейнскому, командовавшему авангардом императорских войск и вопреки воле графа продвинувшемуся слишком далеко вперед. Когда кавалерия Гошье наконец прибыла, имперская пехота пересекла болото и заняла позицию справа от баварцев. Конница Бюкуа, как уже говорилось выше, осталась на дороге севернее Шарки и теперь переправилась через реку по мосту следом за баварцами; некоторым всадникам с хорошими лошадьми удалось преодолеть реку вплавь.

В итоге вся союзная армия оказалась перед лицом противника. Опасный момент остался позади. Фортуна позволила преодолеть кризис, вызванный в равной степени ревностью и упрямством обоих генералов.

Примечательно, что в отчетах о развертывании обеих армий почти не упоминается имя Максимилиана. Но когда полки заняли свои позиции, герцог вновь вышел на первый план. В баварской штаб-квартире с недоверием следили за маневрами Бюкуа, подозревая, что граф хочет избежать сражения и пойти прямо на Прагу мимо вражеской позиции. Сам Максимилиан не испытывал ни малейшего желания упускать благоприятную возможность наконец-то вступить в бой с противником. Именно поэтому он решил бросить на чашу весов свой авторитет монарха и при необходимости отдавать приказы императорским полковникам через голову Бюкуа. Для этого он сразу же после завершения развертывания созвал на военный совет всех высших офицеров императорской армии; на нем присутствовали также Тилли и генерал-вахтмейстер фон Анхольт. Бюкуа принял участие в совете с огромной неохотой. Действия баварцев в этот день не слишком впечатлили его. Поспешное, необузданное рвение не нравилось полководцу, привыкшему действовать методично. Тилли, объясняя свои действия, впоследствии писал, что нельзя навязать противнику сражение, не подвергая себя опасности и не идя навстречу его огню.

К сожалению, мы не знаем, что сказал бы по этому поводу Бюкуа. Однако можно предположить, что он назвал бы эти слова дилетантскими и добавил бы, что одним воодушевлением сражения не выигрывают. В своем отчете императору он утверждал, что противник вынудил союзные армии атаковать его в невыгодных для них условиях. Богемцы выбрали позицию и, что хуже всего, их боевые порядки оставались скрытыми; было неизвестно, построили ли они укрепления, устроили ли какую-нибудь ловушку, не было ли на пути союзных армий какого-либо труднопреодолимого препятствия. Если бы нечто подобное произошло, враг пушечным и мушкетным огнем смог бы рассеять католические полки и добиться победы. По словам Бюкуа, противнику были предоставлены все возможности, а у союзных армий не имелось даже рубежа, на котором они могли бы передохнуть и перегруппироваться. Эта критика не только свидетельствует о том, что генерал был достойным учеником Александра Пармского, что он все время опасался ловушек и готов был вступить в бой только в том случае, если в тылу находился надежный рубеж для отхода, если он прекрасно знает позицию и силу противника. Она показывает нам полную противоположность характеров Бюкуа и Максимилиана Баварского. Бюкуа являлся всего лишь солдатом, готовым вступать в битву с неопределенным исходом только в самой критической ситуации или в самых благоприятных условиях. Его полководческая слава была для него важнее всего остального. Совершенно иную картину мы видим у Максимилиана. Его уверенность в помощи Господа возвышала его над чисто практическими соображениями. Верующий, волевой, энергичный, он увлекал остальных своим примером.

Мы уделили очень много внимания развертыванию католических армий. Самое время вернуться к богемскому войску, которое после поражения венгров в Русине ожидало рассвета в довольно подавленном настроении. Утро 8 ноября оказалось туманным. Как только видимость немного улучшилась, главнокомандующий вместе с генерал-лейтенантом графом Гогенлоэ отправился на поиски выгодной позиции для своей армии. Оба сошлись на том, чтобы развернуть свои полки между зверинцем и склоном горы, спускающимся к Мотолу. С согласия герцога Ангальтского Гогенлоэ расставил полки в две линии на расстоянии чуть более 200 шагов одна от другой. Здесь стоит напомнить, что Белая гора состоит из трех возвышенностей, и зверинец с замком «Звезда» занимает северо-восточную. Между зверинцем и средней возвышенностью пролегает седловина, которая спускается к Русину. Именно на нее опирался крайний правый фланг богемской армии. Далее к югу богемские позиции проходили через среднюю возвышенность примерно до того места, где позднее соорудили капеллу в честь победы. Далее фронт проходил по хребту южной возвышенности до того места, где плато круто обрывается в долину Мотола и Кошира, по которой протекает ручей. По данным князя Ангальтского, общая протяженность богемской позиции составляла не более 3750 шагов. Она, по сути, шла вдоль самой гряды с юго-запада на северо-восток. Богемцы расположились не на краю плато, а чуть позади, ближе к Праге; снизу их позиция не просматривалась. Однако в этом был и недостаток — противник, в первую очередь имперцы, мог беспрепятственно подняться по склону.

Расположение войск было следующим. На правом крыле в первой линии рядом со «Звездой» находились четыре кавалерийских роты Мансфельда под командованием графа Штирума[46]. Слева от них занимали позиции четыре роты моравской пехоты; ими командовал граф Генрих фон Шлик[47]. Отдельные подразделения пехоты и кавалерии разделяло расстояние в 100–250 шагов. Далее следовали четыре силезские роты, еще четыре роты моравцев, восемь некомплектных нижнеавстрийских рот подполковника графа Бернгарда фон Хофкирхена, четыре роты полка Гогенлоэ, пять рот кавалеристов Гогенлоэ и снова четыре роты пехоты из того же полка Гогенлоэ. К ним примыкали слева одна рота королевской лейб-гвардии (остальные находились в Праге вместе с Фридрихом V) и три роты богемской кавалерии, потом девять рот генерал-вахтмейстера Иоганна фон Бубны и графа Генриха Вильгельма фон Сольмса[48]. Крайний левый фланг занимали шесть рот полка Турна.

Вторая линия была организована аналогичным образом: ее правый фланг образовывали — прямо напротив соответствующих интервалов в первой линии — пять рот моравской кавалерии полковника Ганса фон Штубенфоля. Левее к ним примыкали пять рот верхнеавстрийской пехоты подполковника Габриэля Пехмана, семь конных рот князя Ангальтского-младшего, девять пехотных рот князя Ангальтского-младшего, девять пехотных рот генерал-квартирмейстера Каплира, восемь рот моравской кавалерии Мельхиора фон Кайна. Как и в первой линии, полки были разделены на группы в 2–5 рот, кавалерия и пехота перемешаны друг с другом. Наконец, на левом крыле занимали позиции четыре роты пехотного полка Турна.

Если бы роты второй линии вошли в интервалы первой линии, вся богемская армия выстроилась бы в одну длинную шеренгу. В первой линии насчитывалось в общей сложности 22 пехотных и 34 конные роты, во второй — 18 и 20 соответственно. Не считая венгров, в обеих линиях находилось в общей сложности 13 000 — 14 000 солдат.

Примерно в 200 шагах перед центром первой линии находились 4–6 конных рот «экстраординарного авангарда для охраны и стычек» под командованием подполковника Штрайфа. Увидев это имя, мы можем понять, что речь идет о кавалерийском полке князя Ангальтского, насчитывавшем изначально шесть рот. Неизвестно, что именно побудило командующего разделить полки своей армии и перемешать их друг с другом. Один из источников сообщает, что виной была «сильная стрельба» противника; однако это неверно, поскольку богемская армия уже выстроилась к тому моменту, как баварский авангард только-только покинул Гостивиц. Возможно, князь Ангальтский хотел обеспечить тем самым большую подвижность своих сил. Главнокомандующий знал, что противник превосходит его числом и может легко появиться необходимость отправить подкрепление в какую-либо точку поля боя. Мелкие тактические единицы подходили для этого лучше; оперировать цельными полками было труднее. Возможно, князь Ангальтский стремился обеспечить взаимную поддержку различных подразделений; благодаря удачной позиции на высотах даже небольшие отряды могли действовать весьма эффективно. Наконец, не исключено, что необходимость контролировать обширное пространство от северной до южной вершины сравнительно малыми силами вынудила распределить их подобным образом. Однако наиболее вероятный ответ заключается в том, что диспозиция являлась плодом творчества не князя Ангальтского, а Гогенлоэ.

Именно в этот день Турн и Гогенлоэ своим постоянным вмешательством серьезно затрудняли командующему его работу. За несколько часов, которые оставались до начала сражения, Христиану нужно было сделать массу разных дел. Это вынуждало его переложить часть своих обязанностей на чужие плечи. И Турн, и Гогенлоэ считали себя великими полководцами и отдали массу самостоятельных, но при этом бессмысленных распоряжений, которые командующий уже не успевал отменить.

Около восьми часов утра Христиан Ангальтский вызвал к армии находившегося в Праге графа Турна-старшего. Последний явился на Белую гору через час и обнаружил, что армия по большей части уже построилась. Осмотрев позиции, Турн-старший выразил свою удовлетворенность и заявил, что если бы можно было выбирать любое удобное место для битвы, то ничего лучшего найти бы не удалось. Он понял, что противник хочет любой ценой дать бой, и отправился к командующему венгерской конницей Каспару Корнису, замещавшему генерала Борнемиссу, который лежал раненым в Праге. Лейб-рота Корниса численностью в 300 всадников расположилась рядом с моравской кавалерией на крайнем правом фланге второй линии богемской армии. Остальные венгры оставались в тылу позиции и требовали, чтобы им назначили участок за пределами радиуса действия вражеской артиллерии. С помощью полковника фон Штубенфоля, выступавшего в роли переводчика, Турн заявил Корнису, что последний как предводитель крупного контингента, отправленного на фронт королем Бетленом Габором, имеет право осмотреть позицию и, если найдет в ней какие-то недостатки, заявить об этом, как любой богемский генерал. Его жизнь и честь зависят от исхода сражения не в меньшей степени, чем у других генералов. Чтобы еще больше подогреть тщеславие венгра, Турн попросил составить ему компанию в осмотре поля сражения и самостоятельно найти место, с которого великолепная венгерская конница могла бы нанести неприятелю наибольший ущерб. Турн добавил, что не может отдавать господину Корнису приказы, но хотел бы от всего сердца предложить ему определенное место для развертывания его кавалерии. Сказав это, Турн отвел венгерского полковника на левое крыло богемской армии и показал ему «прекрасное ровное место» (пологий склон южной возвышенности в сторону Репа), где венгры «будут уверенно стоять против вражеских войск». Корнис полностью согласился с выбором позиции и с тем, что венгерская конница сможет оттуда атаковать противника, построившись полумесяцем.

После этого Турн отправился к Христиану Ангальтскому и Гогенлоэ и предложил им сосредоточить часть венгров на правом фланге. Поскольку он считал левое крыло самой слабой частью венгерской линии (здесь мы можем с ним согласиться), то предложил, по его собственным словам, направить туда свой собственный полк, который как раз должен был подойти из Праги. Сам Турн после этого направился к авангарду.

Христиан Ангальтский несколько раз отправлял к Корнису переводчиков, чтобы попросить его выдвинуть 1500 венгерских кавалеристов на позицию примерно в 500 шагах перед левым крылом богемской армии. Мы не знаем, был ли венгерский полковник введен в заблуждение противоречивыми приказами или ему просто удалось достичь иной договоренности, однако его всадники так и не появились в указанном месте. Вместо этого около 5000 кавалеристов выстроились полумесяцем в 500–800 шагах позади второй богемской линии. После событий минувшей ночи венгры находились в отвратительном настроении. Решающее влияние на их дальнейшие действия оказывал тот факт, что ни один из находившихся с ними полковников не пользовался в их рядах авторитетом и что несколько тысяч человек подкрепления вместе с канцлером Бетлена Симоном Печи добрались к тому моменту только до района Шварц-Костелец примерно в пяти милях юго-восточнее Праги.

Помимо перечисленных войск, в распоряжении богемского командования находились еще так называемая королевская рота, кавалерийский полк герцога Вильгельма Веймарского и пехотный полк князя Ангальтского-младшего — в общей сложности около 1800 человек. Гогенлоэ разместил их на территории зверинца, окруженного стеной высотой примерно в человеческий рост[49]. Зверинец представлял собой лиственный лес, в центре которого находился замок «Звезда», окруженный двойной стеной с бойницами. С военной точки зрения это решение было совершенно ошибочным. Для прикрытия фланга на данной сильной позиции хватило бы нескольких рот, а выделять столь крупные силы значило серьезно и бессмысленно ослабить и без того немногочисленную богемскую армию. Исход сражения решался отнюдь не здесь, и прикованная к замку группировка теряла возможность активно вмешаться в происходящее.

Относительно числа и расположения богемской артиллерии известно мало. Когда Христиан Ангальтский говорит о шести пушках, имевшихся в его распоряжении, он наверняка имеет в виду только тяжелые орудия. По данным противника, трофеями стало на три-четыре орудия больше — вероятно, разницу составляют легкие полевые пушки[50]. По данным богемского главнокомандующего, три тяжелые пушки находились в шанце в 200 шагах перед правым крылом первой линии, одна была установлена в недостроенном земляном укреплении перед центром, справа от конницы Штрайфа, и две оставшиеся Турн-старший окопал в 500 шагах слева от крайнего левого фланга. Это были именно те орудия, которые доставили столько неприятностей пехоте Бюкуа в районе Репа. На нарисованной Христианом Ангальтским схеме позиций богемской армии можно видеть два неоконченных шанца, расположенных перед левым крылом. Судя по всему, командующий хотел построить нечто вроде пояса укреплений перед фронтом своей армии. Если бы ему удалось выиграть время для завершения этой работы, как произошло при Раконице, армия была бы спасена. Войска могли бы в любой момент отойти в расположенную рядом Прагу, противник же ввиду непогоды и нехватки продовольствия нес бы большие потери.

Однако князь располагал явно недостаточными средствами для выполнения задуманного. Король Фридрих плохо выполнил задачу, поставленную перед ним накануне. Материалы для строительства укреплений не прибыли из столицы. Шанцевый инструмент, закупленный Христианом на собственные деньги, сильно пострадал в Раконице, так что в распоряжении армии на Белой горе оставалось не более 400 исправных лопат и заступов. Командующий вновь послал в город за инструментом, но прежде чем его доставили, противник атаковал. К этому моменту строительство большинства укреплений не было завершено.

Тилли утверждает, что баварский авангард обнаружил спешный отход противника, и объясняет решение стремительно двинуться на врага тем, что богемцы явно были не готовы к бою: они думали не о сражении, а о том, как лучше прикрыть себя укреплениями.

Примерно в девять часов утра богемцы увидели вражеский авангард. Занятые строительством шанцев, они поначалу не уделили внимания маневрам противника. Вспомним, что богемские мушкетеры добровольно оставили позицию на Шарке, которую могли с легкостью оборонять, и что Анхольт и Флоренвиль без всяких помех заняли часть южной возвышенности. Если смотреть со стороны левого богемского крыла, то баварцы находились между ним и деревней Реп. Чуть позднее моравские полковники фон Штубенфоль и граф Шлик заметили, что противник оказался в опасном положении, и решили использовать шанс для атаки. Оба поскакали к князю Ангальтскому, занятому разговором с Гогенлоэ, и сообщили ему, что 9–10 тысяч баварцев переправились по мосту, оторвавшись от основной массы неприятельской армии. Штубенфоль попросил разрешения нанести удар своей кавалерией.

Это предложение полностью соответствовало взглядам богемского командующего, который также заметил, что вражеская армия разделилась на две части. Настал один из самых важных и трагических моментов в истории богемского народа. Христиан Ангальтский колебался. В этот момент Гогенлоэ заявил: вы все хотите драться и только драться, мы этим ничего не добьемся, благодарение Господу, что мы смогли занять эту позицию. Дальше он насмешливо добавил, что каждый судит о ситуации в меру своего понимания. Красноречивый генерал расписал князю все негативные последствия, с которыми будет связано оставление выгодной позиции на высотах: придется атаковать под огнем вражеской артиллерии, неприятельская пехота может просто отойти к деревне Реп и там отбить атаку, переправа через Шарку не так уж и сложна днем, ведь даже ночью через нее перебрались без особого труда. После этого Гогенлоэ показал командующему, что слева от вражеского авангарда, между Репом и Шаркой, достаточно места для развертывания всей вражеской армии. Богемские полки, утверждал он, устали и не слишком рвутся в бой, с ними нельзя идти на риск, нужно держаться сильной позиции. С помощью этих соображений Гогенлоэ смог отговорить князя от намерения атаковать изолированные силы баварцев. Шлик и Штубенфоль были вынуждены вернуться ни с чем к своим полкам на правом крыле.

Гогенлоэ в свою очередь отправился к своему кавалерийскому полку, а затем приказал на ранее намеченном месте окопать три пушки, которые открыли огонь по баварскому авангарду под командованием Анхольта. Под обстрелом баварцы были вынуждены совершить выше упомянутый маневр — отход в направлении Русина под защиту склона высоты. Тилли безуспешно пытался подавить богемскую артиллерию огнем доставленных на передовую баварских пушек. Более того, последние были вынуждены несколько раз сменить позицию. Брешь между лигистами у Русина и имперцами у Репа осталась, похоже, вообще незамеченной богемским командованием. Протестанты сосредоточились на строительстве шанцев. С баварских позиций была видна длинная линия землекопов, которые сооружали траншею между двумя готовыми укреплениями перед фронтом богемской армии.

Князь Ангальтский, Турн и Гогенлоэ в течение всего этого времени находились по большей части на крайнем левом фланге своей армии. Они видели перемещение лигистов к Русину и предполагали, что баварцы развернутся за склоном в боевые порядки. Но их внимание было приковано к императорским полкам в районе Репа, которые находились перед ними как на ладони. Сверху было прекрасно видно, с каким трудом имперцы прокладывали себе путь через болото, как им пришлось развертывать боевые порядки на узком пространстве у подножия Белой горы[51]. Богемские генералы видели, какое воздействие на противника оказал огонь двух их пушек на левом крыле, и ошибочно считали, что Бюкуа взял левее лишь для того, чтобы выйти из зоны их огня (мы знаем, что на самом деле цель этого маневра заключалась в восстановлении контакта с баварцами). Князь Ангальтский и Гогенлоэ полагали даже, что видят признаки колебаний в рядах противника; оба предположили, что вражескому командованию придется приложить чрезвычайные усилия, чтобы исправить ситуацию. Христиан отправил обоих адъютантов Гогенлоэ и нескольких офицеров в полки первой линии, чтобы призвать их быть настороже.

Прошел полдень. Христиан Ангальтский остановился возле двух орудий на левом фланге. Внезапно он увидел, как вражеская пехота стремительно поднимается по южному склону Белой горы. Он быстро поскакал к кавалерии графа Гогенлоэ и смог различить большой конный отряд и две крупные пехотные колонны, шедшие прямо на богемцев. Поспешность, с которой двигался неприятель, внушила князю Ангальтскому надежду на то, что католики не смогут сохранить боевой порядок. Он уже оптимистично настроился на верную победу. Богемцы были построены и готовы к бою; солдаты ни словом не вспоминали о том, что им забыли заплатить. Командиры действовали в гармонии друг с другом, богемские пушки превосходили артиллерию противника и господствовали на поле боя. Враг не мог реализовать свое численное превосходство на узкой полосе местности. Князь знал, что Бюкуа лично присутствует в рядах своей армии; столь опытный полководец вряд ли согласится вступить в бой в настолько неблагоприятных условиях.

Мы можем простить военачальнику эти оптимистические воззрения, проистекавшие из общей оценки ситуации. Однако тем более разительный контраст возникает со свидетельствами людей, которые видели важные детали. От них мы узнаем, что артиллерийская прислуга состояла в основном из местных жителей, «весьма склонных к бегству», что в спешке при развертывании не был согласован боевой клич[52], что проповедники не выступали перед солдатами накануне сражения, что одежда солдат оставляла желать лучшего и что многие высшие офицеры отправились в Прагу, уверенные, что противник в этот день не атакует (Христиан Ангальтский приказал не пропускать через городские ворота простых солдат). В обоих полках графа Гогенлоэ не было ни полковников, ни подполковников. Несколько сот повозок богемского обоза Христиан Ангальтский приказал отвести к стенам Праги вместо того, чтобы оставить их в ближнем тылу и при необходимости использовать для обороны на гуситский манер.

Вернемся к командующим католической армии. Мы оставили их в тот момент, когда около полудня они собрались на военный совет. Существует мнение, что Максимилиан пригласил офицеров императорской армии по настоянию Бюкуа, который не хотел нести единоличную ответственность за решение вступить в бой. С баварской стороны изначально присутствовали лишь герцог и Тилли; позднее «случайно» появился Анхольт, который остался на совете до самого конца. Максимилиан начал с того, что спросил мнение Бюкуа о дальнейших действиях. Граф не хотел говорить первым, но после некоторых колебаний заявил, что не стоит рисковать всем: лучше пройти мимо левого фланга противника по долине Кошира на Прагу и тем самым попытаться заставить богемцев изменить свою позицию на менее выгодную. По словам Тилли, некоторые полковники императорской армии согласились с Бюкуа (особенно те, кто зависел от него). Остальные императорские офицеры, «более опытные и ученые в военном деле», вместе с баварцами высказывали противоположное мнение; однако граф продолжал настаивать на своем. Тогда императорский подполковник Ламот сообщил, что провел рекогносцировку вражеских укреплений[53], которые на самом деле не столь серьезны, чтобы отказываться из-за них от сражения — при быстрой атаке богемская артиллерия не успеет нанести католикам большого урона. Ламот назвал предложение наступать на Прагу невыполнимым, поскольку союзные армии в таком случае подставят врагу открытый левый фланг и вынуждены будут двигаться под непрерывным обстрелом богемских пушек. Нужно либо атаковать противника всей мощью, либо отступить.

Эту точку зрения поддержал и барон Тилли, который добавил, что отойти без потерь перед лицом сильной вражеской кавалерии будет очень сложно. Только, как писал впоследствии сам баварский генерал, все это не убедило Бюкуа. А время шло, противник продолжал строить укрепления, и многие участники совета стали проявлять нетерпение: возможность одержать убедительную победу могла оказаться упущена. Тогда неаполитанский полковник Карло Спинелли предложил организовать схватку передовых отрядов — нечто среднее между сражением и отходом. Бюкуа согласился, что это лучше, чем просто отступить. Конечно, большой радости от принятого решения граф не испытывал, и последствия его плохого настроения первым испытал на себе Максимилиан Лихтенштейнский. Бюкуа несколько раз грубо выругал его за то, что он выдвинул императорские полки так далеко вперед. В конце военного совета было решено, что каждая армия отправит вперед два батальонных каре пехоты, которые будут поддержаны достаточным числом кавалерии. Совещание на этом закончилось, и Тилли отправился к своим баварцам, а Бюкуа — к императорским полкам.

Имперцы были выстроены в три эшелона. Первый включал в себя две большие пехотные колонны. В правую входили полки Бюкуа и Вердуго. Валлонский полк Вильгельма Вердуго[54] составил правую часть каре, полк Бюкуа (также валлоны под командованием подполковника фон Хенина) — левую. Левую колонну образовывали немецкие полки графа Ганса Филиппа фон Бройнера (слева) и Рудольфа фон Тифенбаха[55] (справа). На левом ее фланге двигались вперед восемь рот испанского кавалерийского полка дона Бальтазара Марадаса. Сам дон в день сражения находился в Будвайсе, и поэтому командовал вместо него подполковник из Бискайи Фелипе де Арейкага-и-Авендано. Между двумя каре находились четыре конные роты Лакруа и четыре роты немецкой кавалерии графа Фердинанда Хельфрида фон Меггау и Эрнста графа Монтекукколи[56]. Правый фланг первого эшелона прикрывали четыре конные роты уже знакомого нам бургундского полковника Гошье и шесть рот валленштейновских всадников, которыми в отсутствие находившегося в Лауне командира полка управляли подполковники Ламот и Торквато Конти[57]. В целом в первом эшелоне находилось от 1500 до 1800 кавалеристов, а его общую численность Фицсимон оценивает в 6000 солдат. Однако эти цифры могут соответствовать только штатному составу подразделений, который давно остался лишь в воспоминаниях. В реальности в первом эшелоне наступало не более 4000 человек.

Средний эшелон был еще слабее. Он включал в себя сильнейший полк католической армии — неаполитанцев под командованием Карло Спинелли[58] — с обеих сторон которого разместились по две конные роты под командованием барона Иоганна Христофа Лёбеля[59]. Последний, третий эшелон во многом напоминал первый, однако кавалерия находилась только на его флангах. Правое пехотное каре составляли полки герцога Юлия Генриха Заксен-Лауэнбургского[60] и графа Иоганна Нассауского-младшего, справа от них выстроились пять конных рот полка Дампьера; ими командовал брат погибшего 9 октября 1620 года у Пресбурга генерала Дампьера. Левое каре состояло из полка графа Отто Генриха Фуггер-Кирхберга[61] и четырех рот, о которых ничего не известно. Слева его прикрывали пять «флорентинских» конных рот, находившихся на службе великого герцога Тосканского; имя их командира до нас не дошло.

В общем численность императорской армии, включая поляков, не превышала на поле боя 12 000 солдат. Если верить Фицсимону, около 6000 пехотинцев и 2000 кавалеристов находились вдалеке от поля боя в отрядах Марадаса и Валленштейна или прочесывали окрестности в поисках продовольствия. Тилли не без оснований упрекал Бюкуа в том, что он разделил и без того слабые кавалерийские полки на 15 маленьких отрядов по 2–3 эскадрона в каждом: в результате они не имели никакой возможности противостоять ударам численно превосходящей кавалерии противника, занимавшей выгодную позицию на высоте. Командиром первого эшелона был по его собственной просьбе назначен Рудольф фон Тифенбах. Максимилиан Лихтенштейнский получил под свое командование второй и третий эшелоны — возможно, потому, что командующий злился на него. У императорской армии имелось четыре пушки, из которых две были установлены на позиции перед левым каре первого эшелона, а еще две — чуть южнее правого каре. По словам Фицсимона, для формирования боевого порядка своей армии Бюкуа потребовалось столько же времени, сколько обычный человек «потратил бы на то, чтобы перенести из одного места в другое пару ботинок».

Баварский боевой порядок не являлся простым продолжением линии императорской армии. Лигисты занимали позицию прямо напротив врага, у самого подножия горы; их фронт проходил под углом примерно в 150° к фронту союзника, отклонившегося на юго-восток. Болото в районе Русина ограничивала полосу между Шаркой и Белой горой таким образом, что баварцам пришлось при развертывании несколько сдвинуться вправо, в сторону императорской армии. И все же полоса оказалась настолько узкой, что солдат пришлось выстроить в четыре эшелона.

Первый эшелон включал в себя на правом крыле вюрцбургский полк под командованием уже упомянутого полковника Бауэра, слева — лотарингскую пехоту полковника Флоренвиля. Второй эшелон, состоявший исключительно из кавалерии, был разделен на три отряда. В центре находились пять лотарингских эскадронов, занявших позицию прямо позади промежутка между двумя пехотными полками первого эшелона. Справа разместились пять рот хорошо известного нам полковника Кратца фон Шарфенштайна, которые выдавались за правое крыло первого эшелона и тем самым оказались ближе всего к испанской коннице дона Бальтазара из первого эшелона имперцев. Слева находились пять рот подполковника фон Эйнеттена, которые также выдавались за левое крыло лотарингского полка.

Третий эшелон включал в себя только пехоту, которая разместилась практически точно позади кавалерийских частей второго эшелона: слева полки Шмидта[62] и Рувиля, в центре полк фон Герлиберга, справа полки Хассланга и Зульца[63]. В последнем эшелоне подразделения располагались позади промежутков третьего эшелона; речь шла снова исключительно о кавалерийских частях. Слева находились шесть рот Франца фон Герцеллеса, справа — еще шесть под командованием полковника Энгельберта фон Бенигхаузена. Еще дальше справа за построение третьего эшелона выдавались три роты столь известного впоследствии графа Готфрида Генриха фон Паппенгейма, которому на тот момент исполнилось 25 лет.

Чуть левее последнего баварского эшелона — уже на заболоченном берегу Шарки — заняли позицию 3000 польских кавалеристов под командованием Станислава Русиновского. Триста мушкетеров под командованием капитанов Робертса и Генриха фон Сен-Жюльена[64] вместе с кавалерийским отрядом риттмейстера Грюна уже поднялись южнее Русина на склон Белой горы в районе зверинца и заняли в результате позицию под углом к правому флангу богемской армии. Восемь конных рот графа Вартенберга[65] и полковника Петтингера, а также 200 поляков были оставлены за мостом через Шаркудля прикрытия баварских орудий и обоза. Баварская артиллерия, участвовавшая в битве, включала в себя восемь пушек, разделенных на четыре батареи, занявшие позиции перед фронтом армии. Хотя они открыли огонь сразу же после того, как баварцы пересекли Шарку, эффект был незначительным. Пушкам пришлось неоднократно менять позиции. Большие орудия пришлось вовсе оставить в тылу ввиду спешки и сложности их переправы.

Прикрытие обоза и флангов прекрасно характеризует осторожность Тилли. Баварский генерал подчеркивал впоследствии, что в отличие от Бюкуа он сосредоточил свои эскадроны в плотную массу. Численность баварско-лигистской армии можно оценить в 13 000 — 14 000 человек. Таким образом, в общей сложности союзные армии насчитывали в своих рядах 26 000 — 28 000 солдат. Им противостояла 21 000 протестантов.

Во время военного совета и развертывания обеих армий простые солдаты тоже готовились к бою. Одни подкреплялись телесной, другие духовной пищей. Иезуитам пришлось немало потрудиться в этот день: солдаты молились у распятий и исповедовались. В качестве опознавательного знака католики надели белые повязки на головные уборы и рукава. Герцог Максимилиан назначил боевой клич — имя «Мария», после чего направился за баварскую позицию, к эскадронам Бенигхаузена. Сюда же прибыл в своем экипаже и Бюкуа. Рядом с последним находился и его духовник, ирландский иезуит Фицсимон, отслуживший молебен для обоих военачальников. Время приближалось к часу пополудни. Тифенбах и Тилли отправились к своим солдатам. Как только солдаты узнали боевой клич, поднялся шум. Мушкетеры громко пели свою «соловьиную песнь».

Благодаря условиям местности, сражение началось на крайнем правом фланге имперцев. Здесь пологий склон южной высоты позволял легче всего подниматься вверх. Оба валлонских полка устремились вперед так быстро, как могли. Именно эти батальоны князь Ангальтский внезапно увидел на своем левом фланге и подумал, что их ряды неизбежно расстроятся. Богемский командующий отправился к кавалеристам Гогенлоэ, предоставив последнему право распоряжаться на левом крыле. Впоследствии князь заверял, что граф Гогенлоэ целиком выполнил свой долг и под ним была в бою убита лошадь; однако в реальности мы ровным счетом ничего не знаем о действиях графа.

Еще до того, как валлонские полки смогли атаковать противника, на правом фланге их опередила кавалерия. Эскадроны Гошье и роты полка Валленштейна под командованием Ламота первыми ударили по выдвинутой вперед коннице левого крыла первой богемской линии[66]. Под удар попали три роты полка графа Генриха Вильгельма фон Сольмса под командованием подполковника Исельштейна[67] и шесть рот генерал-вахтмейстера Бубны; в их рядах находился и Турн-старший, который лично участвовал в бою. Итоги первой стычки оказались благоприятными для богемцев. Аркебузиры Исельштейна дали залп в упор по вражеским кирасирам, вынудив последних повернуть назад. Но вместо того, чтобы преследовать врага, кавалеристы полка Сольмса «из-за отсутствия приказа» отошли[68]. Зато шесть эскадронов Бубны успешно атаковали имперцев. Ряды кирасиров были «с Божьей помощью разбиты»; при этом погиб барон Петерсгейм, так отличившийся во время ночного нападения на Русин. В итоге смешались даже первые ряды валлонской пехоты.

Тифенбах заметил угрозу и направил на помощь кирасирам четыре эскадрона графа Меггау из центра своего эшелона. Всадники Бубны оказались теперь перед лицом превосходящих сил противника и, не в силах противостоять им, откатились назад. В этот момент приказ наступать получили шесть пехотных рот старого полка Турна общей численностью около 1300 человек. Они бодро пошли вперед, однако в 300–400 шагах от противника внезапно остановились; часть солдат пустилась бежать, другие стали стрелять в воздух или даже назад; затем они отбросили свои ружья и «дезертировали всем полком».

Это был старейший полк всей армии, на который ориентировались остальные соединения. И Турн, и князь Ангальтский, и даже их противники были впоследствии едины во мнении, что трусливое и ничем не мотивированное бегство этих шести рот стало первой причиной поражения богемской армии. В одно мгновение все левое крыло богемцев смешалось, солдаты толпами бежали в тыл.

Князь Ангальтский в этот момент, вероятно, все еще находился рядом с кавалеристами Гогенлоэ. Он видел «позорное», по его словам, бегство рот Турна. Надежда еще не была потеряна, и командующий сказал сопровождавшему его гофмейстеру Иоганну Альбрехту фон Сольмсу, что начало не слишком обнадеживающее, но все может кончиться хорошо. Но уже в следующие мгновения стало ясно, что его оптимизм не оправдан. Князь Ангальтский увидел, как четыре роты его собственного кавалерийского полка под командованием подполковника Штрайфа, занимавшие позицию в нескольких сотнях шагов перед первой богемской линией, внезапно атаковали противника, а затем повернули назад. Христиан помчался к ним и со шпагой в руке заставил вновь пойти в атаку. Офицеры с готовностью следовали его приказам, но стойкость солдат не впечатляла. Вскоре почти все они разбежались.

Подкрепление, которое Тифенбах отправил валлонской пехоте, схлестнулось с шестью ротам Бубны. Эти кавалеристы были деморализованы бегством пехоты, поэтому развернулись и также помчались в тыл. Граф Хельфрид фон Меггау пал в этой схватке, но его конники захватили два штандарта и знамя пехотной роты. Бегущие кавалеристы Бубны увлекли за собой находившуюся справа от них «королевскую роту» и три роты богемской сословной конницы. Эти подразделения покинули полк боя, даже не попытавшись атаковать противника, с такой поспешностью, словно бежали наперегонки с пехотой Турна, как описывал это впоследствии князь Ангальтский. «Если бы там были Александр Великий, Юлий Цезарь или Карл Великий, даже они не смогли бы остановить этих людей», — утверждал Христиан.

Остатки первой линии левого богемского крыла бежали через интервалы в построении второй линии, которая пока сохраняла боеспособность и удерживала свою позицию. Это касалось и четырех рот полка Турна, которыми командовал Турн-младший. В образовавшуюся брешь справа вошли оба полка Гогенлоэ. Особой надежды на них не было: эта кавалерия уже при Раконице давала достаточно поводов упрекать ее в недостаточной стойкости. И сегодня она самым достойным образом оправдала свою скверную репутацию. После нескольких робких попыток сдержать противника полки Гогенлоэ бросились в бегство.

В начавшейся суматохе и пороховом дыму, который укрыл поле сражения, централизованное руководство с богемской стороны фактически прекратилось. Отдельные полки шли на врага тогда и там, где считали это нужным. Поскольку больше половины частей первой линии сбежали и в ней ощущалась нехватка пехоты, из второй линии вперед выдвинулся полк Каплира, разделенный на три отряда по 800 солдат. Это был уже известный нам своим мятежом при Эггенбурге бывший полк Зеротина. Три роты заняли оборону, однако шесть других предпочли удалиться в более безопасное место. В итоге через полчаса после начала сражения от богемской армии осталось не более 6000 человек. И все же именно в этот момент произошло событие, которое позволило если не победить, то, по крайней мере, остановить и серьезно испугать противника.

На правом крыле второй линии богемской армии находились семь кавалерийских рот под командованием 21-летнего князя Христиана Ангальтского-младшего, сына главнокомандующего. Этот отряд общей численностью около 600 всадников был разделен на две группы — три и четыре роты соответственно. Между ними занимали позицию три роты верхнеавстрийской пехоты под командованием Пехмана. Молодой князь, рыцарственный характер которого внушал уважение даже его противникам, внимательно наблюдал за вступлением в бой полка Каплира. Поскольку его кавалерия находилась во второй линии, Ангальтский-младший считал, что у него еще есть время — в результате всадники вскочили в седла уже тогда, когда пехота Каплира вовсю бежала, преследуемая вражеским кирасирским полком. Оценив положение, молодой князь поскакал к своему подполковнику Вольфу фон Лёбену и вместе с ним принял решение поспешить на помощь бегущим товарищам. Его аркебузиры были не слишком хорошо вооружены, лишь немногие имели броню, в то время как вражеские кирасиры, численность которых была примерно такой же, оказались оснащены всем необходимым. Но молодой князь обратился к своим кавалеристам с короткой речью, призывая их с легким сердцем вступить в бой, ведь на кону стоит их честь. Он смог вдохновить своих солдат и во главе четырех эскадронов галопом бросился на вражеских кирасир. Последние вынуждены были прекратить преследование и остановиться. Тогда и Ангальтский-младший прекратил атаку, дожидаясь подхода оставшихся трех рот. Он приказал своим солдатам не открывать огня до тех пор, пока сам не разрядит свой пистолет.

Примечательным образом противник также отдал приказ не открывать огня слишком рано. В результате два полка без потерь подошли друг к другу на короткую дистанцию «и некоторое время обменивались взглядами — казалось, это встреча добрых друзей». Наконец Вольф фон Лёбен подал сигнал. «И тогда началось то, что обычно бывает в таких случаях. Порох затмил противнику глаза, многие его солдаты пали, и враг больше не смог держаться». Начатое пистолетом было довершено палашом. Неприятельская конница — это были кирасиры полка Марадаса под командованием Фелипе де Арейкага-и-Авендано — бежали в беспорядке. Под их командиром была убита лошадь, и он вынужден был вскочить на другую. Испанские офицеры тщетно пытались остановить своих солдат; полк потерял штандарт и устремился в тыл.

Воодушевленные, богемские кавалеристы хотели немедленно преследовать противника. Однако Вольф фон Лёбен — «старый, испытанный солдат» — смог удержать их и перегруппировать эскадроны. Тем временем Тифенбах отправил на помощь испанцам полковников Лакруа и Лёбеля из первого и второго эшелона; каждый вел за собой по четыре конных роты. Но и их отбросили и рассеяли богемские аркебузиры. Полковник Лакруа при этом погиб. Богемцы повернули направо, проскакали через позиции императорской артиллерии и, несмотря на окружавшую их со всех сторон вражескую пехоту, бросились, «словно молния», на левое пехотной каре первого эшелона (полки Бройнера и Тифенбаха).

Первый мощный удар пришелся по полку Бройнера. Он был полностью разгромлен, богемцы захватили три знамени и взяли в плен самого полковника. Полк Тифенбаха также оказался охвачен паникой. Весь первый эшелон императорской армии (не считая стоявших на самом краю валлонов) и значительная часть второго пришли в замешательство[69]. О том, насколько жестоким был бой, свидетельствуют потери. По данным имперцев, в полку Бройнера были убиты и ранены все знаменосцы, кроме одного, в полку Тифенбаха — все без исключения. Первый из названных полков потерял 150 человек убитыми и 200 ранеными, второй — в общей сложности 40 солдат. Если учесть, что в составе полка Бройнера в начале сражения находилось не более 750 солдат, получается, что его состав сократился вдвое.

Опасность для правого крыла союзных армий была тем серьезнее, что баварцам до сих пор так и не удалось до конца преодолеть крутой склон горы. Благодаря этому богемцы смогли послать кавалеристам молодого князя подкрепление. Четыре роты моравского пехотного полка численностью около 1000 человек вышли из первой линии и отправились на помощь товарищам. В тот же момент на левом богемском крыле показались венгры, которые до этого пассивно стояли позади второй линии. Если бы их многочисленная кавалерия на полном скаку ринулась вниз по склону, императорским полкам пришлось бы плохо. Католическая армия оказалась в критическом положении.

В любой армии есть трусливые душонки, тонко чувствующие момент, когда надо спасать свое драгоценное «я». Такие нашлись и в рядах католиков. Заметив первые признаки замешательства, они побежали с криками «все потеряно!» Один баварский солдат добрался даже до того места, где находились Максимилиан и Бюкуа. Вскоре за ним последовали новые беглецы, рассказывавшие, что имперцы отступают и враг берет верх.

Оба военачальника немедленно покинули экипаж и вскочили на лошадей; Бюкуа пришлось при этом бороться с невыносимой болью. Оба хотели поскакать к своим солдатам и вдохновить их. Но необходимости в этом уже не было. Прежде чем они смогли исполнить свое намерение, ситуация на двух участках поля сражения решающим образом изменилась в пользу католиков. Узнав об этом, Бюкуа вновь пересел в свой экипаж, «не меняясь в лице».

Первый удар богемцы получили на своем левом фланге. Максимилиан Лихтенштейнский, командовавший вторым эшелоном имперцев, распознал весь масштаб грозившей ему опасности и бросил навстречу венграм легкую польскую кавалерию. Мы не можем точно определить, были ли поляки приданы императорской армии или все они (как явствует из баварских и польских донесений) стояли на крайнем левом фланге последнего баварского эшелона. Источник из рядов императорской армии сообщает о присутствии польских казаков в третьем имперском эшелоне. Как бы то ни было, по приказу Максимилиана Лихтенштейнского поляки под командованием Станислава Русиновского атаковали венгров «с жуткими криками или скорее воем»[70].

Венгров заставили сдвинуться с места только успехи Ангальтского-младшего и надежда на трофеи. Теперь они увидели, что сопротивление имперцев повсюду растет. Беспокоясь за свою добычу, а также деморализованные событиями прошлой ночи и бегством левого богемского крыла, они не стали дожидаться польской атаки, а повернули своих лошадей и весьма поспешно бежали. Часть венгров при этом попала на близлежащие виноградники, по которым трудно было пробираться верхом; большинство из них спешились и попытались бежать на своих двух[71]. Но это им не удалось. Многие оказались перебиты, и дорога к горе Лаврентия была покрыта мертвыми венграми[72]. Преследуя противника, поляки настигли остатки ранее бежавших подразделений, в том числе «королевской роты» и полка Каплира; их тоже безжалостно изрубили.

Некоторое число венгров смогли счастливо добраться до долины Мотола и Кошира, а оттуда до Молдау. В панике беглецы бросались в реку, которая проглатывала их сотнями. Еще много недель после битвы пражские рыбаки вытаскивали своими сетями из Молдау трупы венгров — разумеется, не для того, чтобы обеспечить им христианское погребение, а в надежде на поживу. Поляки, в свою очередь, захватили множество лошадей. После сражения видели казаков, у которых было по 6, а то и по 9 хороших коней. В общей сложности поляки, не понеся практически никаких потерь, захватили около 5000 лошадей. На третий день после сражения риттмейстеры Стройновский и Сулонирский передали главнокомандующему 52 захваченных их всадниками трофеев: 38 венгерских знамен, 5 пехотных знамен и 9 штандартов, в том числе большое королевское знамя Фридриха V с зеленым крестом на желтом бархате. На нем были вышиты гордые слова: «Diverti nescio»[73].

Практически одновременно с польской атакой ситуация приняла плохой оборот для богемцев и на левом крыле императорской армии. Эскадроны Ангальтского-младшего в результате своего столкновения с вражеской пехотой сильно перемешались. Во время перегруппировки они были атакованы во фланг и отброшены. Тилли, находившийся в первых рядах баварцев, наблюдал за замешательством в императорской армии. Он отдал приказ полковнику Кратцу из своего второго эшелона, чьи солдаты находились ближе всего к имперцам, атаковать противника пятью эскадронами. Кратц выполнил этот приказ и еще до того, как подоспела помощь императорских резервов, ударил по правому флангу Ангальтского-младшего «с таким рвением, решимостью и храбростью», что прорвал их построение, обратил в бегство и отнял знамя[74]. Молодой князь еще до этого получил пулевое ранение в грудь и потерял много крови; тем не менее он остался в седле. Теперь вражеский мушкетер[75] попал ему в правое плечо, лишив возможности двигать рукой. Обессилев, Ангальтский-младший сполз с коня. На этом любое сопротивление богемцев на данном участке прекратилось. Вдобавок ко всему полк Марадаса успел перегруппироваться и вместе с эскадронами Лакруа и Лёбеля вернулся на передовую при поддержке 300 неаполитанских мушкетеров, которых Карло Спинелли отправил сюда по собственной инициативе. Полковник Бройнер был освобожден, потерянное знамя отбито.

Четыре моравские роты, поспешившие на помощь кавалерии Ангальтского-младшего, не успели присоединиться к ней[76]. На полпути их встретила валлонская пехота, захватившая пушки левого богемского крыла и повернувшая налево, так что теперь ее фронт был обращен в сторону баварцев. После короткого, но ожесточенного (судя по потерям валлонов) боя моравы под давлением численно превосходящего противника отошли к остаткам богемской армии — ее правому крылу.

Во время описываемых событий князь Христиан Ангальтский поскакал на правое крыло, которое составляли в основном войска присоединенных к Богемии земель. Как мы помним, этим солдатам лучше платили. Здесь, на средней возвышенности Белой горы, поблизости от зверинца, баварцам потребовалось сравнительно много времени, чтобы вскарабкаться по крутому склону. Именно поэтому сравнительно небольшой группе протестантских войск в сочетании с исключительно эффективной артиллерией, наносившей противнику серьезный урон, удавалось некоторое время отстаивать свои позиции. Однако в конце концов баварцам удалось продвинуться вперед. Конница Мансфельда под командованием графа Штирума успешно атаковала лигистскую пехоту поблизости от зверинца. Моравская кавалерия полковника Штубенфоля на крайнем правом фланге также смогла произвести две или три удачных атаки. Однако после этого мы больше не встречаем в описаниях битвы упоминания этих подразделений. Судя по всему, численное превосходство баварцев оказалось столь велико, что протестантская конница вскоре рассеялась.

Лигисты продолжили атаку. Богемский командующий пытался встретить их контрударами. Так, он приказал двинуть вперед восемь неполных нижнеавстрийских конных рот под командованием подполковника фон Хофкирхена. Эти роты сперва храбро ринулись на врага, но затем проскакали вдоль неприятельского фронта, разряжая в баварцев свои пистолеты. Энергия атаки оказалась утрачены, тяжело раненый Хофкирхен попал в плен[77]. После этого командующий бросил в атаку 300 силезцев. Последние выполнили свой долг, однако превосходство противника было слишком велико для того, чтобы эти атаки могли дать какой-то реальный результат. И все же они задержали наступление баварских колонн, а отдельные отряды лигистов устремились вниз по склону. Хотя мы не располагаем точной информацией, но можем с уверенностью утверждать, что речь в данном случае могла идти только о пехотных ротах вюрцбургского или лотарингского полков. Князь Христиан в процессе приблизился к вражеской пехоте, которая дала залп по его свите; один из спутников командующего был ранен, лошадь его гофмейстера убита.

Примерно в это же время поле битвы покинул командующий венгерской кавалерией. Как мы помним, он вместе со своей гвардией численностью в 300 всадников находился рядом со стеной зверинца. Увидев это, герцог Веймарский покинул свой полк, стоявший в глубине парка, и поскакал к венгерскому полковнику, чтобы убедить его остаться. «Немцы бегут», — заявил Корнис на латыни в оправдание своего трусливого поступка. «Вы не немец, а венгр, — возразил герцог на том же языке. — Оставайтесь твердым!» Корнис на минуту остановился, однако затем сделал вид, что не понимает латыни, и продолжил бегство. В целом поведение венгров в этот день прекрасно охарактеризовал князь Ангальтский, заявивший: «Если я видел сотню, это значило, что изначально их было десять тысяч». Общая паника была так велика, что когда герцог Веймарский догнал одного полковника и приказал вернуться в строй, угрожая в противном случае пристрелить его, тот лишь ускорил свое бегство.

Поблизости от Христиана Ангальтского оставалось в этот момент лишь 16 всадников. Богемской кавалерии вокруг не было[78], а конные и пешие массы противника продолжали двигаться вперед. Настало время командующему позаботиться о своей собственной безопасности; без каких-либо проблем он добрался до большой дороги, ведущей в Прагу. У князя еще сохранялась надежда найти там какие-нибудь подразделения и бросить их в бой. Но она оказалась тщетной. Из состава протестантской армии на поле сражения к тому моменту оставались моравский полк графа Генриха фон Шлика, пять верхнеавстрийских пехотных рот Пехмана и четыре роты полка Турна под командованием Бернгарда Турна. Эти четыре роты в ходе сражения переместились с крайнего левого на правый фланг второй богемской линии. С перечисленными подразделениями, до последнего защищавшими честь богемского оружия, находился и герцог Веймарский. Сам он храбро сражался; нам известно, что пистолетная пуля попала в его кирасу, а осколок сорвал шлем с его головы.

Названные богемские роты до последнего сражались в открытом поле и не отступили в зверинец; с другой стороны, гарнизон «Звезды» не принимал участие в последнем бою. Из этого следует, что информация о наличии проломов в стене зверинца весьма сомнительна. Кроме того, перечисленные подразделения не остались вместе до конца сражения. Первыми были рассеяны верхнеавстрийцы; за ними последовали четыре роты полка Турна, и граф Турн-младший покинул поле боя. Только моравские роты Шлика сражались до последнего.

Отразив кавалерийские атаки князя Ангальтского-младшего, перемешавшиеся подразделения первого эшелона имперцев на некоторое время остановились для перегруппировки. Затем вся императорская армия проделала тот поворот, который уже совершили валлоны. В результате ее фронт стал проходить перпендикулярно фронту баварцев. В итоге остатки богемцев были зажаты с трех сторон — неприятелем с юга и запада и стеной зверинца с севера. Единственный путь отхода вел на восток, к Праге, и даже он оказался под угрозой. Два валлонских полка отклонились от изначально взятого курса на «Звезду», повернув на северо-восток и поспешив за бегущим противником в надежде на хорошую добычу. Выйдя на ведущую к Праге дорогу, они неизбежно оказывались в тылу еще сражавшихся богемцев, включая гарнизон «Звезды».

И все же остатки богемской армии не покинули свою позицию. Под напором имперцев они очистили среднюю вершину Белой горы и отошли в низину, протянувшуюся вдоль парка в направлении деревни Русин, чтобы иметь хотя бы прикрытие с тыла. Вильгельм Вердуго препоручил свой полк барону Хенину, временному командиру второго валлонского полка, и поскакал к коннице Лёбеля. Именно она первой атаковала противника и была встречена плотным огнем моравской пехоты. Короткая рекогносцировка убедила Лёбеля и Вердуго в том, что местность плохо подходит для кавалерийской атаки, поэтому они послали за пехотой. Максимилиан Лихтенштейнский отправил им на помощь 300 солдат неаполитанского полка, еще практически не принимавшего участие в бою.

Неаполитанцы с яростью бросились на противника, разгорелась ожесточенная рукопашная схватка. Граф Генрих Шлик провел большую часть своей жизни на испанской службе; Вердуго всего три года назад сражался бок о бок с ним при Верчелли. Теперь Шлик перешел в другой лагерь, но не утратил своего искусства и храбрости. Для него было делом чести проявить себя сегодня перед лицом противника. Моравская пехота сражалась с мужеством отчаяния; потери неаполитанцев наглядно демонстрируют, как дорого им дались лавры победителей. Однако в конце концов численное превосходство имперцев сломило этот последний очаг сопротивления. Один очевидец заверяет нас, что вдоль стены зверинца лежали друг на друге по 10–12 тел. Подавляющее большинство моравских солдат было перебито разгоряченными имперцами, лишь немногие, включая графа Шлика[79], попали в плен.

Сражение фактически завершилось. Стремление богемского народа к государственной и церковной самостоятельности было пресечено на много веков. Местность у юго-восточной стены зверинца стала могилой чешской независимости.

На территории зверинца еще оставались значительные силы богемской армии. Они могли бы еще некоторое время эффективно обороняться за каменной парковой стеной или за стенами «Звезды», снабженными бойницами. Но при виде подступающего со всех сторон неприятеля их мужество испарилось. Сначала к зверинцу подошли императорские полки, затем баварцы, захватившие пушки правого богемского крыла. Лоренцо Медичи из полка Марадаса впоследствии утверждал, что первым вместе со своими испанскими кавалеристами добрался до артиллерийского шанца, однако затем поскакал дальше ввиду необходимости преследовать врага. Судя по всему, тогда еще не было принято писать на захваченных пушках свои имена или выставлять возле них часовых, как это делалось впоследствии.

Баварцы и имперцы устремились к «Звезде» со всех сторон. Гарнизон замка частью бежал в Прагу, частью сдался, умоляя о пощаде. Неаполитанцы, разъяренные упорным сопротивлением моравских рот, перебрались через стену и убивали всех, кто попадался на их пути. Тем временем положение окруженных в замке солдат было замечено католическими офицерами. Барон Мероде де Варру подъехал к Бюкуа и заметил, что богемский гарнизон будет полностью перебит разъяренными и алчными наемниками, если их не остановить. Граф приказал капитану собрать 200 солдат для защиты окруженных; последние, правда, уже попросили о помощи Максимилиана Баварского. Когда Мероде прибыл в зверинец, бойня уже прекратилась. Хуже всего пришлось второй королевской роте. Опознанные по своей одежде, ее солдаты были практически полностью перебиты неприятелем. Каждый императорский солдат постарался захватить одного или нескольких пленных, общее число которых превысило полтысячи; в особенности выискивали тех, у кого можно было чем-нибудь поживиться. Здесь же были захвачены не то 14, не то 16 знамен; когда Мероде прибыл в зверинец, они уже валялись на земле, сваленные в кучу.

Было два часа дня. Бой, продлившийся всего полтора-два часа, постепенно замирал. Победители ликовали. Испанский посланник Оняьте позднее заявил графу Бюкуа, что величайшее счастье и честь в жизни человека — одержать столь блистательную победу, «как в этой известной всему миру битве, равной которой не было с незапамятных времен». Бюкуа был счастлив; осторожный полководец, которому доверили столь ценный материал, как тогдашняя армия, изначально не хотел сражаться, а теперь получилось так, что он сыграл решающую роль в достигнутом успехе. Солдаты и офицеры в едином радостном порыве столпились вокруг генеральского экипажа. Одни приводили сюда пленных, другие приносили знамена, третьи опускали на землю свою добычу, чтобы поприветствовать генерала. Бюкуа пожимал руки и награждал храбрецов. Всякий принесший вражеское знамя получал десять талеров из личных денег командующего. Бюкуа радостно приветствовал Тифенбаха, шутил с полковником Бройнером по поводу превратностей судьбы и особо отметил Вильгельма Вердуго, ставшего героем дня. «Я не зря доверил Вам этот пост, — заявил командующий. — Вы сполна выполнили свой долг, и я не забуду рассказать об этом Его Величеству Императору».

Баварцы были в столь же приподнятом настроении, хотя достигнутые ими результаты давали меньший повод для радости. Им удалось подняться на высоту относительно поздно и в значительной степени благодаря действиям имперцев. Захват богемских пушек правого фланга был скорее случайностью, чем достижением. Потери баварцев оказались незначительными, из высших офицеров ни один не был убит, а ранен только граф Паппенгейм. Согласно донесениям, активно участвовали в бою только пять эскадронов Кратца и вюрцбургский полк под командованием полковника Бауэра. Менее надежные источники называют также лотарингский полк и полк Герлиберга. Спустя месяц после сражения брат Максимилиана писал ему из Кёльна с просьбой перечислить, какие конные и пешие части участвовали в схватке и отличились. Герцог заметил на полях этого письма, сохранившегося в мюнхенском архиве, что все полки участвовали в битве и проявили себя хорошо. Из этого можно сделать вывод, что в реальности в бой вступила лишь малая часть баварской армии. Если учесть, что третий эшелон императорской армии также не принял участия в сражении, получается, что непосредственно сражались в этот день в общей сложности не более 8000 католических солдат.

Оба командующих встретились друг с другом, чтобы посовещаться; при этом присутствовал и Вердуго. Было принято решение двинуть часть армии дальше на Прагу. Максимилиан Лихтенштейнский рассказывает, что императорские полки вновь приняли боевое построение и начали наступление на богемскую столицу. Их встретил огонь пушек с городских стен. Согласно одному источнику, имперцы встали лагерем неподалеку от стены (другой источник уточняет — на расстоянии арбалетного выстрела). Роль передового охранения, похоже, играли валлоны[80]. Спустилась ночь; Максимилиан Лихтенштейнский провел рекогносцировку местности и осмотрел городские укрепления. Последние не произвели на него большого впечатления, и он поскакал к герцогу и Бюкуа, которые как раз искали себе пристанище на ночь. В качестве такового была выбрана «Звезда», где оба командующих впервые за сутки смогли поесть и выпить. Именно здесь их обнаружил Максимилиан Лихтенштейнский, который заявил, что рассчитывает с помощью своих орудий за 6–7 часов пробить в стене брешь, которая заставит город сдаться. Герцог и Бюкуа отклонили его план — вероятно, чтобы дать отдых измученным маршами и битвой солдатам.

Оставшаяся часть союзной армии встала лагерем среди мертвых и умирающих на Белой горе. Вскоре здесь закипела жизнь: маркитанты ставили свои палатки, солдаты собирали пленных, мародеры добивали умирающих и грабили трупы. При этом молодой князь Ангальтский встретил командира валлонов Вильгельма Вердуго: юноша отдал свою шпагу и назвал себя капитаном веймарского полка, надеясь, что в суматохе ему все же удастся ускользнуть. Но на следующий день он попался на глаза Бюкуа, которого под руки вели по полю боя; сопровождавший командующего брат полковника Лёбеля узнал молодого князя.

С наступлением ночи на горе зажглись костры, у которых грелись солдаты. На высотах было холодно и неуютно; кроме того, богемцы со стен Праги стреляли по огням на горе из пушек.

Число захваченных в бою знамен превысило сотню; кроме того, победители взяли в качестве трофеев десять орудий. Общее количество убитых и тяжелораненых составляло, вероятно, немногим более 2000 человек. В плен было взято примерно 600–700 солдат и офицеров богемской армии. С захоронением тел победители не особенно спешили; еще 18 ноября очевидец сообщал, что поле боя завалено трупами.

Богемского главнокомандующего мы оставили в тот момент, когда он поскакал в тыл на большую дорогу, чтобы собрать находившихся там солдат. Поняв, что остановить бегство не получится, Христиан Ангальтский поспешил в Прагу и благополучно достиг ее. Богемский обоз при получении известия о поражении спешно направился от Белой горы к Градчанам. Повозки пытались обогнать друг друга, многие из них перевернулись, остальные создали затор у Погоржелецких ворот. Среди этих повозок находилась и полевая канцелярия главнокомандующего — захватив ее, католики обзавелись множеством документов, компрометировавших самого князя и Протестантскую унию. Масса бумаг была также впоследствии найдена и в Пражском замке. В одной перевернутой повозке валлонский мушкетер нашел Орден подвязки самого богемского короля, который оценивался в 15 тысяч флоринов. В обмен на щедрый денежный подарок солдат передал орден баварскому герцогу.

Князь Ангальтский тем временем все-таки попал в город. У стен он встретил множество солдат, пробравшихся внутрь через всевозможные лазы, поскольку ворота были все еще заперты. Командующий потребовал от них оборонять город; однако отчаяние и страх были так велики, что только шесть человек согласились подняться на стену. В Градчанах князь Ангальтский встретил короля Фридриха, который недавно вообще не подозревал о том, что его армия ведет в бой. Поскольку в военном отношении монарх был абсолютным нулем, его не поставили в известность о происходящем[81]. В результате Фридрих в приподнятом настроении сел обедать с английским посланником. Он был весьма оптимистичен и заявлял, что обе армии, скорее всего, предпочтут отказаться от сражения. После обеда король вскочил в седло и решил навестить свою армию. Именно в этот момент он узнал от князя Ангальтского, которому составили компанию Гогенлоэ и другие офицеры, обо всей безнадежности своего положения.

Естественно, король был глубоко потрясен. Все страхи, которые преследовали его с самого начала богемской авантюры и побуждали удалить из столицы жену и старшего сына, вдруг стали реальностью. Фридрих повернул свою лошадь и поскакал в замок. Он отправил своего конюшего Обентраута к Христофу фон Доне с заданием доставить королеву в Старый город. Елизавета сначала отказывалась уехать, не веря, что все потеряно в один миг. Однако, увидев своего супруга, обратившегося в бегство вместе с генералами, королева больше не колебалась. Замок был оставлен в большой спешке. Как писали очевидцы, трофеями противника стали «почти все сокровища и регалии короля и его супруги, платья и обувь его детей, их игрушки, даже Библии королевской четы и вся их библиотека, в которой, впрочем, насчитывалось больше комических, чем серьезных книг».

С наступлением темноты король с супругой и придворными оказался в Старом городе, где он был отделен от неприятеля рекой Молдау. Фридрих разместился в доме Лангенбрука напротив Иезуитской церкви. Однако это место рядом с рекой казалось ему недостаточно безопасным, и вскоре он вместе с Елизаветой перебрался в дом Валентина Кирхмейера фон Рейхвица, примаса Старого города. Корону вместе с прочими регалиями и грамотами принесли в ратушу Старого города. Князь Христиан Ангальтский, графы Турн и Гогенлоэ вместе с другими богемскими генералами всю ночь совещались в доме Иоганна Езберы из Коливахоры. Христоф фон Дона играл роль вестового между этим домом и квартирой короля. В военном совете приняли участие также верхнеавстрийский барон фон Чернембль и английский посланник.

Некоторые участники совета предлагали продолжить сопротивление на следующий день. Они ссылались на то, что богемские солдаты вели себя спокойно, тихо сидя у костров на улицах Старого города. Однако подобные предложения выдвигали главным образом люди, не принимавшие личного участия в сражении. Любой, кто представлял себе лень и отсутствие патриотизма у пражских бюргеров, жадность и эгоизм богемского дворянства, у кого перед глазами еще стояла картина трусливого бегства пехоты Турна, вынужден был признать, что оставаться в столице нет никакого смысла. Если солдаты не стали защищать прекрасную позицию на Белой горе, неужели они смогут набраться мужества за ветхими стенами Праги?

Чтобы выиграть время, английский посланник еще вечером отправил письмо баварскому герцогу; поскольку ночью ответа не было, ранним утром отправили второе письмо. Однако ответ по-прежнему заставлял себя ждать. Беспокойство за безопасность короля вынудило принять решение о его бегстве из Праги. Еще до полудня печальная процессия прошла на восток через городские ворота Горска Брана. В ее составе находилось множество представителей богемской аристократии: канцлер Руппа, Берка и другие, скомпрометировавшие себя перед императором, Христиан Ангальтский, оба Турна, Гогенлоэ, три герцога Веймарских, два английских дипломата и т. д. Эскорт составляли 200 всадников. Все разговоры в пути вращались вокруг проигранного сражения. Король переночевал в Лимбурге в семи милях от Праги и продолжил на следующий день свой путь через Глац в Бреслау, куда благополучно прибыл 17 ноября.

Объединенная католическая армия встретила 9 ноября в полной боеготовности. Максимилиан Баварский и Бюкуа подъехали ближе к городу. К этому моменту валлоны обнаружили участок стены, который использовался в качестве тюрьмы, прорвались в Погоржелец и как раз намеревались войти в Прагу. Чтобы не допустить грабежа, солдатам приказали остановиться, после чего барабанным боем вызвали к герцогу бургомистра Малого града. Малый град и Градчаны подчинились безо всяких условий — уже в 8 часов утра ворота были открыты, и в город вошли один императорский и один баварский полк. Бюкуа въехал в Прагу в 11 часов утра, герцог еще час спустя. Оба первым делом приняли участие в короткой службе в Капуцинском монастыре.

Герцог разместился не в замке, а в расположенном поблизости частном доме. Во второй половине дня он принял у себя оберстгофмейстера короля Фридриха, Вильгельма Поппеля фон Лобковица, и пятерых бывших членов сословного представительства. Эти столпы ушедшей эпохи производили довольно жалкое впечатление: словно дети, они проливали слезы раскаяния. Особенно мощными слезные железы оказались у Лобковица: как свидетельствуют очевидцы, он плакал еще три дня спустя на церемонии присяги.

Следующие дни были заняты переговорами. Первым делом договорились с богемскими солдатами, которые все еще стояли лагерем на улицах Старого города. Баварский полковник фон Хаймхаузен увещеваниями и угрозами заставил их 10–11 ноября уйти из Праги, не дождавшись оплаты. Вместе с ними город покинул граф Бернгард фон Турн, который тщетно пытался организовать последнее сопротивление. 11 ноября присягу императору принесли представители трех городских районов Праги, на следующий день присягнули сословия. Они поклялись в верности и послушании герцогу как представителю Фердинанда II, отказались от всех союзов и договоров и вручили Максимилиану соответствующие грамоты, «густо усеянные печатями, как святой Яков раковинами».

Несмотря на то, что командующие обеих армий при вступлении в город отдали приказ о том, что ни один солдат не должен удаляться из своей части под угрозой казни как самого солдата, так и его командира, на практике жителями Праги пришлось немало пострадать от грабежей. Императорские офицеры подали здесь дурной пример. Сопровождавшие армию французские дипломаты докладывали, что князь Лихтенштейнский и господин Билья немало обогатились в Праге за счет грабежей. Когда Бюкуа вскоре издал приказ, требуя всем императорским полкам удалиться из Праги, чтобы было видно, что грабежами занимаются баварцы, это лукавство никого не могло обмануть. В отличие от него, Максимилиан и Тилли умели держать своих солдат под контролем. Они были очень недовольны имперцами, которые, как писал герцог 16 ноября императору, «без конца грабили, воровали, бесчестили девиц». Тилли впоследствии обвинял Бюкуа в том, что он нарушил слово, данное жителям Праги, которые в результате лишились ценностей на сотни тысяч талеров.

15 ноября герцог передал свои полномочия новому наместнику Богемии — князю Карлу Лихтенштейнскому, старшему брату многократно упомянутого выше Максимилиана. В качестве опоры нового режима он оставил в Праге Тилли вместе с баварскими полками, которые сильно уменьшились в размерах[82]. Уже 25 ноября князь Лихтенштейнский и канцлер Славата получили из Вены приказ начать подготовку к конфискации имений богемских мятежников. Бюкуа в эти дни, похоже, был резче, чем обычно: между ним и новым наместником, по словам герцога, существовала напряженность. Сам Максимилиан перед отъездом передал графу меморандум, в котором снимал с себя всякую ответственность за те проблемы, которые могут возникнуть в дальнейшем.

Возможно, раздражение императорского генерала привело к тому, что состояние его раны в середине ноября внезапно резко ухудшилось. Жизнь Бюкуа оказалась в опасности. Однако генерал выздоровел и 12 ноября вместе с основными силами своей армии отправился на покорение Моравии.

Баварский герцог, как уже было сказано, покинул Прагу еще ранее. Даже этот строгий по своему характеру монарх не упустил случая прихватить что-нибудь на память. Речь шла о конях бывшего короля и двух больших ящиках, полных золота и серебра, которые ему принес из Пражского дворца граф Гогенцоллерн. Вместе с сопровождением, которым командовал полковник фон Герлиберг, Максимилиан покинул 17 ноября богемскую столицу и уже 25-го прибыл в Мюнхен. Видимо, после больших лишений и гибели многих солдат он всем сердцем стремился вернуться домой. Ему всегда больше нравился кабинет, чем полевой лагерь.

Максимилиан вернулся со славой победителя. Хотя основную роль в самом сражении сыграл его соперник, все понимали, что конечный успех похода был достигнут благодаря энергии и воле герцога, которому и в дальнейшем предстояло оказывать огромное влияние на политические процессы в Европе. В Мюнхене Максимилиан первым делом посетил церковь, чтобы возблагодарить Господа, «которому одному принадлежит вся слава».

Собственно, все руководители католической партии считали, что именно Господь чудесным образом вмешался в ход событий. Он простер свою длань над тремя мужчинами, выброшенными из окна Пражского замка. Именно он — в ответ на искренние молитвы императора Фердинанда и герцогини Баварской или в наказание за то, что кальвинистка Елизавета Пфальцская назвала распятие на мосту в Праге «голым купальщиком» — отнял все мужество у богемских солдат на Белой горе и вынудил их бежать, подобно зайцам.

Разумеется, иначе видели причины произошедшего протестанты, размышляя о проигранной битве. Ангальтский-младший примерно год спустя, находясь в плену в Праге, однажды вместе с множеством дипломатов и генералов был в гостях у испанского посланника Оньяте. За столом много говорилось о храбрости испанской пехоты, славили ее неприхотливость и способность переносить лишения, ее товарищеский дух, наличие в ее рядах множества дворян. Однако в конце концов один из присутствующих заметил: нельзя ставить храбрость победителей выше храбрости побежденных; исход битвы находится в руках Господа, и он дарует победу тому, кому считает нужным. Вечером молодой князь записал этот разговор в своем дневнике, добавив весьма приземленный комментарий: «Я слышал однажды от простого мушкетера, что Господь наш обычно поддерживает тех, у кого больше пехоты и конницы».

Это сухое примечание в нашем случае весьма справедливо. Победа католической армии объяснялась в первую очередь численным превосходством, а во вторую тем, что солдаты лучше снабжались. Дело было не в военном таланте командиров. С учетом тех ошибок, которые были допущены католиками при развертывании, кажется счастливым случаем, что им так легко удалось одержать победу. Но союзные армии были лучше одеты, лучше вооружены, им лучше платили и — пусть это покажется странным — лучше кормили. Богемские солдаты были деморализованы постоянными отступлениями. У католиков, напротив, каждый день наступления повышал веру в свои силы. В союзных армиях находился цвет баварского, австрийского, испанского, валлонского дворянства. Чувство религиозной общности побудило в этот тяжелый момент разбросанные по всей Европе католические земли отправить на Белую гору своих вдохновленных сынов. Вместе с ними сражались поляки и ирландцы, итальянцы и французы. Даже ставший впоследствии знаменитым французский философ Рене Декарт сражался под Прагой 8 ноября 1620 года.

В протестантском лагере мы видим нечто прямо противоположное. Лишь немногие аристократы подавали хороший пример самопожертвованием или готовностью переносить лишения. Даже богемские дворяне появлялись в лагере скорее для развлечения. Если служба становилась слишком тяжкой или погода слишком плохой, эти благородные «военные туристы» возвращались в Прагу. Здесь они отдыхали, развлекались и использовали свои связи при дворе для получения новых выгодных должностей в армии или гражданской администрации. Они боязливо прятали свои богатства. Когда потребовалось 7 ноября собрать 600 талеров для закупки лопат и заступов для строительства укреплений на Белой горе, высокопоставленным офицерам это показалось слишком большой суммой. Они заявляли, что 500 гульденов — максимум того, что у них есть. Позднее они оценивали нанесенный им в результате поражения ущерб в миллионы[83]. Господин фон Берка бежал 9 ноября из Праги столь поспешно, что оставил в своем доме 30 тысяч флоринов, которые стали добычей имперцев. Четыре года спустя он вместе с Руппой, Бубной и другими жил в Гамбурге практически как попрошайка; Ангальтский-младший подавал ему милостыню.

С чисто военной точки зрения битва на Белой горе менее интересна, чем многие другие сражения Тридцатилетней войны. В тактическом отношении она принадлежит прошлому; интересное решение князя Ангальтского — рассредоточить кавалерию между пехотными ротами — не принесло своих плодов из-за трусливого бегства богемских солдат. Конницу давно ставили на флангах, а четырехугольное построение еще Якоби фон Валльхаузен называл «фундаментом, или корнем, всех сражений». Битва не демонстрировала никаких новых тактических решений вроде тех, которые Густав Адольф использовал при Брейтенфельде. И в стратегическом отношении она не представляет собой ничего примечательного. Напрасно было бы искать здесь смелый обход (как при Витштоке), рискованные фланговые марши (как при Вимпфене) или полную смену фронта (как на второй день битвы при Янкау).

И все же сражение на Белой горе обладает своеобразной привлекательностью. Этим оно обязано не своему ходу, а своим огромным последствиям. Процитируем мнение Альбрехта фон Валленштейна, который писал, что это сражение «было славным не из-за атаки и боя, ибо в других боях теряли столько же народу, а из-за огромного выигрыша в виде королевства Богемия и присоединенных к нему земель». Сражение не стало, как считают некоторые историки, залогом сохранения созданной Фердинандом I австрийской монархии; если какая-либо битва и заслуживает такой характеристики, то это Нордлинген. Но сражение на Белой горе посеяло семена тех слез и крови, которые так обильно взошли в течение следующих тридцати лет. Богемская победа никогда не смогла бы поколебать устоит католической Церкви и политическое равновесие в Европе. Огромная мощь католических княжеств, Испании, императора, тогдашней Франции в союзе с лютеранской Саксонией была способна на новые усилия. Возможно, эти державы выставили бы в поле новые армии. Но острие реакционной Контрреформации оказалось бы сломлено, и она никогда не дошла бы до тех крайностей, которые имели место в 1620-е годы. Изолированное кальвинистское королевство в Богемии даже в том случае, если бы в борьбу активно вступили Англия или Уния, страдало бы от множества внутренних проблем и перед лицом превосходящих сил католиков пошло бы на серьезные уступки. Компромисс между государством и Церковью был бы возможен. Однако эту возможность устранила победа католиков на Белой горе, которую можно назвать национальным несчастьем не только для Богемии, но и для Германии.

Эта победа вырвала с корнями самостоятельность чешского народа, который столь многое сделал для прогресса европейской культуры. Она разорвала и без того непрочные узы, связывавшие между собой протестантские княжества, которые теперь поодиночке истекали кровью в безнадежной борьбе. Она открыла двери необузданной католической реакции, подобной которой в Германии больше не было. Она косвенно способствовала созданию военной диктатуры, которая уничтожила национальное благосостояние на века вперед. Она, наконец, вновь оживила мечту об испанской универсальной монархии, что повлекло за собой возобновление войны в Нидерландах уже в следующем году. Именно в этом смысле нужно понимать заключительные слова донесения, которое Оньяте отправил Филиппу III через несколько недель после битвы: «Значение достигнутого успеха огромно, от победы или поражения зависело многое. Благодарю Господа за то, что он даровал мне возможность сообщить Вашему Величеству об этой победе. И добрые, и дурные люди согласны в том, что сохранение католической религии и австрийского дома стало возможным только благодаря солдатам Вашего Величества, и путь Вас защитит Господь, ибо христианский мир нуждается в Вас».