Дело полковника Петрова

Нередко я видел их группами по шесть - семь человек за столом, заставленным напитками и закусками. Гортанный голос Белы пробивался через грохот танцевального ансамбля и гомон толпы, излагая им идеи. Часто раздавались взрывы хохота, которые быстро затихали. Головы мужчин наклонялись вперед, чтобы не упустить ни одного слова из того, о чем говорила Бела, теперь уже с напряженным или задушевным видом.

Немного позднее мальчишек поведут в библиотеку. Затем в понедельник или вторник их пригласят на кинопросмотр. Это обязательно будет советский или чешский фильм, а при входе организуется сбор пожертвований.

- Не беспокойтесь, если к тому времени у вас уже не останется денег, неоднократно слышал я, как говорила Бела. - Я знаю, что вы, ребята, любите повеселиться. В любом случае вы можете прийти сюда свободно. После фильма будет небольшой ужин и немного музыки. Если вы не смогли прийти сюда в этот раз, не забудьте сделать это в ваш следующий заход в Сидней. Вот здесь адрес и номер телефона. Я вам дам ещё карточек, чтобы вы могли передать их своим друзьям . . . .

Последние месяцы1949 года оказались лично для меня тяжелым временем.

Я получил письмо с известием о том, что умерла моя мать. При её смерти около неё не оказалось никого из нашей семьи. Когда я покидал Польшу, моего отца не было с нами. Он и впоследствии не смог вернуться к моей матери и, по-видимому, умер раньше неё в концлагере.

Мой брат Стефан тоже уехал. После моего отъезда из Польши в 1941 году я не получал известий о нем до 1942 или 1943 года. Потом пришло сообщение, что он бежал из немецкой зоны оккупации и оказался на Ближнем Востоке. Он не смог взять мать к себе, так как они оба опасались, что она не перенесет тягот переезда.

Последний раз мы с матерью обменялись письмами в 1945 году. Она тогда работала врачом-стоматологом в государственном учреждении. Я выправил документы на её приезд в Австралию, но польские власти отказали ей в разрешении на выезд.

С отъездом из Польши моего брата, у меня там не осталось никого из близких. Это имело определенное положительное значение для моей работы со специальными службами Австралии. Теперь я знал, что если о моей деятельности станет известно в Польше, мне не придется опасаться репрессий в отношении моих близких.

В это время я получил циркулярное письмо из Комитета борьбы за мир на Тихом океане с призывом о пожертвованиях средств на направление одной делегации в информационную поездку коммунистический Китай. Я, естественно, послал деньги и через несколько недель узнал из прессы, что делегация уехала в Пекин. Еще через несколько недель я получил приглашение принять участие во встрече с тремя членами этой делегации, которые только что вернулись из Китая.

Всемирное движение сторонников мира было одной из величайших политических мистификаций нашего времени. Мы все помнили, как в конце войны Сталин обещал, что Советский Союз не будет вмешиваться во внутренние дела западных демократических государств. Для того, чтобы продемонстрировать свою добрую волю, он приказал распустить Коминформ - высший орган международного коммунистического движения.4 Западные политики наблюдали и выжидали, однако им не пришлось долго ждать, чтобы понять, что главная цель международного коммунизма осталась неизменной - добиться контроля над западными правительствами любыми имеющимися в распоряжении коммунистов средствами.

Именно поэтому появилось Всемирное движение сторонников мира. Во всех странах, включая и Австралию, активисты коммунистических партий устанавливали связи с людьми, известными своими революционными симпатиями, со священниками, политиканствующими в рядах левых, а также со всеми теми, кто был известен своей приверженностью гуманитарным лозунгам. Этим людям позволили встать во главе Всемирного движения сторонников мира, а коммунисты потихоньку переместились на второй план.

Неудивительно, что поначалу Движение сторонников мира добилось определенных успехов и признания. Подавляющее большинство населения стран Запада ненавидело войну, и сама мысль о возможности войны с применением ядерного оружия могла привести в ужас любого здравомыслящего мужчину или женщину.

Несмотря на это, только небольшая часть австралийского общества активно поддержала Движение сторонников мира. Большинство людей усмотрело в нем стремление коммунистов подорвать доверие к парламентским формам управления государством. Именно отсюда произошел их лозунг: "Если вы сами не добьетесь мира, ваше правительство втянет вас в ещё одну войну агрессивную войну ! Вступайте во Всемирное движение сторонников мира и поднимайте ваш голос против войны и агрессии!"

Эти и подобные им лозунги стали повседневными призывами активистов Движения за мир, и естественно, что в то время, когда организации сторонников мира ещё не были четко названы прикрытием коммунистического фронта, некоторые добропорядочные и неопытные люди оказались втянуты в них. Такие люди, привлеченные высокопарными лозунгами, оказались одураченными и, в результате лести, а также одной-двух поездок на конференции за границу становились законченными "борцами за мир", готовыми вербовать новых одураченных. Этот процесс продолжается, так как энергичные и умелые коммунистические активисты продолжают свою деятельность за кулисами.

В Сиднее было две основные организации: Азиатское и Тихоокеанское движение сторонников мира (АТДСМ) и Совет сторонников мира штата Новый Южный Уэльс. Первая организация была специально создана, чтобы привлекать одураченных людей. Наиболее способных и активных членов АТДСМ приглашали присутствовать на встречах Совета сторонников мира штата Новый Южный Уэльс. Со мной все произошло по общей схеме. Я посетил одно или два собрания сторонников мира и затем стал членом АТДСМ. После посещения ещё нескольких встреч мне предложили стать кандидатом в члены исполнительного комитета. Я согласился при условии, что мое имя не будет фигурировать в заголовках. Это соответствовало отработанной мне линии поведения, согласно которой я, якобы, опасался за последствия работы в политически сомнительных организациях. Я чувствовал, что мне, как врачу иностранного происхождения, следовало твердо придерживаться такой позиции, в особенности в связи с тем, что в числе моих пациентов было много новых австралийцев, то есть иммигрантов, среди которых широко распространены антикоммунистические настроения.

Очевидно моя деятельность в АТДСМ не осталась незамеченной, так как вскоре я был избран членом исполнительного комитета, а затем приглашен на встречу Совета сторонников мира штата Новый Южный Уэльс. Вскоре я вступил в эту организацию, где реальная власть принадлежала Биллу Голану (вице президенту) директору средней школы для мальчиков и давнему члену коммунистической партии. Он был умным человеком, хорошим оратором и опытным активистом.

Спустя некоторое время я был избран в исполнительный комитет Совета и стал его казначеем.

Глава Девятая

Голливудские шпионские фильмы о "рыцарях плаща и кинжала" дают неверное представление о секретном агенте. Колоритного супермена с накачанными мышцами на самом деле не существует. Я убедился, что мне нужно было играть много ролей и выступать перед людьми в разных качествах. При этом особенно важны определенные знания психологии людей и хорошая память.

Иногда, несмотря на интенсивную практику, моя способность к запоминанию подвергалась серьезному испытанию. Однажды на встрече участников Совета мира штата Новый Южный Уэльс, которых оказалось около тридцати человек, мне пришлось запоминать, чтобы впоследствии подготовить донесение, время моего прибытия и начала встречи, имена всех присутствующих и, по возможности, их адреса и профессиональные занятия.

На некоторых встречах могло присутствовать значительное число абсолютно незнакомых мне людей. Иногда меня знакомили с вновь прибывшими, а иногда приходилось собирать информацию, прислушиваясь к чужим разговорам. Если невозможно выяснить точные установочные данные людей, то приходилось запоминать их физические особенности, чтобы впоследствии можно было подготовить их описание, в том числе ориентировочный возраст, рост, телосложение, строение лица, цвет волос и глаз и другие характерные признаки.

Кроме этого нужно было ещё запомнить и весь ход встречи: повестку дня, содержание проектов различных резолюций, кем они выдвигались и, наконец, сам характер обсуждения, который зачастую также представлял интерес для Службы безопасности.

И здесь мы подходим к другому сложному аспекту работы секретного агента: никогда нельзя быть полностью уверенным в том, что тот или иной эпизод или высказывание представляют интерес для Службы безопасности. Это в значительной мере зависит от сопутствующих обстоятельств. Например, от того, кем и как сделано высказывание, кому оно адресовано, и другие связанные с этим факторы.

Иногда, как видно из дальнейшего, новые события и случайности представляют имевший место в прошлом инцидент совсем в другом свете.

Особенно мне пришлось быть начеку, когда в 1950 году я встретил Ивана Михайловича Пахомова - корреспондента ТАСС и его жену. Нас познакомила в Русском общественном клубе Клодницкая.

- Познакомьтесь с нашим доктором, Иван Михайлович, - произнесла она своим обычным искусственным тоном. - Он у нас не только врач, он также превосходный скрипач и играет с сиднейским симфоническим оркестром. А ещё важнее то, что он ведет большую работу в комитете нашего клуба.

Мы обменялись рукопожатиями. Пахомов был мужчина невысокого роста в возрасте за сорок, смуглый и лысый, с круглым жирным лицом. Он был тучен и двигался медленно, почти тяжеловесно. Его жена, блондинка, была немного выше его ростом и казалась значительно моложе его. Внешне она выглядела как типичная советская молодая женщина - безвкусно одетая, плохо ухоженная и без макияжа.

Они поселились в квартире их предшественника на улице Кэнди19, Кингс Кросс в сиднейском квартале псевдобогемы. Вскоре после нашего знакомства они пригласили меня к себе в прямой связи с моей профессией. Пахомов заболел. Я сел на край его постели, чтобы осмотреть его, с трудом пытаясь скрыть отвращение к окружающей меня грязи.

Уже приготовившись писать рецепт, я заметил небольшое насекомое, ползущее по краю сероватой простыни. Поначалу я не мог поверить своим глазам, но при повторном взгляде не осталось никаких сомнений - это был большой темно-красный клоп.

- Анна Михайловна, здесь недостаточно света, - поспешно обратился я к Пахомовой и вскочил с постели. Весь остаток дня у меня было неприятное ощущение, что моя одежда кишит паразитами. Однако, невзирая на клопов, мне необходимо было поддерживать контакты с Пахомовым. Как корреспондент ТАСС, он мог быть связующим звеном между советским посольством и его агентами в Сиднее и представлял оперативный интерес.

Он был чрезвычайно саркастичным человеком, и насмешничество было его второй натурой. С ним невозможно было вести нормальную беседу, так как он всегда искал в высказываниях двойственный смысл и цинизм, и с подозрением относился ко всякому замечанию. Что бы ни было у другой страны, у Советского Союза, по мнению Пахомова, все всегда было лучше. Каковы бы ни были достижения какой-либо страны, достижения Советского Союза всегда были значительнее. Он был уверен, что говорит правильные вещи по любому поводу, в котором было заинтересовано его посольство. Как мне кажется, его основной проблемой была мания преследования беда в той или иной мере свойственная всем официальным советским представителям.

Исходя из этого я скорректировал свою линию поведения. Это дало положительный результат, так как вскоре отношение Пахомова ко мне явно улучшилось и стало, можно сказать, дружеским. Иногда я встречал Пахомова у Клодницких. На таких встречах гостями хозяев дома были, в основном, известные представители клуба, лица русского происхождения или с просоветскими симпатиями, а также их профессиональные или деловые связи, которые могли оказаться полезными.

Во время этих встреч супруги Клодницкие и другие члены клуба обращались к Пахомовым с явным почтением, если не сказать с подобострастием. Вскоре мне стало ясно, что Клодницкая, будучи президентом клуба, ожидает от Пахомова руководящих указаний в отношении клубных дел. Она стремилась получить его совет по каждому мелкому вопросу.

Я старался не следовать её примеру. Люди в Советском Союзе воспитаны таким образом, что рассматривают почтительное отношение как пережиток царского режима и относятся к этому с подозрением. Я уже знал, что даже хорошие манеры и соблюдение общепринятого этикета могут оказаться неправильно ими восприняты. Поэтому, если мне нужен был устраивающий меня характер отношений с Пахомовым, мне следовало придерживаться манеры поведения, которая была свойственна Пахомову и другим официальным советским представителям. Когда он был саркастичным, таким же становился и я; когда он был груб, я становился, по - возможности, даже грубее.

Эта позиция начала приносить свои плоды и способствовала тому, что Пахомов стал доверять мне некоторые весьма деликатные вещи. Он спросил меня о происхождении Белы Уинер, о том, что мне известно о ней, что я о ней думаю, могу ли я кое-что выяснить о ней и сообщить ему результат.

Я всегда был очень осторожен, когда возникали подобного рода вопросы, мне не хотелось связывать себя обязательствами, которые могли скомпрометировать мою репутацию из-за чужих дел. Я всегда оставлял себе дополнительные возможности, используя фразы типа "она, по-видимому, . . ", "она сказала мне", "она говорит", "мне рассказали . . .". Что бы я ни сообщал, я всегда стремился дать понять Пахомову, что мне свойственна сдержанность в оценках, и я не сужу только на основании поверхностных впечатлений. Такая линия поведения не только в определенной степени освобождала меня от ответственности, но и, по всей видимости, увеличивала мой авторитет в его глазах.

По другому обстояло дело с Клодницкой. Она любила в людях хорошие манеры и комплименты, а также очевидные признаки наличия культурных запросов. Фактически в ходе общения с присутствующими на этих встречах мне приходилось играть разные роли, чтобы у каждого из них сложилось различное впечатление от общения со мной. А для всех вместе я старался представить себя как человека, который любит хорошо пожить, получает удовольствие от веселой жизни с обилием хорошей пищи и напитков. Я считал, что такая моя репутация всегда обеспечит выход из любой затруднительной ситуации. Я позволял себе выглядеть человеком материально обеспеченным, преувеличивал объем доходов от моей медицинской практики и всегда проявлял настойчивую инициативу, когда речь шла об оплате каких-то общих расходов. Одним словом, я стал настоящим бонвиваном. Я знал, что такое поведение должно нравится людям с русским характером и привлечет ко мне тех (некоторые из них окажутся для меня полезными), кто не может позволить себе расходовать деньги так свободно. Однако, играть такую роль постоянно было очень не просто, так как мне стало тяжело выдерживать напряжение от многих обязанностей. Моя медицинская практика росла, а симфонический оркестр, которому я посвящал тридцать часов в неделю, превратился в настоящую рабочую нагрузку. Но я продолжал все это изо всех сил, и в один из вечеров начала 1951 года в кабаре клуба мне довелось осуществить знакомство, которое оказалось чрезвычайно важным.

Уже некоторое время Разумов и его приятель - новый австралиец по фамилии Дукин - говорили мне о молодой русской женщине, которая посещает клуб. По их словам, она - студентка медицинского факультета, а её отец большая шишка в Москве. Именно в этот вечер я познакомился с ней - с Лидией Мокрас. Лидия была довольно молодой высокой блондинкой и на этот раз пришла в сопровождении какого-то чеха. Я припоминаю, что в конце вечера они вдвоем уехали домой.

В течение последующих нескольких месяцев я ничего больше о ней не слышал. Затем в один из дней ко мне позвонила Клодницкая и попросила приехать в клуб. Там проходило занятие клубного драматического кружка, и Лидия принимала в нем участие. С того вечера я время от времени видел Лидию. Она удивила меня тогда, да и сейчас удивляет, хотя мне уже удалось узнать её значительно лучше. По всей видимости, у неё на каждый день была новая история и новое настроение. Один день она говорила об СССР в восторженных выражениях, а на другой день у неё не находилось для коммунистов ни одного доброго слова. Я думаю, что она могла быть двойным агентом, и мне до сих пор не ясно, на чьей она стороне.

Она жила в квартире на Кембридж стрит в пригороде Сиднея Стэнмор и была замужем за чехом. Чем больше я видел её, тем больший интерес она проявляла к моим делам. Однажды она сказала, что для человека в моем положении не подобало бы состоять членом Русского общественного клуба. Людей, которые ходят сюда, австралийцы не очень жалуют, да и власти смотрят на эту организацию не совсем благожелательно. Но Лидия вся состояла из противоречий, и я никогда не мог понять, куда она клонит.

Вечером в субботу 7 июля 1951 года я, как обычно, отправился на представление в кабаре. Зал был полон, и я тщетно искал свободное место. Затем я заметил Лидию, которая приветливо махала мне рукой, приглашая к своему столу. Она была с Дукиным и тем же самым рослым чехом, с которым я её видел во время нашей первой встречи. После того, как я подошел к ним, Лидия встала из-за стола и пошла танцевать с невысоким, плотным мужчиной с седеющими волосами и круглым лицом. Он явно был русским. После танца она подвела его к столику и представила нас друг другу.

Это Владимир Петров, сказала она, новый советский консул.

Фамилия была мне знакома несколько недель назад Джофф Скотт спрашивал меня, известен ли мне Петров и слышал ли я о таком человеке.

Петров, пояснил он тогда, только недавно прибыл из Москвы и, судя по всему, пользуется в Советском посольстве значительной властью. Складывается впечатление, что оно прибыл специально для того, чтобы внести новые веяния в персонал Советского посольства. Если узнаете что-либо о нем, это будет представлять большой интерес.

Здесь сидит человек, который представляет большой интерес для Джоффа Скотта, подумал я. Мне не следует форсировать развитие событий, но насколько медленно могу я действовать? Очень медленно, решил я сам для себя. Из-за осторожности я ничего не потеряю.

Я чувствовал, что внешнее отсутствие проявлений интереса с моей стороны будет логично вытекать из моей прежней линии поведения в отношениях с Пахомовым и создаст благоприятное впечатление обо мне. Как только Лидия познакомила нас с Петровым, я сразу же начал фиксировать мельчайшие проявления его впечатлений и эмоций. Первый вывод был о его полнейшей бесстрастности. На круглом лице Петрова не отражалось не малейшего признака каких-либо чувств или эмоций. Когда он смеялся, это звучало от души, но смех никак не отражался в его глазах. Он смотрел на мир подозрительно и говорил мало.

Ходил он немного вразвалку, а татуировка якоря у основания его большого пальца на левой руке подтверждала мое впечатление о том, что когда-то в прошлом он был моряком. Я сразу же понял, что за бесстрастной малоподвижностью Петрова скрывается хитрый и живой ум.

Вскоре завязался разговор, но ни Петров, ни я не принимали в нем особого участия. Чех - приятель Лидии многословно выражал протест против оккупации Чехословакии советскими войсками.

Едва ли это тактично обсуждать такую тему с советским официальным представителем, подумал я, однако ни Петров, ни Лидия не проявляли признаков смущения.

Затем Дукин, дерзкий молодой украинец, изрядно опьянев от выпитого спиртного, начал хвастать своими подвигами в период своей службы лейтенантом военной части НКВД. Петров хранил холодное молчание.

Когда разговор перешел на мою деятельность в качестве врача и музыканта, Петров позволил себе произнести всего лишь несколько несущественных замечаний. Впечатление было такое, как будто он все знал обо мне ещё до того, как мы встретились.

По ходу вечеринки я заметил, что Петров становился все менее официальным. Он явно получал удовольствие от спиртных напитков и компании, и как только мы ушли от обсуждения политических вопросов, он проявил готовность принять участие в разговоре.

На следующий день в воскресенье я принялся тщательно анализировать ситуацию прошлого вечера. Чем больше я думал, тем сильнее у меня крепло убеждение, что Лидия преднамеренно оказалась промежуточным звеном между Петровым и мной. По крайней мере, для меня наилучшим и самым безопасным вариантом было рассматривать её именно в этом качестве. Я решил говорить с ней с расчетом на последующий интерес Петрова, то есть сообщать ту информацию, которая, в случае доведения её до Петрова, увеличит мои шансы завоевать его доверие. С другой стороны, теперь ко всему, что говорила мне сама Лидия, следовало относиться намного серьезнее, чем раньше. Я не мог не учитывать вероятность того, что иногда она могла действовать в интересах Петрова.

В течение последующих нескольких недель Лидия ещё более настойчиво советовала мне выйти из состава членов клуба. Я обдумывал сложившуюся ситуацию в течение нескольких дней. Если совет исходил от Петрова, то в чем заключалась причина этого? Таких причин могло быть две.

Во-первых, он мог желать моего ухода из клуба, исходя из своего понимания интересов Советского Союза. Места такого рода, определенно, находятся под наблюдением австралийской контрразведки. Если Петров вынашивал мысль о моей вербовке в качестве советского агента, он обязательно захочет вывести меня из-под подозрения.

Во-вторых, нельзя исключать что это просто прием для моей проверки. Петров мог быть в курсе моей биографии. Он мог знать, что я не был коммунистом, и что мое участие в делах клуба началось сравнительно недавно. Я представил себе, как он задается вопросом, почему этот человек, занимающийся врачебной практикой, отвергает добрый совет и упорно посещает клуб, зная, что это может неблагоприятно отразиться на его карьере. Однако это вполне можно понять, если он работает на австралийскую контрразведку.

Глава Десятая

Я пришел к выводу, что свободно могу поэкспериментировать, сокращая свое участие в делах клуба, по крайней мере поэтапно. Если выяснится, что это было неправильное решение, я смогу объяснить свои действия возросшей загрузкой как по линии врачебной практики, так и в работе в качестве музыканта.

Когда я сообщил о своем намерении Джоффу Скотту, он аж взвился.

- Не валяйте дурака, - сказал он, - у вас прекрасное положение. Не надо ломать построенного.

Разговор с Джофом происходил в небольшом, только что организованном офисе прикрытия в пригороде Эджклиф, где он легендировал деятельность газетно-рекламного агентства. Для того, чтобы придать помещению видимость реального агентства, Джофф разложил по офису множество газетных и журнальных вырезок. Посещения этого места агентами было легко объяснить, так как почти каждому в какой-то период своей жизни хочется видеть свое имя напечатанным, то есть он эксплуатировал общечеловеческое желание прочесть о себе в газете или журнале.

Несмотря на аргументы Джоффа, которыми он давил на меня очень энергично, я решил следовать выбранным мною путем, но с соблюдением осторожности. В качестве первого шага я написал в комитет клуба письмо, в котором подал в отставку со своей должности. До этого я уже объяснил мои трудности Клодницкой и сказал, что буду готов помочь, когда потребуется.

Это не удовлетворило Лидию.

Уходите оттуда совсем, - сказала она. - Не оставайтесь даже членом клуба.

Я сразу не последовал её совету, но когда увидел, что моя отставка из комитета никоим образом не повлияла на мои отношения с Петровым, я решил, что надежнее будет уйти совсем.

Но Петров вел себя так, что мне было трудно понять, правильно ли я поступил. Как-то в один из этих дней Лидия, Петров и я зашли что-нибудь выпить в отель Канберра.

- Владимир Михайлович, Майкл ушел из клуба, - сказала Лидия. Петров в ответ что буркнул.

Лидия проявила настойчивость и повторила свое сообщение, как будто в первый раз её слова не были поняты. - Он совсем ушел из клуба.

Поскольку Петров не проявил никакой реакции, она повернулась ко мне. Скажите ему, Майкл, скажите сами.

Я пожал плечами и пояснил причину моего решения: - В общем то, да, произнес я. - У меня очень много работы.

Петров по-прежнему почти не проявил к этому вопросу интереса, и я так и не понял, имела ли эта информация для него хоть какое-то значение.

Этот инцидент внес путаницу в мое представление о роли в этом деле Лидии.

_ Агент она или дура?, - спрашивал я себя.

Вероятно, у меня было не совсем верное представление о вещах на этой стадии, и я придавал большое значение обстоятельствам, которые ничего не значили. А может быть мои сомнения вели меня и в правильном направлении.

Как бы то ни было, когда в следующий раз я встретил Петрова в клубе, он был со мной довольно любезен. Мы с ним разговорились и среди прочего он пожаловался мне, что его беспокоит боль в колене. Он попросил меня встретить его на Кингс Кросс и затем осмотреть его колено. Придерживаясь линии поведения, согласно которой в моем отношении к нему не было особой заинтересованности, я намеренно опоздал на встречу, и его на месте не оказалось.

К этому времени Лидия сделала мне подарок - фотокамеру русская Лейка. Это была точная копия немецкой фотокамеры Лейка, но советского производства. На ней был нанесен номер серии и надпись на русском языке о том, что камера изготовлена в г. Харьков под руководством НКВД. Решив, что надпись несет в себе какой-то особый смысл, я немедленно связался с Джоффом Скоттом. Теперь я знаю, что никакого особого значения эта надпись не имеет. Много камер с аналогичной маркировкой продается за пределами России, особенно в Германии и некоторое их количество привезено в Австралию переселенцами из Европы. Наверное мне следовало знать это, так как я уже знал, что НКВД ( сейчас это МВД) имеет много функций помимо руководства секретной полицией. По сути дела это Министерство внутренних дел.

Как бы то ни было, я оказался не единственным, кто был введен в заблуждение. Джофф Скотт взял фотокамеру в свой офис, где её сфотографировали, прежде чем вернуть мне обратно.

Поскольку выяснилось, что сама по себе фотокамера не имеет каких либо особенностей, то следует рассказать о заданиях на которые Лидия посылала меня с этой камерой. По её указанию я фотографировал такие места, как крупный авиационный терминал в Маскоте, портовую радиолокационную станцию и военные сооружения.

Я и раньше испытывал недоумение по поводу некоторых действий Лидии, а теперь был совершенно озадачен. Я пересмотрел свое мнение о том, что она дура, и начал ставить под сомнение мою мысль о том, что она агент Петрова. Трудно было понять, что за игру она ведет. Однако, какая бы это ни была игра, она, определенно, проверяла меня в чьих-то интересах. Кто это был? Одно время я решил, что она, по-видимому, ведет проверку меня по заданию Службы безопасности. Эта мысль вызвала у меня такое возмущение, что я заявил протест Джоффу Скотту, который заверил меня, что никакой проверки не ведется. Я принял его объяснение, хотя оно не обязательно должно было соответствовать истине. Методы, применяемые Службой безопасности, многообразны, в чем мне пришлось убедиться позднее на более сложном и деликатном этапе работы.

Сама Лидия рассказывала мне так много различных невероятных историй, что я для себя выбрал только один путь: обеспечить себе гарантированную безопасность и не идти в отношениях с Лидией ни на что, кроме личных дел. Поскольку мы с ней встречались часто, я не мог позволить себе ослабления бдительности.

Через некоторое время после того, как я получил от Лидии фотокамеру в подарок , она сообщила мне, что на следующий день Петров будет у неё дома, сказала, чтобы я обязательно тоже пришел к ней. Когда на следующий день я появился у неё дома, в комнате уже было невероятно накурено. Лидия сидела с Петровым и ещё каким-то худощавым и высоким русским, с лицом мертвенно-бледного цвета. Он оказался водителем посольства по фамилии Кучаренко.

Они предложили мне бокал с напитком, и Петров без проявлений недовольства выслушал мое объяснение по поводу срыва по моей вине нашей с ним встречи. Я спросил его о колене, и он ответил, что оно его все ещё беспокоит. Поэтому я пригласил его в другую комнату, чтобы осмотреть колено. Насколько я мог судить по результатам осмотра, никакого заметного повреждения не было, и, тем не менее, я предложил ему определенный курс лечения. У меня сложилось впечатление, что Петров использовал жалобу на боль в колене в качестве предлога для встреч со мной.

Когда мы вернулись к остальным присутствующим, разговор перешел на занятия фотографией, и Лидия ярко и образно рассказала Петрову, как я помог ей сфотографировать аэропорт в Маскоте.

Настанет время, - объяснила она, - и наши самолеты будут приземляться в этом аэропорту.

Мы все четверо выпили за это событие. Все уже привыкли не обращать внимание на такие её высказывания. Лидия была склонна к экстравагантности и могла на следующий день так же легко предложить тост, враждебный Советскому Союзу.

В августе-сентябре 1951 года большинство моих встреч с Петровым проходило при посредничестве Лидии. Я встречался с ним в её присутствии в клубе или в её квартире, а иногда приглашал его на обед или в ночной клуб. Посещения ночных клубов Петрову нравились.

В это время произошла существенная перемена в моих отношениях со Службой безопасности и в моем статусе в Службе.

Оперативные расходы на шпионскую игру становились слишком высокими, чтобы покрывать их из кармана агента, даже если бы он и был процветающим в материальном отношении человеком, а я таковым не был. Служба безопасности по-прежнему выделяла мне десять долларов в неделю. Эта сумма была определена весьма произвольно на ранней стадии моей оперативной деятельности, когда ещё не было ясно, окажутся ли её результаты существенными или нет. По мере углубления работы, я стал посещать ночные клубы, получая от Службы сумму на уровне школьного пособия. Кроме того эта работа не позволяла мне расслабиться круглые сутки и семь суток в неделю, что весьма отрицательно сказывалось на моей врачебной практике. Финансовое бремя стало для меня непосильным.

Я объяснил ситуацию Джоффу Скотту и попросил утвердить для меня смету оперативных расходов и выделить в соответствии с ней деньги, которые я, при необходимости, мог бы брать на проведение конкретных оперативных мероприятий. Он отнесся к моей просьбе с пониманием, но предупредил, что удовлетворить её в рамках его отдела невозможно. Тем не менее он признал, что в этом вопросе назрела необходимость в новых подходах и пообещал поставить этот вопрос перед своим начальством.

Однако ничего не изменилось, и поэтому пришло время, когда я позвонил Скотту и сказал ему, что вынужден выйти из игры. В результате Скотт пригласил меня к себе домой для встречи с заместителем генерального директора Ричардсом. Ричардс, хорошо сложенный смуглый симпатичный мужчина в возрасте за сорок, вызывал к себе доверие и, судя по всему, правильно понял мою просьбу. Однако до самого конца нашей беседы вопрос о деньгах оставался на втором плане. Главной темой разговора стал Петров, и я подчеркнул важность поддержания с ним того характера отношений, который уже сложился.

Ричардс не дал никаких обещаний, но я почувствовал, что мне удалось в определенной степени убедить его, по крайней мере, в вопросе о деньгах. Вскоре после этой встречи Скотт сообщил мне, что на будущее мне нужно будет подготовить смету расходов. Появились признаки того, что его отдел начал понимать важность направления, в котором продвигалась моя работа.

Через несколько месяцев после моей беседы с Ричардсом моя работа со Скоттом прервалась. Меня передали на связь к Норту, мужчине мощного телосложения и сильного характера, который умел делать свое дело. До этого он проходил юридическую подготовку, и это позволило ему правильно разбираться и понимать тонкости и скрытые тенденции развития ситуации, в которую я оказался вовлечен.

Меня перевели из Управления безопасности, которое занималось подрывной деятельностью, в Управление контрразведки.

Непосредственным результатом этого стала перемена в представлении отчетов. Вместо трудоемкого составления официального отчета, которое я находил очень утомительным, я диктовал Норту, который вел стенографическую запись. Помимо избавления от работы по написанию отчетов, эта практика дала возможность сообщать Норту все мелкие, но весьма существенные подробности, которые сами по себе не имели особого значения, но в совокупности давали понимание обстановки, что в контрразведке очень важно.

Глава Одиннадцатая

В октябре 1951 года, когда меня передали на связь к Норту, Петров пригласил меня отметить советский государственный праздник 7 ноября в доме советского посла Лифанова в Канберре.

Столица Австралии Канберра - это необыкновенный город, и он практически мало известен даже большинству австралийцев. Его появление, подобно появлению г.Вашингтона, было результатом воплощения идеи о том, что столица государства должна быть построена несколько уединенно и служить местом пребывания правительства и основной массы служащих, занятых в правительственных учреждениях. Она была детищем молодого американского архитектора-идеалиста по имени Уолтер Бэрли Гриффин, проект которого одержал победу на всемирном конкурсе. Поскольку ему не нужно было заботиться о потребностях промышленности и торговли, он получил возможность построить идеальный город. В какой-то степени ему это удалось, так как Канберра - это город редкой красоты. Город построен несколькими кругами. В центре, в окружении парков, деревьев, кустарников и цветов расположен парламент и здания правительства. По внешней окружности другого круга в диаметрально противоположных точках на расстоянии друг от друга около мили находятся два образцовых торговых центра под названием Кингстон и Сивик. В круге, находящемся на некотором отдалении, расположены предместья, различающиеся в зависимости от доходов населяющих их чиновников и служащих, но все высокого уровня.

Современные потребности внесли определенные отклонения, которые, до известной степени изменили характер проекта, но общая картина оставляет впечатление города-сада - весной буйство красок цветения, а осенью полыхающая багрянцем и золотом листва специально подобранных деревьев и кустарников.

Этот расчет на прекрасное оказывает большое впечатление на приезжего и сам имеет эстетическую ценность, но для постоянных жителей города он оборачивается определенными бытовыми неудобствами. Для относительно небольшого города, расстояния оказались невероятно велики, и жители внешних предместьев отдалены от торговых центров точно так же, как и жители окраинных районов какого-нибудь большого города.

Другим несоответствием, которое поражает вновьприбывшего в Австралию, является отдаленность официальной власти от жизни всей страны в целом. Это является результатом борьбы между Сиднеем и Мельбурном, каждый из которых хотел бы добиться чести служить местом пребывания федерального правительства. Для того, чтобы выбрать более или менее нейтральное место для размещения правительства, была назначена специальная комиссия. В географическом и климатическом отношении выбранное ею место было великолепным, но оно оказалось на расстоянии 400 миль от Мельбурна и 200 миль от Сиднея. Из моих контактов по различным поводам с правительственными учреждениями я вынес убеждение, что если территориальная изоляция Канберры при взгляде со стороны и была восхитительна, она лишала официальных правительственных чиновников возможности быть в курсе того, чем живет и что думает вся страна.

Но, когда я пытался добраться до дома Лифанова, меня больше всего беспокоила сложность дорожного движения Канберры. Вскоре я запутался в казавшемся бесконечным лабиринте, и мне пришлось неоднократно спрашивать дорогу, прежде чем я наконец достиг района Муга Уэй, места проживания высших правительственных чиновников и дипломатов.

Прием у посла проходил в саду. Здесь я освежил мое знакомство с миссис Петровой, с которой я мельком встречался за несколько недель до этого, когда играл на концерте в Канберре. Меня ещё раз поразило то, насколько она выделялась среди жен других советских официальных лиц. Она выглядела оживленной, была со вкусом одета и её непринужденная манера поведения контрастно отличалась от поведения других жен, которые держались скованно, неловко, были одеты в немодные, плохо сидящие платья, а на их лицах не было косметики. Петрова, в отличие от других, была способна принять участие в светской беседе и отличалась общительностью.

Ее нельзя было назвать красивой, но она была, несомненно, привлекательной. Ее светлые до плеч волосы были хорошо ухожены, а голубые глаза всегда светились улыбкой. Изящного сложения и небольшого роста, она была одной из тех женщин, которые создают вокруг себя атмосферу живого обаяния.

Я был удивлен - по крайней мере на этой стадии - что она занимает в посольстве важный пост. Конечно, её внешность не соответствовала критериям, которые свойственны внешности карьерной женщины. Мне было трудно представить, что эта женщина, так любящая общественную жизнь, может быть бухгалтером и вести финансы посольства, а в качестве личного секретаря посла посвящена в дипломатические секреты международного значения.

На следующий день после праздника я отправился на частную вечеринку в дом Петровых. Их дом поразил меня своим аскетизмом обстановка была весьма посредственного качества и выглядела подержанной. Так могло выглядеть жилище рабочей семьи в нелегкие времена. Совершенно не было бытового оборудования и предметов, которые можно было бы ожидать увидеть в доме людей, принимающих у себя гостей определенного социального положения.

Вечеринка была организована в русском стиле, и если сам дом выглядел бедно, то стол оказался богатый. Среди гостей были чешский консул генерал Кафка со своей женой, два служащих персонала консульства, а также торговый атташе советского посольства. Вечер прошел в очень раскованной и приятной атмосфере.

Вскоре после этого я вернулся в Сидней. Я начал замечать, что всякий раз, когда Лидия, Петров и я собирались вместе, с нами всегда оказывался и корреспондент ТАСС Пахомов, который стал проявлять ко мне даже больший интерес, чем во время предыдущего периода нашего знакомства. Когда мы оставались одни, он подробно расспрашивал меня о моем прошлом, о том как и когда я выехал из Польши.

Я рассказал ему, что с началом войны я через Литву выехал в Мемель5, а оттуда пароходом во Францию. Я всегда скрывал факт моего пребывания в Советском Союзе, так как если бы об этом стало известно, в отношении меня сразу же стали бы проявлять подозрения. К счастью, он не проявил особого интереса к этому вопросу. Это было очень кстати, так как в моей легенде были слабые места, и я почувствовал себя увереннее, когда он перешел к более безопасной для меня теме.

Пахомов интересовался тем, живы ли мои родители, где они и поддерживаю ли я с ними отношения. Здесь его цель была очевидной - если бы они жили в Польше, их бы, при необходимости, могли использовать в качестве заложников. У меня не оставалось сомнений по поводу причины этих опросов - Петров хотел пополнить мое досье.

Через несколько месяцев я обнаружил, что мое общение с Петровым стало перерастать в тесную дружбу. Всякий раз, когда он приезжал в Сидней - а его приезды происходили довольно часто - он всегда сразу же звонил мне и устраивал так, что мы посещали рестораны, ночные клубы и другие места развлечений. Иногда к нам присоединялась Лидия, однако чаще всего мы были с ним вдвоем.

В это же время я заметил некоторую неприязнь между Петровым и Пахомовым. Было ясно, что они не любят друг друга, и я задавался вопросом, нет ли в этой ситуации чего-либо такого, что я мог бы использовать в моих интересах.

Создавалось впечатление, что Пахомов контролировал мои отношения с Петровым. Зачастую он заезжал в мой офис и с наигранным простодушием спрашивал: Вы встречались на этой неделе с Петровым?

Это обычно ставило меня в нелегкое положение, так как я не знал, какой мой ответ Пахомову был бы предпочтительнее для Петрова, и с другой стороны для меня было нежелательным выглядеть в глазах Пахомова явным лжецом, если он располагал независимой информацией относительно наших встреч. Пахомов знал номер моей автомашины и, в случае обнаружения её на стоянке, мог принять меры к тому, чтобы выяснить, нет ли со мной Петрова. Поскольку корреспондент ТАСС почти всегда является сотрудником МВД, то отношения с ним не представляли для меня большого интереса. Их предыстория была не очень долгой, а Петров говорил мне, что Пахомов действует ему на нервы. Он предупредил меня о том, чтобы я ничего не говорил Пахомову, так как он, якобы, только и занимается интригами и приносит неприятности. Я воспринял это как признак возрастающего доверия ко мне, так как не совсем обычно, когда один советский представитель предупреждает в отношении действий другого советского представителя.

Однажды Петров сказал мне: - Этот ублюдок не пробудет здесь долго. Скоро он отправится назад в Москву. Моя единственная надежда заключается в том, что ему на замену пришлют парня получше, просто не смогут послать хуже, чем этот.

Вскоре после этого Пахомов покинул страну в результате, как я полагаю, соответствующих демаршей Петрова перед Москвой.

С ранних стадий моего знакомства с Петровым меня увлекала мысль о возможности склонить его на мою сторону, и я с целью выяснения реакции Службы безопасности поднимал этот вопрос в беседах с Джоффом Скоттом.

Я думал, что в Департаменте уже забыли от этом предложении, когда Норт вдруг неожиданно сам заговорил об этом. Для того, чтобы не было сомнений в отношении достоверности деталей, я приведу здесь отрывок из официальной записи беседы:

Один из сотрудников Службы безопасности задал Бялогускому вопрос о том, не давали ли когда-либо сотрудники советского посольства в Канберре каких-либо оснований считать, что они хотели бы остаться на жительство в Австралии. Среди прочего Бялогуский рассказал, что "Петров никогда не говорил, что хотел бы здесь остаться, но ему явно нравятся многие аспекты здешней жизни. Ему очень нравится Канберра и её климатические условия. Он пристрастился к садоводству и получает от этого удовольствие. По должности он является руководителем консульской секции посольства, много ездит по стране и складывается впечатление, что он сам выбирает маршруты и места для посещений. Я никогда не замечал, чтобы он опасался находиться в какой-либо компании или в каком-либо месте, которое не посещают другие сотрудники посольства, не считая торгового атташе. Помимо прочего, в его служебные обязанности входят встреча и проводы в аэропорту дипломатических курьеров, приезжающих в страну и возвращающихся в Москву.

Миссис Петрова - это единственная женщина из советского персонала, которая носит одежду и использует косметику западного производства, и по этой причине она ощущает некоторую неприязнь со стороны других сотрудников и их жен.

Они никогда не проявляют инициативу в знакомстве, не обеспечив себе определенной гарантии безопасности и не создав определенных предпосылок для подхода к интересующему их лицу.

Несколько позднее Петров приехал из Канберры и, как показалось, специально, чтобы нанести мне визит. Он интересовался моим мнением в отношении некоторых членов Русского общественного клуба, а также информацией об их биографиях, личных качествах и связях. Он был очень приветлив, как бы чувствуя, что наша дружба достигла такой стадии, при которой мы оба должны оказывать друг другу помощь.

В ответ на мою информацию, Петров со своей стороны сообщил мне то, что он, очевидно, специально приготовил для меня в качестве предупреждения. Когда я вез его на машине в аэропорт Маскот к его самолету, он внезапно спросил: - Как часто вы встречаетесь с Лидией в последнее время ?

Услышав мой ответ о том, что я не встречался с ней ни раньше ни сейчас, он посмотрел на меня с серьезным видом и после некоторой паузы произнес:

- Вам лучше прекратить знакомство с ней. Ничего хорошего ждать от неё не приходится. Я поспрашивал её и выяснил, что она сообщила мне много всякого вранья и о себе, и о своем прошлом, и о своем отце. Она рассказала мне, что он живет в Москве и дала его адрес. По этому адресу и близко нет человека с такой фамилией. Вам следует быть с ней очень осторожным. Я думаю, что она связана с какой-то молодежной антисоветской организацией в Сиднее. Было бы хорошо, если бы вы смогли кое-что выяснить о ней и сообщить мне об этом. Мы оба можем заняться этим вопросом.

Я проявил сдержанность в ответе, притворно демонстрируя некоторую степень удивления и возмущения и, одновременно, как бы отказываясь верить, что Лидия может быть обманщицей. Если он говорил искренне, то именно такова и должна была быть моя реакция, если же это была проверка, тогда такая реакция была для меня наиболее безопасной.

По мере развития наших отношений я смог последовательно создать у Петрова впечатление, что принял его предупреждение к сведению.

Предупреждение или не предупреждение, но вскоре уже стало не нужным общаться с Лидией, так как в мае 1952 года Норт предложил мне прекратить встречи с ней. Очевидно, Служба безопасности уловила, как в кругах, связанных с советским посольством, воспринимают Лидию. Отныне она перестала иметь для нас какое-либо значение.

С точки зрения Службы безопасности Лидия больше не располагала возможностями по получению информации, а моя связь с ней могла не понравиться Петрову и другим моим контактам среди советских представителей и отрезать меня от основного канала информации.

Глава двенадцатая

Я стал понимать, что хороший агент выслушивает инструктаж без возражений и по своему его интерпретирует, а, если способен, то и предвидит инструкции заранее. Именно поэтому я ничего не сказал, когда Норт порекомендовал мне проявлять особый интерес к советскому посольству, хотя как раз этим я уже занимался в течение почти двух лет. Полученные мною инструкции означали для меня, что если Служба безопасности и думала в этом направлении, то и я не терял времени напрасно.

Я не выполнял лишь один пункт инструктажа - не посещал Русский общественный клуб. Сообщение Лидии Петрову о моем уходе из клуба не осталось без последствий. Хотя в то время, когда Лидия сообщила эту новость, Петров отреагировал на неё безразлично, в его сознании она отфиксировалась, так как через некоторое время он предупредил меня в отношении Лидии и порекомендовал мне, а фактически приказал, держаться от Русского общественного клуба подальше.

Он сказал, что сам он держится от него, по возможности, подальше.

- Люди там, - пояснил он мне, - не представляют большого интереса ни для вас, ни для меня. Кроме того, в места, подобное этому, наверняка должны проникать агенты полиции. Всякий, кто там отирается, обязательно привлечет их внимание.

Это стало одним из существенных моментов в развитии моих отношений с Петровым, ясно указывая на то, что он полностью воспринимает меня как друга, а наши отношения - как доверительные до такой степени, что готов придать им конспиративный характер. Было ясно, что на этой стадии Петров пришел к выводу о том, что я - подходящий материал для превращения в агента МВД.

Пока все это происходило, я активно продолжал деятельность в организации сторонников мира. Я стал одним из её ведущих официальных лиц, представляя организацию на различных мероприятиях. В августе 1952 года я присутствовал на встрече, проводившейся в здании федерации учителей на Филлип стрит, на которой передавались наказы делегатам, избранным для участия в конференции сторонников мира в Пекине, а также проводился сбор взносов для покрытия расходов на их поездку. Это была обычная практика вытягивания из непосвященных людей денежных взносов на деятельность организаций сторонников мира. Лишь у немногих хватало твердости принародно отказаться сделать хоть какой-то взнос. Я обычно вносил два, а иногда десять долларов.

К концу этой встречи ко мне подошла известная на таких мероприятиях женщина - Лили Уильямс, которая была секретарем Профсоюза конторских служащих в период, когда в нем верховодили коммунисты. После победы в профсоюзе группы ALP она стала секретарем руководимого коммунистами Еврейского совета по борьбе с фашизмом и антисемитизмом.

_ Мы оказались в затруднительном положении, доктор, - сказала она.

Мы надеялись, что руководителем научной группы поедет доктор Рубинштейн, но он говорит, что не может, так как не исключает возможности неприятностей на работе. Не могли ли бы вы поехать вместо него?

Речь шла о докторе Чарльзе Рубинштейне, который в то время занимал один из руководящих постов в Ассоциации по борьбе с туберкулезом. Я сказал ей, что эта идея мне по душе. Следуя разработанной тактике, я должен был так ответить, однако надо признаться, что бесплатная поездка за границу была для меня действительно большим соблазном.

На следующий день я встретился с Лили Уильямс и одним из представителей коммунистического Еврейского совета. Они спросили меня, смогу ли я так устроить мои личные дела, чтобы после конференции в Пекине отправиться вместе с группой делегатов на конференцию сторонников мира в Вену, а затем в Москву и другие страны за железным занавесом. Когда я сказал им, что смогу, они заверили меня, что сумеют раздобыть финансовые средства для покрытия моих расходов. Я знал, что даже при таком раскладе вещей мне следует в первую очередь выяснить мнение по этому вопросу как Петрова, так и Службы безопасности.

Лили Уильямс знала о моей связи с советским посольством, поэтому когда мы остались наедине, я дал ей понять, что для того, чтобы быть полностью уверенным, мне необходимо кое с кем посоветоваться.

- Понимаете, - сказал я, - мне очень хочется поехать, но я не могу сказать об этом нашему другу. У вас совсем другое дело; надеюсь вы понимаете, что я имею в виду.

Лили с соответствующим заговорщическим видом подтвердила, что понимает. Я почувствовал, что одновременно достиг четырех целей: сохранил возможность для дальнейшего развития отношений; сообщил Лили достаточно, но не слишком много, чтобы не превратить наши отношения в союзнические; оказался в ситуации, которая могла произвести значительное впечатление на Петрова и приобрел определенные заделы для долгосрочного планирования моих мероприятий.

Мы с Лили договорились, что с моим окончательным ответом по этому вопросу не следует затягивать, и я пообещал связаться с ней в течение трех дней - к следующему понедельнику.

В воскресенье утром я уже ехал в Канберру для беседы с Петровым. В пути я пытался продумать правильный вариант организации личной встречи с Петровым. Я знал, что он уже начал рассматривать меня в качестве своего агента и будет ожидать от меня осмотрительных действий. Он рассчитывает, рассуждал я, что, поддерживая с ним практически агентурные отношения, я не стану привлекать внимание к нашим взаимоотношениям, выставлять напоказ нашу с ним связь перед другими сотрудниками советского посольства.

Как мне следовало бы поступить, если бы я был агентом Петрова? Я решил, что наиболее простым и осмотрительным решением будет позвонить ему из Гоулберна - ближайшего к Канберре городка, чтобы он мог сам предложить свой вариант встречи. Очевидно, это было правильное решение с моей стороны, потому что, когда я позвонил ему в посольство, он предложил мне приехать к нему домой в течение следующих двух часов.

Петров ожидал меня в одиночестве, сообщив мне, что его жена занята работой в посольстве. Едва только я начал свой рассказ, как Петров принялся отчаянно жестикулировать. Какое-то время я был в полном недоумении, но быстро сообразил, что он старается дать мне понять, что его в его доме установлены подслушивающие устройства. Я считаю, что такие предосторожности со стороны человека, который постоянно живет в мире шпионажа, вполне объяснимы. Использование подслушивающих микрофонов даже в туалетах не было новостью для его связей, поэтому я последовал за ним в садик за домом, который был изолирован и окружен высоким забором.

Петров был полностью за то, чтобы я присоединился к отъезжающей делегации.

_ У вас прекрасное объяснение всему этому, - сказал он. - Вы

врач, вас посылает австралийский народ, от этого никому не может быть никакого вреда.

Фактически Петров убеждал меня в том, что эта поездка не скомпрометирует меня в глазах австралийских властей.

У меня были все основания для удовлетворения от того, как я повел себя с самого начала этой ситуации, так как по мере продолжения разговора стало ясно, что Петров уже заранее знал о событиях, о которых я его проинформировал. Явным признаком этого явилось то, как он сказал мне: Вы наверняка окажетесь одним из тех, кого изберут среди делегатов конференции для поездки в Москву и оттуда в Вену - и добавил: Я дам вам адреса нескольких лиц , которым вы сможете позвонить по приезде в Москву.

Наша беседа длилась немногим более получаса, и вскоре я уехал. Петров проявлял нетерпение и некоторое беспокойство по поводу моего присутствия в его доме.

Вернувшись в тот же день в Сидней, я немедленно встретился с Нортом и проинформировал его, что Петров не возражает против моей поездки за границу, и все, что мне теперь необходимо, так это одобрение со стороны Службы безопасности. Норт выразил сомнение в том, что такое одобрение будет получено. Он высказал предположение, что его Управление займет по этому вопросу такую позицию, что моя работа слишком важна для Австралии, чтобы согласиться на риск моей поездки за границу, что все это мероприятие может быть ловушкой и что нельзя исключать возможность моей физической ликвидации. В любом случае он пообещал довести до меня принятое решение как можно скорее.

Несмотря на это, в понедельник я сообщил Лили Уильямс, что готов поехать. Одобрение поездки со стороны Петрова не оставляло мне иного выбора.

Однако теперь Служба безопасности заставила меня изрядно подергаться, наглядно продемонстрировав, что никакой агент не пользуется её полным доверием. Через несколько дней после нашего разговора Норт сообщил мне, что, по мнению Службы безопасности, я должен ехать. После долгих дискуссий было решено компенсировать мне потерю заработка из-за перерыва во врачебной практике на время моей поездки в размере ста долларов в неделю, а после возвращения домой и возобновления практики выделять мне субсидию в размере ста долларов в неделю до тех пор, пока мои собственные гонорары не достигнут этой цифры.

Не успели мы ещё утрясти эти вопросы, как начались колебания и нерешительность. Каждую неделю Управление меняло свое мнение на одной неделе они считали, что мне следует ехать, на следующей - не следует. Это ставило меня в неудобное положение перед организаторами поездки. Мне пришлось выискивать благовидные предлоги на случай, если в итоге пришлось бы от поездки отказаться

Одним из самых надежных предлогов была ссылка на то, что за мной числится задолженность по налогам, и я до сих пор не смог её урегулировать. Чиновники налоговой службы задерживали накануне отъезда из страны людей куда более известных чем я, так что предлог был убедительным.

Однако, в конечном итоге выяснилось, что ни один из этих предлогов не потребовался, так как в конце концов делегация не выехала из Австралии. Премьер-министр Мензис отказался выдать паспорта её членам. Служба безопасности наверняка за несколько недель знала о подготовке такого решения и его предстоящем обнародовании, однако предоставила мне возможность барахтаться в трясине бесполезных интриг.

Я, обоснованно или нет, но истолковал такое умолчание Службы безопасности как недостаток доверия к моей надежности и способности сохранить информацию в тайне от моих связей среди коммунистов. Особенно меня разозлила мысль о том, что они, вероятно, полагают меня неспособным сыграть предназначенную мне роль, если я заранее буду располагать такой информацией. А ведь я почти три года готовил себя как раз к такой роли.

С самого начала моего сотрудничества со Службой безопасности я пришел к выводу, что агент не сможет должным образом выполнить порученную ему задачу, если не живет постоянно в этой роли даже в отношениях со своими близкими друзьями и нейтральными связями, не имеющими к этому отношения. Практика показала, что я был прав. Никакой агент не добьется успеха, если он пытается выступать в одном обличье перед друзьями и в другом - перед врагами. И когда друзья консервативных убеждений стали покидать меня, это послужило для меня лишь мне лишь доказательством того, что я успешно воплощаю мою теорию в жизнь.

Появившиеся публикации о запрете Мензиса на поездку вызвали невероятный ажиотаж в кругах коммунистов. Уже через пару часов после заявления премьер-министра организаторы поездки стали искать возможности обойти этот запрет.

Тем членам делегации, у кого были британские паспорта, порекомендовали уезжать независимо от остальных, и правительство ничего не могло с этим поделать. Среди тех, кто уехал, были священник Алэн Брэнд и Алек Робертсон. Брэнд, который не был коммунистом, но чье имя с тех пор часто мелькало в организациях, связанных с коммунистами, был просто известным человеком; Робертсон был активистом, имевшим за плечами годы работы в различных организациях, на которых коммунисты могли оказывать влияние.

Тем членам делегации, кому не выдали паспорта, было рекомендовано ожидать указаний. Среди них был и я, хотя я продолжал утверждать, что все ещё пытаюсь добиться от налогового ведомства снятия претензий ко мне. В это время ко мне обратился Леонард Лэмборн, которого исключили из лейбористской партии за участие в делегации.

- Вы едете сегодня с нами? - спросил Лэмборн.

Один мой приятель из числа коммунистов позвонил мне в то утро и сообщил, что готовится некий план. Мне не сообщили никаких подробностей, но я умолчал об этом в разговоре с Лэмборном. Я лишь сказал ему, что слышал о некоем плане и пытаюсь урегулировать мои отношения с налоговым ведомством.

Лэмборн понизил голос: - Мы отправимся с Центрального вокзала в 18 45, - произнес он.

Я сделал вид, что очень удручен. - Если бы мне только удалось добиться этого проклятого согласия налоговиков, - сказал я. Лэмборн обменялся со мноей ещё несколькими словами и уехал.

Теперь я знал, что делегация уезжала в Брисбен, но мне не было известно, что планировалось дальше. Я немедленно связался с Нортом и люди из Службы безопасности бросились на поиски по всему штату Куинсленд. Все это закончилось в Северном Куинсленде, где делегаты окончательно признали свою неудачу и отправились по домам.

Осталось неясным, что они надеялись достичь своими действиями и каким путем надеялись выехать из Австралии. Я тоже недоумевал, пока через несколько недель не встретил Джофа Андерсона, активиста Австралийского общества дружбы с Советским Союзом, который рассказал мне о том, что на самом деле произошло.

Мы договорились с пилотом самолета, что он доставит нас в Китай, рассказал он. - Собирались взлететь со взлетной полосы на Северной Территории. Но нам не было известно, что именно это место было объявлено зоной повышенной безопасности из-за того, что там был обнаружен уран. По этой причине пилот не смог посадить туда самолет.

Глава тринадцатая

Возможно, это было и к лучшему, что я не уехал делегатом на конференцию сторонников мира, так как вскоре произошли события, которые показали, что я, наконец, достиг своей цели и стал настоящим участником советской шпионской сети, по крайней мере вторым человеком в глазах Петрова.

Все началось с того, что в тот вечер Петров позвонил мне по телефону и предложил встретиться в семь часов на Кингс Кросс. Мы с ним перекусили, и затем я повез его на машине к гаражу Сент Джеймс на Краун стрит, чтобы заправиться бензином.

Петров вытащил из кармана помятый листок бумаги и показал мне какую-то фамилию и номер телефона.

- Мне нужен адрес этого человека, - сказал он.

Я взял у него листок. - Сейчас добуду вам его, - сказал я и пошел к телефону, чтобы отыскать адрес в телефонной книге.

После того, как я нашел адрес и передал его Петрову, он позвонил, коротко переговорил и вернулся ко мне.

- Мне необходимо увидеться с этим человеком, но, по-видимому, придется взять такси, - сказал он. - Думаю, что это довольно далеко от города.

Он произнес это таким тоном, который давал основания предположить, что он просто проявлял деликатность и не отклонил бы моего предложения отвезти его туда, если бы я его высказал.

- Я отвезу вас, - сказал я. - Меня это не затруднит.

Когда мы приехали на место, я сказал ему, что подожду его в машине. Я всегда старался создать у Петрова впечатление, что не намерен вмешиваться в его дела, и что в любой ситуации инициатива принадлежит ему.

Петров отсутствовал несколько минут, а затем вновь появился и окликнул меня:

_ Заходите, доктор, заходите.

Хотя в то время мы называли друг друга по фамилии, он всегда в присутствии посторонних людей называл меня "доктор". Очевидно, он считал это хорошим тоном.

Когда я вошел, Петров представил меня находившемуся в комнате высокому мужчине, а тот, в свою очередь, познакомил меня со своей женой и детьми. Я буду называть этого мужчину мистер Икс.

Они произвели на меня впечатление очень приятной семьи. Интеллигентность и ум мистера Х были видны сразу же, несмотря на его застенчивую манеру поведения Его жена выглядела привлекательной и образованной, а дети - милыми и хорошо воспитанными. Но они явно контрастировали с окружающей их обстановкой. Их жилище было бедным, а мебель-простоватой. Произнеся несколько вежливых слов, миссис Х и её дочери покинули комнату.

Петров сразу же приступил к делу. Это свойственно советским людям они не тратят времени на пустяки.

- Я уже направил ваше предложение в советскую Академию наук, - сказал он мистеру Х, - и получил оттуда ответ, в котором говорится, что там им очень заинтересовались и рассмотрят его. Но, естественно, вначале им нужно получить детальную информацию о вашем изобретении.

Я был удивлен и не мог понять, что человек, живущий в таких посредственных условиях, мог предложить такого, что заинтересовало бы советских ученых. И только когда Петров и мистер Х начали обсуждать детали ситуации, я понял, что мистер Х тоже ученый.

- Завтра я собираюсь отправиться в Канберру, и мне к этой поездке нужна от вас подробная информация, - сказал Петров. - Иначе со следующей дипломатической почтой мы ответа не получим.

Мистер Х согласился с тем, что все нужно подготовить к следующему дню. Он показал несколько страниц рукописного текста с диаграммами и сказал: Вот тут у меня все, и я вечером это напечатаю, чтобы подготовить к завтрашнему дню.

Петров настойчиво уверял мистера Х, что если его изобретение примут, то ему очень хорошо заплатят.

- Поверьте мне. Нет сомнений в том, что вам заплатят крупную сумму денег. Вы вполне можете доверять мне.

Мистер Х заверил Петрова, что он доверяет как ему, так и советским ученым. Затем он неоднократно подчеркнул, что материальное вознаграждение для него - не главное.

_ Но вам обязательно заплатят, - запротестовал Петров. - Вы можете быть в этом абсолютно уверены.

Он явно не мог понять другого мотива заинтересованности, кроме материального. Ему трудно было воспринять идеализм мистера Х.

Мистер Х больше не протестовал, хотя было очевидно, что он был искренен, когда говорил о том, что финансовый аспект изобретения для него не главное. Он пояснил, что мог предложить свое изобретение Соединенным Штатам, но предпочел не делать этого по принципиальным соображениям. Для него лучше безвозмездно передать изобретение Советскому Союзу, чем согласиться принять за него деньги от Соединенных Штатов. Мистер Х предложил передать рукопись Петрову на следующий день на улице недалеко от его офиса.

Тут вмешался я: - Не будет ли лучше, - обратился я к Петрову, - если рукопись приму я? Я хорошо знаю это место, и меньше вероятность того, что такая передача привлечет чье-то внимание. Кроме того, я буду на автомашине.

Петров немного поколебался, но, в конце концов согласился с тем, чтобы я встретился с мистером Х около его офиса в 16-45, а с ним самим - на улице Кингс Кросс в 17 часов.

Я специально предложил промежуток времени всего в четверть часа между моими встречами с ними, чтобы снять возможные подозрения Петрова.

Рано утром на следующий день я встретился с Нортом и изложил ему мой план действий. У меня не было намерения дожидаться мистера Х на улице согласно условиям, которые он оговорил. Я как можно раньше пришел в его офис, незаметно для посторонних привлек к себе его внимание и направился на улицу. Он вышел вслед за мной на улицу и вручил мне конверт с документами. Я с облегчением заметил, что конверт не заклеен.

Взглянув на часы, я заметил, что у меня осталось всего двенадцать минут.

Прыгнув в машину и позабыв о правилах дорожного движения, я помчался на встречу с Нортом. Буквально за несколько минут он снял с документов фотокопии.

Мы проделали это так быстро, что я прибыл на встречу с Петровым за пять минут до назначенного им времени и по выражению облегчения в его глазах понял, что его доверие ко мне выросло на несколько пунктов.

С этого времени я закрепился в положении доверенного лица Петрова, его ближайшего доверенного лица. Для этой шпионской работы он выбрал меня в качестве помощника, причем более важного, чем любой из его советских коллег. Другими словами Петров, являясь руководителем резидентуры МВД в Австралии, был теперь готов использовать меня в качестве своего помощника.

Этот случай имел почти немедленные последствия. Мы сидели за ленчем, когда Петров коснулся темы фотографирования.

- Есть возможность дешево купить фотоувеличитель, - сказал он. Только что прибыли два экземпляра, и я могу взять один из них для вас, а другой для меня. Они поступили в адрес чешского консула Кафки, и нам не придется платить за них таможенную пошлину, так как он получил их с дипломатической скидкой.

- Я бы очень хотел купить такой увеличитель, - сказал я, понимая, что если Петров поднял этот вопрос в беседе со мной, то за этим должно что-то стоять. В любом случае, я намеревался вести игру с дальним прицелом.

- Как мы об этом договоримся? - спросил я. - Мне можно положиться на вас ?

- Да, я все устрою, - сказал Петров, - и через несколько дней дам вам знать.

У меня не возникло затруднений с получением согласия Службы безопасности на такой финансовый расход, и примерно через неделю Петров и я забрали фотоувеличители из чешского консульства в Сиднее.

Они были довольно громоздкие, и мы с Петровым даже при наличии помощника из числа сотрудников консульства изрядно повозились, прежде чем разместили их в моей автомашине.

_ Какого черта он собирается с ними делать? - задавал я себе вопрос.

Петров ответил мне на него, когда мы привезли их в мою квартиру. Он тщательно показал мне, как собирать их и как с ними обращаться, а затем сказал: - Это только часть фотооборудования, которое вам потребуется. Давайте сейчас съездим в город и купим все остальное.

Стало ясно, что Петров хотел, чтобы я научился пользоваться оборудованием для проявления и увеличения фотографий, однако у меня не было ни малейшего представления о том, что предстояло фотографировать. Первой пришла в голову мысль о том, что он, вероятно, предпринимает шаги по созданию фотолаборатории, как оборудования для нелегального аппарата, который может стать необходимым в случае объявления чрезвычайной обстановки.

Тем не менее, я поехал с ним в магазин, где мы купили все необходимое оснащение и материалы для процессов проявления и печатания фотографий.

Впоследствии Петров дал мне дополнительные инструкции на случай ряда обстоятельств, однако он никогда не касался вопросов практического использования этого оборудования, хотя и настоятельно предупредил, что его необходимо постоянно держать надежно спрятанным, за исключением тех периодов, когда он обучает меня его использованию. Это подтверждало мои догадки о том, что Петров хотел снабдить меня оборудованием и обучить правилам пользования им в порядке подготовки меня к той работе, которая может потребоваться, если мне когда-либо придется остаться в Австралии одному в качестве советского агента.

Что касается мистера Х и его диаграмм, то через несколько месяцев после того, как я принял от него конверт с бумагами, я пошел в Ассоциацию писателей на лекцию, которую должна была прочесть Хелен Палмер, незадолго до этого возвратившаяся из Китая. Мистер Х был среди присутствующих и кивнул мне в знак того, что узнал меня. После лекции мистер Х приблизился ко мне и тихо произнес: - Мне до сих пор ничего не известно о тех материалах.

Я ответил ему, что они остались у Петрова и что я выясню, как можно ускорить это дело.

Излишне говорить, что я, конечно, ничего не сделал в этом плане, но несколькими неделями позднее Петров сам сообщил мне, что советская Академия наук сочла материалы не представляющими интереса. В её ответе говорилось, что такое устройство уже известно.

Я мог бы сказать мистеру Х каков будет ответ и не дожидаясь сообщения из Москвы. Все произошло по типичному для таких ситуаций шаблону. Советская бюрократия никогда не признает, что у неё чего-то нет или ей что-то не известно, и таким образом она получила информацию, вне зависимости от её ценности, задаром.

Петров теперь все чаще приезжал в Сидней, и моя активность в качестве агента возросла многократно. Затраты времени на работу по линии Службы безопасности увеличились настолько, что это стало негативно влиять на мою профессиональную деятельность и серьезно сокращать мои заработки. Период, когда моя деятельность в качестве агента занимала лишь мое свободное время, безвозвратно прошел. Работа в интересах Службы безопасности стала составлять подавляющую часть моей деятельности.

Я встретился с Нортом и прямо обрисовал ему суть сложившейся ситуации.

Я сказал ему, что из-за недостаточного внимания к моей профессиональной работе я упускаю такую часть заработка, что мое финансовое положение становится неустойчивым. Если не будет найдено какое-либо подходящее решение этой проблемы, то мне придется просить у них неоплачиваемый отпуск, чтобы посвятить все время моей медицинской практике и поправить мои финансовые дела. Я выразил удивление тем, что Служба не замечает, насколько возрос объем моей работы в её интересах, который выполняется за счет моей профессиональной деятельности как врача.

Норт ответил, что понимает мое положение и пообещал доложить об этом своему руководству. В результате довольно долгой дискуссии, в ходе которой Служба не проявила склонности к щедрости, была достигнута договоренность о регулярной выплате мне двадцати долларов еженедельно, а также компенсации моих расходов по мере представления детальных отчетов. Это до некоторой степени облегчило мое положение, и следует отметить, что Служба не стала заниматься мелочной проверкой представляемых мною отчетов.

По моему мнению, не было никаких сомнений в том, что Служба пошла на эту договоренность лишь по той причине, что её руководство начало осознавать реальное значение моей работы с Петровым. Теперь они почувствовали, что мои отношения с Петровым дошли до той стадии, на которой стало возможным получение важной информации из советского посольства.

Глава четырнадцатая

Теперь Служба безопасности внесла существенные изменения в мои отношения и условия связи с Нортом. Были приняты меры по повышению конспирации в работе, хотя и до этого не отмечалось явных проколов.

Отныне наши встречи с Нортом стали назначаться только на вечерние или ранние утренние часы. Для проведения встреч мы всегда выезжали за город, причем каждый ехал в своей автомашине, приняв самые серьезные меры по выявлению возможной слежки. Машины парковали в разных местах. Обычно я сидел в своей автомашине с погашенными огнями и незапертой дверью. Через одну или две минуты пешком, как будто из ниоткуда, подходил Норт и садился ко мне в машину.

Затем мы обычно уезжали в другое место за несколько миль. После того, как я парковал машину, мы пересаживались на заднее сидение, где и проводили беседу при свете специального электрического фонаря, который Норт всегда возил с собой. Свет его лампы был приглушен, однако при малейшем признаке движения мы гасили его совсем и сидели в полной темноте до тех пор, пока не исчезала причина беспокойства.

По окончании беседы, я отвозил Норта на первоначальное место встречи. Он покидал меня так же бесшумно, как и появлялся. Я никогда не знал и не пытался выяснить, где и как далеко он прятал свою автомашину.

Некоторые из тех мест, которые мы выбирали для наших встреч, подошли бы для произведений Эдгара По. Я вспоминаю моменты суеверного страха, возникавшего у нас в уединенных местах, где ветер вздыхал в деревьях, а неподалеку вырисовывались могильные плиты.

К этому времени я был вынужден прекратить мое сотрудничество с сиднейским симфоническим оркестром. Фактически я был оттуда уволен из-за соглашения между Австралийской радиовещательной комиссией и Союзом музыкантов о том, что среди музыкантов оркестра должно быть не больше десяти процентов лиц, родившихся за рубежом. Гражданство здесь не имело значения; речь шла просто о том, родились ли вы в Австралии или за её пределами.

Теперь, после прекращения занятий музыкой, у меня появилось больше свободного времени, и я стал чаще встречаться с Петровым, который, судя по всему, испытывал необходимость во мне все больше и больше. Мы много раз вместе обедали, и он неоднократно намекал, что мне следует обзавестись значительно большей квартирой. Очевидно, ему требовалось в Сиднее укромное место, которое он мог бы использовать в своих целях.

Однажды вечером Петров, вопреки своему прежнему совету, пригласил меня пойти с ним в Русский общественный клуб. По-видимому, у него была при этом какая-то цель, так как я уверен в искренности его прежних слов о том, что он предпочитает не посещать этого места. Пробыв в клубе недолго, мы отправились выпить на квартиру супругов Кларк на улице Макли. Это стало началом странного знакомства и первым из наших с Петровым впоследствии частых визитов в дом супругов Кларк.

После моей первой встречи с Кларками Петров немало рассказал мне о них. Мистер Кларк был старым коммунистом и имел хорошие связи в кругах высоких политических деятелей и государственных чиновников. По словам Петрова, "он лично знаком даже с государственными министрами". По другим высказываниям Петрова я понял, что Кларк был в дружественных отношениях с Пахомовым, который незадолго до этого возвратился в Советский Союз. Кларк занимался стоматологической практикой в Сиднее и, по-видимому, довольно много путешествовал по миру. Он оставлял впечатление процветающего человека и похвалялся тем, что в качестве тайного "красного" агента вступил в члены Либеральной партии, что, якобы, открыло ему вход в высокие политические круги.

Я никогда не выяснял, правда это или нет, но Петров воспринимал его бахвальство всерьез и, по крайней мере, на этой стадии считал, что он может быть полезен. Если Кларк и не был "красным" агентом, то он вел себя явно в расчете на то, чтобы создать о себе такое впечатление. Поступая таким образом, он мог нанести вред своим связям из числа политических деятелей.

Отношения с ним развивались, и в ноябре 1952 года Петров пригласил супругов Кларк на прием в советское посольство в Канберре по случаю советского государственного праздника, попросив меня привезти их туда.

Торжество состоялось в здании посольства, что дало мне возможность составить впечатление о его внутренней обстановке и освоиться в ней.

Сама церемония стоит того, чтобы остановиться на ней особо, так как она отличалась от принятой у нас на праздниках такого рода. Когда супруги Кларк и я вошли в вестибюль, мы встретили сцену с восковыми фигурами. Сотрудники посольства и их жены неподвижно и чопорно стояли вдоль стены в порядке старшинства и с таким видом, будто им предстоял некий торжественный ритуал, для участия в котором им нужно было собрать все свои силы.

Петров стоял отдельно в стороне с таким же церемонным и чопорным видом и представлял гостей в манере, которая соответствовала церемонности и чопорности общей атмосферы. Каждый гость в его сопровождении шел вдоль ряда дипломатов и пожимал руки с таким видом, как будто ему приходится обмениваться рукопожатиями со статуей. Когда это тяжелое испытание закончилось, нас провели в следующее помещение, которое было значительно больше, и где группы людей уже выпивали и закусывали.

Мои обязанности на такого рода мероприятиях состояли в том, чтобы вести наблюдение и пытаться запомнить присутствующих лиц, их численность, а также кто с кем общается. В то же время мне нужно было укрепить свой собственный статус, ненавязчиво демонстрируя мои хорошие отношения с четой Петровых, другими сотрудниками посольства, а также с известными коммунистическими функционерами. Я знал, что это вызовет уважение ко мне со стороны прочей мелкой сошки. Кроме того, при знакомствах с новыми лицами мои связи из числа сотрудников посольства, с которыми я познакомился через Петрова, служили залогом моей надежности.

Например когда я заметил Джима Хили, коммуниста и секретаря Австралийского профсоюза портовых рабочих, я немедленно поприветствовал его. Хили - влиятельный человек в Австралии. Одного его слова достаточно, чтобы у любого судна возникли серьезные затруднения в портах Содружества . И он это уже неоднократно демонстрировал. Ни одна судоходная компания не осмелится бросить ему вызов в сфере трудовых отношений, а попытка любой группы из состава его профсоюза оказать ему противодействие будет быстро подавлена. По вопросам, касающимся положения в промышленности и в области трудовых отношений, он имеет прямой выход на чиновников самого высокого уровня, министров и даже на премьер-министра.

Хили - грубовато-прямой и общительный человек с открытыми и обезоруживающими манерами. Он приятен в компании, а также учтивый и информированный собеседник. В противоположность истеричности многих коммунистов, Хили с его внешностью крупного и добродушного человека производит впечатление устойчивой личности с сильным характером.

Каждому становится ясно, что если когда - либо коммунистическая партия окажется способна использовать в своих целях какой-либо кризис в Австралии, то не номинальные лидеры партии, а именно он станет человеком, определяющим судьбу нации.

Конечно, у Хили множество политических противников, но удивительно то, что те же люди, которые готовы видеть его повешенным за его политическую и профсоюзную деятельность, в личных отношениях с ним проявляют только дружественные чувства. Однако дружеские связи Хили с "враждебными капиталистами" не уменьшают его влияния среди коммунистов. Поэтому с моей стороны было правильным делать так, чтобы меня видели с ним при любой возможности.

Как раз в тот момент, когда мы с Хили, беседуя, потягивали из своих стаканов, я по мимолетным брошенным в моем направлении взглядам понял, что являюсь предметом обсуждения между Петровым и стройным темноволосым молодым человеком. До этого я никогда его не видел и поэтому поставил себе задачу посмотреть на него поближе.

Он был в компании привлекательной молодой женщины, вероятно его жены. Мне удалось незаметно приблизиться к ней и я предложил ей выпить со мной. Выяснилось, что в 1949 году она была в Польше и в Советском Союзе, и её высказывания давали основания полагать, что она благожелательно относится к политическим режимам в обеих этих странах. Она сообщила, что живет в Дарлингтон поинт - одном из фешенебельных пригородов Сиднея.

Я уже подготовил почву для дальнейших расспросов, когда молодой человек, который очевидно наблюдал за нами, появился рядом с ней. Она представила его как своего мужа, и с этого момента мне уже больше ничего не удалось узнать. Он появлялся как будто из ниоткуда именно тогда, когда я был готов возобновить разговор с его женой.

Я был достаточно благоразумен, чтобы не обсуждать в его присутствии вопросы личного плана и ушел с приема, узнав очень немного об этой супружеской паре. Тем не менее для Службы безопасности я сообщение подготовил.

Несколькими месяцами позднее я увидел фотографию в газете, в которой сообщалось, что эта молодая женщина была женой второго секретаря одной из дипломатических миссий. Я снова проинформировал Службу безопасности и, насколько мне тогда стало известно, на этом все дело и закончилось. Однако после этого дипломат и его супруга покинули страну при весьма таинственных обстоятельствах. Эта история показывает, как внешне безобидная встреча может позднее оказаться весьма важной. Хороший агент может почувствовать определенные возможности в ситуации, которая для неподготовленного человека представляется весьма заурядной.

Прием в посольстве и вечеринка у Петровых завершили нашу поездку в Канберру. По крайней мере, внешне все подтверждало, что эти общественные мероприятия укрепили связь между Петровым и четой Кларк. Петров, по-видимому, счел их не только полезными людьми, но и приятными партнерами по вечеринке. Эта новая дружба привела к занятному эпизоду, происшедшему после нашего возвращения в Сидней. История не имела прямого отношения к делу, но о ней стоит рассказать, так как она показывает фривольную сторону характера Петрова, если такого бесстрастного человека можно назвать фривольным.

Кларк всегда называл своих женщин-друзей "своим гаремом" и часто вставлял в разговор упоминания о своих поездках по Египту.

- Вам следует познакомиться с моим гаремом, - часто говорил Кларк как Петрову, так и мне.

И Петров и я были убеждены, что все это пустое хвастовство, поэтому решено было устроить ему проверку. Мы предложили ему провести в его квартире "ночь в гареме", при этом я должен был предстать как египтянин, принц Али Мохамед, а Петров - как паша из моей свиты.

Для завязки затеи я написал Кларку письмо, в котором вспоминал нашу с ним дружбу в Египте и сообщал, что надеюсь с ним увидеться во время моей предстоящей поездки инкогнито в Австралию. К нашему удивлению Кларк не сделал никакой попытки уклониться от такой встречи. Он принял все меры к тому, чтобы в один из вечеров "прибывающему принцу" были представлены три молодые женщины.

Для того, чтобы Петров и я имели хоть какое-то сходство с внешностью реальных египтян, я взял напрокат из костюмерной две фески. При моем темном цвете кожи лица и бороде, а также с феской на голове я довольно легко мог сойти за египтянина. Петрову же при наличии фески вообще не требовалось более никаких театральных реквизитов - он на все сто процентов выглядел как восточный владыка египетский или турецкий. Я приехал на вечеринку один, а Петров должен был прибыть вслед за мной.

Кларк и его жена уже ждали нас, и с ними находились три молодые привлекательные женщины: Мария, Мэри и Джоан, одетые в изысканные вечерние наряды, которых Кларк представил с тщательно подготовленным церемониалом. Кларк хорошо отработал свою часть сценария, а три молодые женщины делали книксены с такой легкостью, которая свидетельствовала о долгой и тщательной подготовке.

Я с напускным равнодушием убедил молодых женщин в моем монархическом происхождении и любезно, но с соответствующим достоинством, принял после ужина чашу с водой и лепестками роз для омовения рук. Для сохранения в отношениях определенной дистанции в разговоре я обращался в основном к Кларку, а уже через него и к остальным членам компании.

- Мой дворец ? О, да, прекрасный дворец. Мраморные колонны и полы. Сераль ? Конечно, конечно.

- Сколько жен ? Позвольте-ка я взгляну . . . . Да, да, тридцать восемь - именно столько . . . . да, тридцать восемь.

- Нет, нет. Они не создают для меня никаких проблем. Конечно, я не нахожусь там постоянно.

Поговорив в таком духе некоторое время, я дал понять, что уделю каждой женщине отдельно по десять минут аудиенции.

- Сейчас я устраиваю визит ко мне компании моих друзей, - сказал я каждой из них. - Они будут моими гостями с момента их отъезда из Австралии и до возвращения обратно, а во время пребывания в Египте они будут располагаться в моем дворце.

- Им будут предоставлены все удовольствия, и я сделаю все возможное для их удобства и развлечений. Однако, справедливости ради я должен упомянуть об одном обычае моей страны, который вы можете счесть довольно своеобразным.

- Нет, нет, позвольте мне договорить. По традиции, существующей уже сотни лет, любая женщина, посещающая мой дворец, который является дворцом моих предков, должна присоединится к обитательницам гарема. Она должна не только расположиться в гареме, но и принять на себя все соответствующие обязанности, равно как и привилегии постоянных обитательниц гарема.

- Это, конечно, могло бы послужить неким препятствием, которое . . . . Как, совсем не препятствие ? Как это мило с вашей стороны ! Я уверен, что вы не пожалеете об этом решении.

Я раздумывал над этими неожиданными ответами, которые свидетельствовали, что для этих молодых женщин пустячок типа гаремных обязанностей не мог стать препятствием для поездки за границу и ощутил некоторую неловкость, когда появился Петров. Вскоре он начал представление, на фоне которого мои аудиенции стали выглядеть просто школьной шалостью.

С феской на голове он не только выглядел как восточный владыка, но и вел себя соответственно. Не испытывая ограничений, которые налагал на меня мой высокий титул, он неумеренно расточал свое расположение во всех направлениях. Одну молодую женщину он ущипнул здесь, другую - там, и с вожделением смотрел на третью. Я никогда не видел Петрова в таком игривом настроении. Он настолько разошелся, что Кларку (уже немного обеспокоенному) с трудом удалось завершить вечеринку к общепринятому в обществе времени, т.е. к одиннадцати часам.

Глава Пятнадцатая

К концу 1952 и началу 1953 года основным предметом озабоченности в кругах коммунистов стало дело супругов Розенберг. Многие припомнят историю этой еврейской супружеской пары, арестованной в Соединенных Штатах по обвинению в шпионаже в пользу Советского Союза и впоследствии казненной.

Коммунисты в Сиднее решили, что Австралия должна принять активное участие в кампании организованных протестов против смертного приговора. В качестве одного из шагов в этом направлении планировалось отправить делегацию к послу США в Канберре.

Основная идея состояла в том, что делегация должна представлять все слои населения страны, а связи делегатов с Коммунистической партией и организациями коммунистического фронта следует максимально завуалировать.

Вероятно, именно поэтому я получил приглашение войти в состав участников делегации.

Однажды утром мне позвонила Лили Уильямс, которая в то время была секретарем Еврейского совета по борьбе с фашизмом и антисемитизмом штата Новый южный Уэльс. Предложив мне войти в состав делегации, она сказала, что её будет возглавлять Том Райт - секретарь профсоюза металлопрокатчиков и член коммунистической группы городского Совета Сиднея.

История, в результате которой Райт и другие коммунисты стали членами городского Совета Сиднея сама по себе представляет интерес. Для того, чтобы захватить контроль над Советом, который управляет финансами города и определяет процент владельцев собственности, лидеры Лейбористской партии убедили лейбористское правительство страны ввести при выборах Совета всеобщее избирательное право и сделать голосование обязательным. Это привело к тому, что все избиратели города по федеральным спискам и спискам штата должны были, вне зависимости от того, являются ли они владельцами собственности или нет, принимать участие в выборах членов городского Совета Сиднея.

Получив таким образом контроль над Советом, лейбористские боссы начали искать возможности сделать этот контроль постоянным. Они решили, что этого можно достичь путем введения в практику выборов системы пропорционального представительства. При этой системе избрание двух коммунистических кандидатов стало на практике автоматическим.

Наличие в городском Совете двух членов - коммунистов вызвало серьезные проблемы во время королевского визита6 в Австралию в феврале 1954 года. Лорд-мэр и члены городского Совета были гостями королевы и герцога эдинбургского7 и, естественно, должны были часто контактировать с ними. Об исключении коммунистов из этого процесса нечего было и думать, тем более, что их поведение не вызывало нареканий. Однако Служба безопасности гудела как растревоженный пчелиный улей до самого завершения королевского визита.

Лили Уильямс устроила мне встречу с Томом Райтом. Мне он показался скромным человеком с хорошими манерами. Он рассказал мне, что относит себя к числу основателей коммунистического движения в Австралии.

С того времени я взял себе за правило время от времени обедать вместе с Томом Райтом, и делать это, в первую очередь, потому, что он симпатичный человек, а кроме того, руководствуясь моей тактикой поддерживать связи с любым высокопоставленным функционером из партийной иерархии.

Став членом делегации, я получил от Лили Уильямс ориентировку по делу супругов Розенберг, а также юридическое заключение по их приговору, которые давали нам возможность подготовиться к встрече с послом США.

Занимаясь общественными делами, я всегда советовался с Петровым и, если бы встретил возражения с его стороны, то отказался бы от участия в любом деле, дав понять какому-либо коммунистическому лидеру, например Джиму Хили, что мне порекомендовали не светиться с этим. Я бы сделал это так, чтобы мой собеседник легко догадался, откуда исходит рекомендация.

Петрова не было в Канберре, и когда я связался с его женой, она сказала, что он находится в Мельбурне вместе с человеком по имени Аркадий Васильев. Я позвонил туда. В подобной ситуации я обязательно поступил бы таким образом и не только для того, чтобы получить мнение Петрова, но так же и с целью проверки информации о его местонахождении.

Петров не высказал возражений в отношении моего участия в делегации.

Этот Васильев, с которым он находился в Мельбурне, позднее оказался важным свидетелем Королевской комиссии, которая расследовала дело Петрова. Будучи натурализованным иностранцем, он работал на машиностроительном заводе в Мельбурне, который производил во время войны узлы для самолетов. Сообщалось, что при этом применялись некоторые секретные технологии.

Петров сообщил Комиссии, что Васильеву был присвоен псевдоним КУСТАР и подтвердил выдержку из документа, направленного из Москвы в резидентуру МВД в Австралии, в котором говорилось: Как вам известно, КУСТАР неоднократно сообщал ряду советских официальных представителей, что он располагает секретами производства авиационных подшипников, предназначенных для работы в тяжелых условиях.

Петров также подтвердил истинность выдержки из другого документа, полученного из Москвы: В целях принятия окончательного решения, просим получить от КУСТАРА и направить нам технологию производства и один - два образца подшипников.

Петров утверждал, что получил от Васильева эти образцы и направил их в Москву, однако Васильев в ответ на это заявил, что передал второму секретарю советского посольства в Канберре Кислицину только не имеющие существенного значения части подшипников.

Нашей делегации к американскому послу по делу Розенбергов после завершения мероприятия не удалось получить ничего, кроме групповой фотографии рядом со стенами посольства.

Встречи с послом не получилось, так как он был в отъезде. Нас выслушал в приемной советник Бэрд. Если бы тема, которую делегация хотела изложить, не была столь серьезной, то ситуация вообще превратилась бы в комическую. Мы все сели полукругом вдоль стен, а Бэрд расположился в несколько удаленном центре полукруга за блестящим столом.

Каждый из делегатов произнес свою речь и, поскольку нас было восемь человек и каждый оказался довольно многословен, то вся процедура получилась весьма длительной. Все это время Бэрд торопливо записывал то, о чем говорилось, как будто от наших речей зависел ход истории. При виде усердия, с которым он выяснял фамилию каждого выступавшего, возникал вопрос, действительно ли он вознамерился сделать точную запись выступлений или хотел запомнить всех нас на случай, если придется встретиться с нами ещё раз.

Если усилия делегации не принесли никаких результатов, то для меня участие в ней имело довольно неприятные последствия. Через некоторое время сообщение о моей активности появилось в одной из газет на польском языке с комментарием, из которого следовало, что я являюсь коммунистом. До этого времени мне удавалось сохранять политическую безликость в польской общине. Там меня считали доктором с, возможно, либеральными, но конечно не радикальными взглядами.

Публичное наклеивание мне ярлыка коммуниста послужило темой слухов среди поляков. В результате, это негативно отразилось на моей врачебной практике, и я оказался объектом социального остракизма. Тем не менее, я не мог позволить, чтобы эти последствия оказали влияние на мою работу по линии Службы безопасности, которая требовала, чтобы я продолжал участвовать в мероприятиях комитета по делу супругов Розенберг. Ведь в конце концов мои усилия должны были возместиться сторицей.

В это время мне удалось арендовать на длительный срок квартиру в доме на Пойнт Пайпер, где Петров выступил в известной сцене в плавательном бассейне. Теперь у меня было место, где я мог держать его под наблюдением и принимать его контакты и связи. Это давало явные преимущества в любое время, но в вечер дежурства в связи с делом супругов Розенбергов это оказалось просто удачей.

Дежурство было организовано накануне казни Розенбергов как пропагандистское мероприятие последнего момента. Перед тем, как уйти из дома для участия в нем я сказал Петрову, что не вернусь в этот вечер и ему придется до отхода ко сну побыть одному.

Я знал, что он примет пару рюмок спиртного и поэтому не удивился, когда, вернувшись домой под утро, услыхал храп Петрова.

Уже в постели мне пришла мысль о том, что по-видимому он принял ещё одну рюмку спиртного сверх своей обычной дозы и теперь крепко спит. Эта мысль немедленно повлекла за собой следующую. Ну не прекрасная ли это возможность подобраться к потенциальному источнику информации? Идея покрутилась у меня в мозгу и я отверг её, потом вновь вернулся к ней и снова отверг, затем обдумал её ещё раз и . . . . Я знал, что если вот так лежать, то ответ никогда сам не придет, но и заснуть я не смогу. В конце концов я пришел к выводу, что попытка - не пытка.

Я спал в основной спальне с одной стороны холла, а Петров находился в гостевой спальне с другого его конца. Рядом с холлом, но ближе к спальне Петрова, находилась дверь в ванную комнату, также поблизости от входа в его спальню в полу была скрипучая доска.

Прежде всего я зажег свет в ванной и оставил открытой её дверь с целью возможного оправдания моего присутствия рядом с гостевой спальней в такое раннее утреннее время. Затем я несколько раз прошелся по скрипучей доске, чтобы проверить её воздействие на спящего. Петров не шевелился. Затем я собрался с духом я сделал первый из ряда переходов между комнатами, в результате которых я скопировал каждый из документов, находившихся в карманах одежды Петрова. Это была совершенно изматывающая операция. Мне пришлось изымать каждый документ по отдельности, переносить его из одной комнаты в другую, копировать его, потом вновь сворачивать до такого же состояния, в котором он был прежде, и затем возвращать его на то же место в том же кармане, из которого он был взят.

Помимо нервного напряжения каждая ходка была тяжелым испытанием для моей наблюдательности и памяти. Попробуйте как-нибудь проделать все это в спокойной обстановке в вашем собственном доме и посмотрите сколько раз вы сможете вернуть документы точно в том же состоянии и в том же положении, в каком вы его взяли.

В ту ночь мне пришлось проделать это десять или двенадцать раз, все время опасаясь, что разоблачение в один момент разрушит результаты моей многолетней работы. Уже совсем рассвело, когда я закончил эту работу и был совершенно без сил.

Но результат стоил этих усилий. Он состоял из сорока или пятидесяти имен и телефонных номеров, черновика письма, начинавшегося словами "Дорогая миссис Олье", и назначавшего условия для встречи с этой леди, а также личных заметок, которые представляли деятельность Петрова в неожиданном свете.

Ценность скопированных мною документов оценить было трудно. Любой советский разведчик обычно всегда носит с собой заметки и документы, которые он считает ценными, полагая, что он сам сохранит все это надежнее, чем кто-либо другой. Конечно можно с достаточным основанием считать, что упомянутая выше информация весьма ценна и что любое из перечисленных имен и телефонных номеров представляют существенный интерес. Заранее полагать, что некоторые из имен принадлежат настоящим агентам было бы преждевременным, хотя в списке фигурировало и мое собственное имя а также имена лиц, известных мне по Русскому общественному клубу как прокоммунистических фанатиков.

Эти имена могли, и я в этом твердо убежден, дать ключ к выявлению всей системы советского шпионажа в Австралии, главой которой был Петров. Нет необходимости говорить о том, что выявление её скрытно от Петрова и состоящих в ней лиц, имело бы большую оперативную ценность, поскольку наблюдение за их деятельностью могло разоблачить всю их сеть. В этом состояло важное значение этой операции.

Был и ещё один момент, возможно, имеющий вспомогательное значение, однако не менее важный. Он присутствует в каждой области человеческой деятельности, а в медицине он известен как профилактическое лечение, так как известно, что предотвращение болезни всегда легче, чем её лечение. Теперь Служба безопасности имела возможность применить эту методику и пресечь в корне "болезнь", которая могла представить угрозу национальным интересам.

Наличие у Службы безопасности этого списка позволяло ей приступить к негласному ограничению доступа подозреваемых лиц к информации, интересующей иностранную разведслужбу, и к властным полномочиям, или же к использованию подозреваемых лиц в качестве канала доведения до противника специально подготовленной дезинформации.

Если Служба безопасности правильно использовала представившиеся ей возможности, то она получила в свои руки инициативу. Любая информация в вашем распоряжении, если противнику об этом известно, становится ценной уже только по той причине, что заставляет противника пересматривать всю организацию его разведдеятельности. Если же противник не знает о наличии у вас этой информации, тогда вы можете вести с ним оперативную игру. Такая ситуация является мечтой каждого секретного агента, и она предоставляет колоссальные возможности.

Такие мысли вертелись у меня в голове, когда я шел на встречу с Нортом для передачи ему моей добычи.

У меня также не выходило из головы одно имя, которое, не знаю почему, но заинтриговало меня, хотя я никогда не слыхал его раньше. Кем, продолжал я спрашивать себя, может быть эта женщина с французской фамилией Олье.

И только через несколько месяцев я выяснил, кто она. Супруги Кларк Алэн и Джоан, как я их теперь называл - пригласили меня по случаю французского национального праздника в один из модных сиднейских ресторанов. В ходе вечера через микрофон сделали какое-то объявление, в котором было упомянуто имя мадам Олье.

- Мадам Олье?, - обратился я с вопросом к Кларку. - Мне кажется я это имя уже раньше слышал.

- Разве вы не знаете ее? - спросил он. - Мне казалось, что вы с ней знакомы. Она - второй секретарь посольства Франции в Канберре. По приезде в Сидней, она всякий раз навещает нас.

Я не стал продолжать разговор, но сразу же вспомнил это имя из письма, которое я вытащил из кармана Петрова.

Глава Шестнадцатая

К этому времени постоянное общение с Петровым настолько вовлекло меня в жизнь советской колонии, что меня уже хорошо знало большинство сотрудников посольства, относясь ко мне почти как члену своего коллектива особенно после того, как я стал консультировать их по медицинским вопросам.

Среди моих пациентов был приехавший на смену Пахомову представитель ТАСС Виктор Николаевич Антонов и его жена Нина. Я познакомился с ними почти сразу же после их приезда в Австралию и сразу же, несомненно с подачи Петрова, они стали проявлять ко мне знаки уважения.

Антонов был застенчивым человеком невысокого роста с коротко постриженными волосами и взглядом, всегда направленным в сторону. Оказавшись в англо-говорящей компании, он обычно занимал место в углу, сцеплял пальцы рук и, если к нему подходили, вежливо раскланивался. Он производил впечатление человека, который не очень понимал, что происходило, и его основной заботой было не сделать или не сказать чего-нибудь неуместного.

С другой стороны его реакция на слова и жесты Петрова не оставляла у меня сомнений в том, что, помимо своих обязанностей по корпункту ТАСС, он выполнял для Петрова функцию оператора связи с МВД. Получив представляющую интерес информацию, он обычно нес её Петрову, и если тот находил её важной, то инструктировал, как её обработать и что именно передать в Москву.

Одной из его основных задач было поддержание связи с Русским общественным клубом с целью поиска возможных кандидатов на возвращение в Советский Союз. Иногда ему это удавалось, и тогда молодой мужчина или женщина, в основном так называемые "новые австралийцы" из числа перемещенных лиц из Европы, отправлялись в "Землю обетованную". Их транспортные расходы оплачивало советское посольство.

Ирония заключалась в том, что для поддержания моей роли мне приходилось присоединять свои усилия, чтобы убедить этих несчастных уехать в СССР. Это - одна из тех трудных ситуаций, в которой постоянно оказывается агент. В какой бы мере ему ни приходилось идти против своих убеждений, он обязан пожертвовать меньшим, для достижения поставленной цели. В работе на секретную службу цель всегда оправдывает средства, хотя каждый делает все, что в его силах, чтобы не причинить вреда невинным людям.

Нина Антонова представляла собой разительных контраст по сравнению со своим мужем. Крупная, крепкая женщина, врач по профессии, по настоящему интеллигентная, с открытой, непосредственной манерой поведения, тонким чувством юмора и искренним смехом, она была единственным встреченным мною советским коммунистом, который обладал чувством юмора в нашем понимании. Из них двоих, несомненно, она обладала более сильным характером и, по-видимому, оказывала влияние на своего мужа.

К этому времени я уже располагал очевидными свидетельствами того, что положение Петрова в посольстве было значительно выше того, которое определялось его официальным статусом третьего секретаря посольства. Это подтверждали новый второй секретарь посольства Кислицын, явно подчиняющийся указаниям Петрова, а также Антонов, стремящийся угодить ему, хотя официально не имел ничего общего с делами посольства.

У меня больше не оставалось сомнений в том, что власть, которую Петров имел над другими сотрудниками посольства и представителем ТАСС Антоновым, являлась результатом того, что он был резидентом МВД в Австралии. Коллеги явно боялись его из-за той власти, которую ему давало его положение. Одним росчерком пера он мог отправить их обратно в Москву.

Я мог сам наблюдать все это, так как в моем присутствии у них не проявлялось скованности и они вели себя так, как обычно ведут себя среди своих. К этому привело сочетание ряда факторов, и главным было то, что они видели уважение Петрова по отношению ко мне. Кроме того, тот факт, что я говорил на их языке создавал ощущение общности. Неважно как любого человека, в том числе и коммуниста, воспринимают в советских официальных кругах, и насколько полезным его считают для советского государства, но если он не говорит по-русски к нему никогда не будут относиться как к своему.

Русский язык, на котором говорят советские люди, отличается от того русского языка, на котором говорят старые иммигранты из России - первый значительно проще и более сжат. Каждому, кто хотел бы завоевать доверие советских граждан следует это знать, так как использование прежних слов, которые вышли из употребления при советском режиме, сразу же вызывает подозрения, и это в такой же степени относится к манерам поведения.

Революция так стремилась порвать с прошлым, что стала относиться с неодобрением к любым словам, характерным для ненавистных аристократии и буржуазии.

Для выросшего в условиях советской власти государственного служащего некоторые слова и манеры поведения представлялись синонимами угнетения. Он был воспитан в твердом убеждении, что они являются символами дореволюционного деспотизма. Советский служащий придает этому большое значение, поскольку, в основном, его суждения базируются на поверхностных критериях. Он практически не способен к анализу, так как у него не было возможностей самостоятельно выработать свои собственные убеждения. Для него, как для ребенка, само слово становится символом добра и зла. Советский человек не мыслит как личность, как это привыкли делать люди на Западе, он не способен выйти за пределы, наложенные на него партийной доктриной. Если он сталкивается с мнением, выходящим за пределы этого ограниченного пространства, он тотчас же приходит в состояние тревоги и, как улитка, замыкается в своей раковине, исполненный опасений и подозрений, и никакие уговоры не смогут вывести его оттуда.

Лето 1953 года стало критическим периодом в моих отношениях с Петровым. Несмотря на его высокое положение в советском посольстве, он не чувствовал себя счастливым, заметны были явные признаки его трудностей.

Я понимал, что происходит: очевидно, Петров и его жена не ладили с послом Лифановым. Супруги Петровы, в основном, жаловались на то, что посол недооценивает их, не оставляя попыток подстроить им козни.

- Дуся и я, - обычно говорил он мне, - работаем день и ночь, а что за это получаем? Одни упреки. Если судить по его словам, то все, что мы ни делаем, все - неправильно. Он всегда все критикует и выискивает огрехи. Дуся уже измотала из-за него все нервы. Этот человек просто большой придира. Но, Дуся и я можем постоять за себя. И не потому, что нас поддерживают другие. Все они невероятно запуганы, чтобы даже открыть рот. Они думают только о том, чтобы подлизаться к нему и за счет этого облегчить свое собственное положение.

Петров действительно был разгневан.

- Я не намерен мириться с этим, - говорил он. - У меня в Москве тоже есть друзья.

Вспышки гнева Петрова на этом не кончались.Его беспокоило, что я пойму слабость его положения в посольстве и начну проявлять к нему сочувствие. Нередко он говорил мне: Ты, вероятно удивляешься, почему я не беру тебя с собой чаще встречать в аэропорту наших дипкурьеров и официальных лиц. Если бы я делал это, наши люди отнеслись бы к этому не очень хорошо. Ты помнишь, когда ты приехал со мной на встречу в порту нашего сотрудника , направлявшегося в Новую Зеландию. Так вот в Москву доложили, что ты был при его встрече вместе со мной на судне. Поэтому нам лучше вместе не появляться среди них без крайней необходимости. Эти люди постоянно следят друг за другом, и если у них появляется возможность подставить друг другу подножку, они обязательно сделают это. Когда они увидят нас вместе, они обязательно скажут: Опять Петров и Бялогуский пьют вместе. Как будто для них это имеет какое-то значение.

Я воспринимал такие высказывания как признак того, что Петров хотел бы, чтобы я не показывал близость в наших отношениях в присутствии других сотрудников посольства или среди людей, поддерживающих с посольством связи.

Хотя уже в течение многих месяцев мы обращались друг к другу по имени, на людях мы всегда использовали полуофициальную форму обращения с тем, чтобы создать впечатление, что Петров поддерживает отношения со мной только по делу, а наши личные встречи носят случайный характер.

В моих глазах значение сложившихся отношений было несравненно глубже, чем просто тесные личные отношения между мной и Петровым. Его обиды на несправедливое отношение к нему посла Лифанова, на мой взгляд, имели под собой глубоко эмоциональную подоплеку. К этому времени мы уже встречались около двух лет, и я считал, что смогу почувствовать малейший признак изменения его отношения ко мне. Мы вместе бесчисленное число раз посещали бары, рестораны и другие увеселительные заведения и мне казалось, что я в некоторой степени научил его снимать напряжение и расслабляться. Я уверен, что слово "расслабляться" до нашего с ним знакомства Петрову не было известно.

Однако на сознание Петрова продолжали оказывать влияние другие факторы. Он не переставал удивляться тому, что мы с ним можем пойти в любое общественное место, и это не привлекает чьего-то внимания. Для него это было абсолютно новым.

Когда напряжение спадало, Петров, не зная почему, начинал чувствовать себя намного лучше как физически, так и морально. Он ощущал прилив новых сил. В результате он вновь и вновь искал общения со мной, так как неосознанно связывал улучшение своего самочувствия и мироощущения с нашей дружбой.

Как раз в такие моменты, когда его сознание находилось в восприимчивом состоянии, я стал использовать все возможности, чтобы внушить ему, что в Австралии на советские власти можно не особенно обращать внимание, по крайней мере, не демонстрируя это в открытую, и при этом не опасаться неожиданных и катастрофических последствий. Было конечно, большой самоуверенностью с моей стороны считать, что я способен обратить Петрова в сторонника западного образа жизни, тем не менее уже появились признаки того, что этот образ жизни ему нравится, и был смысл и дальше работать в этом направлении.