ТАЙНА

В эту ночь на пароходе никто не спал. Безмятежно спали только Антошка, Джонни и Пикквик. А смерть в железном рогатом шлеме ходила вокруг корабля, порой терлась шершавой щекой о борт, покачивалась на пологой волне.

Елизавета Карповна лежала с открытыми глазами, чутко прислушиваясь. Вечером она была невольным свидетелем разговора капитана со своими помощниками. Пароход попал на минное поле. Это были мины, очевидно сброшенные с германских самолетов в море, а возможно, сорванные штормом с якорей и теперь разгуливающие по волнам.

Заметили их еще засветло. Срочно была усилена вахта, команда приведена в боевую готовность. Матросы, вооружившись баграми, биноклями, свистками, лежали на палубе у фальшборта и зорко вглядывались в волны. От резкого свистка впередсмотрящего все превращались в слух и зрение. Матросы, завидев рогатую гостью, осторожненько отводили ее баграми к корме, и огромная чугунная голова медленно уходила за корму, покачивая рогами. Матросы бегали по палубе на цыпочках, говорили вполголоса. Елизавета Карповна не видела такой тревоги даже во время торпедной атаки. Матросы, не стесняясь присутствия женщины, высказывали самые страшные прогнозы. Для них Елизавета Карповна была не женщиной, а доктором, который умеет бороться со смертью. И они с грубоватым прямодушием старательно объясняли русскому доктору, что стоит такой мине стукнуться как следует о борт корабля, как сработают взрыватели и двести пятьдесят килограммов взрывчатки разнесут судно вдребезги. Елизавета Карповна обучалась моряцкой грамоте и холодела от ужаса. Лучше бы не знать. Уходя в каюту, она просила матросов пощадить Антошку и не говорить ей об опасности.

Капитан с наступлением темноты приказал заглушить машины и положил корабль в дрейф. С обоих бортов на воду были спущены шлюпки, и матросы до боли в глазах вглядывались в черные волны — не покажется ли страшная морда мины, а завидев ее круглую макушку на волне, осторожненько протягивали багры и с ласковыми словами провожали ее за корму, а потом пускали вслед страшные проклятия, вытирая со лба холодный пот.

Утром, когда на востоке обозначилась бледная полоска рассвета, вахтенный сигнальщик доложил, что прямо по носу на горизонте видит судно. Капитан схватился за бинокль. В предутренней дымке на горизонте появилась мачта, но это мог быть и перископ подводной лодки. Зазвенели колокола громкого боя. Расчехлили пушки.

Утро протирало небо на востоке, бледная полоска ширилась, разгоралась бескровная заря, и на ее фоне все ярче и выше вырисовывалась мачта. Прошло не меньше пятнадцати — двадцати томительных минут, пока четко обозначился силуэт мостика, за ним труба, и теперь уже простым глазом было видно, что на волнах покачивается рыбачья шхуна.

Капитан дал команду сигнальщику запросить о национальной принадлежности шхуны. Замигал фонарь, и во мглу полетели световые тире и точки.

Со шхуны ответили, что судно приписано к Норвегии, и, в свою очередь, потребовали сообщить, под каким флагом идет пароход.

Капитан дал команду ответить: «Под флагом Великобритании».

На палубу выбежали Елизавета Карповна и Антошка с Джонни на руках. Невозможно было спокойно слушать этот прерывистый, гудящий звонок, проникающий всюду и возвещающий опасность.

Их обогнал Улаф, успевший сказать Антошке, что его вызвал к себе капитан.

В это время шли переговоры со шхуной. Сигнальщик ручным фонарем передавал приглашение капитана подойти к пароходу.

Со шхуны просили выслать к ним шлюпку с матросами и офицером.

— Вы отправитесь на шхуну вместе с матросами и спросите норвежских рыбаков, как обойти это чертово место, — сказал капитан Улафу.

— Я готов, сэр! — ответил Улаф.

Пока сигнальщики посылали друг другу световые тире и точки, завизжала лебедка и шлюпка с Улафом и двумя матросами опустилась на волны.

Антошка помахала ему рукой. Он ответил еле заметным жестом.

Капитан и старший помощник, вооружившись биноклями, следили за шлюпкой; все, кто находился в эти минуты на палубе, прилипли к борту. Не наткнутся ли ребята на мину, что их ждет на шхуне? Антошка уже не видела Улафа, а видела маленькую скорлупку, то возникавшую на гребне волны, то скользившую, как по ледяной горке, вниз.

Кто-то протянул Антошке бинокль, и перед ее глазами вдруг выросла шлюпка и Улаф на ней с веслом в руках; она отвела бинокль от лица и невооруженным глазом видела опять маленькую легкую скорлупку, которой играли волны. И опять в окулярах Улаф.

Вот он взбирается вслед за матросом по трапу на шхуну, трапа не видно, и кажется, что они ползут по борту шхуны как мухи. Вот им протягивают руки… они на палубе шхуны… им завязывают глаза и уводят.

Антошка вскрикнула.

Мистер Мэтью взял у нее бинокль.

— Что это значит? — спросила Антошка. — Почему их схватили за руки? Им завязали глаза?

— Увидим, увидим, может быть, там фашисты. Капитан приказал навести пушки на шхуну.

— Не стреляйте, там Улаф, Улаф! — закричала Антошка.

Мэтью погладил девочку по плечу.

— Не беспокойтесь, мисс, зря стрелять не будут. Лучше бы вы отсюда ушли.

Антошка закрыла рот рукой и сделала вид, что не слышит и не чувствует, что мама тянет ее за рукав.

Она напряженно вглядывалась в черные точки — шхуну и шлюпку, слившиеся в одно пятнышко, то исчезавшие где-то за волной, то выпрыгивающие наверх. Она с опаской поглядывала на жерла пушек, готовые выплюнуть заряды. В голове вихрем неслись мысли. Неужели Улаф попал в плен к немцам? Стрелять по шхуне — это стрелять и по Улафу. На палубе все замерли.

Капитан опустил бинокль.

— Все в порядке! — с облегчением вырвалось у него. — На шлюпку спустились наши матросы и кто-то с ними четвертый. Они отваливают.

Теперь и Антошка видела, что шлюпка отделилась от шхуны и приближается к ним. В ней четыре точки, четыре человека. Вот она уже видит Улафа.

Когда шлюпка подошла к борту, матросы с парохода опустили багры, чтобы волна не ударила ее о борт, обращались с ней, как с миной. Наконец матросы там внизу ухватились за багры и подтянули шлюпку к пароходу. Первым поднялся на борт Улаф, за ним человек в рыбацкой одежде и тяжелых резиновых сапогах.



Улаф перемахнул через борт, подошел к капитану и по-военному отрапортовал:

— Сэр, на пароход прибыл капитан рыболовной норвежской шхуны.

Капитан пошел навстречу рыбаку — рослому человеку в меховой кожаной куртке и шапке с длинными ушами.

Антошка пригляделась к нему и чуть не вскрикнула. Это был дядя Кристиан, тот самый, с которым она познакомилась у Карлсона на помолвке Клары. Елизавета Карповна тоже узнала норвежца и шепнула Антошке:

— Делай вид, что не знаешь его…

Кристиан протянул капитану руку.

— Мое имя вам ничего не скажет. Я член группы норвежского Сопротивления, и поэтому мы с вами союзники. Я хочу вам объяснить, как лучше обойти минное поло.

Кристиан вынул из нагрудного кармана карту и стал указывать капитану безопасный путь.

— Вы пройдете здесь, а затем повернете на юг. Вот в этом месте немецкие самолеты позавчера тоже насыпали мин.

— Разрешите, я перенесу это на мою карту. — Капитан пригласил Кристиана в штурманскую рубку.

— Да, я для этого и прибыл сюда, — согласился норвежец, — только поспешите.

Идя по палубе, норвежец увидел расчехленные пушки, наведенные на шхуну, и усмехнулся.

— Для нас приготовили? — спросил он.

— Время военное, — развел руками капитан.

— Почему они завязали вам глаза? — спросил Улафа Мэтью, когда Макдоннел и Кристиан поднялись на мостик.

— Они хотели убедиться, не враг ли я, — ответил Улаф.

— На шхуне что-то было, что вы не должны были видеть? — решил уточнить третий помощник мистер Роджер.

— Я ничего не заметил, кроме сетей и рыбы, — пожал плечами Улаф.

Он не мог выдавать тайны своих друзей. Ясно, что дядя Кристиан не просто вышел в море ловить рыбу. У него, наверно, были и другие дела. Возможно, он вышел на связь с кем-нибудь из членов Сопротивления, может быть, они готовили диверсию против германских кораблей. Улаф ни о чем не спрашивал. Он рассказал Кристиану, что идет на английском транспорте в Советский Союз, что пароход отстал от конвоя, и этого было достаточно, чтобы дядя Кристиан сам вызвался показать капитану наиболее безопасный путь.

Антошка с восхищением смотрела на Улафа, а он не знал, куда спрятаться от ее блестящих глаз. Он боялся, что девчонка, чего доброго, начнет восхищаться его поступком, в котором ровным счетом ничего не было особенного.

Вскоре капитан с Кристианом вышли на палубу. Мистер Эндрю энергично потряс руку капитану норвежской шхуны, поблагодарил его.

— Вы благодарите вот этого парня, — хлопнул по плечу норвежец Улафа, — и берегите его. Это очень хороший и мужественный человек, мы хорошо его знаем и любим.

Кристиан скользнул взглядом по Антошке и ее маме, улыбнулся им, улыбнулся одними глазами. Узнал ли он их? Возможно, но Антошка не знала, как себя вести, и улыбнулась ему тоже одними глазами. Норвежец надвинул шапку, завязал концы ее, как у башлыка, сзади, потряс за плечи Улафа и стал спускаться по трапу вниз.

Капитан показал карту своим помощникам и, обратившись к Улафу, спросил:

— Этим людям, можно верить? Быть может, они показали нам путь, но которому мы прямо угодим или на минное поле, или в лапы к фашистам?

Улаф вспыхнул. На его бледном лице загорелся румянец и в глазах сверкнул сердитый огонек.

— Сэр, вы можете верить этим людям, как самому себе. Этот человек, что был здесь, — герой норвежского Сопротивления. Он ненавидит фашистов не меньше, чем вы.

Матросы доставили Кристиана на шхуну и вернулись обратно. Заработали машины. Пароход тронулся в дальнейший путь. Матросы по-прежнему висели на борту, вглядываясь в волны, не покажутся ли рогатые гостьи.

Вечером капитан явился к обеду в кают-компанию и поздравил всех: минное поле благополучно обошли.

Улаф, как всегда в белом халате и колпаке, разносил тарелки.

На столе стояли бутылки с виски и коньяком.

Капитан поднял свой бокал:

— От имени всей команды я выражаю благодарность нашему коку Улафу, которому мы очень обязаны. Отважные норвежские рыбаки отлично знают свое море. Если бы не наш кок, я не знаю, как бы мы выбрались отсюда. Выпьем за его здоровье!

Улаф подавал тарелки, и вид у него был очень печальный. Антошка ожидала, что капитан заключит его в свои объятия, как это сделал дядя Кристиан, и расцелует его, и все станут пожимать ему руки, и он, наконец, улыбнется.

Для Антошки подали апельсиновый сок. Она подняла свой бокал и встала.

Доктор Чарльз рассмеялся.

— Мисс Анточка, моряки пьют сидя даже за здоровье короля.

Все поставили свои бокалы на стол, зная, что за этим последует какая-нибудь история. Антошка подвинулась на диване и пригласила глазами Улафа сесть рядом с ней.

Доктор Чарльз, вертя в руках рюмку с золотистым вином, объяснил дамам, что много лет назад, когда британский флот ходил под парусами, на один из фрегатов прибыл король. Он вошел в кают-компанию. Капитан провозгласил тост за короля, все встали, встал и король, но так как на парусных судах подволок был низкий, а король высок не только званием, но и ростом, то он больно стукнулся затылком о балясину. С тех пор, уже несколько веков, британские моряки пьют за своего короля сидя.

— Ну, а за кока пить сидя сам бог велел, — заключил доктор Чарльз.

Антошка громко, чтобы все слышали, сказала:

— Улаф, садись рядом со мной!

За столом наступило молчание.

Антошка вскинула глаза на капитана: «Ну пригласите же его сесть за стол, ведь вы пьете за его здоровье», — говорил ее взгляд.

— Ну, Улаф, иди сюда, — снова прозвенел девчоночий высокий голосок.

Мистер Эндрю выдвинул вперед свой четырехугольный подбородок и раздельно, жестко произнес:

— Кок будет ужинать у себя в камбузе, мисс.

Зазвенели бокалы, застучали ножи и вилки, за столом завязался оживленный разговор.

Антошка, растерянная, оскорбленная, сидела, боясь поднять глаза, встретиться взглядом с Улафом. Она, как во сне, слышала мерный голос Улафа: «Плиз, сэр, плиз, сэр».[6] Наконец Улаф с пустым подносом направился к дверям. Антошка встала, осуждающе посмотрела на капитана, обвела негодующим взглядом всех сидящих за столом и демонстративно вышла вслед за Улафом.

— Антошка, вернись! — тихо окликнула ее мать.

Антошка не слышала.

— Улаф, я буду ужинать вместе с тобой, — решительно сказала она. — Я не пойду туда, где люди не умеют ценить человека, его подвиг.

— Какой подвиг? — искренне удивился Улаф. — Не говори глупостей. Ты должна вернуться. На всех английских пароходах такой порядок, такая традиция. Матросы не могут сидеть за одним столом с офицерами. Ты изменить ничего не можешь, а они обидятся.

— «Они обидятся»! — возмущалась Антошка. — Ты тоже рассуждаешь, как, как… как я не знаю кто. Они оскорбили тебя, и они же обидятся. Я ненавижу капитана, я ненавижу чванливого доктора Чарльза! — горячилась Антошка.

— Ты ошибаешься, Антошка, капитан отличный человек, он один из лучших и справедливых, но таковы традиции на британском флоте, и не нам с тобой их ломать.

— Это не традиции, это мерзость! — горячо воскликнула Антошка. — Улаф, у тебя есть какое-нибудь вино? Давай выпьем ну если не за тебя, то за дядю Кристиана.

И как Улаф ни уговаривал ее вернуться в кают-компанию, Антошка наотрез отказалась.

Из рундука Улаф извлек бутылку с остатками виски, разлил по стаканам и разбавил содовой водой. Антошка попробовала и сморщилась.

— Гадость какая! Дай чего-нибудь сладенького или апельсиновый сок.

Улаф вскрыл банку.

— Спасибо! — Антошка приподнялась на цыпочки и поцеловала Улафа в щеку, а затем, без передышки выпила свой бокал.

Юноша не знал, куда ему деваться от смущения, и не мог скрыть своей радости.

— Я пойду разнесу жаркое, и потом мы продолжим наш обед. — Улаф нагрузил поднос тарелками, повесил на плечо салфетку и, балансируя, стал подниматься по трапу наверх.

Антошка тем временем сервировала маленький кухонный стол по всем правилам, так, как ее учила мама. Нож справа от тарелки, вилка слева, столовая ложка впереди тарелки, десертная ложка перед столовой, а возле нее бокал. Нож должен лежать острием к тарелке, вилка и ложка выпуклой стороной опираются на стол.

Улаф вернулся мрачный.

— Там спрашивают тебя, — сказал он. — Это просто неприлично для девушки обедать с коком в камбузе. Вернись, Антошка, очень прошу.

— Ни за что!

— Ну, делай как знаешь.

Улаф разлил по вазочкам компот и еще раз поднялся наверх.

И оба опять продолжали свой прерванный ужин.

— Знаешь, Улаф, я должна доверить тебе одну тайну.

— А нужно ли мне знать эту тайну? — усомнился Улаф.

— Да. Ты должен знать.

Антошка, отвернувшись, оттянула свитер и вытащила маленький, ослепительно красный шелковый треугольник. Взяла его за концы двумя пальцами.

— Ты видишь? Это кусочек красного знамени. Это пионерский галстук, который я не имею права повязать себе на шею за границей и четвертый год ношу его за пазухой на груди. Я — пионерка, Улаф. Но об этом никто, никто не должен знать.

— Я догадывался, — улыбнулся наконец Улаф. Он вынул из кармана маленький значок с изображением Ленина. — Тогда и я тебе откроюсь, Антошка, — сказал он. — Я тоже член норвежского Коммунистического союза молодежи. И об этом на пароходе, кроме тебя и твоей мамы, никто не должен знать. Матросам запрещено состоять в политических, а тем более в коммунистических организациях.

— Это будет наша с тобой тайна, и никто не узнает, что на пароходе есть комсомолец и пионерка. Итак, Улаф, дружба на всю жизнь, — протянула Антошка руку.

— Навеки, Антошка, — вздохнул Улаф.

— Ты все же чем-то огорчен, — сказала Антошка. — Плюнь на них.

— Нет, ты ошибаешься, я не считаю для себя за честь сидеть с ними за одним столом. Но дядя Кристиан сообщил мне очень печальную весть. Наш цека комсомола уничтожен гестаповцами. Ребята собрались в одном домике в горах, обсуждали план большой операции против оккупантов. Неожиданно затарахтели мотоциклы, дом окружили эсэсовцы. Наши ребята отстреливались, все они были вооружены. Они успели принять решение, чтобы секретарь цека, наш славный парень, бежал и продолжал работу. Он выпрыгнул со второго этажа балкона в кустарник и упал на штыки гитлеровцев. Все ребята погибли, но успели сжечь документы. Когда на выстрелы сбежались люди, они увидели, что ребята дорого отдали свои жизни. Два десятка гитлеровцев валялись мертвыми возле дома.

— Как же это могло произойти? — ужаснулась Антошка.

— Наверно, их выследили. Но через два дня после этого взлетело на воздух паспортное бюро, которое организовали гитлеровцы. Они решили сфотографировать всех норвежцев и выдать новые паспорта, чтобы затруднить работу подпольных организаций. Стало трудно жить по чужим паспортам, и нужно было сжечь эту контору, чтобы не дать возможность гитлеровцам вылавливать нелегальные организации. Вся картотека с фотографиями сгорела. А против сгоревшего здания на следующий день появился плакат: «Нас не сломить. Мы отомстили за наших боевых товарищей комсомольцев. Да здравствует победа!» Ребята продолжают действовать…

Антошка сидела, подперев ладонями горящие щеки.

Загрузка...