Девушка под яблоней (Буймир - 2)

А вот теперь молоденькая бригадирша пшеницу посеяла - и удалась. Может, кое-кому и неловко стало. Всякий помнит - разве мало они намучились, пока выбрали Теклю в бригадиры? Все сердце изболелось, все колебались: можно ли доверить девушке сортовую пшеницу - судьбу колхозную? Кустистая пшеница всех склонила на сторону бригадира: росла пшеница, росло и уважение к Текле.

Завирюха потерял покой, летняя пора баламутила душу, целыми днями мотался по полям, пил росистый аромат хлебов, не раз рассвет встречал среди зеленого раздолья. Волнуются густые поля, остистая пшеница "феругинеум-1239" колышется на солнце, обильно цветет крепкая, в узлах, чистая, словно перебранная, белоколосая "эротриспермум-0917", густые, бархатно-голубые волны веселят глаз, поблескивает на солнце цвета червонного золота зернистая "украинка". Гордость рождалась в душе: дочка сеяла!

Это только неопытному глазу кажется, что зеленые нивы погружены в сон, лишь изредка кое-где зыблются ленивой волной. Мало кто знает, в какой смертельной борьбе за существование растут хлеба на этом с виду сонном поле, - какая пшеница победит: не даст сжечь себя суховею, не осыплется зерно, не положат бури, обильнее всего уродит. А тем временем советские ученые выращивают новые сорта, и неизвестно, какой сорт пшеницы превзойдет все другие через десять лет. Мусий Завирюха разговаривал с академиком. Впрочем, он ничего не сказал больше о столь знаменательном событии - к чему, в самом деле! - оно и без того всем известно.

Питкутскую рожь в прежнее время только помещик сеял. На смежных мужицких полосках сортовое зерно "скрещивалось". Вырастали тощие, помесные колосочки. Теперь привезет Завирюха муку с мельницы - аж хата светится! Мука, как крахмал, скрипит, а духовита!.. И яровая "саратовка" не поддается, видно, суховею, скоро поспеет. Завирюхе и посеять-то сортовую пшеницу прежде было не под силу. Вечно рябило глаза от мужицкой полоски: гиревая пшеница осыпается, усатка еще восковая, а красноостая не дозрела. Замусорены были земли. "Зайчики" бегали по пашне - плуги с одним колесиком, - плавали сохи. Сакковским плугом один Деришкур пахал Селивонов отец. Два быка либо четверка коней требовалась.

Сколько дум, сколько размышлений навевают тучные поля! Иным, возможно, кажется, что человек без толку слоняется по полю, меряет его вдоль да поперек, так себе, галок считает. Светлое времечко пришло, жаль день мал, коротка сердцу отрада.

Разложили на траве связанные пучочками стебли, расселись в душном сосняке, легонько терли в пальцах бархатистые листочки, - не колоски, а осуществленные мечты вставали перед глазами.

Горит овес в бригаде Дороша, народ горюет, свернулся лист пожелтели, высохли кончики, - подернулся ржавчиной; будь бы дождь - ожил. А Игнат того мнения, что и дождь не поможет - от самого основания стебель вянет. И вика мучается, не хочет цвести.

- А почему у Текли зацвела? Не одна разве земля? - некстати ввернул Савва, надоедливый мужик, вечно встрянет.

И кладовщик вынужден смолчать - не сваливать же снова все на природу, чтобы осмеяли.

А что должен делать бригадир? Как держать себя при подобных разговорах и обстоятельствах? Дороша сушит досада, не мил стал белый свет, очумел от злости, не глядел бы на людей, словечко молвить неохота. Не подступиться к бригадиру. Что он испытал - не приведи бог никому. Теклиной бригаде повезло - буйные озимые волнами так и ходят. На все лады превозносят Теклю, а Дорош одну брань слышит. Куда ни сунься - косые взгляды да попреки: зачахли озимые в бригаде Дороша, захирели яровые. Куда укрыться от недружелюбных, косых взглядов - драпануть на курорт, что ли, либо еще куда? Ворчит народ. Это сколько же трудодней спишут? И пастух Савва туда же, выговаривал на собрании: "Сам не сумел хлеба вырастить, так теперь на нашу бригаду надеешься? Поедаете наши трудодни? Стыд и позор..." Мусий Завирюха - тот вечно старается унизить бригадира, намекает, что Дорош никудышный хозяин, всякие небылицы измышляет: Дорош-де ведет хозяйство к упадку! А Завирюха уж не собирается ли записываться в спасители? Ну, свалились на бригадира беды да невзгоды, так враги уже готовы возвести на него всякую напраслину, сеют опасные мысли о его якобы непригодности к этому делу. Спасибо, Родион Ржа, заместитель председателя, не дает воли языкам, решительно пресекает недостойные разговоры, а то бы совсем со свету сжили. И уже сулят Текле поездку в Москву, на выставку, сулят всякие почести, награду, славу.

Не рановато ли недруги справляют победу? Не видать выставки Текле. Есть кому позаботиться об этом. Иначе на свете невозможно жить. Никому пока не известная, неприметная - и то покоя нет от нее! А уж если на выставке будет отмечена!.. Берите тогда, хлопцы, вилы в руки! Девка будет верховодить! Порядок наводить! Помыкать тобой, Игнат, тобой, Селивон, Дорош! Да и Родиону, как пить дать, не сладко придется!

Люди сидели прямо на траве, невеселые мысли теснились, набегали одна за другой. Солнце так и жарит, на баштане все пожухло, капуста горит, ржаной стебель, что соломина, желтеет, а корень - чахлый, коротенький, силенки нет набрать соков. Лениво переговаривались:

- Жидковаты хлеба в бригаде Дороша.

- Кругом дожди... В Гадяче, в Сумах так и льет, а над Буймиром ясное небо.

Ясное? Пастух вдруг насторожился - вроде бы повлажнело в воздухе-то, - потянул носом воздух, причмокнул, посветлело подернутое крепким загаром лицо: повлажнело... Одно-единственное словечко промолвил, а до чего же оно к месту, до чего желанно, какой сладкой надеждой наполнило сердца - дождем запахло!.. Все кинулись из лесной чащи на поляну, взволнованно оглядывая горизонт.

Затянуло тучей самую большую, самую высокую гору над Пслом, помутнело над головой небо, померк день, черная, как ночь, даль глухо перекатывалась.

Жадно водили глазами, ощущая свежие порывы ветра, глубоко вдыхали похолодавший воздух. И снова на лицах проступила тоска, отчаяние брало людей - туча расползалась, рассеивалась, стороной обходила Буймир.

Сгорбился, поник пастух, поугрюмели люди.

10

А вскорости, как на то и надеялся Родион, свалилась на Павлюка беда, - хватит тебе верховодить, пора за вилы браться! Родион от радости ошалел было совсем. И не кто другой, как он, принес эту новость. Сначала он втихомолку смаковал это событие. Торжествовал вместе с ним еще конюх Перфил, самозабвенно в туче пыли правивший вожжами. День выпал чудесный. Ярко сияет солнце, кругом птицы поют.

Неприятностей Павлюку давно надо было ждать. Слишком уж зазнался он. Не ладит с Урущаком, вечно спор затеет - то севооборот стандартный, то планирование кормовой базы неправильное, - любым случаем пользовался, лишь бы подорвать авторитет Урущака. Станет ли Урущак долго сносить подобное неуважение? Это ж какое терпение надо иметь! Других результатов и ждать было нельзя.

Родиона вызвали в райзу, и он рассказал все, как было, без утайки. А после еще подтвердил это в кабинете председателя райисполкома Мороза.

- Павлюк ни с кем не советовался, все делал самоуправно, сеял антигосударственные настроения, не воспитывал массу, пренебрегал мнением опытных хлеборобов, никому не давал ходу, глушил инициативу, потакал лодырям, бездарных, недобросовестных, закосневших в старых пережитках ставил за образец, выдвигал на ответственные посты.

Родион знал, что сказать. Что тут можно было еще прибавить? Слова его произвели впечатление на присутствующих. Все увидели Родиона в новом свете. Урущак чуть не за голову схватился: "Где у нас были глаза?" Всем стало ясно: какой же он председатель, если никому не дает ходу, не воспитывает массы, ни с кем не считается, самоуправничает, сеет антигосударственные настроения, игнорирует правление?

Урущак во всеуслышание спрашивает Павлюка, правда ли это.

Павлюк - а что еще ему было делать? - прибег к клевете: все, дескать, переврал Родион. Морочит, дескать, голову, нет у него собственного суждения, да и совести нет! Словом, пытался посеять недоверие к Родиону. Дискредитировать. Однако не очень-то послушали Павлюка, видно ведь выкручивается человек.

- Пусть приведет факты, - требовал Павлюк.

И Родион Ржа, недолго думая, преподносит:

- Кто снял опытного хозяина Селивона с бригадиров?

Павлюк с явным сожалением бросает:

- Надо бы еще было кстати и правление переизбрать.

Но его уже никто не слушал.

...С шумом-звоном влетели в село, уж Перфил расстарался, вихрем доставил Родиона, то есть нового председателя. Лида их сияли торжеством, даже сквозь слой пыли разобрать можно было.

В обеденную пору на улице всегда многолюдно, кругом так и пестрит брылями, бородами, платками. Родион обводит всех соколиным взглядом. Неповторимая минута! Сейчас он должен сообщить людям чудесную новость!

Родион вдруг нахмурил лоб. Еще в самом деле подумают, что он радуется. Новая беда отныне свалилась на голову Родиону. И это почувствовали все. Селивон, Игнат спрашивают с тревогой в голосе:

- Говори, что случилось?

Родион - вид озабоченный, встревоженный - нехотя отвечает:

- Неутешительные вести...

Еще больше страху нагнал на дружков.

- Павлюка сняли! - брякнул Перфил.

На мгновение все примолкли.

Всегда отличавшийся несдержанностью Мусий Завирюха резко напустился на конюха:

- Не может быть! Брешешь ты!

Тут уж Родион с тоской в голосе должен был подтвердить, что конюх говорит правду.

Люди, конечно, заметили, как огорчен этой новостью Родион.

- Да еще в суд потянули! - добавил конюх не без злорадства.

Родион подтвердил, что и это правда.

У Селивона дух захватило, опомниться не мог.

- Павлюка? Павлюк не председатель?

И Перфил торопится сказать, чтобы людям все стало ясно. Всем известно - Павлюк затыкал ему рот, не давал ходу, теперь у конюха как гора с плеч свалилась.

- Перед судом ответ будет держать за самоуправство, за то, что скосил люцерну!

Родиону на этот раз не понравилось вмешательство пролазы конюха.

- За развал работы! - хмуро, с полным знанием дела объяснил он. - И за антигосударственные дела...

Теперь каждому понятно - тяжкие проступки висят над человеком.

- Это Павлюк-то развалил работу? - допытывается Мусий Завирюха, не скрывая своего удивления. - Это Павлюк-то сеял антигосударственные настроения?

Поглаживает прокуренную бороду и громко, во всеуслышание, наперекор начальству, превозносит Устина Павлюка: что он-де всей душой старался на наших социалистических полях, всего себя отдавал для блага народа. И, конечно, Мусий Завирюха посеял тем самым небезопасные настроения среди колхозников, и те повели не очень-то приятные речи насчет несправедливости, насчет администрирования руководителей райцентра. И Родион должен будет довести о том до сведения...

Плотники, косари, полольщики, сбившиеся во дворе, бросали на Родиона неприязненные взгляды. Некоторые даже выразили надежду, что когда будет партийная организация в каждом колхозе - тогда больше порядку будет.

Родиона это взорвало! А теперь что ж, по-вашему, непорядок? Так невесть до чего можно договориться. Мусий Завирюха - и никто другой разводит в массе недовольство.

Колхозники решили - и первый объявил об этом Мусий Завирюха: "Ежели дойдет до суда - все пойдем в свидетели, покажем, что люцерна в бригаде Дороша погорела бы, если бы ее не выкосить!" А косари подтвердили, что возьмут и на себя ответственность за это. Бородачи Салтивец да Аверьян с Келибердой в этом деле ведь кое-что смыслят?

А что скажет Дорош? Слов нет, против воли бригадира выкошена люцерна. Родион так и доложил, и это занесено в протокол. Павлюк допустил самоуправство - против воли Родиона и Дороша. На суде за это не похвалят.

Кое-кто стал защищать Павлюка: да разве он не знает крестьянского дела, не советовался с людьми?

Бестолковые спрашивали:

- А кто ж теперь будет у нас председателем?

Мясистое лицо Селивона налилось удивлением.

- Разве нет у нас заместителя? - и показывает на Родиона.

- Известно, кто у нас порядок наводит, - подает голос Перфил.

- Люди, все слушайте Родиона Марковича! - выкрикивает кладовщик Игнат.

Перфил в восторге от нового председателя:

- Родион Маркович сказал - будем есть белые пироги!

Скоро и самому Родиону Марковичу подвернулся случай выступить перед народом, дельный разговор завел - про функцию работы, что нужно рентабельно хозяйство вести, а известно, что одним из значительных факторов увеличения урожая зерна является расширение посевной площади и повышение урожайности. Родион вынужден был отметить спад трудовой дисциплины в колхозе...

- Необходимо нам прежде всего обеспечить людей... чтобы не бегали на базар... Все цифры, иначе говоря достижения при Павлюке, я не стану тут приводить, потому как они имеют бледный вид на нашем фоне...

Каждую его фразу Игнат с Селивоном сопровождали одобрительным кивком головы, изображая радостное изумление: "До чего же складно говорит Родион!"

11

Туман рассеивался, самоцветами переливалась роса, вспыхивали деревья, яснее очерчивались лица. Сад исходил опьяняющим ароматом. Горит на солнце алое бутское, нежно переливается пепинка литовская в розовых разводах. Тает во рту белый налив, насквозь, кажется, светится яблоко; забивает дыхание, хотя еще и не дозрела, пахучая антоновка.

Желтеет, что воск, яблочко "добрый селянин", мелкое, спорое. Мусий Завирюха задался мыслью пересоздать его в "зажиточный колхозник", влить соков крупного сорта, вырастить такое яблоко, чтобы и на вкус было хорошее, ароматное, и красок приятных, и долго чтоб сохранялось. А яблоня не боялась бы ни солнца, ни морозов, да чтобы раскидистая была, с богатой кроной.

Доспевает золотой ранет, осеннее полосатое, гнутся ветви к земле под щедрой тяжестью. Высокая, стройная груша "лесная красавица" одаряет сладкими настоями, сочный бергамот, чудесная лимонка веселят глаз, кругом роскошное изобилие, деревья буквально утопают в плодах. Славные денечки, отрадные деньки!

Насколько хватает глаз, раскинулся молодой ветвистый сад. Мусий Завирюха, поставленный на охрану урожая, зорко высматривает, не приболело ли где яблоко. Вместе с садовником Арсентием подбирает падалицу - в лабораторию на исследование.

Другому кому, может, горя мало: падает яблоко - ну и пусть его падает. А Мусий Завирюха озабоченно взвешивает на ладони, вертит упавшее яблоко перед глазами: не выгрызла ли плодожорка сердцевину - до всего хочет доискаться, не казарка ли переела плодоножку? Быть может, влаги не хватило и яблоня ослабла? Ну вот, никаких сомнений, плохое опыление яблоко кривобокое, безвкусное.

Добрались до границы сада.

В разгаре лета цветут гречишные поля, в сад заносит гречишный сладкий дух. Пасечник Лука с празднично-торжественным видом расхаживает среди золотого звона, осматривает ульи. В засуху пчелы заскучали, притихли, только по воду и летают. Но стоило скупому дождичку покропить землю - и пчела повеселела, заиграла. Ожил и Лука, запела в нем душа; увидел приятелей, помахал брылем, приветствуя дорогих гостей.

Сошлись друзья пышнобородые, крутолобые - апостолы нового века, - как всегда в минуты встреч, осветились радостью лица. Полюбовались на мир вокруг, друг на друга, закурили крепкого самосаду, и потекла речь о житейских делах. Выложили на траву щедрые дары - крупные, приманчивые яблоки поблескивали, точно хрустальные, светились чистые, прозрачные меды.

А тут взвилась пыль, на дороге показалась машина. Это примчался Сень, остановил машину, поприветствовал седоголовую артель, растянулся на траве, жадно впился зубами в румянощекое, брызжущее соком яблоко.

- Трактористам яблок дайте.

- Яблок?

Мусий Завирюха разгладил прокуренные усы и внушительно, неторопливо заговорил - благо есть кому слушать, есть что рассказать. Друзья, известное дело, большие охотники покалякать, до утра, бывает, тешат свою душеньку приятной беседой о достижениях науки, о преобразовании природы, о путях небесных светил и других подобных вещах.

- Яблоко - не картошка, - с какой-то даже гордостью сказал Мусий Завирюха. Будь это при огороднике, вот поднялась бы буча! Харлампий бы не смолчал!

Чудодейственный плод - яблоко. Витамина... Где сталь льют, стекло выдувают, где добывают уголь, на вечной мерзлоте, попадает человеку витамина, к примеру, рудокопу, - легкие, сердце сразу вроде бы как отдохнут, свежим человек делается, живее становится взгляд, молодеет человек. Зачем далеко ходить? Приятели многозначительно посматривают друг на друга - чего только этот чудесный сад не творит с человеком: и морщины разглаживаются, и лицо кровью наливается, и сила в жилах бродит...

Будет знать теперь тракторист, что яблоко не просто лакомство.

Мусию Завирюхе уему нет, как примется расхваливать сад. Краса жизни. А воздух! Яблоки! Дай их в шахту - железо! Очищает легкие. Обогащает кровь. Все сто необходимых питательных веществ в яблоке, вот оно что! Сердце начинает биться, как молодое.

Известно, своими руками садил. И Сень с трудом сдерживает усмешку: можно подумать, что яблоко основа жизни! Однако Сень, надо сказать, с удовольствием слушал старика. А неугомонный Мусий Завирюха один за другим выкладывает дары своего сада - "кандиль-китайка", "бельфлер-китайка", поразительно свободно выговаривает непривычные для сельского уха названия и опять пускается в объяснения: из мичуринского сада выписывали черенки самых ценных урожайных сортов, устойчивые против морозов, против суховея... За садом раскинулась вся в цвету гречиха, дышалось легко, глаз не мог натешиться красотой, яблоко - шафран - так и брызжет соком...

Вспоминается Мусию Завирюхе, как начинали они посадку сада, - не верили люди, нарекания всякие пошли.

Селивониха причитала: "Дождемся ли мы тех яблочков?"

Приятели не могут не помянуть добрым словом Устина Павлюка, который сумел-таки повести за собой людей.

Растите сады - партия призывает, чтобы вся страна зацвела!

Павлюк сам и поле выбрал по-над Ахтырским шляхом - глубоко залег там чернозем, а внизу глина. Рослое будет дерево, междурядья бей на десять метров - разрастется сад, - трактор не будет обламывать ветвей. А если слой чернозема недостаточно глубок, да вдобавок еще и подгрунт песчаный, недолговечен будет сад. В шахматном порядке посадили - просторнее дереву.

А теперь ишь каким добром одаряет десятилетний сад.

Сень тоже голос подает. Уродились нынешним летом яблоки, и Завирюхе уже кажется, что он один тому причиной, что весь мир на него смотрит. Хорошо, что нет с ними пастуха-чабана, - что бы тогда заварилось! И приятели вынуждены умерить свое красноречие, предоставить слово Сеню, а тот принялся восхвалять сложную науку - механику! Всякий ли способен проверить балансирование барабана, разобрать механизм трактора? Агрегаты, магнето, цилиндры - так и стреляет мудреными словами. Старики убедились шустрый парень. Сень затем совершенно справедливо заметил: без машины и земля бы не родила...

- Дайте, дедушка, меду...

- Меду?

Тут уж пришла очередь пасечника Луки; спокойная улыбка осветила его опаленное солнцем лицо. Не собирается ли кто непочтительно отозваться о таком создании, как пчела? Пчела! Да знает ли кто, что такое пчела? Будто ни к кому особенно не обращался, а ко всем вместе, и все же особо к Сеню не то с торжеством, не то с сожалением: что, мол, они, молодые, понимают. Присутствующие не без удивления узнали, что в пчеле больше частей, нежели в тракторе! Да, да. Три голоса, два дальнозора, два темнозора... и компас.

- Мед - это вам не подсолнечное масло.

Заметив изумление Сеня, пасечник Лука с превеликим удовольствием принялся излагать любопытную науку. В поле с птахами да с пчелами он чуть не разговаривает, он и с былинкой, и с деревцем знается, и с тучами беседует, ему понятен голос ветров, все тайны вселенной, все ее загадочные знамения он может разгадать. Ему ведомо, по какому такому наряду пчела летит, по воду или там за кормом, кто сторожит, кому какой дан приказ, а нарядов на пчелином дворе, ей-ей, не меньше, чем в иной хорошей бригаде. Ничто не укроется от зоркого глаза пасечника, он все насквозь видит: жалостно звенит пчела - без взятка, значит; веселая, точно с ярмарки, летит - с добром; а ежели сердито, неспокойно зажужжит, - не всяк то услышит, а пасечник враз заметит, - растревожена чем-то пчелка.

И Сень совершенно искренне готов признать: нет, пожалуй, разумнее твари, чем пчела. А пасечнику это любо кажется, - не только что глаза, лысина и та от удовольствия засияла. О, этот Сень тоже не промах! Ему ли не знать, чем задобрить пасечника, заставить его расщедриться на лакомый кусочек сотового меда. После таких разговоров можно ли равнодушными глазами смотреть на ароматную эту, прозрачную жидкость, что медом зовется?

Тут Мусий Завирюха начал прославлять технику, которая-де есть основа всякого познания и развития; превозносить до небес многочисленные кадры трактористов, комбайнеров, агрономов, пробудивших плодоносные силы земли; шоферов, механиков, летчиков, покоривших пространство. Да разве могла царская Россия дать такую силищу людей со средним и высшим образованием? Мусий Завирюха сам слушал лекции в Киевском плодоягодном институте... Сказал и запнулся: кстати ли сказал, не смешно ли получается? Нет, загорелые лица слушателей светятся подлинным уважением.

Встало над садом солнышко. Побежала волна по гречке, по травам стелется низом ветерок. Бархатистой полосой протянулись далеко вдаль пары. Даже в синеву отдают. Цветет гречиха, поблескивает, облитая солнцем, трепещет среди зеленого приволья каждым своим цветочком. Буйно заросло поле бледно-розовым ковром. Над головой нежно звенят пчелы; не зная устали, несут и несут они в свой душистый домик золотистую пергу. Задумались, размечтались друзья-приятели - есть и их капелька опыта в народной сокровищнице знаний.

Вроде бы самые обыкновенные, пустячные вещи происходят вокруг ремонт, очистка зерна, удобрение, - и не вдруг схватишь, как разрослось все, ключом бьет всюду жизнь.

Мусий Завирюха озабочен совсем не будничными мыслями. Сбылись замечательные слова, провозглашенные большевиками, покончено с чересполосицей, слились поля в одно цветущее поле, а если еще и сад разрастется - тысячи рук каждое лето будут собирать богатый урожай, профессора будут людьми руководить. В саду, опутанном проволокой, везде будет полыхать электричество, проложат узкоколейку. Яблоко - плод нежный. Взять хотя бы белый налив - уйма сахару и соку, упало, раскололось негодно. И боровинка такая же, и осеннее полосатое. В три дня все до одного созревшие яблоки собрать надо, сначала ранние сорта, за ними средние, поздние, - сотни тысяч пудов. По всем правилам нужно оборвать, перебрать, перевезти в хранилище. Закурятся сушильни, задымят заводы, станут давить яблочный сок на вино, варить меды, квасы, повидло.

И это время не за горами. Мусий Завирюха нисколько не выдумывает. Последние его слова, пожалуй, опечалили друзей: близко, близко к старости посветлел для них мир. Вспомнилось Мусию Завирюхе, как мальчишкой в экономии водовозом работал. Давно уже погнили, нет их, тех садов, что поливал да растил для помещика Харитоненко. Зато насадил вот для народа молодой сад, и растут яблони, буйно раскидывая во все стороны пышные ветви. Зацветет сад - и, может, вспомнят его люди и скажут: не зря прожил на земле сивый, что туман, косматый мечтатель. И в дуновении ветерка, может, послышится людям хрипловатый бодрый голос. А уж как дозреет яблоко соком, сладкой истомой разойдется по жилам да растает, растворится приязнью в сердце - какой живой человек не вспомнит добрым словом садовника. Каких только причудливых видений не навеет иной раз одно благодатное мгновение!

Ну, а как в Буймире пока нет профессоров и инженеров, которые бы построили к саду сказочные лаборатории, заводы, Мусий Завирюха с садовником Арсентием сами растят, оберегают сад.

- Счастливое свойство у человека, - кивают на Мусия Завирюху приятели. С его, мол, легкой руки сухой сук и тот примется. Другой что ни посадит - Родион, к примеру, - ничего не растет. С корнем, сильное, здоровое деревце посадит, и перегною насыплет, и поливает его чуть ли не каждый день, а за пол-лета зачахнет. А Мусий Завирюха даже на песке сильное дерево вырастит. Потому что если уж сажает, так всю душу вкладывает.

В саду, ясное дело, не без недругов, не без вредителей. Родиону кажется, что дерево само родит, а люди так себе, без дела слоняются. А Мусию Завирюхе стоит только окинуть беглым взглядом сад - он враз схватит, в каком дереве следует оживить сокодвижение.

- Сад паши в период его покоя - осенью, а не летом! - убеждает Мусий Завирюха.

Но Родион Ржа не удостаивает его своим вниманием - выдумки, дескать!

- Летом корни деревьев тянутся к поверхности, к солнцу.

- Нет, Родиона никакой наукой не проймешь! - замечает садовник.

- Подольше похозяйничает - захиреет артель, - твердит пасечник.

- Недолго придется ему хозяйничать, - высказывает надежду садовник.

- И за что только обидели человека? - с тоской в голосе спрашивает Мусий Завирюха. Он тяжело переживает свалившуюся на Павлюка беду.

Сень твердо убежден и убеждает в том же стариков, что Павлюк не потерпит несправедливости, не склонит послушно головы перед злом, всем известен его смелый, прямой характер.

Никто не забыл, как умел Устин Павлюк приободрить человека в работе, воодушевить на смелые начинания.

Мало, скажете, подымали на смех Мусия Завирюху, когда он стал гибриды разводить?

Селивон:

- Ты, никак, совсем уж в ученые записался - гибриды-то разводишь!

Родион презрительно кривил рот:

- Не яблоко, а картошка!

Сначала было пересилил дичок. Мусий Завирюха не один год бился, пока переломил природу. Только семь лет спустя победило наконец благородное дерево - нате вот, попробуйте... С кислинкой...

Крепкое яблоко брызжет розовым соком, захлебываются люди от наслаждения, прижмуривают глаза. Чудесное яблоко, освежает, бодрит. А запах...

Слушатели потрясены, с уважением смотрят на чудодея Мусия Завирюху, а он так и сияет от удовольствия.

- Неужели это гибрид? - не может скрыть своего изумления Сень.

И приятели наперебой дают советы, в каком направлении следует развивать далее дерево, какой придать вкус яблоку - влить больше сахару или кислоты, какую дать окраску, аромат.

И воздавали должное учению Мичурина и его последователей.

Задумались. И не заметили, как тихая мелодия заструилась над привольем, плавно, волнами расходилась, замирая вдали; певцы точно в каком-то сладком забытьи восславили ясный день, изливая в этой песне без слов самые заветные свои чувства и мечты. Все светлее делалось на душе, все громче славили они привольную жизнь, незабываемые годы, радуясь, что никому они не в тягость на склоне лет, как бывало в старину. Сами хозяева своей жизни, своего счастья... Уж не ощущали ли в эту минуту себя наши друзья счастливыми потомками не знавших счастья-талану горемык кобзарей?

Жил-был в Буймире крестьянин-неудачник Мусий Завирюха. Хозяйствовал на своей полосе, счастья-доли не видел, не знал, как быть дальше, нажил две грыжи, а богатства - ни вот столечко. Ходил под Порт-Артур воевать с японцем, а самому не было места на земле. Когда-то не в состоянии был даже слово "лаборатория" вымолвить, а нынче сам выводит новые сорта яблок, нынче триста гектаров сада под его рукой! Сердце щемило, думал и не знал, как сберечь сад от всякой напасти, - не зачахло бы дерево, цветоед бы цвету не истребил, не выпил бы соки - лепестки засыхают, буреют, - отложит яичко, выводится червячок. Химическая и механическая борьба с вредителем не легка, вот почему Мусий Завирюха начал с биологических способов борьбы - развел такое насекомое, трихограмму, которое истребляет яблоневую плодожорку, златогузку, боярышницу в зародыше, как и лугового мотылька и озимую совку.

Рассказывает он все это будничным голосом, словно бы иначе и нельзя о таких заурядных вещах.

12

Урущак упорно твердит свое секретарю райкома Нагорному:

- Павлюк совершил антигосударственное преступление.

Павлюк спокойно отвечает:

- Я совершил бы преступление, если бы не скосил люцерны. Не было бы ни семян, ни травы.

- Почему не дождался полного цветения? - резко спрашивает Урущак.

- Чтобы не потерять траву! И так уже нижние листочки осыпались.

Ни для кого не новость: чтобы сберечь питательный корм, люцерну косят в начале цветения, пока листочки еще сочные.

- Павлюк потерял больше, - доказывает Урущак. - Он загубил драгоценные для нас семена люцерны.

И стал доказывать, что люцерна - залог устойчивого урожая. Урущак ссылается на учение Вильямса о влиянии люцерны на образование почвенной структуры. Не приходится, мол, объяснять, какое это имеет значение для наших запущенных мелкособственническим ведением хозяйства земель. Да еще песчаных вдобавок. Чернозем у нас разве что на Запсёлье, а в других местах лишь изредка врезается клиньями.

Урущак бросает красноречивый взгляд на Нагорного, тот недостаточно еще знает состояние сельского хозяйства в районе, к потому Урущак считает необходимым информировать секретаря.

Нагорный внимательно слушает; по крайней мере, на сухощавом, цвета красной меди лице его не заметно никакого признака нетерпения. Правда, по нему трудно угадать и другое: разделяет ли секретарь мнение Урущака?

Узнав, хоть и с некоторым запозданием, о решении, которое родилось в аппарате райземотдела при согласии председателя райисполкома, - передать материал об антигосударственном поступке бывшего председателя колхоза "Красные зори" Павлюка прокурору, Нагорный заинтересовался этим делом, вернее, успел перехватить его в ходе подготовки. По всему видно, что Урущак намеревался провести это решение в жизнь возможно "оперативнее". Из горячих прений, в которых каждая сторона отстаивала свою точку зрения как единственно справедливую, Нагорный понял, что между заведующим райзу и Павлюком существовала острая неприязнь, корни которой выяснить было трудно. Нагорному ясно было одно - что формально поступок Павлюка мог быть расценен как антигосударственный. На это, собственно, и налегал Урущак. А по существу?

Павлюк, несмотря на угрозу, нависшую над ним, чувствовал себя спокойно, уверенно, отвечал скупо, сдержанно и даже вроде нехотя, как бы досадуя, что надо объяснять такие простые вещи. Это свидетельствовало о полном его самообладании.

Нагорному, молча следившему за спором, нужны были более определенные сведения, чтобы решить, на чьей стороне правда.

- Чем вы можете доказать, - обращается он к Павлюку, - что семян все равно бы не было?

Павлюка этот по существу важный вопрос мало трогает.

- Завязи не было, - отвечает он, - люцерна начала гореть.

- Как агроном, вынужден засвидетельствовать, что семена были бы, возражает Урущак.

Павлюк не посчитался с этим голым, бездоказательным утверждением.

- Надежды на дождь никакой, - повторяет он, - а люцерна горела.

Нагорный заинтересовался:

- Как вы могли знать, будет или не будет дождь?

Урущак про себя присоединяется к этому вопросу. В самом деле - как?

- И по сей день нет, - отвечает Павлюк, - не выкосили бы, остались бы одни веники!

Нагорный чувствовал себя в затруднительном положении. Он не усматривал злой воли в действиях Павлюка, как это старался доказать Урущак.

- Комиссии в поле не было, акта не составляли?

- Я обращался в райзу, - объясняет Павлюк.

- Я запретил косить, - свидетельствует Урущак. И произносит это решительно и убежденно, как человек, который был непоколебимо уверен в урожае и старался всячески предупредить возможные убытки. Единственно это и силится доказать Урущак секретарю. Небось он кое-что соображает в сельском хозяйстве.

Каждая минута приносила новые осложнения. А разве Павлюк в сельском хозяйстве ничего не смыслит?

Нагорный всячески стремился прояснить дело:

- А как в соседних колхозах?

Павлюк чувствует некоторое затруднение: как бы дать понять, что это дело сложное?

- У нас и у самих в девичьей бригаде прекрасная люцерна, - отвечает он, - буйно пошла в рост, зацвела, и завязь хорошая была... Обильный урожай дала.

- Так в чем же дело?

Чем объяснить, что в одной бригаде люцерну прихватило засухой и она погорела бы, если бы ее не скосили на траву, а в другой люцерна густая, зеленая, дала богатый урожай семян!

И Павлюк пускается в сложные объяснения. Сеяли ведь разными семенами. Не сами выращивали. Может, семена немного приболели - не удобрена была земля, а то, может, не вовремя скошена была люцерна - и семена не выспели как следует. Или в самый покос пошли дожди - и семена припрели. В амбаре, если сыроватыми убрали, могли тоже подопреть. Следовательно, корень укреплялся слабо, растение плохо развивалось, да еще, может, яровая пшеница глушила, люцерна не кустилась, дала хилое семя.

Нагорный сосредоточенно морщил лоб, и Павлюк примолк, испугавшись, не утомил ли он секретаря. Нагорный, однако, просит Павлюка продолжать. Заинтересован, по-видимому, этими соображениями, а может, и еще почему?

Урущак не скрывал своей досады. Эти тары-бары хоть кого могли из себя вывести. Подумаешь, мировые истины провозглашает Павлюк! Каждый полевод это знает. Нагорный же, однако, со всем вниманием слушает Павлюка: что здоровое семя не боится засухи, здоровый зародыш - сила, гонит в рост все растение - и корень, и стебель, и листья, что густо сеянное, неразреженное растение набирается холодку, укрывает землю, почва не высыхает, не трескается, сберегает влагу, тогда люцерне не страшна жара.

Зауряднейшие, навязшие в зубах истины! Если бы не секретарь, Урущак, наверное, поставил бы на место Павлюка, слушать бы не стал. Да он на этом сельском хозяйстве собаку съел!

- А может, люцерна, которую взяли на семена, в плохих условиях зимовала, бедна крахмалом, не имела достаточной силы к весне. Либо скотина осенью притоптала корни. К тому же, видимо, пахали в сушь, земля плохо была разработана, - продолжает Павлюк.

Урущак с недоумением пожимает плечами: не собирается ли секретарь с помощью разглагольствований Павлюка освоить агрограмоту, уж очень внимательно прислушивается, присматривается, переспрашивает! Нагорный заводской человек, все может быть. И Урущак, чтобы не сидеть молча и положить конец этой нудной болтовне, добавляет от себя:

- ...Или по весновспашке была сеяна, а то, может, сорняки забили поле, мало ли что.

Неужели не хватает опыта Урущаку? Просто не хочет выставлять свои знания напоказ, как другие. Разве бы он сам не сумел объяснить, что к чему?

Секретарь, однако, больше склонен слушать этого надоедливого Павлюка! А Павлюку только того и нужно, ему же выгодно запутать дело, вошел во вкус, разговорился, что тебе прежних времен хуторянин: распаханное в пору поле - что рассыпчатая каша, в глазах даже рябит...

Да кто ж этого не знает? Выкрутиться из беды ловчится Павлюк, свалить с себя вину, вот и отводит секретарю глаза! На черноземе, дескать, да по низинам не так припекает люцерну.

- А почему же у тебя припекло? - перебивает Урущак, не обращая внимания на секретаря.

Павлюк, он что ж, стремится свалить частично вину на бригадира, на Дороша, чтобы самому избежать ответственности. Но Урущак твердо стоит на страже истины и торопливо поясняет:

- В бригаде Дороша под люцерной песчаное поле, да и южный склон вдобавок.

Он ли не знает, что сказать?

- А зачем на песчаном сеяли? - спрашивает Нагорный.

- Такие хорошие хозяева! - пренебрежительно кивает Урущак в сторону Павлюка.

Но Нагорный тут же спохватывается, что спросил невпопад. Схватил суть дела... усмехается, - ясно!

Павлюк, понимая, что секретарь поторопился с вопросом, коротко поясняет:

- Севооборот...

Павлюк старается доказать, что земля в бригадах одинаковая, но Текля приложила больше старанья - и когда сеяли и при обработке почвы. Лучше удобряла.

- К тому же мы предполагаем, что Дорош засеял неполноценными семенами. А почему сеял по песчаному полю? Вы же агроном, - поворачивается он к Урущаку, - неужели не знаете почему? А еще утверждали севооборот!

В неловкое положение, определенно в неловкое положение старается поставить Урущака Павлюк перед секретарем. Принизить его авторитет, не иначе.

- Ведь люцерна скрепляет грунт, образует структуру.

В невыгодном свете хочет выставить Урущака. Да и секретарь хорош, слишком много позволяет Павлюку. Его сторону держит, что ли?

А может, Нагорный и не прислушивается к этим соображениям, не придает особого значения выпадам Павлюка?

- У меня что, одно ваше поле? - отвечает Урущак.

Человек ведает десятками хозяйств. Мыслимо ли держать в голове земли каждого колхоза?

Нагорный, который чутко улавливал малейшие оттенки разговора, желая избежать обострения спора, обращается к Павлюку с новым вопросом: советовался ли он с людьми?

- Я и сам знал, что делать, - уверенно отвечает тот.

Урущак спешит с заключением:

- Зазнался очень Павлюк!

Нагорный нетерпеливым жестом руки предупреждает Урущака, что подобные выпады нежелательны.

Урущак лишился покоя: чем мог Павлюк привлечь на свою сторону секретаря? Какое будет принято решение?

- Неужели в колхозе нет опытных людей? - допытывается Нагорный, точно силится вызвать Павлюка на разговор или проверить его мнение.

Павлюк чистосердечно признает, что есть такие люди в колхозе. Павлюк, конечно, имел в виду Мусия Завирюху, своего единомышленника, с которым они редко в чем расходились. Но Павлюк не хочет ссылаться на кого-то, прятаться за чью-то спину. Он всю ответственность берет на себя. Разве станет он рассказывать, что советовался с Родионом, который был тогда его заместителем?

"Ну как, будем косить люцерну?" - спросил он Родиона. "Кабы знать, что семена будут, так не след". - "А если не будут?" - "Пропадет трава". "Так разве уже сейчас этого не видно?" - "Оно хотя и видно, да... А сколько бы сена-то навалили..." - "Что ж, ждать, пока погорит трава?" "Как Урущак скажет".

Итак, Павлюк не желает ни на кого ссылаться, он самолично пришел к этому решению.

Урущак с удивленной миной развел руками и, едва сдерживая возмущение, выразительно посмотрел на Нагорного. Громко осудить Павлюка он не отваживался - не рассердить бы секретаря.

Нагорный бросил замечание насчет необходимости проверять себя, свои решения, советоваться с людьми. Несмотря на то что Павлюк так именно и поступал, он чувствовал себя несколько неловко: не предстает ли он в глазах секретаря своего рода индивидуалистом?

Нагорный не позволил себе ни одного резкого слова против Павлюка, ни разу не повысил голоса, держался ровно, даже сочувственно, и это располагало Павлюка к откровенному разговору. Он рассказал о давнишнем своем споре с Урущаком. Животноводство развивается, колхоз выращивает чистопородный скот, строит ферму за фермой. А севооборот устарел, райземотдел совсем не думает о планировании кормовой базы. Может ни развиваться животноводство на старой кормовой основе? И Павлюк ударился в пространные рассуждения о том, как надо поставить кормление скота, о сочных кормах и концентратах, пересыпая свою речь специальными терминами рацион, белки, витамины. И странно - Нагорный снова внимательно слушал его, сосредоточенно морщил лоб, что-то записывал.

Это уж слишком!

Урущак потерял наконец всякое терпение.

- Мы пришли сюда не лекцию вашу слушать! - напоминает он Павлюку. Павлюк искажает действительность, - упорно твердит Урущак, - ведь известно, что за плохую заготовку силоса он не раз получал выговор.

Павлюка передернуло от этих слов, он едва сдержался, чтобы не сказать резкости. Но сказал только, что на одном силосе скотине не перезимовать. На травяном силосе молока не потянешь.

- Ведь две весны подряд сеяли кукурузу, после того - подсолнух, земля истощена, а ее райзу, согласно своему плану, требует засадить картошкой!

- Павлюк против планирования! - перебивает его Урущак.

- Смотря какое планирование, - возражает Павлюк.

Нагорный не посоветовал передавать материал прокурору, не усматривая ничего антигосударственного в поступках Павлюка. Он сказал это отчетливо и твердо. Урущак был обескуражен. Мало сказать - обескуражен, лихорадка затрясла человека. Вот так новость! Разве можно было предполагать что-нибудь подобное?

- Да ведь с нас спросят... - пытается он возражать секретарю.

- А с нас, думаешь, нет? - говорит Нагорный.

Урущаку кажется, что в вопросе этом звучит насмешка. Он на мгновение смутился. Урущак ставит секретаря перед фактом, что Павлюка с должности председателя колхоза сняли и поставили на рядовую работу, пока будет вестись следствие, и что в колхозе "Красные зори" теперь наводит порядок новый председатель, знающий, опытный хозяин, Родион Ржа.

Нагорный поинтересовался партийными силами в колхозе и узнал, что один лишь Устин Павлюк член партии. Однако надежные люди есть, уверяет Урущак, и партийные силы в колхозе могли бы расти.

Секретарь спрашивает, кого Урущак имеет в виду.

- Родион Ржа! - без малейшего колебания отвечает Урущак. - Полон сил! Энергичен! Способный человек! И опыт есть!

Нагорный переводит взгляд на Павлюка, тот явно не согласен с Урущаком.

- Растут, это точно, здоровые творческие силы в колхозе, но только Родион Ржа - чуждый партии человек.

- Почему вы так считаете? - спрашивает секретарь.

Павлюк нехотя говорит, что от Родиона так и несет мелкособственнической стихией, что это человек сомнительной честности. Урущак на это криво ухмыльнулся: только со злобы и зависти можно наклепать такое на человека! Но когда Павлюк добавил, что Родион стелется перед начальством, Урущак вышел из себя - уж не в его ли огород бросает камешки Павлюк?

Нагорный, убедившись, что столь серьезное дело в беглой беседе не разрешить, обещал вернуться к этому вопросу.

Урущак дал понять секретарю, что тот не успел еще познакомиться с обстановкой на местах, с людьми. А он, Урущак, давно уже все это изучил, присмотрелся к людям, кто к чему способен, и теперь пришел к выводу...

Однако Нагорный оставался непоколебим: никакого следствия! Да разве у следователя хватит терпения выслушивать все разъяснения насчет агротехники люцерны? А если даже и выслушает - разберется ли еще в существе дела? Секретарь строго предупреждает Урущака, что администрировать в колхозах он больше не позволит. Что это за порядок - сняли, поставили на рядовую работу! А с народом посоветовались?

Урущак заверяет секретаря, что все оформлено, как следует быть, собрание утвердило нового председателя, который хорошо разбирается в сельском хозяйстве. Родион Ржа уже приступил к работе - и, надо сказать, с первых же дней проявил себя. Настойчивый, энергичный человек... Уж он-то, Урущак, как давнишний руководитель сельскохозяйственного сектора, основательно изучил старые кадры.

- Кадры надо выращивать, создавать, - замечает секретарь, - а не разгонять!

На Урущака хлынул вихрь догадок, но одно он понял твердо: что секретарь имеет свою точку зрения, неизвестно кем навеянную. Уж не думает ли Нагорный обвинить Урущака в халатном отношении к кадрам?

Урущак сам проводил собрание, на котором выбирали нового председателя.

- И не было голосов против?

- Разве можно достигнуть полного единодушия?.. Собрание выбрало нового председателя, - Родиона Ржу все знают как рачительного хозяина, который всю душу отдает развитию колхоза. Пользуется всеобщим авторитетом и уважением.

Павлюку ясно: не легко будет секретарю изучить людей и хозяйство в пятидесяти колхозах, да еще с помощью такого человека, как Урущак. Но, между прочим, у Нагорного, похоже, свой глаз острый, так что водить его за нос вряд ли кому удастся.

Урущак объясняет секретарю, что руководителей райкома и райисполкома часто перемещали, он же с самого начала коллективизации, вот уже десять лет, бессменно ведает райземуправлением, вся организационная работа с кадрами в колхозах сосредоточена в его руках. А ведь известно, что район не на последнем месте в области, а по развитию животноводства, выращиванию породистого скота славится на всю Украину. Руководители райкома и райисполкома до сего времени оказывали ему полное доверие, считались с его опытностью, не подменяли в хозяйственных делах, не глушили инициативы.

- Самоуправство и инициатива не одно и то же, - заметил Нагорный.

Таким образом, попытка Урущака говорить с твердых позиций не привела ни к чему. "Тяжеленько будет работать с новым секретарем", - понял он.

А Павлюк стал свидетелем того, как Нагорный одной короткой фразой, железной логикой парализовал демагогические попытки Урущака, замаскированные изворотливой словесной трескотней. Не желая, по-видимому, унижать человека, секретарь сказал, что никоим образом не собирается зачеркивать многолетнюю работу заведующего райзу, с которой он пока достаточно не ознакомился. Но в данном случае Урущак допустил администрирование.

Вряд ли от этой оговорки Урущаку стало легче: секретарь сломал все его планы, не разрешая проводить следствие, создавать судебное дело на Павлюка. А Урущак уже подготовил материал для прокурора. И вот на тебе! Отныне руки у Урущака связаны. Попробуй теперь навести порядок в колхозах. Однако он не терял надежды. С кем придется Нагорному советоваться? Кто лучше всех знает людей, хозяйство каждого колхоза? А чтобы побывать в каждом колхозе, если даже он посвятит этому один день в неделю, - и то понадобится год!

Нагорный по-иному оценивает степень вины Павлюка: не была создана комиссия, которая побывала бы в поле, не составлен акт - проступок больше формальный. А по существу? Нет, Нагорный не позволит ставить Павлюка на рядовую работу. Какой из этого толк?

Нагорный узнал, что Павлюк создал образцовую ферму и теперь продолжал держать ее под своим наблюдением, выращивал с помощью ученых племенное стадо. Этому делу наше государство придает особо важное значение. Так пусть же Павлюк и впредь ведает фермой, сосредоточит на этом все свои силы и возможности.

Хрущак не возражает, но согласие его вынужденное (что прикажете ему делать?). И, только радея о развитии животноводства, добавляет, что на ферме надобно навести порядок, ведь по вине Павлюка за фермой не было надлежащего присмотра и что теперь первоочередная задача - укрепить ферму кадрами.

- Как это? - недоумевает секретарь. - Не было присмотра - и создали образцовую ферму?

У Павлюка, видимо, не было желания начинать новую дискуссию - и без того, верно, утомили секретаря, - он смолчал на новую шпильку Урущака.

Нагорный советует Урущаку воздерживаться в дальнейшем от подобных безосновательных утверждений. От недосмотра, видите ли, возникла и растет образцовая ферма!

Это замечание, безусловно, произвело на Урущака не очень приятное впечатление.

Секретарь, видимо, понял, что Урущак и здесь затевает какие-то козни, и ограничился общей фразой, что в процессе работы необходимо будет, конечно, устранить все недочеты.

С тяжелым сердцем уходил Урущак от секретаря.

- Ну, повезло тебе, - буркнул он уже за дверями, бросив хмурый взгляд на Павлюка.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

Парным теплом, радушным гостеприимством дохнуло на Родиона из хаты, ставшей с некоторых пор вроде бы родной для него. Скучные заботы мгновенно покинули его, стоило переступить порог. В нос приятно ударил острый запах квашенины. Соломия встретила гостя попреками: что-то чурается их - не забыл ли он сюда дорогу?

Родион Ржа с подобающей учтивостью заверил, что не переставал думать об этой милой его сердцу хате и ее привлекательной хозяйке. Сидевшие за столом гости дружно засмеялись меткому ответу и поторопились освободить Родиону местечко, но хозяин с расторопной готовностью пододвинул председателю кресло, а нарядная хозяйская дочка Санька разостлала на коленях гостя богато расшитый узорами рушник, сама при этом вспыхнула, словно калина. Всякий рад угодить гостю, а больше всех приятнейшая пара Селивон с Соломией, усердно благодарившие председателя, что пожаловал-таки, доставил удовольствие всему семейству.

Соломия поставила перед Родионом тарелку с янтарным, прозрачным студнем. От одного вида ослепительной терновой наливки и густой, отливающей багрянцем вишневки у него на душе потеплело. Родион - дорогой гость в семье завхоза. Все оживились, довольны, что вот появился председатель и сразу развеселил честную компанию. От полноты сердца привечают, угощают, у Родиона голова кругом идет. До чего, оказывается, нужный он человек, все к нему тянутся и здесь и в райцентре! Умильно поглядывает он вокруг. А гости уже во хмелю - душа нараспашку. Родион и сам на седьмом небе. Сыплет шутками, от которых молодицы так и млеют. Кто находчивей председателя в забористой шутке? Умеет расшевелить, распотешить. У Родиона помутнели глаза, и он затянул истошным голосом:

Ой, не цвiти буйним цвiтом,

Червона калино...

Люди в хате замерли - до того зычно выводит председатель, что стекла дребезжат. Женщины не отводили зачарованных глаз от Родиона, и вдруг звонкие их голоса разлились, заполонили все вокруг. Затуманился у песенников взор, не чуют земли под ногами, гремят басы торжественно, мощно. Песня нарастала, ширилась, того и гляди разнесет хату.

Еще недавно не очень-то знали люди, что за человек Родион. Односельчанин и односельчанин. Как все. Ан, поди ж ты, в короткое время хозяйственным талантом, рвением выдвинулся. Заботился ли кто другой столько о достатке людей, о колхозном дворе? Сперва прошел в правление. А там сумел расположить к себе заведующего районным земельным управлением Урущака. Тоже не легкое дело. Родиона заметили, полюбили, и теперь он пользуется всеобщим признанием. Вскоре завелись друзья-приятели, и такие они стали ему близкие, родные, что Родиону, откровенно говоря, и нужды нет долго раздумывать об их искренности.

В хате завхоза Родион Ржа всегда желанный гость. Здесь, какой случай ни подвернись - ярмарка ли, родня ли пожаловала, праздник какой или колют кабана, качают мед, ловят рыбу, - не мила без Родиона, не полна хата. Соседи - кладовщик Игнат с женою, конюх Перфил, бригадир Дорош - тоже ему как родные, всегда рады принять у себя председателя. Мало, что ли, общих дел и интересов у дружков? Хозяйство ведь немалое, не последнее в районе.

Теперь и свадьба не свадьба без председателя. Случалось, Родион сидит на крестинах, а тут прибегают, на свадьбу просят. Хорошо, коли поспеешь. А если две-три свадьбы на дню? Не приди Родион - огорчатся отец с матерью, загрустят молодые, да и гости будут сидеть ни в тех ни в сех, молчаливые да понурые. А стоит только появиться председателю, вот ей-же-ей, будто солнце враз засияет в хате.

Густые клубы приятельского доброхотства стелются по хате, окутывают Родиона. Любезные кумушки - Соломия с кладовщиковой Татьяною - полными руками обвивают его крепкую, налитую здоровьем шею, так и тянутся, так и льнут, а мужья знай посмеиваются в усы, сами еще заискивают перед ним.

Вкрадчивые, льстивые речи вскружили голову. Ничего уж не соображает человек. На какие только нежности не пускаются пышные молодки из любви к Родиону! Льнут, изгибаются, воркуют, позволяют вольности, вроде в шутку, а, впрочем, кто знает? Сердце Родиона всегда отогревалось в соседской хате, в этой хлебосольной, щедрой на ласку и внимание семье. Рачительный хозяин Селивон любил похвастать при случае: "У меня в гостях первейшие люди бывают. Селедочки что серебро, пейте, закусывайте, слава богу, в достатке живем. Возьмите вот тараньки, лучшая закуска, на солнце так и светится, до того жирна, аж капает. Что у нас, голый стол?" Селивону ли не знать, как приветить человека? Салом или яичницей угощать не станет. Предложит сметаны, рыбы, селедочки, колбаски сухой. А давно ли салом только хлеб мазали? Родион Маркович дает людям жить. Уже не услышите: "Ох, и жил я когда-то! Теперь вот живу..."

Родион шутками так и сыплет.

- Пейте до дна, чтобы глаза не запали, - угощает Соломия.

- Плохо, ежели и вылезут, - смеется Родион.

Да, любит Родиона начальство!

Хотя бы Урущак. Всякий раз, как из районного центра приезжает, у кого останавливается? Уж Селивону ли не знать, как обойтись, расположить, задобрить человека? Не только у себя дома - и на людях завхоз не упускает случая подчеркнуть достоинства Родиона: "Что за человек у нас председатель! На ветер слова не бросит... Знает сорт людям!"

Селивон расчувствовался и, встав из-за стола, размахивая руками, начал речь.

- Слушайтесь Родиона Марковича! Не раз говорил людям... Соломия, подложи кусочек подчеревка Родиону Марковичу... Я, как разобрался, смотрю - э, председатель наш действительно понимает, что к чему. Все силы кладет, лишь бы ублаготворить людей. О зажиточной жизни, значит, болеет, о нашем колхозном дворе. Устин Павлюк - тот для себя старается. Ему лишь бы красоваться на доске да в газете. Ох и лукав! Все подкапывается под Родиона. Так встанем же стеной за Родиона Марковича! Давно ли председательствует, а уже успел кругом навести порядок!

Буйная застолица дружно подхватила: в самом деле порядок!

А Родион Ржа с блаженной улыбкой на лице внимает льстивым речам и вправду уже думает, что земля им держится. При имени Павлюка переменился в лице Родион, - кипит душа. Румяная Санька стреляет глазами, засматривается на Родиона.

Хозяин, видимое дело, доволен, что его горячая речь проняла гостей, и продолжает:

- Где мы были при Павлюке? На задворках! Это самых-то знающих хозяев Павлюк за ничто считал. На одну ногу с рядовыми землеробами ставил. Перевелись, мол, пропали как есть все толковые руководители, один только Павлюк дельный хозяин. Да еще Мусий Завирюха с Савкой, да Марко с Теклей пришлись ему по душе, этих он признавал, приближал к себе, им одним весь почет, все уважение. С ними Павлюк советовался, их слушал, их в люди выводил. А нас, хозяев, - на задворки. Лишь Родион Маркович, как встал у руля, сумел оценить достойных людей, лишь при нем мы свет увидели.

Гости наперебой пели хвалу председателю: завел разумные порядки, соседей в нужде не забыл, на заслуженное почетное место поставил, доверил ключи от кладовой, вернул былую силу.

Как ни отнекивался, как ни отказывался председатель признать за собой самомалейшую заслугу - очень, мол, не любит, чтобы его превозносили, - но под натиском дружных голосов, не желая обидеть гостей, должен был подчиниться.

А Селивон в пьяном чаду самохвальства пустился разглагольствовать о собственных талантах и сноровке: всюду-то у него друзья-приятели, весь секрет в том, чтобы жить умеючи с людьми. Кооператорам надобны подсвинки, а нам - сапоги, ну и договариваемся - обоюдная выручка! Эх, да что там, под Селивоновой рукой и Псел, и сад, и пасека, и птицеферма. Благодарение всевышнему, что создал столь полезную тварь, как лису, - таскает и таскает кур да гусей. Да еще волка, - тот овец, свиней дерет. А разве хорьки, ястребы мало птицы извели? Умеючи надо жить, ладить с нужными людьми, уважать стародавние порядки. Вот оно что! А на патоке разве мало они заработали? Пусть не думают, что Селивон хочет себе одному приписать все достижения. И он совершенно недвусмысленно бросает признательный взгляд в сторону Родиона Марковича. Нет, велики, исключительно велики его заслуги перед нами. Так недавно встал он у колхозного кормила, а уже и порядок наладил, и дал заработать людям - это ж надо иметь какую голову!

Родиону приятно нежиться в лучах всеобщего признания, - незаурядных способностей человек, сам, как пчела, к себе в дом тащит и друзей не забывает.

Селивон с жаром выкрикнул:

- Люди живут для нас, и мы для людей. Правильно я говорю?

И снова гости благодарили своего председателя, пели ему славу, а молодицы не сводили с него восхищенных глаз. Но Родион за густой завесой клубившегося в хате дыма видел одну только пару глаз. Да и что значат глаза, брови, когда ты потерял покой. Завлекательная девица Санька, дочь хозяина, румяная, сдобная, мутила разум.

Родион, однако, не растерялся от похвал. По свойственной ему привычке помянул добрым словом своих советчиков, к немалому их удовольствию. Не зазнается, значит, председатель, ну и они в таком случае всегда рады ему услужить.

Взять, к примеру, конюха Перфила - не однажды выручал он предколхоза. Навозу на огород привезет, еще и вспашет, из лесничества дров за трудодень подкинет, из уважения, конечно. Может, думаете, всякому предоставят лесную делянку под покос или позволят пойму в лесничестве выкосить? А когда с винокуренного завода барду начнут возить, уж дело завхоза Селивона позаботиться, чтобы первую кадку всенепременнейше на двор председателя забросить. Тоже и насчет жому с сахарного завода. Разумеется, конюх не в убытке от того, по пути и на свой двор завернет. Злые языки, правда, плетут, будто конюх Перфил хороший барыш получает с колхозного коня: пашет огороды служащим райцентра, а подоспеет пора возить сено, овощи - свой двор тоже не обходит. Впрочем, у кого их нет, недругов-то?

Высокий черноусый кладовщик Игнат - видно, торговый азарт никак не остынет в нем - тоже держит речь; может, и не совсем складно, заплетается во хмелю язык, но голова у него всегда ясная. У каждого, знать, свои заботы. Разоткровенничался кладовщик в своей компании: мелют ли муку, качают ли мед, колют ли кабанов, ловят ли рыбу, собирают фрукты, сбивают масло - все в наших руках! Сила, слава, богатство. Кладовщик поверяет верным друзьям свои огорчения и обиды, которые всех берут за живое. Как же, вывезла артель для продажи гречиху и пшено на базар, народ поднял гвалт - дорого! Досада взяла Игната. Хлеб в государственной булочной дешевый, а сало, мясо на базаре держатся в хорошей цене. Понакупили они тогда хлеба и стали скармливать свиньям целыми мешками. Потом тех свиней на базар. Недурно подзаработали прошлой зимой и зерно, между прочим, сберегли.

Ох, уж эти прибыльные обороты, кому только не вскружили они голову!

Не в силах нести на одних своих плечах весь груз трудностей, Родион Ржа с горечью рассказал присутствующим о том, как секретарь райкома Нагорный выговаривал ему за спекуляцию - словечко-то какое! - пшеничной мукой. Неужели Родион не знает, что возразить? "С меня выполнение финансового плана требуют? Семена выкупить надобно? Цепу трудодня повысить я должен?"

Ну, да Нагорного разве убедишь? Не такой легковерный человек секретарь. Указал, конечно, Родиону на недостойный поступок. Повышать цену трудодня надо богатым урожаем да колхозными стадами. Сделал строгое предупреждение в обычных выражениях, повторять нет смысла, они всем известны. Можно не сомневаться, секретарь этого дела ему не забудет, при случае напомнит, сделает соответствующие выводы, попробуй тогда выпутаться. Одна надежда на Урущака, тот выручит.

Да и в самом деле, что можно поделать при таких обстоятельствах? Родион на любой подвиг способен, ну, хоть остановить, скажем, разъяренного быка с опасностью для собственной жизни, но разве можно устоять против неукротимой силы барыша? Какими глазами посмотрели бы друзья на Родиона, не будь у него твердого характера, проторгуйся он или прояви гнилую уступчивость? Разве чествовали бы тогда Родиона верные друзья его? Не удержаться бы ему тогда на высоком посту.

К тому же работа председателя оплачивается в зависимости от доходов колхоза.

Санька тоже, видно, в восхищении от ярмарочных талантов председателя, устремляет на него восторженные взгляды, от которых Родиона оторопь берет.

Какой бы ни был в хате шум, как бы ни кричали люди, Селивон над всеми верх возьмет - и голосом и умом-разумом. Вся семья с характером. Саньку никому не перепеть, Соломию - не переспорить! На этот раз Селивон обращает свое заветное слово к самому председателю:

- Плыви, кум, туда, где выгода, всегда легче будет!

Толковая его речь пришлась по душе всем гостям. Приятно наблюдать, до чего ухватист Селивон, - успел породниться с председателем и теперь запанибрата с ним. Гости прислушивались к поучительным, хотя и давно слышанным речам. Почему Кулики над нами смеются? У них у каждого на усадьбе - горы сена, по пуду на трудодень получили, а у нас ферма все съедает. Куличане нажились на сене - дальше некуда, тысячи отхватывают, да еще и скотину выращивают себе и на базар. Перед весной, когда на соседние колхозы свалилась бескормица, Кулики здорово нагрели руки. А мы что?

За живое задели те слова. Потемнели липа гостей с досады. Никто не отрицает, что ферма выгодна, что она повышает цену трудодня. От фермы доход большой. Но разве так зарабатывают на сене в засушливое лето?

Далеко не каждая артель имеет сенокос над Пслом.

Скот плодится, растет поголовье, а кормовая база... того... на прежнем уровне. Урущак планирует севооборот. В Куликах горы сена, а фермы нет. Пахотной земли у них мало, на лугах сидят. Нынче большие барыши получили благодаря сухолетью. А наше сено ферма съедает.

Селивон подает неглупую мысль. Близится весна, стадо перейдет на подножный корм, так надо, чтобы при нарезке пастбища не очень-то разгонялись, не то ферма повытопчет, повыбьет все луга - что тогда достанется на трудодень? Коровы, правда, прибавят молока, нагуляют жира, слов нет, подкормится за лето скот. Но в какое сравнение может это идти с барышами от сена?

Селивон призывает друзей, тех, кто ходит в членах правления, взяться наконец за ум. Потому что Устин Павлюк с Мусием Завирюхою мутят воду, подбивают отрезать для фермы побогаче пастбище. У Павлюка одно на уме: прошуметь, попасть в Москву на выставку. Откормит на лугу скот, поставит на образцовую ногу ферму, вырастит молодняк - кому в первую очередь достанутся почести? Павлюку! А нам что? А мы - на задворках!

Речь его подействовала на присутствующих угнетающе. А кладовщик и того пуще страху нагнал:

- Устин Павлюк с Мусием Завирюхой рады бы нас со свету сжить. Это каждому буймирцу известно. А что будет, ежели они силу возьмут? Куда тогда денемся? Берите, братцы, вилы в руки!

Нечего говорить, мало кого привлекает такой оборот дела. Особенно волнуются Соломия с Татьяной. Целое лето живут себе в холодочке, знай копаются на своих усадьбах, выращивают овощи, фрукты, ходят за коровами, за свиньями. А между прочим, немало выгоды имеют с колхоза - и скотине корм, и зерно, - достатки так и плывут в хату. Пока Родион Ржа председателем - и наши мужья в начальниках.

Кладовщик словно читает их мысли:

- Хорошо еще, что в райцентре Павлюка недолюбливают, Урущаку не потрафил, иначе бы нам давно житья не было. Урущак не прочь бы скрутить Павлюка, да Нагорный не дает.

Мастак Селивон разбираться в самых сложных делах, вовремя сумел разгадать, откуда грозит опасность, и предостеречь от нее. Гости примолкли, помрачнели.

Вся надежда, все упования теперь на Родиона, - чтобы не отхватили без меры, без краю выпасы для фермы.

Соломия и Татьяна отгоняли черные думы от Родиона, развлекали гостей, веселые, разухабистые, ластились к председателю, а он не прочь и сам поразвлечься. Обцелованный, обласканный, Родион едва поспевал раздавать щипки направо и налево, щедро разукрасил синяками гладкие спины. Совсем разомлели соседки, пели, выпевали, приговаривая: "Дай бог смеяться, лишь бы не плакать..."

Соломия вдруг понеслась по хате, кружась и притопывая, распаренная Татьяна против нее припевала, подзадоривая Родиона:

И пьяна я, и румяна я,

Накажи мене бог, не погана я.

И опять сели за стол и пили за то, чтобы в Селивоновой хате не ведали лиха, не болели, не горели, не скупели, пили за веселые дни и довольство.

Хозяин, захлебываясь от удовольствия, говорит, обращаясь к кумовьям, особенно к дорогому гостю:

- У нас в хате весело, а есть такие хаты, где не пьется, не гуляется.

Родион наклоняет голову в благодарном поклоне.

"Что-то песня не ладится", - приметили гости.

Родион, прижмурив глаза, заводит сильным голосом - аж под сердце подкатывает:

А в гаю, гаю

Помираю я...

На том песня и обрывается. Да и немудрено, больно не вяжется она с Родионом: из человека здоровье так и прет, а он с белым светом прощается!

Тут гости вспомнили, нельзя было не вспомнить, до чего же председатель наш заботлив, до чего внимателен к людям. Помирает сосед, Родион ему в утешение:

- Не печалься, дед, мы тебя с музыкой похороним!

Это только на первый взгляд кажется, будто люди здесь пьют, едят да распевают песни, на самом же деле вперемежку с весельем да шутками здесь решаются важные дела.

- Павлюк Теклю на каждом шагу напоказ выставлял, - говорит густо обросший волосом Дорош, бригадир.

У Игната тоже душа болит:

- Опытным бригадиром Павлюк гнушается, а девчонку поднял так, чтобы все ей подчинялись.

- Самостоятельного хозяина променял на девчонку! - фыркнула Дорошиха.

- Ой, еще хватим с ней горя, чует мое сердце, - заметила Соломия.

- Чего-чего, а покорства от нее не ждите, за Павлюком тянется, вставила Татьяна.

Не последнее слово за молодицами в этой сугубо важной беседе, подталкивают мысль председателя в нужном направлении, подсказывают, где у него враги, а где настоящие друзья.

Никого, пожалуй, замечание молодиц не беспокоило столь сильно, как Дороша. Никто с такой остротой не ощущал опасности. Эта девичья бригада вот где сидит у него. Не дай бог опять обгонит по урожайности - тогда хоть из села беги.

Родион Ржа заверяет бригадира: друзей в обиду он не даст. И доверительно рассказывает, что вдоль семиверстного озера тянутся сотни гектаров пустующей земли, не учтенной в государственном плане, предназначенной под выпас.

Не успел Родион закончить свою мысль, а Дорош уж смекнул, куда гнет председатель. Что ж, ясно, надо будет припахать неполевой клин, граничащий, к счастью, с бригадой Дороша! И засеять ячменем да просом. Посмотрим тогда, девка, кто больше соберет с гектара! И никто не догадается, не докажет. Не станут же мерять землю! Засеет сто, а покажет восемьдесят. Дорош сам давненько тешит себя этой думкой, да спасибо, председатель без него додумался до затаенной Дорошевой мечты.

- Не печалься, кум, вытянем! - подбадривал Родион бригадира. - По низинкам и свеколку можно посеять. В сухое лето на полях она горит, а по низинкам ничего, пойдет.

Гости, воспрянув духом, не спускают глаз с председателя, Родион снисходительно посматривает на них, - не знают, как выкрутиться из беды и, точно свет клином сошелся, на одни его руки полагаются. Родион растопыривает широкую мясистую ладонь, потом туго сжимает ее в кулак, как бы забирая все судьбы людские в свои крепкие ручищи, веселым взглядом обводит сидящих за столом гостей. Красные, что свекла, щеки Дорошихи того и гляди лопнут от удовольствия. Да и Соломия с Татьяной далеко не равнодушно посматривают на лихого председателя. А Санька, та не налюбуется на усача.

Родион не допустит, чтобы какая-то там девчонка Текля взяла верх над Дорошем. Он вполне может заверить в этом присутствующих. И в ответ на вопрошающие взгляды Родион охотно посвящает друзей в сложную хозяйственную грамоту, от которой еще больше сгущается пьяный туман в головах гостей.

- Настанет денек, и повезет Дорош сверхплановые овощи, кормовую свеклу и картошку. Где возьмет?

Родион обводит присутствующих веселым взглядом. Гости насторожены, гости удивлены, удивлен даже сам косматый Дорош.

- Триста гектаров саду в план-то не вошли? А на междурядьях что, разве земля не родит?

И Родион, не давая людям перевести дух, продолжает:

- Рожь скосили на зеленый корм скоту, а Дорош обмолотил.

И все поняли, что за хитрая штука эта хозяйственная политика.

- Кукуруза пошла на силос, а зерно - в кладовую.

Селивон с Игнатом сами любого черта опутают, на ярмарке первые заправилы, но такой масштаб им и во сне не снился.

Когда же Соломия, женщина осмотрительная, предостерегла председателя, как бы не дознались в райцентре, Родион небрежно махнул рукой:

- А что райцентр, не хочет, чтобы у него побольше передовых колхозов было? Не станет Урущак докапываться.

- А Павлюк? - спросил кое-кто с опаской.

- Разве бухгалтерия Павлюку подчинена? - ответил Родион.

- Панько Цвиркун подведет итоги! - сообразила Соломия.

- Вот именно, - подтвердил Родион.

Впереди еще и не такие заманчивые деньки маячат перед Родионом. Поспеют, смотришь, яблоки - в саду словно ярмарка - полно подвод. Из Лебедина, из Сум подоспеют машины. Все топчутся вкруг Родиона. Приятное видение. Родион знает, что к чему.

- Вам яблочек выписать? Как же вам выписать? По дешевой цене нарушим колхозный устав. По дорогой - неудобно, вы все же советские люди. На ответственном посту. Уж везите так. И не скороспелку какую-нибудь, а зимнее бутское или антоновку.

Все, как один, зачарованно смотрели в рот Родиону, словно сроднила их Селивонова хата.

- А там Панько Цвиркун подведет итоги! - гаркнули дружно.

- Вот именно, подведет итоги, - согласно кивает Родион и добавляет: Кто скажет, сколько уродил сад? Это не зерно, когда на весы кладется каждый центнер. И то... - Родион красноречиво умолк, по раскрасневшемуся лицу Селивона проплыла улыбка, да и всех гостей, надо сказать, развеселил этот ответ.

Известное дело, везде голова требуется, чтобы не натворить того, что случилось в Боровинке.

Все стали допытываться, что же произошло в Боровинке, и Родион охотно рассказывает. Где ж им знать, что кругом делается. А Родион, он с руководством районного центра встречается, от него тайн нет.

- Председатель Боровинковского колхоза Вердибоженко приписал на ферму за год шестьдесят тысяч литров, а бухгалтерия и забудь списать это молоко на телят да поросят. А может, и умышленно забыла.

- Ну, нас Панько Цвиркун не подведет! - уверяет Селивон.

- Парень надежный! - подтверждает Игнат.

Родион одобрительно кивает головой:

- За достижения по надою Урущак в почете ходил, а предколхоза заработал выговор, потому как комиссией, назначенной новым секретарем райкома Нагорным, была выявлена приписка.

- А Урущаку так ничего и не было? - поинтересовался Селивон.

- Разве он не знает, что к чему? Сам на каждом собрании выступает с требованием выводить ловчил на "чистую воду".

Набираются ума-разума гости, слушая Родиона, не знают, где посадить, чем потчевать.

Вот какая сила у него в руках!

Ну, как не ценить такого председателя? Взмах руки - и нашел выход! Успокоил друзей. Вся полевая грамота пред ним как на ладони. Гости, ухватив ловкую затею предколхоза, надышаться не могут на него. Особенно соседки.

- Будьте спокойны, добрые люди! - заговорил Селивон. - Родион Маркович сумеют распорядиться. Каждому найдется местечко, всех оценят по заслугам.

Ну, чародей, настоящий чародей этот Селивон! Казалось бы, ничего особенного не сказал, а сразу внес просвет, разогнал уныние, даже Родион Ржа и тот повеселел. Всем и каждому угодил - что значит к месту слово сказано! Но Селивон никак не мог остановиться и продолжал выкрикивать на всю хату:

- Да разве Родион Маркович не понимают сорт людей?

И тогда Соломия с Татьяной затянули:

Ой, гей, волы, та до водопою,

Та пропала я, милый, за тобою...

Но что-то не по душе пышнотелым молодицам грустный напев; может, и усталость давала себя знать.

Гости томились. Все перепето, переговорено. Да и вчерашнее не совсем выветрилось. Вспоминая шумное гулянье, Татьяна поделилась с подругой:

- Утром встала... брожу по хате, а меня шатает... Едва в себя пришла.

У Селивона в хате всегда гостям разливанное море - и развлечься можно, и отдохнуть. Гости расходились ублаготворенные. Все, о чем здесь говорилось, крепко засело в головах.

2

Машина несется, погромыхивая по каменистой дороге, разбрызгивая весенние лужи. Мелькают тихие домики из-за чащи деревьев, просторные улицы, людные площади.

В Сумах базарный день. Прохожие, сходя с дороги, останавливаются, глазеют вслед Тихону - верно, дивятся, как это он ведет машину да песню распевает: "Ой, у полi вiтер вiє, а жито половiє..." Песня рвется из самого сердца. Да откуда кому знать, отчего человеку весело? Просто слушают да смотрят, как Тихон, словно стадо, разгоняет публику на базаре, с ветром наперегонки мчится, развлекаясь песней. Расходилась душа, бунтует горячая кровь в жилах, то ли весна будоражит своими запахами, то ли хватил лишнего, то ли еще что. "А козак дiвчину та вiрненько любить, а сказать не посмiє..." Чудной казак - с чего бы это он застенчивый такой? Унылый да несмелый. А Тихон вот сытый, пьяненький, веселенький, и девушка любит его, и при деньгах он. На картошке подзаработал - дай бог, выручка что надо. И так каждый базар. За целую-то зиму порядком оперились. Кладовые-то в наших руках. Батька в кладовой орудует, сын - на машине. Что у Тихона этой самой обуви, одежды, сукна разного, кож, каракуля, пальто, бекеш, юфти, хрому, резины - хутор одеть можно! Живет себе припеваючи, всего на свете добыл и девичью любовь. Во всем ему везет. Не знает Тихон неудач, весело посматривает вокруг. "На наш век чудаков хватит", - думает Тихон; хоть кого обведет, обкрутит.

Колхозная машина в надежных руках. Не всякому ее доверяют Родион Ржа с Селивоном. Они в Сумах остались догуливать, допродавать картофель. Время еще раннее. Будут ждать Тихона, пока вернется с новой машиной. Картофель нынче нарасхват - дело к весне, пора огороды засаживать. До вечера еще машину продать удастся, если человек оборотистый. Дорогая вещь машина озолотиться можно. На одной перевозке на базар да с базара и то подзаработал изрядно. Потому и гонит он без оглядки так, что встречные в стороны рассыпаются, чтоб не забрызгало грязью.

В руках у Тихона машина! Надо же, чтобы выпало ему такое счастье! Кому дровишек, кому сена, картошки, арбузов или яблок свезешь в Лебедин, и сам не внакладе. Родион не каждому доверит машину. Привезешь жому с сахарного завода или барды с винокуренного - так, ясное дело, мимо завхоза или председателя не проедешь. На базар в Сумы или с базара народ прихватишь - гуляй, душа! Привезешь лесу, соломы, кирпича - тоже себе не в убыток. Бьют ли масло или доски пилят - разве обойдется без Тихона? Или там рыбку ловят, мед качают? Или арбузы возят, фрукты, помидоры? А весовщиком кто? Приятель Панько Цвиркун! Кладовщик же и вовсе родной батька. Весело поглядывает вокруг Тихон, разудалый парень, все само плывет ему в руки, первую дивчину в Буймире завлек, ловок парень.

Счастье само за ним бежит. Чтоб он сломал когда ворота, ободрал машину, или переплавились у него подшипники, или скаты вышли из строя раньше срока? Или мотор? В любой момент друзья-приятели выручат, да еще поставят в пример соседям! Родион Ржа на совещании похвалит, а Урущак подхватит, и разносится о нем слава по всей округе.

На поле вода стоит, не выберешься из села. Спасибо, дорога песчаная, утрамбованная. Машины так и снуют - на Ворожбу, на Лебедин, на Гадяч, дорога наезженная, хорошо убита, грузовик легко бежит, за милую душу.

Текля ясным днем вышла в поле прогуляться. На весну захотелось посмотреть. Безлюдная дорога вилась краем леса, нива паровала, набираясь солнечного тепла, набухали почки на деревьях, земля набрякла, лоснилась, будто масло. Лесная прель перехватывала дыхание. Весна! Дурманящая весна!

Вышла девушка в поле - и полилась песня, всколыхнула, разбередила душу. И к чему бы это в окно Текли месяц светил? Сон ей такой приснился... "Месяц - это жених", - вспомнила Текля старинную примету и улыбнулась. Зеленя, пробудившись после зимней спячки, переливались на солнце. Боронить, пожалуй, рановато - жидель. Озимые еще осенью дружно взялись. И в кушенье пошли на славу. Густые нынче хлеба - одно загляденье. Текля сеяла. И от мысли, что все это добыто ее руками, несказанная радость переполняет сердце, кажется - на весь мир этой радости хватило бы.

Скоро подсохнет, чернозем осядет, уплотнится, выйдут сеятели в поле, на неоглядный простор вешних полей. Текля вглядывается - там, по дороге, вперегонки с ветром мчится грузовик. По телу разлилась томительная слабость. Девушка насторожилась, прислушалась, задумчивая, грустная.

Тихон прилетел как вихрь. Жарко, бурно обнимает девушку. Она и сама льнет к нему, что травинка тянется. Замерев, безвольная, покорная, клонит голову на сильное плечо. Послушно идет за ним в лес. Расщебетались птахи, у дивчины заплетаются ноги, точно бы дымка застилает глаза. Парень бережно сажает девушку на спиленное дерево. Под ногами у нее ковер из подснежников. Земля убралась в голубые фиалки. Розовые, лиловые, желтые мельтешат в глазах цветы. Душистый, яркий, весь в цветах уголок. И рядом дорогой сердцу Тихон. Сквозь ветви пробивается солнце, дарит своим теплом первые весенние ростки. Кругом - чистые, пронизанные светом краски. Распевают веснянки, звенит лес, щелкает на разные голоса, льется над полями песня жаворонка, льется неумолчно, обдает, словно ливень, с головы до ног. Пленительный лесной звон заполняет душу, девушку охватывает изнеможение. Тихон всматривается в ее побледневшее лицо, в затуманенные глаза, порывисто обнимает. Крепко-крепко. Словно сквозь сон отвечает на вопросы Тихона Текля.

- Сойдемся? - спрашивает он.

- Видно будет, - неуверенно говорит она.

- Скоро?

- Подождем...

Сказала неспроста: может, все кончится миром в семье и ей удастся уговорить своих. Текле не хочется идти наперекор, вносить разлад в семью.

Текля допытывается: а что скажет мать Тихона?

- В твоей больше материнского, - увернулся от прямого ответа парень.

Видно, не надеется и он на своих домашних.

Не очень-то оглядывается Тихон на отца с матерью. Все больше наперекор делает - заверяет он дивчину. Не по душе ему вся эта Селивонова компания.

- Да неужели нам от стариков зависеть? Неужели своей воли нет у нас, теперь не старое время! Своя голова на плечах, сами и устроим свою судьбу. Или не стали на ноги? Нет своей дороги в жизни? Отделимся. Нам под силу и собственную хату поставить. Хоть завтра, если хочешь, получу усадьбу такую, что лучше быть не может.

Будто сквозь сон слушала девушка речи своего милого, - решительный парень, такой ни перед чем не остановится. Любые трудности ему нипочем.

Заманчивое будущее рисует Тихон. Вот поднакопит Текля опыта в сельском хозяйстве - тогда и на агронома может пойти учиться.

Тихону ли не знать, о чем ей мечтается? Нет, он не станет ей поперек дороги.

- Надо поближе узнать друг друга, - проговорила безвольно.

И тут же смутилась, - не поздно ли?

Где она, что с ней? Последний проблеск сознания покидает ее, ослабли воля, разум. Обмякла, задрожала, по телу разлилась истома. Словно в забытье впала. Очнулась, раскрыла глаза: по стволу сосны, прозрачная, будто вешняя слеза, сбегала капелька смолы. По лесу стлался густой запах бензина.

3

Родион и завхоз стояли посреди усадьбы - пришла весна, соблазнила на легкие барыши ярмарочные души. Народ бросился по окрестным селам, гоняют машины по всем дорогам; перемены в политике заготовок: каждая артель теперь должна обзаводиться обширными огородами, самостоятельно добывать семена.

С раннего утра трутся возле кладовых председатель соседнего колхоза "Зеленое поле" Данько Кряж и с ним пожилой бригадир. Председатель не большой охотник до разговоров, бригадир, видно, тоже не расторопен на язык, а Родиона надобно уламывать. Потому нельзя сказать, чтобы они чувствовали себя в своей тарелке. Соседи заявились с необычной просьбой, никогда такого не случалось. Не первый год в хозяевах ходят - сапоги ладные, неторопливые движения, массивные фигуры, - и вот пришли просить взаймы семенного картофеля. Невесело, разумеется. Мнутся, любезно склабятся - выручите по дружбе, вы же коллективные люди.

Кто мог подумать, что с новой заготовительной политикой свалится столько хлопот? Раньше сеяли бы себе что вздумается, а нынче вот заводи огороды, да побольше. Правда, колхозу от того не убыток, да вот беда нехватка картофеля, с семенами морока, приходится подзанять у соседей. Кому это приятно?

Что может поделать Родион? Он бы рад всей душой помочь соседям и без особых уговоров, да, сами должны понимать, осень была мокрая, зима морозная, картошка неважная, частично сгорела, примерзла, погнила, "это вам не дрова". Селивон подтверждает слова председателя:

- Нет у нас лишней картошки взаймы, себе бы хватило.

Родион Ржа носится по широкому двору, распоряжается, приказывает, попутно заглядывает в погреба, в кладовые, все проверяет, неусыпный хозяин, от его острого глаза ничто не укроется. Ходит себе да посмеивается в ус, небрежно слушая соседей, тяжело шаркающих вслед за ним, - не очень-то удобно чувствовали они себя. Надоели соседи Родиону со своим нытьем, и он резко говорит: в Куликах тоже коллективные люди, а поди вырви у них клочок сена в долг, - пристыдил соседей, которые слишком уж зазнались, заграбастали себе весь сенокос, косят траву, распределяют на трудодни да базарят. Ну, а теперь придется заводить свою ферму.

Куличане увидели: когда дело идет о собственной выгоде, Родион непоколебим, и даже распитые магарычи, на которые по добрососедской привычке зазывали его, не могли заставить Родиона расщедриться.

Что делать куличанам? Без картофеля хоть домой не возвращайся. В райзу сказали: "Договаривайтесь с Буймиром". А как тут договориться, коли соседи клянутся-божатся, что у самих нехватка.

Родион недоумевает: а кто, собственно, может знать наши запасы? Для своих нужд осталось. Как цену установить?

Кулики уже согласны за каждый центнер картофеля отдать овцу.

Родион Ржа было заколебался; наморщив лоб, раскидывает умом, как бы пособить, выручить соседей из беды. Да, спасибо ему, в эту затруднительную минуту подоспел Селивон, быстро проник в сложную бухгалтерию, мигом прикинул - почем кило баранины на базаре, почем кило картошки. Нет, не выгодно! - отрезал решительно, предостерег от неосмотрительного шага предколхоза, который и сам, собственно, был того же мнения. Кто скажет, что завхоз не смыслит в торговых делах? Надежных советчиков имеет Родион, голова пошла кругом, ничто не остановит базарного ража - потерпели на сене, решили: на картофеле не продешевим!

Павлюк с Завирюхой попробовали покритиковать на собрании председателя, добиться ссуды для соседей, да отступили. Селивон поднял шум, высмеял их. Кто пойдет против собственной выгоды? Старательно расписывал мудрую линию председателя. Самая цена на картофель. Когда и заработать, если не сейчас! А как начнут колхозы посадку, займутся огородами - картошка нипочем будет. Добрые хозяева заботились, припасали завхоз имел в виду Родиона, - а Павлюк с Завирюхой да еще Марко с ними хотели бы по ветру пустить добытое. Раздать народное добро взаймы! Растранжирить бесценную овощь, на которую положено столько труда.

Кладовщик Игнат расшумелся:

- Нам говорят - осенью разочтемся! Когда все колхозы разведут огороды, разве удержится картофель в нынешней цене?

Его поддержал конюх Перфил:

- На даровщинку, выходит? Сперва наживите - тогда и раздавайте!

Бригадир Дорош гудел:

- Ишь расщедрились! Хотели даром отдать?

- Привыкли на даровщинку жить! - вопил Селивон.

Подбодренный этими выкриками, распалился в угоду прихвостням и Родион Ржа:

- Кто здесь хозяин, кто распоряжается? Я веду хозяйство или Павлюк? Хватит, покомандовал он! Кого назнач... избрали кого? Кому оказано доверие! А теперь Павлюк срывает порядок в артели, налаженный с таким трудом.

- Хозяйство не ты, положим, поставил, не твоя это заслуга. Думаешь, на старых пережитках выехать. Смотри не сломай шею! - с необычной смелостью, к общему удивлению, выступил против Родиона всегда тихий, спокойный Марко.

Кто бы мог ожидать? Собрание после его слов раскололось. Раздались трезвые голоса:

- Надолго ли удержится сегодняшняя цена на картофель и сено? Как начнут колхозы осваивать огородничество да травосеяние - враз цены спадут.

- Ничего, Родион с компанией успеют тем временем зашибить деньгу, ввернул Мусий Завирюха.

Родион из кожи лезет, чтобы внушить всем, что единственно ему обязан спасением запущенный Павлюком колхоз, да на сей раз осечка получилась у него.

Мусий Завирюха не терпит неправды: верно говорит Марко, новый председатель пришел на готовое хозяйство, созданное долгими годами плодотворного труда, на готовый урожай, а теперь пытается очернить Павлюка, себе присвоить чужие достижения.

Родионова компания не могла этого простить и, конечно, напустилась на парня: посмел зацепить самого председателя! Но и у Марка нашлись защитники: "Молодец, правду-матку режет!" Тракторист Сень сияет от гордости за приятеля. Были и такие, что предостерегали Марка. Особенно сильную тревогу проявлял пастух Савва.

- Смотри, сынку, Родион тебе этого не простит, не забудет, что ты выставил его на посмешище, отомстит, стал ты ему поперек дороги!

Марко, казалось, не очень-то принимал это к сердцу. Спокойный, сдержанный, он ни словом, ни жестом не показывал страха. Всяк толковал это по-своему. Парень робкого характера - уж давно утвердилась за ним слава. И в то же время... Злой язык всегда впереди ног бежит у тех, кто хочет посудачить. Заводилой в этих случаях была Санька. Сейчас она молчала, слишком много защитников нашлось у Марка.

Пастуха не на шутку встревожило резкое замечание сына, хоть он и понимал, что Марко сказал правду. Высказал то, о чем думал каждый, но про себя. Боялся пастух, не стал бы мстить Родион. У кого искать тогда защиты?

4

Цигарка гаснет - кто-то скучает. Дюжим плечом навалился на дубовый стол. За окном густела непроглядная темь. То ли табачный дым застлал глаза, то ли размечтался о чем.

Марина ума не приложит, как угодить, чем задобрить мужа, - все ему дома не мило, все он скучает, томится, места себе не найдет. С мольбой, с обожанием и тревогой смотрела чернявая испитая женщина на сытое, с пышными усами, невыразительное лицо мужа, словно не успела за десяток лет насмотреться на него.

Вынужденное безделье угнетает человека, особенно с живым характером. Не в характере Родиона киснуть в хате, сидеть на печи да терпеть бабьи причуды. Важные, совершенно неотложные дела не дают ему покоя. Он до конца выстоит перед привычным семейным натиском. И, решительно поднявшись из-за стола, хватается за шапку.

Марина, настороженно следившая за каждым его движением, пробует усовестить Родиона:

- Да посиди ты хоть один вечер дома, почитай газету, как другие люди.

Что делать Родиону? Хоть домой не показывайся. Непременно привяжется. В ответ на привычные упреки он строго прикрикнул:

- Не заводи свары!..

Марина истошно завопила на всю хату - допекли ее вечные бабьи пересуды, унижения да подковырки. На голову мужа посыпалась брань, попреки. Корила, грозила - не очень приятно это даже для слуха самого рядового человека, не то что председателя.

А тут еще и теща ввязалась. Сначала она молча металась взад-вперед по хате, громыхая мисками и мрачно косясь на зятя, а потом в свою очередь взялась пилить.

Рассудительным словом, по всему можно судить, не образумить жену. Родион приходит к убеждению: сам виноват, не сумел поставить себя в семье как должно. Есть же счастливые семьи, которые живут в мире и согласии, где жена с первого слова, с первого взгляда слушается мужа, угождает ему. Взять, к примеру, Селивона. Соломия никогда не сделает наперекор мужу. Правильного нрава женщина. И пусть это несколько и не согласуется со здравым смыслом, но должно признать, не всегда она кстати, хотя и совершенно справедлива и звучит высокоторжественно, эта идея равенства женщины в семье и обществе, которую Родион сам не раз провозглашал на собраниях.

Вот и сейчас на вполне разумный и необходимо-деловой вопрос Родиона (мало ли дел у Родиона - реализация, яровизация!): "Где портфель?" Марина, как обычно, накинулась на него:

- Находишься, набродишься - и опять к жене?

Родион обращается к Марине с убедительным словом, которое, казалось бы, должно вразумить самую упрямую женщину. Что он, из хаты что-либо тянет? Вводит семью в убыток? Всякий день является домой хмельной, сытый, в борщи, в миски ее не заглядывает. И она же еще недовольна? Что она, на работе падрывается, силы изматывает? Трясется на телеге, возит навоз в поле? И летом и зимой дальше своей усадьбы никуда! От добра кладовые трещат. Погреб доверху забит овощами. Бочки с разными соленьями до лета стоят. Одежи - сундук не закрывается. Чего еще ей недостает? Мало он для нее делает, для хозяйства старается, а придет - дома покоя нет.

Марину, однако, льстивым словом не собьешь. Сама наступает на мужа. Пусть не хитрит. Что она, на готовое пришла к нему? Меньше его трудится? Да если бы она тряслась на телеге, кто бы за хозяйством присматривал? Кто свиней выкармливает? Кто смотрит за скотиной, в саду, в огороде управляется, возит на базар масло, фрукты, овощи, птицу? А придет вечер этот кричит, тот пищит, верещит, мычит, ревет, хоть разорвись. Спасибо матери, помогает. А он знай себе развлекается, да еще привередничает! А постирать, хату побелить, постряпать надо? Корову с телком присмотреть, поросят, овец? Добро, хоть придет весенняя пора - утки, гуси с рук долой, сами кормятся на лугу. Где ж она здоровье-то свое загубила, всю себя измотала, где? Думает, большое счастье с ним жить!

Разбушевалась Марина, вышла из повиновения, наговорила мужу кучу неприятных слов.

Довольно с нее, не хочет больше быть батрачкой для него, завтра же выйдет в поле, возьмет звено, там никто не станет тянуть из нее жилы... Станет человеком, ударницей! Никто ей дурного слова не бросит, оценят, если будет стараться. Да пропади она пропадом, эта усадьба! Не желает Марина сидеть дома, быть за все ответчицей!

Расходилась, распалилась, наскакивала на мужа, визжала на всю хату, словно ума решилась:

- Опять вернешься под утро? Глаза бы мои на тебя не глядели!

Все попытки Родиона успокоить жену, заставить ее опомниться - разве она не полная хозяйка в доме? - все уговоры ни к чему не привели.

Опостылела хата, опостылела жена... Недружно жили они с Мариной. Родион с тяжелой головой уходил на люди - горе гнало его, изливал свою обиду на жену:

- За всю жизнь улыбки от нее не видел...

Люди сочувственно кивали головами:

- Хуже нет, как сварливая жена... Это уж не жизнь с такой женой...

Другие судили по-иному:

"С чего ей улыбаться тебе, коли ты своей хаты не держишься, за чужими бабами ухлестываешь! А жинка из синяков не вылезает, вечно багровая, как печенка, ходит..."

Вслух-то этого последнего мнения, известное дело, никто не высказывал, про себя каждый держал.

5

- Разве забудет Селивон, как у его отца кожухи да копей отбирали, когда против Врангеля шли?

Перед бородачами проплывало прошлое, овеянные славой времена комитетов бедноты, когда на селе заправлял Мусий Завирюха. В те достопамятные дни прибирали к рукам всех этих мстительных деришкур. Раскапывали ямы с хлебом, выискивали запрятанные на чердаках, под слегами червонцы, разматывали клубки с шерстью - и там находили золото. Как живой встал в памяти старый плут - отец Селивона, первостатейный мастак был и высватать и умаслить, магарычом людям глотку залить, обмануть на базаре. Клятвопреступник, мошенник. Бывают же такие люди. А теперь вот сын Селивон завхоз, весь в отца удался.

- Надавит бочку масла - кто проверит, взвесит? Кладовщик Игнат ему приятель, все покроет.

Вьется дымок, ест глаза, все пасмурнее становятся лица. Пастух, садовник и пасечник, беспокойные головы, толкуют с Мусием Завирюхою о делах, кровно их интересующих: как завхоз с кладовщиком вертят колхозом. Родиона втащили в свою компанию, и все попытки вывести их на чистую воду ничего не дают. Защитников у Селивона хватает - и в артели, и в райцентре. Конюх Перфил кричал на собрании:

- Устин Павлюк с Мусием Завирюхой к тому клонят, чтоб самим в колхозе верховодить! На три погибели нам эта ферма, все сено пожрала. То бы по дворам поделили, как в Куликах. А то завели ферму, планы сено забирают, а на двор дают, что останется.

Давно бы надо привести в порядок заболоченные луга, топи да низины, осушить болото, где родится одна несъедобная, а то и вовсе ядовитая трава: осока, лепеха, явор, камыш, чемерица, купырь, конский щавель - всего и не перечислишь. Согнать ржавую воду, болотную грязь, цвель, оздоровить плодородные торфянистые земли, чтоб втрое больше родилось, выросло чистого сена. Вложили бы труд, но и покосы бы увеличились. Не раз говорил об этом Мусий Завирюха на собраниях. Все уже было обговорено с Павлюком, начертили план, жаль, не успели осуществить. Вместо того Селивоновы дружки все сваливают на ферму: из-за нее, мол, бедуем с сеном!

Ждет не дождется Мусий Завирюха - когда же эти люди будут больше болеть за коллективное добро, чем за свои усадьбы?

Это только так кажется, что стариков волнуют рядовые, обыкновенные дела - ферма, сено. Нет, их волнуют мысли мирового масштаба - о рождении нового человека, человека чистой души, свободного от омерзительного векового наследия - мелкособственнического эгоизма. Да, не перевелись еще у нас такие люди, спросите хотя бы пастуха Савву Абрамовича: племенной скот в каждом дворе разводят, каждую осень сбывают чистокровных бычков, две тысячи рублей с головы. И все Игнату с Селивоном мало, норовят еще и с фермы потянуть. Не меньше, чем Мусия Завирюху, поражает эта ненасытность и садовника Арсентия и пасечника Луку.

Друзья, возможно, с большей радостью сосредоточили бы свое внимание на светлых явлениях, да никак этого нельзя, пока есть люди без стыда, без совести.

Построить новую жизнь - это вам не хату поставить.

Как только не исхитряются Селивон с кладовщиком, чтобы прибрать к рукам колхозное добро! Заполучили на свою сторону председателя, обкрадывают артель, на нет сводят все успехи, которых добились колхозники при Павлюке. Одно у этих людей на уме - самим бы обогатиться. В большом хозяйстве для проворных рук найдется чем поживиться. Мало, что ли, хапнули на картофеле? За короб - пять центнеров накопанной картошки - полтора трудодня. Селивон требует, чтобы с верхом накладывали короба, иначе принимать не будет. Бригадир Дорош сам за этим следит. Не известно разве, что свеклу, картошку "на глазок" копали. Подсчитайте-ка, сколько тысяч пудов картофеля они себе оттяпали, утаили от государства, занизили урожай, присвоили чужих трудодней на этих самых "верхах". Целую зиму торговали на базаре. Семенной картофель забуртовали в поле, засыпали в погреба. Да ведь ключи в руках - неужели не сумеют замести следы? Поди докажи, когда копают "на глазок"? Глаз, известно, он всякий бывает.

А стоило Мусию Завирюхе заикнуться об этом на собрании - ого, как взяли его в оборот конюх Перфил с бригадиром Дорошем! Живого места не оставили, так высмеяли. Разве некому отстоять этого пройдоху Селивона, мало горлодеров, охочих выслужиться перед председателем да завхозом? А уж те сумеют льстивое слово да угодничество выдать за "голос масс". Тысячи тонн картошки не перевесишь, если она лежит под толстым слоем земли. Приморозить хотят картошку - вот-де куда гнут Завирюха с Павлюком. Перевести общественное добро! Пустить артель под откос! Чтоб сгнила картошка! Да и откуда взяться излишкам? Какая картофелина облеплена землей, часть усохнет, морозом прихватит. Разве у нас одних меряют на короба?

Селивоновы прихвостни подняли гвалт, попробовали сбить с толку Мусия Завирюху.

Бригадир Дорош нагло заявил:

- Может, пуд-другой и перепадет завхозу с кладовщиком, не без того... По воде ходить - да чтобы не замочить ног? Разве они обидят этим кого? Для общества стараются... свое готовы отдать! На честных людей напраслину возводит Завирюха.

Бригадир Дорош сам на свекле выгадывает, потому и приятелей в обиду не дает, за угощенье из одного звена тащит, в другое подбрасывает. Сам небось накладные пишет, заметает следы, свеклу-то ночью возят. Кто захочет связываться? Живо рассчитается - не выведет в пятисотницы, попляшешь тогда.

Селивон свою хваленую жинку на базар снаряжает - с поросятами, с мукой, с сахаром, маслом, картошкой. Кто, мол, выгоднее продаст, чем Соломия? Славится своим умением выгодно продать. Не проторгуется, не продешевит!

Ей ли не знать, как взвинтить цену! Дождичка, мол, нет и нет, еще не известно, уродится ли что, а вы говорите - мука, сахар дороги, поросята!

И в райцентре у Селивона полно дружков. Он ли не знает, как их задобрить! Или со времен Гоголя мед утратил свою сладость? Не по вкусу сало и льстивые речи? Вон какого кабана Урущаку преподнес - едва тушу в машину втиснули. Урущак пристращал Мусия Завирюху, что притянет его к ответу за клевету. Выговаривал за склочный характер, за неуживчивость. Вечно свары разводит, прошумел на всю округу, давно бы пора разобраться. Таким людям знаете что бывает? Завел кто ненароком поросенка, а он уж готов заварить целую бучу. Или ему угодно, чтобы в колхозе никто не имел права приобрести по твердой цене какой малости?

И это говорят люди, которые, как убедился Мусий Завирюха, сами не прочь ввернуть красное словцо насчет старых пережитков; на собраниях, например, здорово на это упирают, но далеко не всегда, однако, способны подмечать эти самые пережитки в собственном быту.

Укрыл же Урущак под свое крылышко Дороша, в бригаде которого изрядно-таки погнило, померзло картошки.

Разве Родион Ржа не сумеет как следует распорядиться подарками? Кадушечку меду вам на лекарство привез, сам умильно склабится: уж не обессудьте, мол. На больного, правда, Урущак совсем не похож, но кто устоит против столь любезно оказываемой услуги, как обидеть человека, когда он к тебе с добрым чувством, с самыми искренними намерениями? Урущак зовет жену, чтобы принимала дорогих гостей, да сказала, куда поставить щедрый подарок. И нарядная, приветливая Матрена Федоровна встречает гостей добрым словом, ласковым взглядом, угощает чаркой, а те, не чуя под собой ног от счастья, чуть не лопаются с натуги, едва дух переводят - так упарятся, пока поставят на место эту самую кадушечку медку - на лекарство Урущаку. А сколько таких под началом Урущака? Не один колхоз, не одна пасека.

Может, для Родиона темны пути, которыми задабривают начальство? Весна придет - огурчики, клубничка; сам конюх Перфил развозит весенние гостинцы - и, разумеется, начальника милиции уж не минует. А там, глядишь, ловят рыбку, качают мед, собирают фрукты, овощи, - председателю да не знать, что особенно по вкусу Матрене Федоровне?

Тяжело слушать все это друзьям. Вечно растревожит их Мусий Завирюха, не может он смириться с махинациями Селивоновых дружков. Пастух Савва опасливо заговорил в тесном дружеском кругу о том, что-де рассердить кое-кого недолго - а кто потом защитит? Друзья на минутку призадумались. Боязно наживать врагов, но и нерешительность такую проявлять не следует. Садовник Арсентий вразумляет приятеля:

- За нами партия, и, значит, должны мы постоять за правду.

- Хоть и придется выдержать схватку с врагами, - согласился с ним пасечник Лука.

- А вы думали, как новую жизнь строить? - говорит Мусий Завирюха.

6

- В труде он неутомим, дни и ночи на пашне, - расхваливал Родион Ржа Дороша на собрании. - Он и массовую работу проводит, и о дисциплине печется, хороший организатор, добрый советчик, лучшего хозяина не найти. Такими людьми надо дорожить. Именно таких следует выбирать на ответственную работу. Дорош с любым делом справится. Лучшего помощника и не сыскать, правая рука председателя. Уважать надо таких людей.

Черноволосый, косматый Дорош хмуро принимал похвалы. Круглое румяное лицо его выражало высшую степень самоуважения.

Собрание диву давалось - и как это один человек мог вместить в себе столько добродетелей!

- Мало того, - присовокупляет Селивон. - Дорош и по части торговли удачлив - каждый базар приносит колхозу немалые доходы.

- Может, считаете, что Дорош несведущ по животноводству и огородничеству? - вставляет кладовщик Игнат. - Или в зерновом хозяйстве не силен?

- Да в чем только он не разбирается...

- Достоин быть помощником председателя! - делает заключение Селивон.

- Какого еще помощника нужно! - поддерживает Игнат.

- Хозяйство разрослось - можно ли без помощника? - подает голос мешковатый Гаврила.

- За день поля не объедешь! - поддерживает его конюх Перфил.

Дорошу, стало быть, выпала честь вести огромное хозяйство. Секретарь уже взялся было за перо, а завхоз - подсчитывать голоса, как вдруг Устин Павлюк напоминает собранию:

- У Дороша в бригаде непорядки, поля запущены, колхоз из-за него убытки терпит. Ну какой же из него организатор, хозяйственник? Кому не известно...

Гневные голоса заглушили оратора, не дали досказать - в бочку меда пустил ложку дегтя.

Селивон:

- Поклеп!

Игнат:

- Факты!

Перфил:

- Это наговор!

Гаврила:

- Зря оговаривают человека!

Родион Ржа не может не считаться с поднявшимся вокруг ропотом, он обязан призвать Павлюка к порядку, чтоб не подрывал авторитет Дороша. Родион не допустит подобного безобразия, не позволит чернить за здорово живешь человека. Теперь не прежний порядок, какой при Павлюке был.

Тут поднялся такой шум, что стекла задребезжали, - не стало собрание слушать председателя, потребовало, чтобы не затыкали рот Павлюку.

И вот Павлюк со спокойной уверенностью выкладывает собранию свое мнение, его слушают очень внимательно, и видно, Что немалое число людей держит его сторону.

- Почему в бригаде Дороша на ветер вылетели тысячи трудодней? Пусть объяснит, почему сопрела картошка. Сгнило сено... Испортился силос... Сколько добра пропало!

Разве могли Селивон с Игнатом спокойно слушать его? Да и Дорошу невмочь терпеть непристойные выпады. Они злобно накидываются на Павлюка: пусть не морочит людям голову.

Но Павлюку все же удалось перетянуть собрание на свою сторону. Крепко попало Селивону с дружками. Нетрудно было распознать визгливый голос пастуха Саввы, говорившего о плохой работе Дороша, хрипловатый голос Мусия Завирюхи, язвительно высмеивавшего самого председателя.

- А картошку нелегально кто брал? - допытывается он.

"Собрание охотно слушает Павлюка, следовательно, - делает вывод Селивон, - небезопасно соваться со своим мнением в самую гущу заварившейся каши". Родион Ржа хмуро поглядывает на разгневанные лица. "Ну и народ, дай только волю..."

Павлюк ругает бригадира, но всем ясно, что за ним он видит председателя. Дорош, мол, заготовил силос, а яма не зацементирована, не обложена ("Цемента, видите ли, на силосную яму не хватило, зато какой цементированный подвал у себя на усадьбе отгрохал Дорош!"). Пошли осенние проливные дожди, в яму попала вода, земля по краям ямы размокла, силос загнил, покрылся плесенью. Разве можно им кормить скотину?

- Павлюк настаивал, чтобы обложили яму кирпичом, так нет, не послушали его, - напоминает собранию пастух.

- Кто мог знать, что мокрая осень будет? - бросает в ответ Селивон.

- Текля вот знала...

Павлюк будто того и ждал, принялся хвалить девичью бригаду: вот она обложила яму кирпичом, благодаря ей ферма обеспечена сочными кормами.

Пастух еще подлил масла в огонь. Текля, мол, спасла, не то пропала бы ферма! А сколько озимой пшеничной соломы сгнило в бригаде Дороша, а сколько лугов запахано! И после плачемся - скотину кормить нечем, ни подстилки, ни топлива... Почему же девичья бригада управилась, заскирдовала всю солому?

Ох уж эта девичья бригада, в печенках сидит она у Родиона! Дороша на все корки честят, и на Родионову голову сыплются далеко не доброжелательные, не лестные отзывы.

Павлюк говорит, что в бригаде Дороша не сено, а кострика, почернело даже, где ж в таком сене быть питательным сокам... Солнце вовсю палит, а бабы только еще идут с граблями. Вот где наши трудодни горят!

Разве легко было Родиону спокойно усидеть за столом, когда на его глазах Павлюк все старание прикладывает, чтобы посеять недоверие к бригадиру, за одно, по-видимому, и к председателю? А что поделаешь, коли собрание навострило уши, слушает Павлюка, а тот играет на слабых струнках? Хочешь не хочешь, а надо не терять самообладания. Пусть не думают, будто Родион боится критики. Напротив, он даже усмехается, вроде бы подтверждает, что критика необходима, как воздух.

А Павлюк продолжает свою линию, доказывает, что Дорош развалил бригаду. Из Лебедина по воскресеньям служащие приезжают - помогают бригаде Дороша ломать кукурузу, а колхозники в это время свадьбы справляют. Дуги перевиты красными лентами, у шаферов через плечо повязаны вышитые рушники. Несутся по улице со звоном, громом, гиканьем, дружки горланят "Загребай, мати, жар", а молодая кланяется.

Ради чего это председателю сидеть с мрачным видом, когда все смеются? Смех то затихнет, то снова взметнется, перебегает волнами, и Родион Ржа тоже будто доволен: людям будет случай лишний раз убедиться, до чего же спокойного нрава их председатель!

Только Дорошу не удавалось напустить на себя веселый вид. Словно сыч, угрюмо поглядывал он по сторонам из-под насупленных бровей, бормоча что-то насчет клеветы, но за шумом его плохо было слышно.

Игнат тоже хмурился. И у Селивона на душе накипала досада, по лицу блуждала кривая усмешка. Что же еще ему оставалось делать.

Но когда речь зашла о картошке, тут уж было не до смеха.

Кто-кто, а Павлюк умеет попасть в самую точку, чтобы собрание его поддержало. Вырастить картошку вырастили, а сберечь не сумели. Павлюк напоминает собранию, как Родион Ржа всем в глаза тыкал Дорошем, - раньше всех убрал на зиму картошку! Дороша хвалили. Панько Цвиркун в газете расписал его на все лады. Тем временем зарядили осенние дожди. А Дорош в погоне за квадратными метрами ссыпал картошку в бурты, кое-как второпях обложил ее соломой да землей и ну кричать: мы, мол, всех опередили! Размыли дожди землю, промокла картошка в кучах до самого основания, позже ударили морозы, она замерзла, а пригрело солнце - сгнила...

На этот раз даже Родион утратил самообладание, почуяв, какие опасные страсти мог разжечь Павлюк среди массы рядовых колхозников. И председатель напомнил, что картошка пошла на свиноферму, но, к своему удивлению, только развеселил этим собрание.

Председателя поддержали дружки.

- А свиней мы должны откармливать или нет? - спрашивает Селивон.

- О мясопоставках надо заботиться? - напоминает Дорош.

- Общественное хозяйство развивать надо? - вторит кладовщик Игнат.

Но Павлюк сумел так настроить собрание, что оно не желало никого слушать.

Мусий Завирюха насмешливо бросил, что картошку лишь списали на свиней, а на самом-то деле свиньи тощие, что борзые собаки. Животине языка не дано, не скажет, что мерзлой, гнилой картошкой кормят, болотной водой поят, что недопоена, недокормлена.

Марко - въедливый парень - так и сказал: останься картошка в земле, председатель наверняка отвечал бы, а раз в буртах погнила - и виноватых нет, спишут на погоду, на климат.

Пастух Савва опять заговорил о Текле: сумела сберечь картошку, укрыла сухой соломой, в три слоя земли насыпала, а чтобы излишка влаги не было, понаделала вытяжных труб, - где ж дождям смыть такой толстый слой земли.

Собрание поддержало и пастуха и Марка - справедливо говорят.

Присутствовавший на собрании Тихон тоже признал образцовый порядок в бригаде Текли: ни одной картофелины у них нет порченой! И это все слышали. Конечно, кладовщику-отцу слова эти были не по шерстке. Зато всем теперь ясно, до чего ж справедлив парень. Перед народом признал: дивчина обеспечила колхоз картошкой. Марко тут же заключил:

- Хватит, значит, и на посадку и Селивону на базар свезти!

Что было делать Родиону? Да неужели же он против критики? И председатель обводит собрание такими светлыми глазами, что, право же, от одного этого взгляда смягчится самый хмурый человек.

- На ошибках учимся, надо чтобы каждый понимал и исправлял свои ошибки.

Что возразишь против этого? Рассудительный человек Родион - подумали, наверное, многие. Слова его явно понравились собранию: слушали молча, со вниманием. И это поощрило Родиона пойти на откровенный разговор.

- Что ж, у Дороша действительно имеются участки с недоделками, как уже здесь указывали.

Опять-таки ничего не возразишь. Стояла напряженная тишина, собравшиеся молча в волнении ждали, к чему ведет председатель, кажется, что-то дельное собирается сказать.

- У каждого из нас найдутся недочеты...

Кладовщик Игнат расчувствовался, чуть не всхлипывает. Дорош тяжко вздыхает, у Селивона тоже душевное смятение.

Родион собирается с мыслями. Много глаз следит за ним: вот он плотно свел брови, вот обвел всех твердым взглядом и наконец заговорил:

- На недочетах следует учиться... Взять, к примеру, Дороша. Разве мало у него достижений? Недопустимо недооценивать такого опытного хозяина.

На какие-то мгновения собрание недоумевающе притихло.

- Может, кое-кому не мешает и поучиться у Дороша, - решительно заявляет предколхоза.

Буря, шум, галдеж. Присутствующие забыли всякую сдержанность. Гневные выкрики, смех, свист.

Собрание не разделяет трезвой мысли Родиона. Вот и пытайся вразумить людей!

- Дорош проявил себя на всех работах! - напрасно пытается Родион перекричать неистовую разноголосицу.

Лучше бы он не напоминал об этом: только вызвал новый взрыв страстей.

Мусий Завирюха:

- Когда работал на свинарнике, положил рукавицы, так свиньи их сожрали...

Пастух Савва:

- Когда он в курятнике работал, лучше не заходи с цигаркой - куры выхватят изо рта.

Мавра:

- А яйцо обходилось по два рубля штука.

Тракторист Сень:

- А на свекле у Дороша играют в подкидного дурака. По три часа за обедом прохлаждаются.

Марко:

- Будь Дорошева бригада на хозрасчете, они бы ее в дурака проиграли.

Павлюк:

- Дорош дал колхозу два рубля на трудодень, а получает пять!

Текля:

- Если б оплата у нас была с центнера урожая, а не с нормы выработки, вот тогда виднее было бы, какую производительность дает каждый.

Пастух Савва возразил:

- Не намного виднее-то. Вон Дорош прихватил заброшенный клин, засеял сорок два гектара проса, а пишет - тридцать. И пускает пыль в глаза: я, мол, вон сколько на гектар дал - шлите меня на выставку! Припахал пастбищную землю, выгоны, низины, да еще клин лугового сенокоса отхватил, по берегу все овражки, все взгорья запахал, бугры над Ольшанкой, понасеял ячменя, проса, гречихи, а в полевой земле всего этого не значится. За то, что вспахивают, спасибо, а за то, что очки втирают, приписывают, обманывают, - позор! То было бы семь центнеров ячменя на гектар, а он вытянет все десять!

- Поклеп! - чуть не лопаясь от злости, кричит Селивон, а за ним Игнат. А что они могли сказать?

Словом, понаслушались кое-чего Родион с Дорошем, имели возможность убедиться: немало на селе людей, охочих позлословить.

Вот и пастух возводит напраслину на Дороша: дескать, бригадир с чаркой не расстается. Дорош кричит во все горло:

- Надо же мне людей изучать! - чем вызвал смех собравшихся, - в самом деле, как же это они не приняли во внимание столь важное соображение.

- Не позволю глумиться над человеком! - надсаживался Родион.

Опять голос Родиона потонул в шуме и гаме.

Причина всей этой суматохи, несомненно, Павлюк. Это же он поднял бучу. Навсегда опозорил Дороша: дескать, колхоз потерпел из-за него убытки, и немалые, а теперь председатель выдвигает его своим заместителем. Заморочил людям голову, сбил с толку, сорвал собрание, и оно, не колеблясь, отвело Дороша.