Девушка под яблоней (Буймир - 2) - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Константин Гордиенко Алексеевич (ч. 5)

Недружно жил Марко с бригадиром, потому и прогнали его с молотилки, поставили навоз возить. Так он и тут впал в немилость - за злой язык и невыносимый характер.

Из-за уборки Родиону еще раз пришлось сцепиться - теперь уже с Мусием Завирюхой.

Вырвав с корнем пучок стерни, Мусий Завирюха совал его Родиону под нос:

- Пропаши слегка стерню, микроорганизмы развиваются, вон на корешках синеет голубизна - азот.

Но Родион Ржа, как ни приглядывался к корешкам, сколько ни вертел их перед глазами, ничего не увидал. Ей-же-ей, выдумывает разную чушь Мусий Завирюха.

- Успеется еще... Мне пасти скот надо, - отвечал председатель.

- Августовская зябь самая сильная, - убеждал Мусий Завирюха, - лущить стерню полагается сразу после косовицы, пока еще не испарились азотные, фосфорные вещества на корешках.

- Да что ты мне все лекции читаешь? - напустился Родион на Мусия Завирюху. - Набрался от академиков всякой грамоты и теперь голову морочишь? Тебе известно, что на лугу трава выгорела?

Так они ни до чего и не договорились.

Сквозь сосновые ветки мерцали звезды. Раскинувшись на траве, Санька мечтательно прислушивалась, как стрекотала темнота вокруг. Томно разглядывала сверкающее кружево. Воздух напоен ароматами - грудь распирало от пьянящего запаха чабреца, нагретой смолки.

Санька потягивалась всем своим крепким телом. Родион так и млел, припадая к литой, прохладной руке. От Родиона несло винным перегаром, девушка лениво сопротивлялась, то вскидывала руками, то сгибала их в локте, и тогда руки казались еще полнее. Роскошные, обольстительные, белые, они мутили разум. "Точно ее в молоке купали", - восхищался Родион Санькой. Каких только чар не навеет терпкая летняя ночь! От Псла потянуло прохладой, запахло укропом, коноплями...

В забытьи тянулись друг к другу, всласть тешились. Родион обеспамятел от счастья. Отдались любви без оглядки, наперекор всему свету, не посчитались с толками и пересудами. И теперь довольны, что столь решительно и беспощадно расправились со своими врагами. И сколько еще таких деньков, полных любовных утех, выпадет на их долю!

Мир и любовь царили сейчас меж ними. Санька уже не досаждала ему попреками, теперь сама искала встреч наедине: убедилась - председатель пустых обещаний не дает, хозяин своему слову. Сбылись все мечты и надежды, все, что сулил ей председатель, - в бараний рог скрутил ее врагов, оттого дивчина и одаряет Родиона ласками, да такими, что у него все нутро замирает.

Все сбывается, как того желает Родион, а кто посмеет стать ему поперек дороги, того в порошок сотрет! На муку перемелет! В этих словах звучала сила, и они будоражили Саньку, ее так и тянуло к Родиону - вот таким она хотела бы видеть его всегда! И Санька всем телом приникала к нему, любовалась во тьме его лицом, которому пышные усы придавали особенно мужественный вид.

- Марка бросили на навоз! - потешался Родион над незадачливыми своими противниками.

Саньку распирала злая радость:

- Теклю бы еще выставить.

Родиону теперь все можно, слово председателя - закон, скоро прогонят и Теклю, да еще и с треском, чтобы на веки вечные запомнила, к чему приводят непокорство и своеволие. И другим чтобы заказала. Чересчур зазналась. "Всех Павлюковых прихвостней скоро разгоним", - уверяет Родион свою ненаглядную подругу, чтобы сделать ей приятное. Для Родиона нет ничего невозможного, стоит только ей пожелать.

У Саньки кровь взыграла. Она почувствовала, какое это счастье - иметь возлюбленного, у которого власть в руках. Санька с кем попало не станет водиться. Уже давно въелась ей в печенки эта Текля. Да разве ей одной? Во всем селе противней Текли не найдешь. Резка, задириста, не смолчит - кто бы там ни был, не стерпит. Любого отчитает, осрамит при всем честном народе. Мало ли натерпелась от нее? В бригаде, в поле распоряжается, добилась богатых урожаев, ей почет, ей уважение. Собрала всех, кто горой за нее стоит, и, чего доброго, в Москву еще попадет. Тогда нам не жить!

Родион только посмеивается над ее страхами: а мы где будем? Что они могут поделать без Родиона? Разве Санька сама не видит? Станет ли кто брать под сомнение слово председателя - ведь от него зависит судьба любого колхозника.

Родион сжимает налитые девичьи плечи. Теперь ее воля - кто посмеет стать наперекор, кому под силу тягаться с Родионом? Одолела недругов. Под надежной защитой, теперь никто не посмеет сказать про нее дурное. А председатель на что? Санька забрала себе самых удойных коров, плывут трудодни, а с ними и молоко. Может, еще на выставку пошлет, человеком сделает. Прославится его Санька, получит грамоту, при деньгах окажется и, как знать, не станет ли чураться тогда Родиона?

И не понять - шутит он или в тревоге сказал.

Санька клянется Родиону - коли все сбудется, как он говорит, то и сказать невозможно, какими утехами она одарит его.

Чудесные денечки им на долю выпали.

Родион щедро сыпал заманчивыми обещаниями, подслащивая их нежностями: станет Санька во главе фермы, разгонит всех неугодных ей людей, наберет послушных да покорных.

- А Павлюк? - не умещалось в голове Саньки. Ведь не кто другой, как он, вечно был им помехой.

Родион закатился хохотом. Павлюк? Павлюк не так давно сунулся было в райцентр с жалобой на Родиона, так Урущак его из кабинета выгнал!

Санька так вся и засияла - везде наши люди сидят.

Урущак - наш человек, при всех, не стесняясь, осрамил Павлюка! Пригрозил, что притянет к ответу за клевету на честных тружеников.

Санька уверена, что ей уже ничто не угрожает и угрожать не может. За надежным укрытием - могучей председателевой спиной - Санька чувствовала себя как за каменной стеной. Родион подрежет крылья всем их ненавистникам. Всех непокорных приберут к рукам. Будут как Марко, которого прогнали с фермы, поставили на навоз: махай себе, паренек, вилами, ты теперь для нас ничто! Как хотим, так и помыкаем! Не суйся куда не следует, это тебе наука - чтобы не привязывался, не брехал на Родиона.

Цветет девка от всех этих соблазнительных картин, которыми так и сыплет председатель. Родион все может.

Санька благосклонно принимала ласки председателя. Целует председатель, не кто-нибудь. Один поцелуй - и поросенок. Голубит, нежит Саньку председатель, бунтует у девки кровь, по телу расходится истома.

Санька теперь никому не станет подчиняться, наоборот, ей все будут угождать, стелиться перед нею, а кто не покорится - того к черту. Кого обласкает, уважит, а кого накажет. Прежде всего выгонит Мавру, от которой житья нет. Да и мало ли какие еще золотые горы ждут ее, если она будет благосклонно принимать ухаживания председателя!

- Я тебе дам жисть хорошую. (Хмельное дыхание кружит голову Саньке.) Я тебе сена дам, дров привезу, и в кооперации что будет - перепадет тебе. Все в наших руках. Я тебе машиной лесу привезу и хату подсоблю поставить, дам тесу и плотников, если отделишься от семьи.

И Родион прильнул к девушке - голуба моя. А захочет Санька, он ее как хозяйку в свою хату приведет, будет распоряжаться, хозяйничать. Вдвоем будут порядком заправлять.

- А дети? - с присущей ей трезвостью поинтересовалась Санька.

С Родиона разом хмель сошел. Опомнился. С поразительной ясностью встала перед ним будничная действительность. Словно пробудился от волшебного сна. Так оно всегда и бывает: мечтаешь, мечтаешь, а какая-нибудь непредвиденная пустяковина вмиг развеет соблазнительное марево. Рассеялся туман, досадные будни стеной встали.

Про детей-то он и забыл.

Где тут упомнить обо всем в столь волнующие, умопомрачительные минуты.

- Милая, любимая... - нашептывал Родион, щекоча холеными усами пышные девичьи плечи.

Текля шла краем долины, вдыхала терпкие запахи конопляников, любовалась просяным полем.

Земля - раскаленный камень, лишь волею человека заколосилась она тучными нивами. Не слепая сила произрастания, а трудовые руки, наперекор засухе, а позже ливням и непогоде, вызволили хлеба. Дали питание почве. Привили стойкую зародышную силу семенам.

Стерня сечет ноги, поблескивает на солнце, ветер разносит горьковатый полынный дух. Предстоящая встреча угнетала девушку. Если бы можно было обойти стороной, не видеть.

Богато выколосившаяся пшеница полегла на одну сторонку, колоски пригнуло чуть не до земли.

Озабоченная девушка, следуя за комбайном, убеждалась - колоски густо застлали поле. Ой, мамочки мои! Косой срезаются пригнувшиеся колоски, сколько пропадет дорогого зерна!

Властно подняла руку. Остановила комбайн. Стала требовать, чтобы косили поле с трех сторон, а четвертую пропускали - не косили против поникших колосков.

Тихон - он вел трактор - уставился на Теклю. Красивое лицо его налилось кровью. Да она в своем уме?

- Ты что же, хочешь, чтобы я вхолостую вел трактор?

Долговязый белобрысый комбайнер Снежко тоже решительно протестует:

- Мы ж не вытянем нормы! Что я скошу, что намолочу с трех сторон?

Тихон перебил девушку:

- Я дал обязательство беречь горючее!

Текля была огорошена.

- А зерно беречь ты не обязан?

Что можно возразить на это? Механизаторы растерялись. Полно, так ли уж растерялись? Тихон, например, довольно-таки безразлично отнесся к требованию бригадира. Разве он не говорил Ильку - беда косить в Теклиной бригаде. Все ей не так. И стерня высока, и поле усыпано колосками. Попробуй угоди ей!

Снежко в самом деле заколебался, услышав замечание девушки и увидев, что земля обильно усеяна срезанными колосками. Покрытый пылью комбайнер хмуро ходил по стерне. Но Тихон не дал ему долго раздумывать, с возмущением доказывал:

- И трудодня не вытяну, если вхолостую водить! Только горючее израсходую. Век не расплатишься. Не заработки, а одни убытки.

- Так ты хочешь, чтобы мы эти колоски вместе со стерней запахали? возмущалась Текля.

Из-под платочка выбивалась русая прядь. Тонкие ноздри раздулись, лицо пылало - Текля даже похорошела. Илья Снежко, похоже, загляделся на нее. Но Тихону не до того. Он заморгал, криво усмехнувшись на упреки бригадира. А Текля выговаривала трактористу:

- Это сколько же хлеба пропадет! Сотни центнеров. А у тебя только о своих килограммах забота.

Неотвязная мысль терзала Теклю: с кем собиралась связать свою судьбу? В труде проверяется человек. Никчемный парень, давно чужой. Теперь и прикидываться перестал. Как это она раньше слепа была?

Подоспела помощь бригадиру - появился, как всегда с озабоченным видом, пастух Савва. У Текли отлегло от сердца.

- Это что? Что это такое? - показывая на обильно устилавшие землю колоски, спрашивал он, обращаясь то к Ильку, то к Тихону.

Перед седой бородой, сердитым окриком, суровым взглядом хлопцы смутились. Крутой нрав пастуха всем известен.

- Мало того, что затягиваете уборку, еще и колоски сечете!

Замерший среди поля в горячую пору комбайн привлек общее внимание. К нему сходились люди. Примчался на линейке Родион Ржа.

У председателя опыта хватает, хозяйский глаз острый, ему ли не видеть, что комбайн подрезает колоски!

- Вам лишь бы натуроплата да гарантийный минимум, а что на ветер зерно летит - эка невидаль! МТС гонится только за гектарами! - распекал председатель механизаторов.

Надо сказать, не очень-то девушке по душе пришелся такой разговор: она и сама бранила механизаторов за недобросовестную работу, однако у нее и на уме не было брать под сомнение помощь МТС, привившей массе колхозников культуру земледелия. Своей мощной техникой МТС не раз вызволяла колхоз из беды. Помогала одолеть засуху, вырастить богатый урожай.

Илья Снежко с полным хладнокровием сослался на недружное созревание хлебов нынешним летом. Поначалу засуха - пшеница поспевала с колоска; потом полили дожди, солома отошла, омолодилась, прибавилось азоту, стебель опять потянул соки, не подсыхал, а подвяливался, потому не перемолачивается, наматывается на барабан. Гнется вал, рвутся цепи Галля.

Тоже грамотей этот Снежко, надумал учить Родиона!

- Пока солома дойдет - зерно высыплется! - резонно возразил механизаторам председатель. - Может, прикажете ждать, пока солома доспеет?

Есть очень простой способ избежать беды: Текля советует Ильку, чтобы не на полную косу брал.

- Несподручно! - спешит ответить за него Тихон. Не будь тут столько народу, он бы знал, что сказать самоуверенной девчонке, чтобы отцепилась.

- А переводить хлеб сподручно? - напустилась она на Тихона. Хоть не берись спорить с ней!

Вдобавок ко всему Текля настоятельно потребовала, чтобы комбайн косил с трех сторон, не срезал полегших колосков.

Тихон упорно твердит свое:

- Разъезды вхолостую, значит... горючее жги, а норму давай! Здесь ни за что трудодня не вытянешь!

Неизвестно, как бы отозвался на это пастух, да и сама Текля - за живое взяли их слова тракториста, - но Родион Ржа властно поднял руку: довольно спорить! Он сам будет говорить с механизаторами. Он тут председатель или кто?

Родион пригрозил составить акт о значительных потерях зерна, которые допускает комбайн; несдобровать тогда механизаторам. Придется оплатить убытки. А им может сказать: "Гоните-ка, хлопцы, домой... Сами управимся". Решительно повел себя с механизаторами председатель, все знали, что слово его твердо.

От этой угрозы прямо-таки в жар бросило Снежко, и он в свою очередь поставил на вид председателю, что тот на ровное урожайное поле пустил жатки, а под комбайн отвел одни косогоры да ложбинки, где хлеба от дождей полегли. Урожайные поля скосили жатками, а нам осталось где пореже да похуже!

Чудные люди! Родион смехом ответил на пустую болтовню.

- Комбайн месяц прокосит, а хлеб будет высыпаться, натуроплату отдай, а жатки, быки, кони пусть без дела?

Илья Снежко язвительно поддел председателя:

- Натуроплата ваша, когда косили хлеб да вязали снопы, высыпалась вслед за жатками, сколько хлеба передавили, перемяли. Да не меньше потеряли, когда ставили копны, скирдовали. Да плюс еще и тысячу трудодней ухлопали. За такое количество падалицы комбайн вам все скосил бы. И трудодни были бы целы, и хлеб не прел бы в копнах.

Кто знает, до чего договорились бы председатель с механизаторами, да как раз, вздымая пыль, промчалась полем машина. Все с облегчением вздохнули. Молодой, обожженный ветрами директор МТС Романюк весело приветствовал собравшихся. Но озабоченные неполадками, хмурые колхозники без особой радости встретили директора. В уборочную всегда неприятностей не оберешься. Романюк открытым взглядом обвел невеселое сборище. Лишь один человек расплылся в дружелюбной улыбке - Родион Ржа. Исключительно сердечно встретил он директора, невнятно, как бы чувствуя себя виноватым, заговорил о некоторых "неувязках".

Он мог бы и не говорить. Романюку достаточно было захватить в горсть половы, окинуть глазом стерню, чтобы понять, что здесь происходит.

Возмущенный неряшливой работой, пастух напустился на молодого директора:

- Не умеешь навести порядок в МТС, так клади портфель, бери топор!

Здорово расходился пастух, в такую минуту лучше не попадайся ему под руку.

И удивительно - Романюк ни капельки не рассердился, отшутился только: чтобы топором махать, тоже мозгами шевелить надо. Он искренне заверил колхозников, что все будет в порядке. Зато Родион Ржа напустился на пастуха - как смеет он оскорблять представителя райцентра? Сейчас, мол, устранят все неполадки. Нечего тут ссоры заводить.

Не считая себя оскорбленным, Романюк с готовностью выслушал жалобы пастуха, побеседовал с Теклей. Родион Ржа стоял в стороне, на лице его нет-нет да мелькала виноватая усмешка.

Кто чувствовал себя не в своей тарелке - так это механизаторы. Романюк не стал распекать их, лишь приказал косить пшеничное поле так, как того требовала Текля. Нормы же выработки МТС пересмотрит в сторону снижения, механизаторы обижены не будут. Так обычно и делается в подобных случаях. Беда только - на каждом поле побывать не успеешь.

Бурный спор улегся сам собою, народ успокоился.

Комбайн, скашивая поле с трех сторон, брал не на всю косу, красноватое литое зерно сыпалось в бункер, в полову не попадало ни зернышка, ничто не тормозило работы комбайна, нигде не гнулось, не рвалось, не сыпалось. И на стерне не оставалось ни одного колоска.

Люди повеселели, невольно проникаясь добрым чувством к распорядительному директору. Один Тихон не мог успокоиться - уж очень его заело - и продолжал угрюмо коситься на девушку, поставившую-таки на своем.

Ромашок жаловался колхозникам: в МТС еще мало машин, еще недостаточно опытные кадры, и лето неблагоприятное, потому и затягивается уборочная. Да и машины надо еще совершенствовать, чем и занимаются сами механизаторы. Люди узнали любопытную новость: Сень в Куликах приспособил перед хедером дугу, которая приподымает колоски, ухитрился собрать и поваленный хлеб.

Ромашок подробно растолковал суть этого приспособления, начертил его на бумаге.

Родион Ржа тут же ухватился за эту мысль - он велит изготовить колхозной кузнице.

- Не лучше ли попросить Сеня? - посоветовал пастух.

День сплошных неудач выпал Тихону. Ну как тут не возьмет досада - не он придумал усовершенствование для комбайна, не на его долю, значит, выпадет и успех в МТС. Сень оказался в центре всеобщего внимания. А кое-кто, возможно, и жалеет, Текля-то уж наверняка: "Отчего не Сень собирает хлеб у нас?"

Романюк добавил, что затруднения перед МТС встают и потому, что "у вас, например, - он повернулся к Родиону, - ровное поле за Пслом скосили жатками, а полегшие хлеба отвели под комбайн".

Родион осклабился во весь рот, зашмыгал носом, объяснил, что сделал это, чтобы ускорить уборку урожая.

- Кто в этом сомневается, - ответил директор, не совсем поверив, впрочем, председателю.

И директор заговорил с Теклей и механизаторами о том, что им следует согласовывать свою работу, ведь совместно решают одну и ту же задачу вырастить богатый урожай.

- Об этом как раз и спор идет, - сказала Текля.

Пастух Савва внимательно слушал молодого директора, кивал головой и чуть не со слезами на глазах просил простить его - виноват он перед директором, погорячился. Романюк сердечно успокаивал пастуха - с кем не бывает. Редкий человек!

Ничего, собственно, и не произошло. Текля при луне стояла с Марком. Разговаривали о самых будничных делах - и оба не замечали, с какой готовностью и даже чем-то похожим на облегчение каждый торопится выложить свое, поделиться.

Сначала разговор не вязался, случайно встретились, остановились. Марко спросил некстати, почему ее не видно на гулянках, почему не слышно ее голоса в хоре, но тут же и спохватился: с обыкновенной, рядовой девушкой еще можно болтать о подобных пустяках, но не с Теклей же. Встретился с девушкой - и растерялся, то ли от неожиданности, то ли от волнения. Текля стояла под деревом, куталась в платок, печальная, бледная. Марко время от времени вскидывал на нее светившийся счастьем взгляд невзначай конечно, не пялил глаза, не рассматривал. И Текля тоже смотрела вбок, не хотела, должно быть, чтобы он задерживался на ней взглядом. Когда ей с девчатами гулять, да и девчата ли теперь у нее в голове? И молоденькой считать ее давно уж не пристало. Сказала это со смешком, однако, по-видимому, то, что было на душе. Текля держала щедро набитый зерном колос - с поля шла, водила пальцами вдоль остьев, любовалась. Подбадривала прогнанного с фермы хлопца, уверяла, что скоро его судьба повернется совсем по-другому.

А у нее самой?

Марко усмехнулся. Бывает, человек так привыкнет к невзгодам, которые сыплются на него, так сживется с ними, что и не ощущает особой потребности в удачах.

Слова эти наполнили горечью сердце девушки. Текля задумалась и, сдержанно вздохнув, с упреком сказала - отвернулся он от друзей.

Марко смутился. Девушка словно проникла в самые тайники его души. Легко ли ему в беде искать друзей, когда их и в лучшие времена было не густо? Текля разве не чуждается своих подруг? Сказал и спохватился сколько ненужных слов сорвалось с языка! Что-то не в меру разговорился. С чего бы?

И не о том душа болит, что прогнали. И совсем не о том, что столько труда вложил, а кто-то получит за это похвалу. А о том, что все, чего мы достигли, прахом пойдет!

- Загубят, размотают ферму. Саньке лишь бы молока надоить, а чтобы здорового теленка корова выносила - об этом ей заботы мало. Ей все равно она и прелый корм сунет в стойло, из лужи напоит и под живот корове ногой поддаст. У Самарянки молока прорва... Но слабовата на ноги. "Вставай!" говорю. Встала. Как-то покричал я на нее. Смотрю - плачет. Слезы в ясли капают. "Или тебе безразлично, - говорю Саньке, - что мертвый теленок родится, ногою корову бьешь?"

Марко озабоченно рассказывал, и Текля внимательно, испытывая доброе чувство, прислушивалась к его словам, смотрела в его грустные глаза.

Право же, ничего такого не было. Встретились случайно. И разговор шел о самых заурядных вещах.

И совершенно неизвестно, почему Марко возвращался с окрыленной душой. "Сидит голубь на дубочке..." Все вокруг, весь мир, казалось, изменился, предстал в радужном свете. Не в такие ли минуты зарождается в обиженной душе полнозвучная песня, не разберешь - тревожная, радостная, печальная ли?.. "А голубка на ветке..."

Расходятся протяжные, хватающие за душу волны, человек не чувствует собственного тела, словно парит в безвоздушном пространстве. Разливается истома, все как бы плывет во сне, в забытьи.

Неужели конец всем бедам и напастям? Неужели и ему выпало счастье? Любовь... вздохи... Конечно, Марко на этот счет неопытен, не то что Тихон, и, однако, как свободно он держался с ней! Может, и некстати какое слово вылетело - это все от растерянности, не знал, как удобнее выразиться, показать, что он готов для нее на все... или, может, промолчать... Но молчать тоже было не совсем удобно.

И девушка, видимо, мучилась своим опрометчивым поступком. Возможно, хотела душу отвести, а Марко не дал ей высказать всего, что наболело. Не то чтобы он бесчувственный был - просто не хотел, чтобы она взяла на себя эту муку.

"Труженица моя дорогая", - произнес он, конечно мысленно, вложив в слова всю нежность. Разве решится он произнести это громко? В такой момент обидеть гордую, впечатлительную девушку? А может, теперь-то как раз самая пора признаться в своем чувстве? Сложная штука эта любовь. В самом деле, зачем скрывать, что он всем существом своим тянется к ней? В другой раз, если встретятся, он непременно скажет. Смелости не хватит, что ли?

Правда, всего лишь и было, что Текля улыбнулась ему, но порой одной приветливой улыбки достаточно бывает, чтобы счастье засияло человеку, чтобы заиграл всеми красками день и развеял тоску, пробудил дремавшее, невнятное, куда-то зовущее чувство, - и вот уже человек стремится сделать нечто необыкновенное, прославить то ли себя, то ли весь мир.

А пока что Марку кидать и кидать вилами навоз на телегу. Ну да еще узнают, на что он способен и как повернется его судьба завтра. Что за прелесть, просто чудо - девичья улыбка!

...Поняла, слова осуждающего не сказала.

- Сбить с толку человека, унизить, не дать подняться на ноги - вот чего домогаются наши недруги.

- И за что взъелись? Ведь мы же правду говорим?

- Как раз потому и взъелись...

Текля уговаривала Марка не падать духом. Знала, что он крепкого характера. Здоровая натура. Так и сказала. Марку даже неловко было слушать. И зачем он из-за нее в драку полез? Нечего скрывать, отнекиваться - ей все рассказали. Напрасно Марко уверял ее, что подрался с Тихоном из-за того, что тот обидел его лично. Не поверила. И без того хватит с нее пересудов, по всему селу толки. Чуть не со слезами укоряла, надрывала Марку сердце, и он не знал, что ему делать - не то прижать девушку к своей груди, утешить, не то вместе с ней заплакать? Тихон наверняка бы не растерялся, не стал бы терзаться, знал бы, как поступить.

Пойдут ли на ум Текле поцелуи, объятия, вздохи, когда на сердце тоска? Постоять, поговорить с ней, услышать чистый голос, заглянуть в печальные глаза... Да хоть и не заглядывать, а лишь чувствовать ее, такую милую, рядом - и то голова кружится от счастья.

Начали с телят, а свели совсем на другое. И не заметили, когда перешли на душевный разговор. Не простое это дело - узнать характер человека, тем более человека неуравновешенного или неискреннего. Марку не нужно объяснять, кого Текля имеет в виду. Ошиблась в хлопце, и это жестоко ударило ее, горько было разочарование.

Что мог Марко сказать? Он повторял правильные, хоть и далеко не новые вещи - о том, что молодежь нынче не подневольна, молодая семья создается не по принуждению, как в старое время, что молодежь сейчас независима, вольна выбирать, - и это огромное счастье для нее.

Едва ли можно было надеяться, чтоб эти привычные истины могли дать успокоение мятущейся девичьей душе.

- Некоторые думают, будто молодую семью должны миновать всякие невзгоды, - в задумчивости проговорила Текля.

- Да, но это редкие случаи, - ответил Марко, и Текля молча кивнула головой в знак согласия.

К тому же Марко верит в возможность выровнять любой характер. Текля лишь загадочно улыбнулась, не возразила, но думала, видно, свое.

Перед ее глазами встает не одна молодая дружная семья.

- Учатся, работают, у каждого есть цель жизни, растят детей. Разве может быть большая радость?

Текля даже лицом просветлела при этих словах, совсем неожиданно для себя произнесла их и вдруг смутилась. Очевидно, она имела в виду Галю с Сенем.

Чистым чувством билось сердце, да обманулось. Марко это понял, давно понял, но не хотел показывать, чтобы не обидеть девушку. И Текля заговорила со страстным возбуждением: бездушным людям не дано чувствовать радость жизни, для них уже само слово "семья" звучит постылыми буднями.

Сказав это, Текля тяжело вздохнула. Марку отчего-то стало не по себе, и он сказал вдруг, что с Марией из "Зеленого поля" больше не видится, раз всего и встретились. Сам не знает, зачем заговорил об этом. Точно эта новость могла в какой-то степени ее успокоить или разволновать. И - в который уже раз - Марко ругнул себя за опрометчивость. К чему он сказал это?

Встретились случайно и разговаривали, казалось, о самых обычных вещах, а девчата решили, что неспроста встречаются Марко с Теклей. Ходили у всех на виду, смотрели прямо перед собой, вроде бы особого интереса друг к другу не проявляли, разговаривали тихо-мирно, пылких взглядов не бросали, не вздыхали и за руки не держались, да девчат не проведешь, уж они-то знают, что за этим кроется!

Отвернулась от Тихона дивчина. Угасло чувство.

Ох уж этот месяц, ну что за кудесник, честное слово! Засмотришься на него - куда вся рассудительность денется, не успеешь опомниться, как уже теряешь ощущение собственного тела, не чуешь земли под ногами. Дивное ощущение захлестывает Марка, все существо тает в истоме, и не поймешь, снится все это или мерещится. Ровно бы ничего не произошло, и все-таки - с чего бы это изменился мир вокруг, повеселело на сердце? И старое суковатое дерево-раскоряка, которого иной раз и не заметил бы, сегодня кажется таким родным. Куда и тоска девалась, и никому не понять, что происходит с человеком.

Брела вечерней порой Текля к дому и сама разобраться не могла, что творится у нее на душе. Чего ждать, на что надеяться? Будет ли просвет какой, радость. Разве с Тихоном у нее мог бы возникнуть разговор о таких сложных вещах, как скудость чувств? Где ему с его мелкой душой понять тончайшие проявления человеческого сердца.

Снова судьба посылает ей испытания - глубоко запала в душу доброта, с какой обошелся с нею Марко, - где были ее глаза, где был разум? Преданное человеческое сердце бьется рядом - что делать, что сказать? Оттолкнуть? Обречь себя на одиночество? Пережитое состарило ее душу... Или, может, связать свою жизнь с Марком? С отчаяния повиснуть у него на шее! Залатать неудавшуюся жизнь!

Текля горько усмехнулась. Тихая, грустная песня взмыла, полетела к звездам:

Лучче менi, моя рiдна мати,

Гiркий полин їсти,

Нiж з нелюбом вечеряти сiсти...

Родион Ржа развлекает приятелей, представляет Теклю: эдакая неуклюжая - ходит по полю, болтает руками, спотыкается... Чубы взмокли от хохота, потеха смотреть! Нескладная, бестолковая, руками размахивает. Селивона прямо-таки удивление берет - как могла Текля заправлять бригадой? Где только были наши глаза? Неужели нет у нас людей подостойнее? Соседи и те над нами смеются - девка верховодит, бригадой заправляет.

Текля, бледная, взволнованная, молча слушала, как ее чернили, насмехались. Верх взяли недруги - вот и ведут теперь поход против неугодных председателю людей. И отцу и друзьям нелегко, верно, слушать, как поднимают ее на смех, клевещут, городят всякую чушь. Счастье еще, что нет Марка. Нарочно не пришел, не захотел быть свидетелем ее позора или еще почему? И отец с матерью должны молчать - неудобно ведь заступаться за собственную дочку.

Кладовщик Игнат силится доказать, что Текля не способна руководить хозяйством. И осуждает председателя: все Родион Маркович виноват, терпел безобразия... учил да показывал - мягкосердечен сверх меры.

И Родион готов признать свою ошибку, повиниться перед людьми, на что не всякий отважится: все, мол, видел, все знал, долго терпел, ждал, присматривался, учил, советы давал, - а может, справится девка? Куда там! Не оправдала Текля наших надежд. Столько положили сил, чтобы вытянуть ее на руководящую работу, приохочивали, помогали. Собственными глазами убедился - нет, не способна Текля вести хозяйство, запустила бригаду, не ладит с людьми.

- Это с Перфилом? - только и спросил пастух Савва.

Селивон прикрикнул на него, чтобы не сбивал председателя! Игнат советует выставить его за дверь, - все равно не будет порядка, пока пастух на бригадном собрании. Кто его приглашал?

- А что, разве тут секретное собрание? - вызывающе заметил Савва.

Раздались возмущенные голоса, потребовали, чтобы пастух остался на собрании.

Родион взывает к здравому рассудку:

- Что за бригадир, которым помыкают? Нет, пусть люди за тобой идут!

Кучу обвинений взвалил председатель на Теклю: не воспитывает массы, не пользуется авторитетом, не справляется с работой, развалила бригаду...

- Это Текля-то, которая вырастила самый высокий урожай?

Не иначе как издевается пастух над председателем! Забивает людям головы, они тоже хороши, слишком снисходительны к старику, а председателя слушают со смехом!

У Селивона лицо налилось гневом, да ничего нельзя поделать с пастухом: его все собрание защищает.

- А помимо всего прочего, скажите, люди добрые, - спрашивает председатель, обводя глазами хмурые лица присутствующих, - какой может быть авторитет, когда дивчина за парубками бегает? Вокруг хлопцев так и вьется! Сама вешается... Пристает... Встретит хлопца - дрожит вся. Голову теряет.

Тихонова компания - захмелевшие хлопцы Яков Квочка, Хведь Мачула, Панько Смык, Санька с подругами, дебелые молодки Селивониха, Игнатиха, Дорошиха вволю натешились над дивчиной, сладостно лоснились лица. Текля куталась в платок, готова была сквозь землю провалиться.

- На непристойные выходки пускаешься, председатель! Как шут ярмарочный! - ворвался зычный голос пастуха в этот шум и гам.

И опять собрание встало на сторону Текли: незаслуженно оскорбил ее председатель!

Да Текле от того не легче! Потемнело в глазах, словно в полузабытьи слушала, как бесчестят недруги.

Выставив Теклю на позор, Тихонова компания на том не успокоилась. Выдержка девушки выводила Тихона из себя. Он пригнулся за спинами сидевших впереди. Дикий свист резанул уши. Парни визжали, верещали, упитанные кумушки отвечали тем же, - как только потолок в клубе не рухнул?

Санька за всю свою жизнь большего развлечения не получала. А уж о Татьяне, жене кладовщика, о Селивонихе с Дорошихой и говорить нечего. До колик натешились молодицы. Не собрание, а смех один.

А что пришлось пережить матери с отцом, слушая, как бесчестят дочь? При этой мысли у Текли в глазах потемнело. Спасибо, нашлись добрые люди потребовали, чтобы председатель говорил по существу, а не нападал зря на девушку. Особенно возмущался пастух:

- Председатель сам, что ни вечер, как пес, по задворкам носится, аж плетни трещат!

Из-за невероятного галдежа, поднявшегося в зале, Пастуховы слова не долетели до ушей Родиона. Хоть бы кто и путное что сказал, разве в этом шуме услышишь?

Санька, сидевшая в кругу своих девчат, весь вечер такая разговорчивая и веселая, почувствовала на себе презрительные, полные насмешки, косые взгляды, насупилась.

Поведением председателя возмущались все же с оглядкой. Да и Саньке на глаза попасть остерегались: пока в силе, может отомстить. Одному пастуху бояться нечего - его давно прогнали с фермы.

Председателя, однако, мало смущало происходящее.

После выступления Родиона поднялась настоящая буря, такой кутерьмы он сам не ожидал. Видно, проняло людей. Опостылела колхозникам девка с ее выходками. Вот до чего может довести непокорство. Он таки предъявил ей ряд убедительных обвинений. Записанные в протокол, они хоть кого убедят, что не на месте девка в должности бригадира. Мало того, еще, пожалуй, заинтересуются, как до сих пор не замечали, мирились с таким безобразием.

А тут еще Селивон подлил жару в огонь:

- Ежели дознаются в райцентре, нас не похвалят, могут и даже очень просто влепить председателю выговор. Кому это нужно получать неприятности?

Известие, что Родион согласовал увольнение бригадира в ответственных инстанциях, подействовало на присутствующих удручающе.

И Родион вынужден был признать свою вину перед собранием.

- Убаюкали меня, уговорили. Дивчина - и командует в поле. Нам только почет. Нынче везде так заведено. Неужели я против того, чтобы дать женщине дорогу? Опять-таки какой женщине? Текля не оправдала наших надежд. Мы и помогали ей и учили - нет, к развалу ведет бригаду! Мало того, назло делает, не хочет признавать старших, не подчиняется председателю, подрывает авторитет.

И Родион, багровея от натуги, бухает себя в заплывшую жиром грудь:

- Я эту павлюковщину выведу!

Или у него пороху не хватит сломить дух непокорства, что нашел себе пристанище в артели! Всех последышей Павлюка по ветру развеет!

И никто в том не сомневается - давно имели случай убедиться, как решителен председатель в своих действиях. И все же люди встревожены - кого думает председатель поставить на место Текли?

Председатель начал наставлять на ум собрание:

- Достойного человека надо выбрать, чтобы пользовался уважением у людей... Справедливого, умелого, чтобы хорошо знал дело хлебороба, мог прославить артель достижениями. Толкового, опытного, твердого, который бы сумел поднять дух у колхозников, вывести бригаду в передовые.

Заинтригованное собрание ломало голову - кто бы это мог быть? Кого Родион имеет в виду? Некоторых даже сомнение берет: найдется ли у них такой человек?

Селивон с приятной улыбкой обращается к собранию. И всегда-то он прозорливо проникает в глухие закоулки чужой мысли. Помогает выпутаться из беды.

- И думать нечего, нет среди нас более достойного бригадира, чем Дорош!

Окончательно сбитое с толку собрание не может постичь:

- А вместо Дороша кто?

Тут уж, чтоб долго не морочить людей, пришла очередь Игната высказать свое мнение; оно удивительным образом совпало с мыслью Родиона. Трогательное единение душ кладовщика и председателя давно известно.

- Перфил! - сказал кладовщик.

Наконец-то все прояснилось, все стало на свое место. Однако люди еще долго не могли опомниться.

Высокий строй мыслей и на этот раз был нарушен заурядным голосом пастуха:

- Дорош и так уж "прославил" колхоз - замусорил поле сорняками. Теперь на чистое поле хочет сесть? Мало еще расплодил бурьяна?

Больше он ничего не сказал, и, однако же, этого было достаточно, чтобы поднялась буря - негодующие выкрики, ропот, шум, - возмущение нарастало, конечно, не в пользу Дороша.

Председатель призывает пастуха к порядку. Селивон настаивает, чтобы пастуха выставили за дверь, - пока он на собрании, порядка не жди. Но пастуха не очень-то возьмешь угрозами, и он снова заводит неугодный начальству разговор, на этот раз против Перфила:

- Руководить бригадой потруднее, чем присматривать за председателевым конем да возить на базар Селивониху!

Послышался хохоток - вот так поддел пастух новоявленного бригадира!

- А что? Конь у него что змей, ничего не скажешь! - не вытерпел, вступился за Перфила Игнат.

- Наша обязанность - воспитывать новые кадры! - выкрикнул Селивон.

- А на место Перфила кто? - посыпались вопросы.

- Гаврилу!

- Тот, что приходится кумом председателю?

Нет, поистине сегодня день неожиданностей! Настоящий переворот задумал совершить Родион в колхозе.

- За счет чужих достижений думаете Дороша на выставку протащить? прозвучал с порога язвительный голос - то был Марко. Без всякого уважения прямо так и брякнул. - Родион хочет своего прихвостня поставить в Теклину бригаду, чтобы присвоить чужие показатели.

Текля невольно сжалась, заслышав Марка. Все время дрожала - не случился бы Марко на ту беду, не услышал бы, как ее позорят. И не подозревала, что здесь где-то притаился. И не только все слышал, но даже поднял голос против неправды. Вступился за нее. Хотя сам обижен ни за что.

Расшевелил Марко собрание, всколыхнул дремавшее в каждом чувство справедливости. Не смогли больше молчать люди. За что на девушку гонение? Вырастила просо - метелки что у калины! Овес - как частый дождичек! И яровые у нее не погорели. А что ветер закрутил, положил хлеба - не ее вина.

- Найдите-ка хоть одну овсюжину на девичьем поле! - повернулся к собранию седоголовый дедусь.

- А у Дороша овсюга разве что в борще нет! - острит пастух. Да погромогласнее старается, чтобы все слышали. На смех поднимает Дороша. Кабы не Дорош, - не унимается пастух, - колхоз на всех полях с гектара по двести бы пудов зерна взял. Смогла же ваять Текля! Тогда все бы в Москве были!

Горько людям: по вине бестолкового бригадира лишились возможности показать свои достижения.

И Павлюк берет Теклю под защиту:

- На девичьем поле с одной кисти горсть гречки! С одной метелки горсть проса! Свеклу ножом скребанешь - брызжет соком. Кто вывез тысячи тонн удобрения на поле? Опять-таки девичья бригада!

Разве вмоготу Дорошу спокойно слушать, как Павлюк превозносит Теклю?

- У нее земля пожирнее! - возражает он.

- Больше совести, вот в чем секрет. У Дороша навоз сбрасывают на поле как попало, ветры выдувают, солнце выжигает, морозы вымораживают - ну и остается одна солома.

Пастух Савва не стерпел - ведь и он болеет за урожай.

- Береги микроорганизму! - напустился он на Дороша. - Для рапорту только навоз возишь! Мусий Завирюха сколько долбит тебе: как сбрасываешь навоз? Испаряется...

Но тут пастух запнулся, чувствуя свою полную беспомощность перед лицом науки, чем доставил немалое удовольствие своим ненавистникам. Мусию Завирюхе пришлось прийти на помощь приятелю и закончить вместо него:

- Испаряется азот, калий, кальций!

Пастух закивал в знак согласия головой, словно как раз это самое и хотел сказать, да затмение какое-то нашло.

Тракторист Сень под одобрительный гул заметил:

- Не помогли Дорошу и припаханные клинышки!

Кому лучше знать, как не трактористу...

Устин Павлюк еще раз напомнил - да разве собрание само не знает:

- На Теклином участке по сорок копен пшеницы приходятся на гектар, с трудом стерню лущили, зерно что икра. Было с чем выйти на выставку в Москву. Сень на совесть вспахал трактором поле, и Текля постаралась унавозила как следует.

Кто не помнит: на этой земле ведь когда-то одна чаполоть стлалась да желтело унылое перекати-поле... Сень и нынче летом провел культивацию паров - двести гектаров. Текля спокойна, если Сень на тракторе: вьюнок, щетинник, лебеда - весь сорняк под корень! Не в пример Тихону. При хорошей культивации и чистой, зернистой почве влага совсем не испаряется. Заложена, можно сказать, основа и для будущего урожая. Чего лучше желать можно! Павлюку не потребовалось много времени, чтобы разгадать скрытые намерения председателя.

- Обокрасть хочет Родион дивчину, своего кума Дороша поставить на Теклину бригаду, заграбастать лакомый кусочек - ухоженное поле. У Дороша пары забурьянены, поле запущено, всем известно, что он там вырастил. Жито дикий горошек заполонил, просо со щетинником. На своем поле не управился овес погорел, гречиха никудышная, - теперь норовит в чужой бригаде участок запаскудить! Не быть тому!

По сердцу пришлись людям эти слова.

- Другого бригадира нам не надобно! - решило собрание.

- А если кто заявится в поле - бока намнем, на вилы поднимем, пригрозил пастух. Кто его не знает? Отчаянный человек!

Не на Дороша ли, часом, намекал?

Кто отважится после столь убедительного предупреждения сунуться в бригаду?

- Пусть Текля и дальше полем заправляет! - сказал седоголовый дедусь.

"Пусть Текля ведет бригаду!" - потребовало собрание.

Потемнело в глазах у Родиона. Как! Собрание осмелилось пойти против председателя!

- Не будет по-вашему! - твердо заявил он.

- Не будет и по-вашему! - отрубил Павлюк.

- Ты что же, против руководства? Против райцентра? Против Урущака? Это он дал сигнал переизбрать бригадира, - грозно напустился на Павлюка председатель.

Собрание насторожилось - как бы Павлюк опять не накликал беды на свою голову.

А Павлюк без малейшего колебания разражается критической речью по адресу Урущака, доказывая полную его несостоятельность в деле руководства колхозами. Кое-кого мороз подирает по коже от подобной дерзости. У Родиона перехватило дыхание. Он сделает из этого должные выводы. О самом Урущаке отважился говорить Павлюк с таким неуважением.

Пререкания Павлюка с Родионом привели в ярость кладовщика.

- Не видать Текле Москвы! - завопил Игнат.

Да и Родион спохватился - он здесь председатель или кто? - и напустился с угрозами на тех, "что подняли бучу".

- Павлюк с Марком сорвали собрание! Это им так не пройдет. Я поставлю на своем! Не быть Текле бригадиром! Ведь правление же одобрило... Все равно райзу прикажет...

- Одобряйте себе сколько влезет! - закричали колхозники, обступили Теклю, заслонили, словно взяли под свою защиту, и пошли провожать до дому.

Согретая людской лаской, девушка шагала в центре толпы, грустная, притихшая, озираясь во мраке - и куда это Марко запропастился?

Санька, взбешенная, исчезла. Мать ее с Татьяной, женой кладовщика, подались за мужьями.

Родион с кладовщиком и завхозом плелись в стороне, нехотя перебрасываясь словом-другим, лишь бы не молчать.

Селивон:

- Павлюк настоящий поход против нас затеял.

Соломия:

- Слух идет - с жалобой на Урущака обратился.

Татьяна с злой усмешкой бросила:

- Поможет, как бабе кадило.

Кому лучше знать, как не жене кладовщика!

- У нас все начальники в Лебедине задобрены, - прибавила она с хохотком.

- Запущен сад - и в яблоке вкуса нет! Запах не тот, окраска.

Мусий Завирюха делился с друзьями своим горем. Свет не мил стал человеку. Пастух Савва тоже разгоревался - очень близко к сердцу принял горькие признания приятеля.

Тракторист Сень спрашивает:

- А что говорит Родион Ржа?

- Говорит - в поле трактор нужен.

- А в саду - нет?

И снова пускается Мусий Завирюха объяснять то, что каждому и без того ясно:

- Сорняк тянет соки. А тут еще засуха... Худосочное яблоко уродилось, мелкое, какая у него витамина, разве что на взвар пойдет. Это ж какие убытки! Пробуешь яблоко - глаза на лоб лезут, рот вяжет, горькое, кислое, нутро выворачивает. Не каждый понимает, что яблоку не хватает железа. Дождей не было - и кислоты не растворились. Дожди-то пошли уже в жнива.

- Неужели Родион того не понимает? - спрашивает пастух.

Но Мусий Завирюха, похоже, ничего не слышит, свое продолжает:

- Если яблоко сильное, от него аромат - уму помрачение. Идешь садом, земли под ногами не чуешь.

Садовник Арсентий мечтает о том времени, когда о садах будут так же заботиться, как о зерновом хозяйстве.

- Фауна наша такова, что необходимо на зиму копать ямки, а сажать весной, - дельно замечает Мусий Завирюха.

Все затаив дыхание внимательно слушают, заинтересованные необычными для сельского уха словами - фауна, фаза и тому подобное.

Изумленные друзья узнают, что для сада требуется в шесть раз больше воды, чем для зерновых культур.

- Так наука утверждает, - говорит Мусий Завирюха, - и я с нею согласен!

Всякому известно - с давних пор Мусий Завирюха в великой дружбе с наукой. Еще в бытность свою председателем комбеда он держал речь в Народном доме, когда пионеры получили знамя из Москвы. "Не забывайте никогда, детки, - сказал тогда Мусий Завирюха, - как рыба без воды, так и мы не можем жить без науки! Любите советскую власть, и вы будете всегда счастливы! Вот мое слово". Да... Это еще не все. Тогда же в Народном доме он проводил антирелигиозную пропаганду. С той поры еще, когда парнем был, не мог забыть: в церковь, бывало, набьется народищу - для креста руки не поднять. Деревенская женщина последнюю копейку несет на свечку, а дома керосину нет, соли нет. А ведь продала последнее пшено на базаре. И верующие не без внимания слушали его лекции. Дело известное - живут на хуторах, в глуши, куда никакая наука не доходит.

Друзья погружены в раздумье - глаза устремлены куда-то вдаль, растревожены сердца - внимательно слушают Мусия Завирюху.

- А как чистый сад, - возвращается он к первоначальной теме, - в яблоко смотрись - что в зеркало! Калию, кальцию, магнию, железа, серы всего вдосталь. Разве душа не болит? Мутное, без блеска уродилось нынче яблоко, все одно что картошка, особливо позднее. Воды недостача - ну и желтеет, опадает лист, не держит дерево яблока. А тут еще сорняки тянут соки. Кислоты не растворяются, нет влаги. Не растворяется железо! А к квелому дереву, известно, липнет любая болячка. В хорошее лето лист широкий, как ладонь, зеленый да веселый. А когда пожухлый, да еще с дырками, откуда же возьмутся хлорофилловые зерна? Ой, горе, горе!

Неспокойно стало друзьям. Было ли когда, чтобы они не болели о колхозном хозяйстве? Сень, право, пусть хоть ночь-полночь, а пройдет культиватором, закроет трещины, чтобы влага по капиллярам не испарялась, выполет сорняки в саду, чтобы не высасывали соки.

Родион надкусил яблоко, скривился:

- Дикое...

- Сам ты дикий! - огрызнулся Мусий Завирюха.

Яснеют глаза, радуются бородачи молодой горячности своего приятеля.

Мусий Завирюха, садовник Арсентий наступают на председателя, чтобы дал распоряжение насчет сада.

Родион и слушать не хочет:

- Стану я с поля отрывать рабочую силу!..

Мусий не стерпел:

- Почему при Павлюке сад не зарастал сорняками? А потому, что сеяли люпин, который обогащает почву, делает ее структурной... Развиваются полезные микроорганизмы.

- Все-то ты с Павлюком носишься! И кто только выдумал эти хаты-лаборатории! - ворчит Родион.

Когда белый налив хорошо уродился, так Родион Ржа мигом ребят прислал. А теперь вот слушать не желает Мусия Завирюху.

Кладовщик Игнат:

- Иль без вас вода не освятится?

Селивон:

- Ваше дело вырастить яблоко, соберут и без вас!

Игнат:

- Думаете верховодить, как при Павлюке?

Селивон с кладовщиком распоряжаются нынче в саду.

Мало разве покалечили деревьев? А дерево как? Ветку сломал либо ствол поранил - какой уж там будет сокогон? Невкусное яблоко уродится. А подмажешь, перевяжешь - смотришь, и вылечил дерево.

Ребята трясли деревья, палками сбивали яблоки... на телегу вилами бросали. Сваливали в хлев, а потом уже навалом грузили в вагоны - в таком виде яблоки шли в Донбасс.

- Яблоко падает - о землю, о дерево ударяется. Побитое, подавленное, загниет, почернеет - вот вам и витамина!

Что могли сказать друзья? Каждый на своей шкуре испытал никудышные порядки, которые завел в колхозе новый председатель. В райцентре рука есть. Облепили его льстецы, Селивон с Игнатом, трезвонят, что незаменим Родион.

- Не так они, как их бабы.

- Приворожили Родиона.

От зоркого глаза пастуха ничто не укроется. А разве мало наторговали Соломия с Татьяной, пока мужья снаряжали вагон за вагоном в Донбасс? Целые мешки понасушили семечек, вишен, яблок, махорки, все возили в Донбасс благо даровой проезд; вроде за колхозным добром присматривали, а под эту бирку сами наживались, свое сбывали. Оттуда везли железо на хату, кожу, сукно - опять-таки барыш! Зазывали на "магарычи" Урущака, задабривали начальников, нахвалиться не могли Родионом. В наших, мол, руках и сад, и рыба, и пасека!

А уродится ягода - опять Родион всюду желанный гость, известный, нужный человек. Уж он не спутает, кто любит клубнику и вишню, а кто черную смородину. Кто падок до малинового варенья, а кто до белой ягоды. Каждое утро Селивон самолично доставляет на лошади свежую ягоду: "Вот гостинчика вам привез, малины, клубнички... богатый урожай нынче, не сглазить бы... прямо с грядки, кушайте на здоровье, Оно пользительно. Родион Маркович кланялись..." И уж конечно начальника милиции или Урущака Селивону никак миновать нельзя, может, и еще куда заглянет... А уж как созреют яблоки, разольется вокруг туманящий голову аромат, в саду чистая ярмарка - возами снаряжает Селивон в Лебедин белый налив, антоновку, машинами возят в Сумы яблоки, груши. А в благоуханные сентябрьские дни, когда поспевают арбузы, дыни, тогда уж и вовсе горячая пора настает для Родиона. Ему ли не знать, что за хитрая штука политика! Не угодишь Урущаку - гляди, уж и деревья захирели, в запустенье пришел сад: бесхозяйственный председатель.

Мусий Завирюха при всем честном народе пенял Родиону:

- Вырастили, а присматривать за ним не научились!

- А Родион что?

Мусий Завирюха безнадежно махнул рукой.

- Надо, чтобы человек душевно полюбил сад!

На упрек пастуха, куда смотрит партийный секретарь, Мусий Завирюха отвечает: нелегко и Нагорному сразу разобраться в делах колхоза, да если еще это делается при "помощи" Урущака с Родионом.

- А мы зачем? - не соглашается пастух.

- Не забывайте, что в районе пятьдесят колхозов. И к каждому надо присмотреться...

- Прежде всего к людям прислушиваться надо, - стоит на своем пастух.

- Люди, они разные бывают. Разве у Родиона мало дружков-горлодеров?

Но для пастуха этот довод звучит неубедительно.

Урущак распалился гневом, категорически требует принять самые решительные меры, ибо Устин Павлюк, сколотив свою группку, разлагает артель, разваливает налаженный с таким трудом Родионом порядок. Если же Нагорный и на этот раз не посчитается с заявлением Урущака и оно опять останется без последствий, то ему, Урущаку, придется обратиться в высшие инстанции, дальше терпеть подобные безобразия невозможно. Урущак в последний раз напоминает об угрозе, нависшей над "Красными зорями".

Они стояли в сосняке над крутым склоном. Нагорный бросал задумчивые взгляды на долину, где вилась чудесная, озаренная солнцем, почти синяя река Псел. Воздух дрожал и зыбился, доносило запахи болотных и лесных трав.

Родион, распаренный, в суконной куртке, подобострастно поддакивал Урущаку, заступавшемуся за незаслуженно обиженного председателя.

Павлюк плелся позади, словно не о нем шла речь.

Нагорный вволю нагляделся на породистое стадо, пасшееся по заболоченным берегам Псла, он старался разобраться во всех тонкостях метода, с помощью которого Павлюку удалось создать новую породу скота. Любовался светло-серыми, словно мраморными телятами, выбрыкивавшими по зеленой траве. Разросшийся ветвистый сад и дружные всходы озимых веселили сердце. Из памяти не выходили размышления косматого мичуринца Мусия Завирюхи насчет того, как надобно направлять рост растения. Золотое зерно переливалось в пригоршне, звенел девичий голос, чистый, душевный... Казалось, солнце поет славу людям, пробудившим живительные силы земли, положившим столько души, чтобы сделать родные поля еще более плодоносными.

А Урущак докучливо бубнит свое:

- Павлюк сорвал собрание, на котором хотели переизбрать бригадира.

Родион Ржа с превеликой охотой торопится засвидетельствовать:

- Павлюк подбил своих сторонников, и они всем гуртом пошли против правления!

- Следовательно, собрание пошло за Павлюком? - переспрашивает секретарь.

- Именно так, - подтвердил Родион и тут же спохватился - похоже, впросак попал...

Нагорный молчит, видно собирается с мыслями, ждет от Павлюка разъяснений. И тот коротко говорит:

- Собрание не хотело снимать Теклю - способного бригадира, вырастившего небывалый для нынешнего года урожай, и ставить Дороша, которого навязывает правление...

- Между прочим, я дал свое согласие на перевыборы! - вставил с видом оскорбленного достоинства Урущак.

- В том-то и беда, что дали, - бросил в ответ Павлюк.

Урущак давно изучает этот колхоз, советовался с правлением - и считает, что данные организационные мероприятия осуществить необходимо, для пользы самого же колхоза.

Павлюк не соглашается с ним:

- Девичья бригада славится урожаем. Какая же надобность снимать бригадира?

- Павлюк недооценивает беспартийные кадры, - настаивает Урущак.

- Какие, например?

Урущак имеет в виду председателя и потому делает кивок в сторону Родиона, который и без того все время вертится перед глазами секретаря.

- Павлюк без должного уважения относится к Родиону Рже, мешает проводить в жизнь постановления правления, идет против общего собрания.

- Следовательно, получается, Павлюк идет против собрания, а собрание идет за Павлюком - так, что ли? - спрашивает секретарь.

Похоже, Нагорный хочет затемнить вопрос. И Урущак поясняет секретарю, что Павлюк идет против беспартийного актива... Не воспитывает массы... Не видит, как выросли люди... Тормозит. Не считается...

Нет, не совсем так. Он, Павлюк, считает надежной опорой партии таких людей, как Мусий Завирюха, пастух Савва, доярка Мавра, ее дочка Текля, тракторист Сень, наконец, сведущий в животноводстве Марко. Вот они действительно искренне тянутся к партии. Как раз из таких кадров мы и должны партию строить. Преданных колхозному делу, талантливых. А не из чуждых людей, вроде Родиона Ржи и Селивона!

И, удивительно, секретарь райкома Нагорный не останавливает Павлюка, который всех своих сторонников до небес поднимает, а Родиона Ржу с Селивоном чернит. Уж не попытка ли это со стороны секретаря поставить под сомнение линию самого Урущака?

Мог ли Родион смолчать на этот выпад?

- Павлюк не признает ни правления, ни коллектива! - резко заявляет он. Председателю да не знать, как надо бить по недругам.

Урущак тоже может подтвердить это. Неужели не видно?

- Павлюк хочет довести колхоз до полного развала. Подрывает авторитет председателя!

На это категорическое заявление Нагорный поморщился и тоном, в котором слышалось явное неодобрение, предостерег:

- Не спешите с подобными выводами.

Это замечание могло лишь приободрить Павлюка.

Родион напоминает секретарю:

- По недосмотру Павлюка едва не погибло чистопородное стадо.

- И правление не приняло никаких мер?

- Как нет? Мы составили акт! - искренне удивился Родион.

- Правление необходимо переизбрать, - настаивает Павлюк, - вывести Родиона Ржу с Селивоном.

Урущак колюче спрашивает Павлюка:

- Это ты так хочешь?

- Созывайте собрание - сами увидите.

На том и порешили, конечно с согласия Нагорного, который до того больше молчал, следя в раздумье за перепалкой.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

На взгляд пастуха, надо бы Мусия Завирюху послать в Москву: уберег сад и посевы от вредителя.

- Устарел! Из ума выживает. Не подойдет! - возражает кладовщик Игнат, недобрым словом норовя расхолодить собрание; доказывает, что надо выбрать Селивона - и никого другого. Соловьем разливается, склоняет колхозников в пользу завхоза - действительно достойный человек.

- А сколько ястреб курей похватал, лиса уток потаскала? - спрашивает пастух, срывая дружный смех.

А потом как началось!

Тракторист Сень:

- А сколько тебе бугай заработал?

Марко:

- Мыши зерна переточили?

Сразу было видно - громкой славой пользовался Селивон в Буймире.

По селу давно ходили разговоры, будто Селивон зарабатывал на племенном бугае.

А тут еще пастух Савва напоминает Селивону:

- А кто в яслях валялся вверх ногами?

Кому придет на ум после всех этих свалившихся на Селивона бед посылать его на выставку?

Кладовщик помрачнел, - неизвестно, чего собрание так развеселилось после этих вовсе не остроумных и неуместных выкриков.

Пастух, правда, другого мнения: в самую точку, должно, попали, - а то с чего бы смеялись люди?

И кладовщик должен проглотить клеветнический выпад пастуха против заслуживающего всяческого уважения человека.

- Селивон и по сю пору хомут на чердаке держит. Надеется, может, что вернется к нему обратно отцовский хутор. В одних руках шестьдесят десятин было!

Возмущение охватывает Селивона - долго ли опорочить человека! Ей-богу, от всех этих нападок очумеешь.

Очень уж развязно чувствует себя кое-кто на собрании. Конечно, не будь Нагорного, разве прошло бы пастуху это безнаказанно?.. Нынче же Селивону остается только помалкивать. Не потому ли пастух осмелел, разоткровенничался перед партийным секретарем? Урущак слушает, как Савва разносит председателя и нахваливает Мусия Завирюху: усвоил-де мичуринскую науку, знается с академиками, да и сам обновляет зерно, скрещивает пшеницу. Кому мы обязаны своими достижениями? Мало ценят Завирюху в Буймире. Белый клевер кто завел? Кто достал девять зерен и сейчас размножает гибрид многолетней кавказской ржи?

- Да какая польза с того? - пренебрежительно бросает Игнат.

Пастуха за живое взяло - туману напускает кладовщик.

- Наука! Дурень! - разъясняет он.

Кладовщик не сдается.

- У Завирюхи нет диплома! - говорит он, надеясь, видимо, заронить сомнение в умы колхозников.

- Что с того! У садовника в Бишкине есть диплом, а гусеница сад поела! - возражает пасечник Лука.

А тракторист Сень напоминает:

- В Куликах заморозками побило цвет, не уродили сады, в Бишкине солнце все сожгло, а Мусий Завирюха, который заведует у нас хатой-лабораторией, своевременно принял меры, избежал беды, и урожай собрали на славу.

- Это ты дело сказал! - похвалил тракториста пастух.

Завирюха не из тех людей, которым на старости лет кажется, что вместе с ними и весь мир стареет. Пастух вгорячах бьет себя в грудь, словно хочет сказать, какое еще молодое, трепетное сердце в иссохшей груди Завирюхи. Это страстное выступление заставило умолкнуть, притихнуть недругов. И Нагорный, поглядывая с явным сочувствием на пастуха, усмехается. Не будь здесь секретаря, разве стали бы слушать Савву? Затуркали бы, заклевали. Спасибо, Устин Павлюк обратился в райком, дабы Родион Ржа не посылал в Москву своих прихвостней да бездельников. Разве бы удалось пастуху защитить Завирюху, если б не секретарь? Урущак слова бы сказать не дал. А теперь Урущак сидит - и ни гугу, слушает, как бригадир Текля пашет да сеет, как она разбила поле на клетки, как удобрение возит, - потому-то и уродилась сильная пшеница!

- По чужой указке, не сама дошла, - бросил бригадир Дорош, завидуя, верно, что по двести пудов озимой пшеницы с гектара взяла Текля.

- Дорош посеял тридцать гектаров проса, а говорит - двадцать пять, чтобы больше с гектара получилось. Посылайте меня, дескать, на выставку!

Савва беспощадно расправляется со своими недругами, вступается за правду, на себя накликает беду.

Селивониха сидела на собрании надутая, слушала, как разносят мужа. Досадная неожиданность! Какой позор выпал на ее долю!

Соломия неприязненно поглядывала на Урущака - где ж его грозный вид, который так шел к нему и нагонял страх на непокорных? Соломия глазам своим не верит: да полно, Урущак ли это? Куда девался его воинственный пыл? Ведь, бывало, спуску не давал говорунам, а сейчас они вон как распоясались! Ведь умеет, знает же, как прищемить язык. Почему это он сегодня сидит такой молчаливый, брови насупил? Пить да гулять с Селивоном - только мигни, а как что сделать для Селивона - так кишка тонка. Мало перетаскал кабанов, муки, меду, рыбы? Шут их разберет, кого и задабривать! Считали - Урущак всесилен, все в своем кулаке держит.

Раскормленная Татьяна, в тревоге за мужа, тяжко вздыхала. Награды, медали, почет, слава - неужели все развеялось как дым? Закатилась его звездочка, погасла Игнатова сила? Себе не верила. Черта лысого поймешь тут, какого начальника улещать прикажете!

Кладовщика Игната, надо сказать, первая неудача не заставила сдаться, у него еще теплился слабый огонек надежды. Он со всем жаром продолжает доказывать, кого, по его мнению, требуется послать на выставку, кто своими достижениями прославил Буймир. Расхваливает доярку Саньку: поставила коров на ноги, умеет и присмотреть за ними, и раздоить.

- Если Санька останется на ферме, то недригайловская овца и та станет давать больше молока, чем у нее корова! Совсем на нет сойдет ферма! наперекор кладовщику ведет свое Мавра. Настырная баба, затвердила, будто знатная доярка Санька запустила коров: тощие, нечищеные, вечно ревут. Родион к самым отборным приставил - и тех ухайдакала. Чем зарабатывает славу? Председателю угодила!

Собрание шумно поддержало Мавру.

Заныло сердце, Соломия не стерпела, тоже вставила свое слово. Напала на представителей райцентра. Не выбирая выражений, распекала, что позволяют черт-те кому распускать бесстыжие языки. Ежели б не Нагорный, да кто бы тут посмел нахально выступать против председателя? Не видно разве, что Устин Павлюк не зря собрал своих приспешников, ведет поход против председателя? Родион лишь грозно посматривает на обидчиков - разве это поможет? Чуть Урущак попробует на кого прикрикнуть: "Это не по существу!" - Нагорный тут как тут, предостерегает: "Не закрывай людям рта!" Им только дай волю!

- Ты лучше скажи - сколько у тебя трудодней? - спросила Текля Селивониху.

Что могла сказать Соломия, которая одного дня в поле не была.

- А чтоб ты не разродилась! - с помутневшими, налитыми злобной яростью глазами накинулась Соломия на Теклю.

Посыпались угрожающие выкрики, люди требовали, чтобы Соломию выдворили, поднялась такая неразбериха, что Нагорному пришлось призвать собрание к порядку. Одна Соломия никак не могла утихомириться, привыкла, что все должно склоняться перед ней. Она фыркала, злилась. И неизвестно, какой бы еще номер выкинула, да Селивон, зная характер своей половины, грозно цыкнул на нее: с нее станется, доведет до беды и не такое еще наговорит начальникам! И Соломия, нельзя сказать, чтобы очень охотно, все же подчинилась.

А пастух Савва просил Нагорного обратить внимание на то, как обленились, распоясались, сколько спеси в таких вот ленивых самодурках и как бесцеремонно разговаривают они с людьми. Однако нельзя сказать, чтобы Соломия без дела лето сидела. Разве мало было проплешин на колхозных огородах, в бригаде Дороша: где вымокнет, где капустница поест - земли хватает. Соломия с Татьяной засевали те проплешины махрой, возили в Сумы на базар, неплохая выручка получалась. Станет ли председатель прекословить? Днюет и ночует у Селивона, дочку сю Саньку собирается протащить на выставку.

И, удивительно, пастуху никто словом не возразил, один кладовщик выкрикнул: "Брехня!" Зато собрание единогласно признало: пастух говорит правду. Нелегкий денек выпал Селивону.

Нагорный внимательно слушает, следит за настроением собрания.

- А что делает Соломия в колхозе? - спрашивает Нагорный председателя.

- Помогает колхозу, - не подумав, второпях отвечает Родион под общий смех.

"Почему люди смеются?" - никак не может взять в толк Родион.

Пастух Савва объясняет секретарю - лучше бы уж он молчал:

- Всякий раз, как артель вывозит на базар муку, сахар, сало, мед, арбузы, либо картошку, или что сад уродил, Соломия - что правда, то правда - сидит на машине и торговлей заправляет. Увидит, что вокруг толпа скопилась, "набавь по рублю на кило", - приказывает продавцу. По всей округе идет молва - толковая в торговом деле женщина. Настрогала сотню трудодней, а уж что барышей - не счесть.

Устин Павлюк говорил спокойно, сдержанно, убеждал, что честь Буймира в руках пастуха и его сына Марка. Именно за то, что они всегда стояли на страже правды и выступали с критикой на собраниях, Родион Ржа прогнал их с фермы - и, надо сказать, с согласия Урущака, - а к рекордисткам приставил Саньку, никуда не годную доярку.

Колхозников долго убеждать не пришлось - все ясно, все понятно, - не дали и договорить, тут же согласились с мнением Павлюка, поднялся оживленный гомон, раздались оглушительные выкрики:

- Ура!

- Молоды!

- Образцово поставили ферму! На совесть поработали!

- Достойны ехать в Москву!

От такого оборота дела, ясно, мало радости Родиону, зато Нагорный своими глазами увидел, кто в почете у людей - уж во всяком случае не Родион Ржа. О кладовщике Игнате да Селивоне и говорить не приходится вроде даже занедужили. И Урущак темнее тучи сидит за столом президиума, слушает, как Павлюк прорабатывает его, и не может ничего поделать.

Повеселел пастух Савва: собрание бурно приветствовало его. В почете у колхозников пастух и его сын Марко. Сколько бед и невзгод вытерпели они по милости Селивоновой компании! Нагорный все видит и сделает из этого выводы. Несдобровать тогда Урущаку.

И в президиум Марка выбрали. Саньке даже глядеть на него муторно.

- Таким орлом посматривает на всех, словно век свой по президиумам сидит... - показывая на Марка, искала она сочувствия у Тихона.

А Марко - у всех ведь на виду! - едва сдерживал свое волнение.

Опять у Марка светлые дни. Текля всей душой радовалась за него. В прах рассыпались все мерзкие замыслы, все ухищрения врагов, а Родион сидит, нахохлившись как сыч, боится за свое положение. И Урущак помочь не может, - пожалуй, самому еще придется отвечать перед райкомом. А пока что люди выводят на чистую воду Селивоновых дружков, собиравшихся присвоить себе чужую честь, чужую славу. Хотя их и постигла неудача, они все еще не теряли надежды - авось Родион вызволит.

- Председатель у нас - родного отца не нужно, - клянется бригадир Дорош.

- Давно пора оценить по достоинству Родиона Марковича! - обращается к собранию кладовщик Игнат.

- Для него все равны, - говорит Гаврила.

- Только при Родионе Марковиче и стал у нас порядок! - откликается Перфил.

- Родион Маркович действительно, что называется, ведет нас к зажиточной жизни! - прибавляет Селивон.

Нельзя сказать, чтоб председатель был не в чести. Лестные отзывы так и сыплются.

- За Родионом Марковичем только и свет увидели! - восклицает Соломия.

Торжественный хор похвал нарушил будничный голос доярки Мавры:

- За Родионом всем прихвостням привольно жилось, изрядно-таки попользовались.

Пастух Савва рассказал собранию - давно уже несогласно живут Мавра с Соломией. А началось с того, что завхозовская корова повадилась гулять по всему бригадному хозяйству, грызла свеклу, картошку, дергала сено - совсем как завхоз, и никто не смел прогнать ее. Люди проходят мимо, смотрят, сокрушаются. Что ж поделаешь - корова-то завхоза. Селивон тоже видит и похаживает себе как ни в чем не бывало, ирмосы поет. А Мавра возьми и отгони завхозовскую корову от стога да ну честить при всем честном народе Селивона. С того и пошло. Деревья у соседей разрослись, березы, осокори обступили Селивонову усадьбу, - кидают, вишь ты, тень, глушат Селивонов огород. И Селивон приказывает Мусию Завирюхе срубить их. Завирюха не послушал, так Селивониха кипятком ошпаривала корни, пока не высохли все деревья. Потом чемерицей потравила кур. Издавна не ладят соседки, да и сейчас Мавра попрекает Селивониху, что та целое лето прохлаждалась в тенечке.

Поднялся, привлекая общее внимание, председатель. Родиону будто дела не было до бурных споров, расходившихся страстей, хотя кое-кто и старался набросить на него тень, ругали кладовщика, завхоза - так разве председатель к этому причастен? С необычным словом обратился Родион к собранию, что громом оглушил:

- Я родился под грохот канонады, - торжественно провозгласил он.

Селивониха с восторгом воззрилась на председателя: знал, что сказать!

Нет никакого сомнения, человек хотел сказать нечто очень важное, значительное - да разве дадут? Устин Павлюк нарушил высокий строй мыслей председателя:

- Ты расскажи, как разогнал кадры!

- И как поставил прихвостней да полюбовниц! - ввернула Мавра.

- Горлодеров да лодырей! - заметил Марко.

- Привел в упадок ферму! - подтвердил Мусий Завирюха.

- Чуть весь скот не загубил! - вставил тракторист Сень.

Родион решил бить противника фактами.

- И трудодней в нынешнем году выработали больше, - старался он перекрыть голоса.

Тут Панько Цвиркун услужливо подал справочку, свидетельствующую о росте трудовой дисциплины.

- Трудодней выработали больше, почему же доходы меньше? - спрашивает пастух.

Не дадут Родиону слова сказать.

- Девичья бригада вытянула колхоз! - кричит Сень.

Родион на этот выкрик не обращает внимания. Зато обращают другие.

- Девичья бригада вырастила по сорок центнеров кукурузы с гектара, а Дорош - шесть, - напоминает звеньевая Галя.

И Родион вынужден все это слушать. Конечно, если бы не Нагорный, кто бы отважился шпынять председателя? Кто бы посмел возразить?

- Иль я кого обидел? - обратился Родион к собранию. - Не выписывал арбузов, яблок? Или соломы не дал, отказал в подводе на базар? Не позволил в лесу дров нарубить? Хвои привезти? Или запретил кому вымачивать коноплю в Ольшанке? Брать с поля ботву? Жому, скажете, не давал, запрещал спаривать коров с племенным быком?

- Ну прямо губернатор! - резко бросил Павлюк. Поди угадай, к чему приведут твои слова...

Родион со всей душой к собранию, и уже Селивона с Игнатом явно взяли за живое его слова, а Гаврила да и Перфил до того расчувствовались - чуть не всхлипывают. Так - на тебе - угораздило этого Павлюка встрять, сбил с толку людей. Ясное дело, что Нагорный сделает из этого выводы.

- Как я решил, так и будет! - сгоряча выпалил председатель.

- А для чего же существует общее собрание?

К каждому слову готовы прицепиться его враги.

- Я давно предупреждал, - напоминает пастух Савва, - председатель у нас изворотлив как змей! Кто с ним? Селивон да кладовщик Игнат. Эти люди по уши увязли в личном хозяйстве, обкрадывают государство, а ферма без присмотра, до черного дня хотят довести колхоз! Что ни обжалуешь в земотдел - председатель на смех подымает: "Я сам земотдел!" Уезжал ли хоть раз Урущак с пустым возом от Родиона?

События прояснялись. Нагорный записал что-то в свою книжечку.

Что мог на это сказать Урущак? Кого только не ошеломило сегодняшнее собрание? Нагорный строго предостерегает, чтобы не глушили критики. Разве это критика? Оговаривают руководство, не больше!

Кладовщик Игнат в себя не может прийти. Неужели ускользает почва из-под ног? Настал конец всем мечтам, всем надеждам? Думали, что будут заправлять колхозом до скончания века. А случись с председателем беда - не ждать добра и Игнату с Селивоном. Так надо защищать Родиона.

- Родион Маркович сам растет и другим развитие дает. - Кладовщику ли не знать, чем можно угодить Нагорному.

Возможно, эта льстивая похвала кладовщика пришлась бы кое-кому по вкусу - наверное бы пришлась, - да тут сунулся Марко со своим непристойным замечанием.

- Растет, только в живот да в зад! - под неуемный хохот собравшихся бросает он.

Что-то слишком много вольностей позволяют себе сегодня на собрании.

Кто мог думать, кто мог предвидеть, что Родиону придется претерпеть такое надругательство? Да скажи кто ему, что пересохнет река Псел и на дне ее зазвонят колокола, скорей бы поверил, нежели в такое злосчастье! Надежно, как за каменной стеной, чувствовал себя за Урущаком. А теперь Павлюк берет силу. Кто мог думать, кто мог предполагать? Председателю поношение - радость врагам. Мавра, не скрывая того, что довольна происходящим, язвительно посматривает на раскормленных молодиц, Селивониха вся так и передергивалась, пеной, казалось, исходила с досады. Татьяну корежило, точно судороги ее сводили.

Мусий Завирюха вдруг объявил:

- У Родиона нет в голове... диалектики. - Да еще и покрутил пальцем у виска.

- Просто ни ума, ни совести! - уточнила Мавра, досадуя на мужа, что напускает туману там, где все ясно.

У Завирюхи издавна пристрастие к мудреным словам. Еще когда был под Порт-Артуром, слышал их. А уж теперь, когда, известно, обновилась, запестрела яркими словами речь, немудрено и растеряться, подобно девушке на лугу, что не знает, какой ей цветочек сорвать.

- У Родиона нет гуманности, - вставляет пастух Савва.

Пастух давно говорил - не нужно нам такого председателя. И собрание согласно с пастухом: неугоден нам Родион и вся его компания - Селивон с Игнатом!

Родион Ржа из-под насупленных бровей зло уставился на Савву; плотный Селивон, Игнат сопят, что упыри, дать им волю - разорвали бы на части пастуха! Последнее, конечно, всего лишь плод его воображения. На самом-то деле Селивон с Игнатом сидели понурясь, тише воды, ниже травы. Да им ничего и не оставалось, как покориться обстоятельствам. Подчинился требованию собрания также и кроткий миролюбец, тишайший страдалец Родион Ржа:

- Снимайте меня, я уже приготовил вилы.

Не желает он отныне "быть у руля".

Скорбная тишина, всхлип, стон.

Соломия прослезилась: такой бесценный человек - и вдруг возьмет вилы!

Татьяна тоже огорчена: такой руководитель, устали ведь не знал - и вдруг станет на рядовую работу!

О Саньке и говорить нечего - все самые заманчивые надежды вырваны с корнем! Отныне не Санька будет верховодить на ферме, не ей выпадет слава, почести, ордена! Она-то думала, что сила в его руках, а оно вот как обернулось.

Кладовщик Игнат скорбит:

- Без Родиона нас и куры заклюют!

Но его предупреждение никого не пугает. К тому же беспутный пастух с ядовитой ухмылкой кивает на Родиона, не желающего якобы больше ходить в председателях, - не хочет, как кобыла овса. Этак из-за недругов своих, чего доброго, и в ад не попадешь.

Родион делает еще попытку переубедить собрание:

- Враги мои и советской власти пытаются оклеветать меня!

Родион, вероятно, сам не ожидал впечатления, которое вызовут его слова.

Собрание возмутилось околесицей, которую понес председатель.

- Неудачный руководитель - огромное зло, - сказал Марко. - На него надеются, ему верят, а в нем нет ни живой души, ни ума, ни совести. Вот он и прячется за спину советской власти, думает, что это спасет его.

Марку, однако, не удается сбить Родиона.

- Это тот, что попал в "окно сатиры"! - сделал он попытку опорочить Марка.

- За правду! - раздались голоса из зала.

- Меня тут обвиняли... будто бы я разогнал кадры, - бубнит председатель. - Мы хотели исправить Марка и Павлюка, но эти люди не признают критики!

Родион вздумал "исправлять" Павлюка! Трактористу Сеню понятны уловки председателя, все его ходы и извороты. Да и кому они не видны?

- Устин Павлюк - старый член партии, организатор и первый председатель колхоза в Буймире! - говорит он.

Чем вздумал удивить Родиона!

- Он перерождается! - кричит Родион. Разве он не знает, что сказать?

- А что касается пастуха Саввы, - продолжает Родион, - так этот человек никак не может избавиться от пережитков прошлого - избил председателя ревизионной комиссии.

Нагорному сегодня хватало впечатлений, он ко всему прислушивался, наблюдал, записывал, но от последней новости несколько стал в тупик.

Пастух Савва сам торопится выложить перед секретарем свою вину. Правда, прежде всего он бросает Родиону:

- Администратор ты голый, вот что я тебе скажу!

И тогда уже рассказывает Нагорному, как это с ним случилось:

- Дьявол знает, как все вышло. Голова моя не боится ни чаду, ни дыму, а тут вдруг ни с того ни с сего разболелась. Лежу я больной, значит. Смотрю, едет на возу Гаврила - чересседельника на коне нет, хомут шею давит, а Гаврила еще и ноги на оглобли положил, совсем задушил коня. Не улежал я, выбежал: "Так-то ты колхозную худобу бережешь? Что это за копыто? А хомут? Думаешь, если есть машины, так можно коня не беречь? Ишь гонишь как бешеный! А будь бы он твой собственный, пожалел бы небось". Не стерпел - ну и дал тумака, не остерегся. Конь как заслышал мой голос, аж заржал...

Надо сказать, собрание очень снисходительно приняло покаянную речь пастуха, его простосердечная исповедь даже кое-кого привела в веселое настроение. Нагорный хоть и должен был признать добрые намерения пастуха, вставшего на защиту колхозного добра, но осудил самовольную расправу. Недостойно пастуха такое поведение.

Верно говорится - беда одна не ходит. Уж и без того довольно напастей свалилось сегодня на Родиона, а тут еще полеводка Варвара Снежко со своей жалобой - не лежит, дескать, у Родиона сердце к народу, вечно насупленный, глаза в землю, не здоровается никогда с человеком.

- Может, прикажешь тебе в спину кланяться, когда ты с цапкой в поле бежишь? - ответил Родион.

Варвара еще пуще расходилась, всякую пристойность забыла, налетела на Родиона:

- За какой-то соломой неделю ходила... Знай смотрит волком: мол, некогда мне сегодня. На следующий день приходишь - опять не вовремя...

Родион на это только руками разводит: только мне, дескать, и дела, что твоя солома. А та ишь какой вывод делает:

- И даст соломы, так уйдешь от него со слезами.

Эти слезливые бабы точно сговорились сегодня, взялись за Родиона.

- Несу из больницы ребенка, метель - дух забивает, встречаю на базаре председателя, сам-то небось в кожухе, в машине сидит ("Ох и въедливая эта Наталка!"). "Чего возле кабины топчешься, полезай в кузов!" - говорит. Снег - свету не видно, ветер сечет, люди обступили меня кругом, чтобы защитить от вьюги...

А того не подумает молодайка, пристало ли председателю на мешках либо на бочке с керосином сидеть.

Мавра убеждает Нагорного, что народ в колхозе трудовой, честный, да вот беда - завелась компанийка. Пьют, гуляют у Селивона. Что ни день воскресенье, что ни неделя - свадьба. Давно пора Селивона с Игнатом вывести на чистую воду. Разве болеют они за развитие хозяйства, за воспитание масс, за колхозный достаток, за государственные интересы? Им бы побольше содрать с колхоза. Разгоняют честные кадры, ставят всюду своих прихвостней, разорить хотят колхоз.

- А что председатель? - спрашивает Нагорный, видимо с большим вниманием отнесшийся к Мавриным словам, чему Родион не очень-то был рад.

Кто не знает эту придиру Мавру? А Нагорный, вместо того чтобы пресечь наветы, развязывает людям языки, поощряет подобные разговоры.

И Мавра, кивая на сидевших рядком пышнотелых кумушек, рассказывает, что Соломия с Татьяной совсем опутали, залили магарычами Родиона. Хозяйством заправляют Селивон с Игнатом, в их руках зерно, мука, мед, масло, сахар, рыба, сало, фрукты, овощи, - все это так и липнет к их рукам, давно уже тюрьма по ним плачет.

Эта сухонькая пожилая женщина вызвала невольную симпатию - честный, правдивый взгляд, звенящий гневом искренний голос. Видно, здорово наболело у нее на душе. Да разве у нее одной?

У кладовщика Игната на такой случай всегда был готов один ответ:

- Нет еще такого кирпича, чтобы для меня тюрьму построить!

Кто не знает, что Селивон навеселе хвастался: нас, мол, суд не возьмет, мы с самим начальником милиции в дружбе.

Неизвестно, к чему бы пришло собрание при попустительстве Нагорного, да Урущак решил успокоить собрание. Сгоряча невесть чего можно наговорить, кучу бед навлечь на голову невинного человека! Взять, к примеру, Родиона: образцово поставил ферму, да и все хозяйство отлично ведет, пашет, сеет, выполняет государственные поставки, хорошо провел кампанию по реализации займа. И за что ругают человека? Да и много еще других полезных качеств нашел Урущак у председателя, которых не разглядели колхозники по той простой причине, что из мелких соображений рады бы даже избавиться от Родиона. Что это за порядок? И где мы председателей наберем?

- Неужто свет клином сошелся? - подает голос Устин Павлюк.

Урущак с таким пылом принялся вразумлять собрание, что его пот прошиб (кто проникнет в ход мыслей секретаря?), а этот Павлюк одной фразой свел на нет все его усилия.

Часто случается, что добрые намерения приводят к обратным результатам. Вместо того чтобы утихомирить страсти, Урущак лишь пуще распалил их, и собрание напустилось на Родиона, разогнавшего умелых работников. Мавра чуть не вопила: когда-то у нас пели да веселились, а теперь знай плачем, боимся - скот погибнет, а то и вовсе ферма сгорит, либо еще какая беда приключится. Она прямо-таки умоляла Нагорного навести в колхозе порядок. Этот председатель доведет колхоз до полного разорения. В Павлюковых руках выросла ферма, а теперь полюбовница председателя Санька распоряжается на ферме, никого не признает, захотела обскакать Марка, пустила скотину - еще роса не сошла - на клевер, чуть не погибла скотина.

- Азот бродит, все равно что дрожжи, бактерия, - поясняет Мусий Завирюха.

Что было делать Урущаку? Отдать Родиона на расправу?

- Если провинился председатель, запишем выговор... - снова обращается Урущак к собранию.

- Не поможет бабке кадило! - кричит пастух.

Вот привязался! Урущак бросает раздраженный взгляд на лохматую бороду. Он хочет помочь людям разобраться:

- Никак невозможно переизбрать сейчас председателя, надо подождать до конца хозяйственного года.

И этим важным соображением то ли убедил наконец, то ли ошеломил людей. Буймирцы еще не сталкивались с таким препятствием.

Для Урущака это был проверенный ход, не раз помогавший ему выходить из самых трудных положений: как только обвиняют кого в непригодности, требуют сместить - пусть, мол, кончится хозяйственный год, а там видно будет!

И, надо сказать, соображение это имеет кое-где распространенное хождение как очень дельное, убедительное и даже незыблемое.

А чтобы усилить произведенное на собрание впечатление, Урущак продолжает:

- Здесь все беды и напасти свалили на председателя - будто бы он потакает пережиткам прошлого, не воспитывает массы, разогнал кадры, доверился мошенникам, едва не погубил ферму, разоряет колхоз. А мы где были? Куда смотрели? Где был райцентр? Это ж клевета на руководство!

Кто осмелится сейчас пускаться в опасные рассуждения? Всем ясно: сваливать вину на председателя - значит возводить поклеп на руководство! Попробуй теперь плохо отозваться о председателе! Это ж прямой намек на районное руководство! У всех звенели в ушах слова Урущака: "А мы где были?" Что скажешь после этого?

- А мы прозевали! - ответил на слова заведующего райзу Нагорный.

Полнейшая неожиданность для Урущака. От кого угодно мог он ждать возражений, только не от секретаря райкома! Уж не шутит ли Нагорный? Уж не берет ли, случаем, вину и на себя? Урущак оторопел. В клубе тугая тишина. Видно, непривычно было слышать такое собранию. Представители райцентра обычно твердили совсем другое: "Мы указывали, мы предостерегали, но наших указаний не выполняли". Нагорный сломал эту традицию, признал недосмотр руководителей района. Это хоть кого могло ошеломить.

Итак, все доводы Урущака, так старательно подобранные и, казалось бы, убедительные, не привели ни к чему. А виноват во всем пастух. С самим Урущаком не согласился. Мало того, упрек бросил Урущаку:

- За бумажными отчетами жизнь проглядели.

Нагорному пастух слова поперек не говорит. Наоборот, даже хвалит видно честного партийного человека. И длинных речей секретарь вроде не произносил, и, однако же, разрушил злые козни! Не принял во внимание ни реализации займа, ни других "выдающихся заслуг" председателя. А Урущаку совершенно отчетливо ответил, что хозяйственный год тут ни при чем, если народ хочет переизбрать председателя. Чтоб, значит, не мешал людям на пути в большом деле. Завел хуторские порядки, запутался в грязных махинациях разве способен такой человек воспитывать массы? Окружил себя бездельниками, кумовьями да лизоблюдами, перед иными сам угодничал, иных задаривал (не намек ли на Урущака?), - разве способен такой человек руководить колхозом? Да еще пытался со своими повадками базарного дельца пролезть в партию. Возможно, и пролез бы с помощью Урущака, если бы вовремя не хватились.

Мусий Завирюха многозначительно переглянулся с Павлюком, с Саввой. Не находят ли они в словах Нагорного собственных мыслей, собственных чувств? Потому и болели душой из-за бесчестного поведения председателя и его прихвостней, что те извращали колхозный строй. Падкие до наживы, Селивон с Игнатом возрождали старые хуторские привычки, разжигали собственнические страсти, старались побольше заграбастать - ворочали делами как хотели, нагличали.

Не обошел Нагорный, надо сказать, и Урущака, непривлекательно расписал этого горе-начальника, - спасибо, собрание помогло проверить человека. Урущак сразу опустил крылышки, а Соломия с Татьяной никак в толк не могли взять - что же творится на белом свете? А уж о Родионе, о кладовщике Игнате, Селивоне и говорить нечего, совсем повесили носы. Дернула их нелегкая позариться на высокие посты. Жили бы себе тихо-мирно. Как неожиданно все повернулось! Те, кто совсем еще недавно почитал себя призванным заворачивать всеми делами в немалом масштабе, поняли - Нагорный слов на ветер не бросает.

Впрочем, Урущак еще не совсем сдал позиции. Когда секретарь заговорил о потере чести и совести, он резко бросил:

- Об этом в другом месте поговорим!

В высших инстанциях, хочет сказать, поведут разговор о его деловом и партийном лице. Но как бы там ни развивались события, пожалуй, и вправду придется отвечать. Ох уж и ругал он себя за легковерие, за податливый характер. Хотел людям добро сделать, а вместо того вон какую беду накликал. Легко ли, в самом деле, Урущаку обидеть человека? Только вознамерится распечь, а тут мед тает на языке, навевает приятные воспоминания, разливается томительной сладостью по жилам. Топленое сало зальет гнев, смягчит сердце. Поразительные вещи иногда происходят с людьми.

На высокомерное замечание Урущака, огорошившее собравшихся, Нагорный ответил, что большевики не только сами обязаны учить народ, но и учиться у народа. А массы обязаны контролировать руководителей, поправлять их, вскрывать их ошибки.

Слова эти пришлись по Сердцу присутствующим.

Не в силах совладать с охватившим его возбуждением, пастух победно обводит глазами собрание, кивая в сторону Урущака и Родиона: в наш век глушители критики не в почете!

- Всыпь в ведро кислого квасу ложку сахару - нешто поможет? - говорит пастух. Вот и разбери, к чему он ведет. - Все правление, где засели дружки-приятели Родиона, переизбрать надобно!

Вот это понятно! И против этого возразить нечего. Все дружно поддерживают пастуха.

Нагорный благодарит собрание. Из острых критических выступлений он сделал для Себя немало полезных выводов. Партия изучает опыт организационной работы. Товарищ Калинин учит, что голое администрирование не может дать хороших результатов.

- Людей надо знать! Людей надо изучать! Пастух! Доярка! В душе каждого из них целый мир! Людей надо знать не по одним лишь сводкам и рапортам, - говорил Нагорный, должно быть, в поучение руководителям колхоза, - надо знать, как они трудятся, чем дышат.

Собранию стало известно содержание разговора, состоявшегося между Нагорным и Урущаком в райкоме партии. Разговор возник в результате сигналов, поступавших от Устина Павлюка и Мусия Завирюхи о действиях колхозных дезорганизаторов, которые пребывали под крылышком Урущака.

- Не могу я знать каждого пастуха, - говорил Урущак. - У меня вон их сколько, колхозов этих. Не могу я знать каждую доярку. У меня одна голова.

- И все же мы обязаны знать каждого пастуха, - доказывал Нагорный. Когда окрепнут партийные организации в колхозе, тогда нам легче будет. А у нас пока такие колхозы, в которых нет партийных организаций.

- Значит, нужны срочные мероприятия, - неожиданно заключил Урущак, ощутив, вероятно, опасность. И тут же воспылал внезапным желанием отправиться в Буймир, созвать общее собрание, чтобы выявить все недочеты, тут же, на месте, проверить жалобы, навести порядок.

- Лучше быть не может, - согласился Родион.

- Урущак уже не один год наводит "порядок", - возразил Устин Павлюк.

Тогда-то Нагорный и решил, что сам будет присутствовать на общем собрании. Нельзя сказать, чтобы Урущак и Родион обрадовались подобному обороту дела. И, как выяснилось из дальнейших событий, у них были к тому основания.

Сегодня, среди шума и гама, в этом сложном переплетении обид, поклепов и оскорблений, Нагорный уловил зерно правды, правильно оценил положение. И говорил будто недолго, а всех успокоил справедливой, убедительной речью. Пастух Савва так весь и просиял и, не в силах сдержать бурного потока чувств, от всей души благодарит товарища Нагорного.

Народ - сила, он все может.

Павлюку быть председателем, а Марку фермой заведовать - решило общее собрание.

- Потерял портфель! - кивая в сторону Родиона, говорит пастух.

- А как же Селивон? - растерянно обращается к присутствующим кладовщик Игнат.

- А Селивон будет воробьям кукиши показывать! - под общий хохот ответил пастух.

- На рядовой работе пусть проявит себя, - проговорил новый председатель Устин Павлюк, - пока не кончится ревизия.

- Пока ревизия не выведет всех на чистую воду! - несколько определеннее изъясняется Марко.

Пастуху снова придется скотину пасти, на зеленом приволье с буйными ветрами разговаривать.

Старику хотелось бы весь свет прижать к своей груди.

- А пастбище чтоб нарезали для фермы не такое, как при Родионе, осока, лепешник да жабьи конопельки! - с молодецкой живостью воскликнул пастух, развеселив окружающих.

Не мог удержаться от улыбки и Нагорный, с приветливой мягкостью кивнул пастуху - как решит общее собрание, так и будет.

Полны неостывших чувств, расходились колхозники по домам.

На совещании в райкоме, посвященном дальнейшему развитию колхоза "Красные зори", Павлюк повел необычайный разговор.

- Я того мнения, - сказал он, - что хирургу, сталевару и председателю колхоза никто не должен мешать.

Что за вздор! Вот это загнул! Урущак обалдел. До чего договориться можно?! Это что же, Павлюк против всяких планов и руководства? Урущак, право же, постичь не может, куда человек гнет, чего хочет! Такому только дай волю - он нахозяйничает! На это недвусмысленное обвинение Павлюк даже не потрудился ответить.

Секретарь райкома Нагорный, следя за выступлениями, словно бы даже посветлел от этих слов Павлюка - уж не сочувствует ли он тому опасному взгляду на вещи, который выразил Павлюк? Не думает ли поощрять в таком деле Павлюка?

И, словно в развитие этих мыслей, Нагорный начал говорить о том, что честному, дельному председателю действительно не следует связывать инициативу.

Урущак ничего подобного еще не слышал! А как же тогда земельные органы? Не иначе как Павлюк втерся в доверие к секретарю.

- Кадры надобно изучать, воспитывать, - развивал Нагорный свою мысль. - Есть руководители колхозов большого организаторского таланта, государственного ума. Которые всю душу вкладывают в развитие социалистического хозяйства и народного благосостояния. Люди партийной совести.

Урущак уверен, что секретарь в данном случае имеет в виду, конечно, не Павлюка.

- А есть председатели колхозов, - продолжает Нагорный, - ограниченные мелкособственническим эгоизмом, которые не столько озабочены развитием хозяйства, сколько спекулятивными махинациями. Такой председатель сегодня засевает подсолнухом утаенные от государства "неудобные земли", бьет масло - маслобойня-то своя, - а после того отправляет машину за машиной на рынок в Донбасс. А завтра уже он под Азовом скупает рыбу и везет в Сумы на базар. Попробуй только не пресечь его "инициативы"! Что мы и сделали.

Слова секретаря вызвали смех. Урущаку, однако, было не до смеха. В сердце закрадывалась тревога. Ясно же, что секретарь имел в виду Родиона Ржу, которого Урущак выдвинул в председатели, мало того - взял под свое крыло, дал рекомендацию для вступления в партию. Но собрание свалило Родиона. Урущак хмурился.

- Или же взять такой случай, - продолжал секретарь. - Гибридными высокоурожайными семенами кукурузы кормят свиней, потому, видите ли, что соседние колхозы не хотят брать в обмен на простые семена. Как тут не подсказать?

Павлюк понес фантастические бредни насчет инициативы, и весь райком навострил уши. Тут нужна ясность! Это дело необходимо прояснить раз и навсегда. И Урущак со всей решимостью отвечает Павлюку и всем его защитникам:

- Я отвечаю за урожай. Следовательно, Павлюк должен выполнять мои инструкции и распоряжения!

- А я разве за урожай не отвечаю? - угрюмо стоит на своем Павлюк. Мало того, берет под сомнение кое-какие распоряжения Урущака, возбуждая, конечно, любопытство членов райкома.

Урущак требует доказательств.

Члены райкома тоже потребовали, чтобы Павлюк высказался конкретнее.

И Павлюк говорит, будто бы озимая пшеница "украинка", которую, согласно распоряжению Урущака, колхозы перестали сеять, дает самый богатый урожай. Особенно в засушливое лето. Пока нет других сортов. Или вот взять гречиху. Урущак, поднимая спешку с рапортом об окончании сева, всегда настаивал, чтобы скорее сеяли гречиху. Ранняя гречиха вечно выгорала, потому что цвела как раз в самый зной. Попробуйте возразить. "Будешь иметь дело с прокурором!"

Каких только обвинений не взваливает Павлюк на Урущака!

Поощренный вниманием, с которым его слушали, Павлюк сгоряча договорился до того, что Урущака плохо контролировали. Глубоко не вникали в его распоряжения. Почему кормовая база у нас отстает от темпов развития животноводства?

Это уж, несомненно, упрек самому райкому. Но никого это не сердит, не возмущает, никто и не подумал осадить Павлюка.

Правда, Нагорный, который первоначально, видимо, не имел намерения избегать острых выступлений, на этот раз повел в спокойных тонах разговор на тему о более тесном сотрудничестве земельных органов и колхозов, предостерегая от излишнего административного усердия, и даже признал, что к замечанию Павлюка следует прислушаться.

Получив поддержку, Павлюк убежденно заявляет, что Урущак не отвечает своему назначению.

- Разве можно вводить стандартный севооборот на все времена для всех колхозов один и тот же?

И Нагорный ни звука против. Никому в райкоме и невдомек, что Павлюк, должно быть, сам собирается сесть на освободившееся место.

Из чувства ответственности Урущак считает себя обязанным высказать свое мнение: не пройдет и года, как Павлюк развалит колхоз. Тогда увидят! Так пусть помнят - он своевременно сигнализировал...

Увы, его предостережение остается без внимания. Вместо того Нагорный спрашивает:

- Кто был организатором и бессменным руководителем колхоза почти десять лет? Кто поставил колхоз на ноги, всесторонне развил хозяйство? Кто вырастил талантливые кадры? Наконец - кто, как не Павлюк, вывел новую породу скота? Образцово, на всю Украину поставил ферму?

Урущак в себя не может прийти:

- Это Павлюк-то вывел новую породу? Поставил колхоз на ноги? А где же мы были? Павлюк не может даже выговорить слова "лаборатория", не то что вести сложную селекционную работу!

Павлюк на это язвительное замечание всего лишь добродушно ухмыльнулся.

И опять-таки соображения Урущака не принимаются во внимание. Так или иначе, а придется Урущаку обращаться в высшие инстанции.

- Может быть, и не выговорит слова "лаборатория", а новую породу коров вырастил! - бросает в ответ Нагорный.

Молодой зоотехник Кныш в свою очередь подтвердил:

- Молочное стадо, разведенное Павлюком, славится на всю область!

Все словно сговорились против Урущака!

Итак, заседание райкома закончилось для него очень плачевно. Так и записали: "Не отвечает своему назначению".

Урущак вышел на улицу. Пришел конец его широкой деятельности. Не распоряжаться ему отныне в колхозах. Без его указаний будут выращивать рожь и пшеницу. Не видать ему больше ни почета, ни уважения, ни меду, ни поросят.

Вчера еще дурманили голову льстивее угодничество, песни, щедрый стол, улыбчивые губы Селивонихи.

Урущак полон решимости, он знает, что предпринять. Нет, он не сложит руки. Он разоблачит Нагорного, взявшего под защиту перерожденца Павлюка, сорвет их планы.

Нет надобности говорить, что печальная участь, постигшая Урущака, привела в уныние и Родиона.

Раньше никакое дело без него не обходилось в райцентре или на селе. В Сумах, бывало, и в тех перехватят, расспрашивают, обилен ли урожай в саду, как ловится рыбка. Каждый рад был залучить его в приятели. Издалека завидев его, расплываются, бывало, в приветливой улыбке. А теперь хоть бы какая хромая бабка окликнула. Было время, он, может, и не остановился бы ни за что, а нынче хромой бабе рад. В Лебедине, бывало, хоть не показывайся - этот к себе тянет, тот к себе. А теперь мимо проходят, не замечают. Совсем потерял голову Родион, нет правды на земле.

В истории каждого села бывают дни, запечатлевающиеся в памяти навсегда.

...Разодетый, в суконных брюках и юфтевых сапогах, с полными руками дорогих подарков возвращался с выставки пастух в начале лета 1941 года. Вид у него был торжественный.

Все население высыпало ему навстречу - поздравить знатного односельчанина. Точно ветром пронесло по хатам весть: пастух вернулся с выставки. Не дали и до дому дойти, обступили, заговорили. Словно бы изменился он, не тот взгляд, другое выражение глаз, и держится по-другому. На груди медаль блестит, на весь лес сияет, борода подстрижена, и сам весь будто обновленный в белой вышитой сорочке стоял перед колхозниками. Серьезное выражение постепенно сходило с лица, оно все больше светлело и наконец расплылось в сердечной улыбке. Пастух разошелся, размахивал руками, жилистый, верткий, язвительный, - нет, ни на столечко, оказывается, он не изменился. К старику у всех на глазах возвращалась обычная живость. Колхозники - уж издавна так повелось - всегда уважительно слушали Савву Абрамовича.

И вдруг люди увидели запыхавшегося, чуть не бегом спешившего к ним Перфила, встрепанного, взопревшего, волосы раскосмачены, - ой, спасайте, ой, скорее... Отдувается, бестолково мнется, топчется:

- Узнал, что вы прибыли с выставки, Савва Абрамович, ждал, как родного отца.

Подивились люди - с каких это пор пастух стал так дорог Перфилу?

Перфил умоляет Савву Абрамовича вызволить его из беды.

- Не могли дождаться вас, Савва Абрамович, хотели уж отбить телеграмму, да не знали куда. Просто на выставку - так вряд ли бы нашли.

- Нашли бы! - с полной уверенностью сказал пастух. - Смело надо было бить, непременно нашли бы.

Отныне известен на всю Москву пастух!

Перфил тем временем приступил к рассказу. Павлюк со зла, должно быть, приставил его смотреть за Гусляром. На беду его этот бык остался. И почему не взяли его на выставку? Перфил залез в кормушку - забить перекладину, которую бык свернул своей могучей шеей. А Гусляр как поддаст ему - Перфил так и полетел вверх тормашками. В глазах все пошло пятнами - красными, желтыми, голубыми. По кормушке, по стене едва выбрался из хлева, пролез меж плетней, а ноги застряли.

Спасибо, люди вызволили, ну, он и подался в райзу с жалобой - так ему дали инструкцию. Ой, спасите...

Пастух слушал, и его брала досада. Не успел выехать из села, какая-нибудь неделя прошла - и пошла карусель! Испортили быка! Норовист стал! Был что ангел, хоть на ниточке води. За пять лет ни разу не ударил пастуха. Смирный. Послушный. Как литой был. А теперь - уму непостижимо шея исхудала, ребра видать.

Перфил так весь и сияет. Будешь радоваться. От такой напасти спасен человек! Избавился от этого адова бугая!

Пастух без тени страха заходит в огорожу, что поставлена в сосняке, смело шагает к быку, хлопает по жилистой шее, а Гусляр своей тупой мордой обнюхивает пастуха - все это видели, вытягивает шею, кроткий такой, жмурит глаза, растягивает мясистые губы - смеется...

Зря только шуму наделали!

Многолюдная толпа обступила Савву, слушала, с каким почетом принимали в Москве гостей. Встречали с цветами. Усадили в белые кресла. Станция была убрана коврами, гремела музыка. Под землею возили пастуха, а потом и под рекой. Выставка расцвечена флагами, опутана проводами, куда ни ступи - все залито асфальтом, кругом сияние, все так и сверкает - рай земной.

Мыслимо ли пересказать все, что потрясло душу? На что способны человеческие руки! Лимоны, апельсины так и дурманят ароматом. Ни сил, ни времени недостанет охватить все созданное человеком, все эти краски и диковины. Глаза разбегаются от удивления! Например, отобранный, в два обхвата, зернистый сноп. Как зачарованные, стояли люди перед снопом, не могли наглядеться, налюбоваться.

Около кого толпа? Эге!.. Народу, конечно, не терпится узнать, какого пастух быка выходил, - длиннейшая очередь - смотрят, как Рур положил мне на плечо голову, стоит перед киноаппаратом - тонна и двести килограммов! Золотыми буквами бьют грамоту мне - двумя быками спарил восемьсот голов скота!

И это не выдумка - что пастух с сыном были в центре внимания посетителей выставки. Об этом сообщало радио, писали газеты. В красной книге записано пастухово имя - и по заслугам. Прославился колхоз "Красные зори" коровами. Самарянка, выкормленная Марком, - когда еще теленком была, молоком отпаивал, - дала двенадцать тысяч литров за год! Ромашка, дочка ее, - чемпион выставки по первому отёлу. Казачка, Нива, Гвоздика, Снежинка - показательные коровы, а ведь спасены пастухом от неминуемой гибели. И уже примолкли недруги, голоса не слыхать, а Перфил даже улыбается, в оба уха слушает пастуха, и улыбка такая дружелюбная. А ведь все могло повернуться иначе, думали малодушные, если бы Родион Ржа с Селивоном верх взяли... Не стань им поперек дороги секретарь райкома Нагорный.

Да еще вопрос - угомонилась ли эта компания? На какие только уловки они не пускались, чтобы омрачить народный праздник, чтобы закрыть пастуху путь в Москву, к славе.

...Уже пора отправлять на выставку рекордисток, а тут поползли по селу тревожные слухи, будто Павлюк пускал на отгул здоровый скот вместе с больным, рекордистки ходили вместе с заразными, и сено на выставку брали с того покоса, где ходила бруцеллезная скотина. Перезаразят на выставке всю скотину, отобранное со всего Союза поголовье. Поляжет все чистокровное стадо. У кого душа не заболит? В погоне, дескать, за славой Павлюк готов загубить весь породистый скот, который прибудет на выставку.

Перебудоражили злопыхатели народ, шлют заявления в Наркомзем, в Сумы, бьют тревогу; будто бы в партию пробрался классовый враг - это, значит, Павлюк, - который хочет перевести племенное стадо, а секретарь райкома Нагорный потакает ему, зажимает критику, готов стереть в порошок каждого, кто осмелится стать ему наперекор, вследствие чего колхозники, страшась мести, вынуждены действовать втихомолку.

Приезжает из Наркомзема комиссия - расследовать дело. Должно быть, и вправду обильно посыпавшиеся заявления посеяли сомнение. У пастуха сердце заходится: пока установят правду, пока разберутся, что это клевета, а время не стоит, упустим дорогие минуты - уже надо бы отправлять рекордисток на выставку.

Отвели один поклеп - подоспел второй; якобы Марко отобрал себе самых лучших коров из всех звеньев и теперь собирается с чужими достижениями на выставку ехать.

Снова прибыла комиссия, снова расспрашивала людей. Нагорный крупно поговорил с комиссией. Это что же, из-за каждого злопыхателя будут трудовых людей тревожить? Не видно разве, куда клонят клеветники - не допустить ферму на выставку! Давно пора отправлять скот.

Зависть грызет людей. Разве Мавра не поймала Саньку на жульничестве? Маркова слаба затмила свет девке. Мавра скот привязывает, а Санька доить побежала; Мавра следом, смотрит - Санька доит в воду! А потом похваляется - Самарянка у меня молока прибавила! Мавра схватила девку за руку: "Что ты делаешь, разве так годится, разве это соревнование?" Так она это ведро все на Мавру вылила. Литры себе приписывала. По пять литров на корову.

Родион Ржа, когда был председателем, вечно, бывало, на собраниях эту Саньку расписывал: вот ходит за коровами - лучше нельзя, знаменитая доярка. Не давал только ходу девке Павлюк, зажимал инициативу. Зато теперь Санька показала, на что способна. Вот каких людей следует нам посылать на выставку!

Марко, приняв заведование фермой, выгнал недобросовестную доярку. Так Санька разозлилась на него - не видать, говорит, тебе выставки! А Родиона разве не грызет зависть?

А сегодня - пастух победителем возвращается с выставки, одних впечатлений сколько! Хватит теперь рассказывать и внукам и правнукам!

Какие сады были на выставке - по земле стелются. В Сибири разводят.

А свиньи какие! По шесть центнеров кабаны.

А жеребцы! По восемь тонн триста пятьдесят килограммов поклажи тянут. Груди могучие, спины широкие, белый першерон, отец - Бардадым. А верховые, чистокровки - донские, карачаевские, кабардинские. Меле - чемпион выставки. Мелеке - сынок его. Километр за минуту промчит.

Не перечесть всех диковин, всего богатства земли советской. Туда приехали люди из самых отдаленных районов, чтобы с открытой душой, не таясь, свое мастерство показать... и чужого опыта набраться, чтобы свои родные поля тоже засеять полновесным зерном. Или, может, думают, что пастух только к быкам присматривался? Правда, виднее Рура не было! Каких только коров не было на выставке! Лысухи-холмогорки, простые ярославки, которые дали по девяти тысяч литров молока в год. И светло-рыжие коровы, и как смоль черные, и белоголовые, и с красной полосой по хребту; молоко у них пятипроцентной жирности. Недавно выведенные, высокой удойности коровы тамбовские красные, каштановые степные, которые не уступят нашей лебединской Самарянке.

Хорошо, что в воскресенье вернулся пастух, - хозяйки побросали печи, мужики свои домашние дела, все сбежались послушать пастуха; расселись в сосняке, не сводят глаз со знатного односельчанина. А золотая медаль на груди пастуха так и сияет, все глаза к ней тянутся. Диковинные новости западали людям в самую душу, и не охватить, думается, великих достижений советского народа, обильно одарившего трудами рук своих родную землю.

Да разве только лошади да коровы приводили там в изумление гостей.

Были там и плуги, что камни выворачивают.

Многолюдная толпа отправилась на осмотр машин - достояние наших пятилеток.

Односельчане сразу подметили: начитался, видно, пастух в Москве газет, наслушался умных речей - ишь как понаторел, не хуже агитатора разговаривает, что приезжает из райцентра.

Осматривала экскурсия паровые культиваторы, окрашенные в небесный цвет, посевные агрегаты, изготовленные сызранскими заводами.

Ученые, профессора, инженеры там людям объясняют, что это за неведомые машины перед их глазами - зернотравяная сеялка с дисковой бороной, корчевальные плуги, плуги для лесных посадок, пятикорпусные плуги, которые сразу полполя вспахивают, - и все это наши советские заводы изготовили!

Сердце радовалось, гордость брала - как расцвела наша индустрия! Пастух от всего сердца пожал руку седому мастеру.

Нет, пастух как должно держал себя со знатными умельцами, не посрамил Буймира в глазах людей; откуда и где только ума набрался, непонятно - ведь век свой одно знал: на болотах толокся, пас скот на берегу Псла.

Когда пастух возобновил рассказ, односельчане снова примолкли, слушали, как, очутившись у комбайна, экскурсия пожелала, чтобы заводы создали такую машину, которая прессовала бы срезанную солому. Ученые, профессора, инженеры брали на заметку те советы, может, и действительно что-нибудь придумают, - машина с каждым днем все ближе и ближе к тому, что людям от нее требуется: глушители искру гасят, предупреждают пожары при сухих ветрах, комбайны подбирают колоски, набрасывают на ножи, косят полегший хлеб. И до того разборчивы люди стали, вынужден был признать пастух, что их уже не удивляет ни посевной агрегат на пять сеялок, который впору только трактору "Сталинцу" тянуть, - полполя враз захватывает, за час восемь гектаров засевает, - ни любая другая диковина.

А разве скажешь, что будет лет через десяток! До чего наука дойдет. И техника.

А вот как дошла экскурсия до деревянных плугов, тут ученые малость порастерялись. То разговорчивые такие были, толковые, сообразительные, а тут враз как языки проглотили, посматривают на деревянные плуги, сохи да бороны, топчутся, мнутся, не знают, с чего начинать. "Вот этим наши деды землю обрабатывали..."

Разве это лекция?

Пастух тут и скажи в ответ профессору: вот это, мол, скракли*.

_______________

* С к р а к л и - деревянная связь у плуга, куда вставляют дышло.

Профессор оторопел.

Ну, тут весь народ в один голос: "Пусть Савва Абрамович лекцию читает!"

Пастух тогда повернулся к людям, что собрались здесь со всего света и не знали, что такое скракли. "Скракли - это... Ну, как не знать?.."

Пастух подметил: ученые, профессора внимательно слушали его, да и люди, что съехались с далеких окраин, обступили пастуха, ловят каждое слово, ну, а он ведь никогда не был скуп на слова, давай подробно объяснять, что такое скракли, - провянувшей, высушенной, распаренной ракитой или лозою чернотала обматывали зубья в бороне, жилистое, упругое дерево, накрепко стягивает, вот посмотрите...

Пастух вошел во вкус, разошелся - давайте мне сюда ученых, я им буду лекцию читать!

Деревянные сохи из выкорчеванного корня еще на его памяти были, и пастух мог бы до вечера рассказывать, как они с отцом такой вот корчажиной ниву пахали. Ей-же-ей, больше горя, чем земли налипало на те сохи!

- И Москва слушает?..

- И Москва слушает... Только одно упущение, - сказал пастух, - а почему тут нет сухой вишни, которой отец ниву боронил?

Была бы вишня - пастух и не то бы еще порассказал!

В тот же день все газеты и радио прогремели о лекции Саввы Абрамовича, а уж от фотографов отбою не было.

"Всем понятно, что такое скракли? - в заключение своей лекции спросил пастух. - Скракли - это беда-горе наши были!"

Разные там люди были - в войлочных шапках и калошах на босу ногу, чернявые и белые, широколицые и крутолобые, - и все улыбаются, довольны, видно, всем по душе пришлась лекция, кое на что открыла глаза.

Мало того, пастух даже научился говорить по-ихнему.

"Селям-алейкум!" - поклонился он пышным бородам. Смуглые лица приветливы, оживились, глаза заулыбались, люди подняли головы и дружно ответили: "Алейкум-селям, Украина!"

Похваливали пастуха и колхозников, что вырастили знаменитое стадо. "Якши" - по-ихнему, значит.

Колхозникам очень захотелось пригласить таких дорогих гостей к себе в Буймир, пусть бы подивились, порадовались нашим успехам. Поди ж ты, Буймир и точно в почете у людей. Москва, как мать детей, роднит все советские народы.