Девушка под яблоней (Буймир - 2) - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Константин Гордиенко Алексеевич (ч. 3)

Напрашивался неутешительный вывод: хоть Павлюк и слетел с председательского места, однако не угомонился. Вставляет палки в колеса. Сколотил свою группку, дискредитирует кадры, препятствует укреплению колхоза. Придется довести об этом до сведения райцентра.

И еще более невеселые мысли не дают покоя Родиону: если бы общее собрание решало сегодня судьбу председателя колхоза, не ждать бы добра и Родиону. Спасибо, Урущак твердой рукой наводит порядок в колхозе.

Земля пробуждалась, томилась, исходила паром. День то прояснится, то опять нахмурится. Шалый ветер то разгуливает на просторе, буйствует, сечет лицо, то затихает и, шаловливо овевая, тихо ластится, то вдруг опахнет тебя свежей прохладой.

Озабоченная девушка стояла посреди поля, с тревогой глядя вслед плугам, которые, переворачивая толстые пласты, где ямины повыгрызали, где наворотили целые горы, где вовсе не захватили земли.

Удаляется могучая, лоснящаяся спина на тракторе. Длинными полосами изрезана пашня, простирается черными лентами. Не на гребень пласты кладет, а плитами стелет, они блестят на солнце, круто поставлены на плугах отвалы. Свежая пашня не радует Теклю. Девушка идет бороздою, зорко оглядывая жирную, распаханную землю, готовую принять в себя долгожданные семена.

Кровь бросилась в лицо, горько стало на душе, - переступая через глыбы, Текля примечала, где тракторист провел мелко плуги, оставил огрехи, чтобы не перегружать машину, чтобы горючее сэкономить и больше выработать. А что после уродит - ему будто дела нет. Была бы норма выполнена.

Трактор ползет с натугой, лемеха вспарывают плотный верхний слой, будят землю.

Светлая прозелень вдали веселит глаз, молодые всходы тянутся к солнцу, славно раскустилась с осени пшеница, хорошо укоренилась, дружно идет в рост. Запах прели, поднимающийся с пашни, дурманит голову. Тракторист и жаворонок оживляют степь песнями весны, обильно дарят, засевают ими землю, - сроднились, подружились шумливые вестники расцвета, изобилия...

Прокладывая борозду, машина лихорадочно дрожит, то рванет, то остановится, вот увязла в ложбинке, кажется - не вылезти ей отсюда. Задергалась, свирепо взвыла, скрежещет, загребает, разбрасывает землю - не выберется никак. Мотор стучит глухо, звенит, не расплавились бы подшипники. Вьется синий дымок, шибануло неприятным запахом горелого масла, страшновато Тихону, не сорвать бы чего в моторе, - тогда беда, прочь с борозды, парень! Каждый денек на счету - а ты убирайся с поля, терпеливо сноси попреки да насмешки.

Тихон, впрочем, всегда выкарабкивается из беды. Парень удачливый. Не было случая, чтобы он сдался, застрял. Тихон приказывает прицепщику пустить плуги мельче, выводит из ложбинки трактор и твердой рукой направляет его дальше.

И опять открываются глазам необъятные просторы. Стоит посреди поля славная дивчина. Пестрый платочек... стройный стан. Тихон мчится словно на крыльях. Шумно приветствует ее: "Здравствуйте, товарищ бригадир!" Кривая, насильственная улыбка ускользнула от его внимания.

Тихон, отогреваясь, топтался на пашне, разминал руки, ноги, расправлял плечи, закуривал. Выхорашивался, вертелся возле Текли. Странно она вела себя на этот раз: вроде бы обрадовалась и вдруг отстранилась, взгляд ее построжал. Сдерживая раздражение, преодолевая неловкость, стала выговаривать ему:

- Пахали вдоль и рыхлили вдоль, комья не разбили, канав понаделали, огрехов... И вспашка неглубокая.

Строгим, недовольным взглядом водила по пахоте. Уныние наводила неровная пашня, будто волнами пошла - гребни то нарастали, то падали. Вот совсем мелкая пахота, дальше целый ров, не переступишь.

Повела скучный разговор, что надо глубже рыхлить землю, перерезать борозды, чтобы грунт был мелкозернистым. Без нее известно - вдоль паши, поперек сей. Этой премудрости не первый год учит Мусий Завирюха, заведующий хатой-лабораторией. И Текля туда же ударилась за своим отцом, обрадовалась, что усвоила эту нехитрую грамоту, и важничает!

- Разве можно из года в год пахать в один след? - словно лекцию читала Тихону. - Ведь плуг отворачивает пласт в одну сторону - разве таким образом разработаешь поле как нужно? Как я буду сеять? - чуть не плача упрекала она. - Поковырял чуть землю, а я зерно должна положить. Сошник то вязнуть будет, то виснуть. Как я теперь разровняю пашню?

Тревога мучила ее: как сеять по этой волнистой вспашке? Одно зерно ляжет слишком мелко, другое - глубоко. Недружные всходы будут. Где-нибудь на влажном месте росток хорошо укоренится - сильный куст будет, а попадет в верхний, сухой слой - зачахнет; иное, слишком глубоко упавшее, вовсе не пробьется.

Ей уже мерещились хилые стебельки, одолевали невеселые думы.

- Да разве комбайн возьмет низко на таком поле?.. Бугры да колдобины! Чтобы врезаться хедером в землю, поломать мотовило?

Теперь Тихон заговорил другим тоном; сама виновата, вынудила его к этому. Зазнаваться стала. Подумаешь, велика важность - бригадир, начальство! Ни пахать, ни рыхлить поперек он не станет: гоны короткие, кружись тут с машиной, сплошные развороты, это сколько времени переведешь, сколько горючего! И не дергай меня, прошу тебя, так я за две недели трактор разобью. Что тогда директор МТС запоет? Хватит того, что в прошлом году дрова носили за трактором. Трактор завязнет, так поленья подкладывали. Попробуй-ка попаши сама по такой грязище! Давно ли снег сошел, еще не просохло. Хочешь, чтобы грядиль погнулся или рамы, если попадут лемехи на мерзлую землю, - где были навозные кучи, там земля не оттаяла, под низом еще лед держится. Что я буду тебе - переделывать? Это сколько горючего надо потратить! А времени? А потом своей спиной расплачивайся.

Лихорадочно доказывал, растолковывал, убеждал, попыхивая нетерпеливо папиросой. И без того досада разбирает, а тут еще изволь выслушивать попреки. Изводит, бесит его эта дотошная девчонка! Тихон сжал в доказательство ком земли - хоть воду выжимай!

Сероглазая дивчина морщила крутой лоб, молча слушала его, не сводя глаз с пашни, но явно стояла на своем: знать ничего не знаю, разработай поле как следует.

- Может, тебе нужно, чтоб я до желтой глины землю вывернул? насмешливо бросил Тихон.

Угроза не испугала Теклю.

- Тут на добрый метр залег чернозем, - спокойно ответила она. - Я свое поле знаю! Какие здесь предшественники были, как обогащали почву. Жирный чернозем. Паши поглубже, не солончаки пашешь!

- Скажи на милость, может, канавы тебе рыть прикажешь? - взвился Тихон, ища новых оправданий. - Не поспела земля! Пашня - хоть вареники из нее лепи!

Еле заметная улыбка скользнула по обветренному лицу Текли, - набрался тракторист дедовских премудростей.

- Со дня на день здесь пыль начнет крутить! По низам мокро, а на буграх пересохло.

- Трактор загрузнет - вода вон проступает!

- Развороти получше - просохнет! Земля что ни день оседает, ветры ее сушат, каждую каплю влаги беречь надо. Хочешь, чтобы земля пересохла? Ветры силу вытянули?

Ой, матинко моя! Щуря глаза от солнца, испуганно смотрела на торчащие повсюду на пашне сорняки. Запыхавшись, шагала через навороченные глыбы, тянула за собой Тихона.

- А это что? Полынь на веники оставил? Поле пестрит сорняками, межи по нему тянутся. И это называется пахота!

И опять начала прицепляться, все ей не так: почему он без предплужников пашет?

Тихону волей-неволей приходится объясняться с неопытной девчонкой. Разве не видит она, что хомутики неисправны?

Это объяснение нисколько не удовлетворило девушку. Она чуть не в глаза смеется над трактористом. Почему он сначала под гречиху культивировал? Чтоб земля высохла? Или не знал? А ячмень, пшеница пусть подождут?

- Под гречку земля еще с осени вспахана, просохла. Или тебе это все равно?

- Гречиху мне через месяц сеять, - ответила Текля. - Тебе лишь бы побольше мягкой пахоты! А об урожае не думаешь!

- Тебе не угодишь! - вспыхнул Тихон, махнув с безразличным видом рукой: стоит ли придавать значение всяким прихотям.

Глубоко задетая Текля не растерялась:

- А почему на Сеня никто не жалуется?

Нашла чем сбить Тихона! Он за словом в карман не полезет.

- У Сеня пахота легче - песчаная земля.

Посмотрела молча, но как посмотрела! Чудно, право, чуть не презрение сверкнуло в этом взгляде! Не ожидала Текля таких бесчестных отговорок.

- У Сеня низины, земля налипает на плуги, на культиваторы, и то он пласт на ребро кладет, у него пахота ровная, не волнами, как у тебя! Любо посмотреть - ни бугров, ни ямин. И предплужники у него не задираются кверху - хомутики исправно держат.

Люди добрые, уж не вздумала ли учить его, опытного тракториста, какая-то девчонка? Не хочет ли она сказать, что Сень ловчее его, Тихона? Нет, Тихона этим не проймешь, он себе цену знает.

- Не знаешь, что делать? - спросила строго, с упреком. - Отцепи третий корпус плуга!

Смеется она, что ли, над Тихоном. Неужели он без нее этого не знает?

- Чересчур ты умная! Я же тогда нормы не дам! Хочешь, чтобы я в хвосте плелся? Опозорился?

Текля убедилась, что ее требовательный тон еще больше раздражает Тихона.

- Если бы ты по-настоящему заботился о деле, душой болел за урожай, сказала она мягко, миролюбиво, - ты не пахал бы без предплужников. Не гнался бы за гектарами. И без того нарушили агротехнику, не успели в сроки вспахать.

Ну и горе с ней. Целую лекцию Тихону прочитала! Неужели она не понимает - заводских-то хомутиков нет, а наши не держат предплужников. Тоска взяла Тихона. Девчонка командует тобой! Дает тебе указания! Да что она понимает? Ей-богу, свет перевернулся!

- Смотри не прогадать бы, - грозит Тихон девушке, вздумавшей вступить в спор с трактористом. - Захочу - выведу тебя в передовые, а нет - посажу.

Возмущенная Текля своим ушам не верит - до чего бессовестный парень!

А Тихон закусил удила:

- Возьму и перегоню трактор в Кулики. Там Данько рыбки наловит. А на твоем поле, скажу, еще мокрая пашня, пусть недельку пообсохнет. И сам директор МТС ничего не поделает. По-хорошему советую - принимай пахоту, не то прогадаешь.

- Не приму! - упорствовала Текля. - Наковырял кое-как!

- Ишь ты, вспаши ей, прокультивируй, засей, а она в герои выйдет!

Тяжелее обиды и придумать нельзя было.

Начала ко всему придираться - всякое лыко в строку. По дерну, мол, сеять не станет. И рвов трактор понаделал, телегой не переедешь, и огрехи - хоть лопату в ход пускай. А рыхлил как... Как культиватор пустил? Одна лапа на пять сантиметров рыхлит грунт, другая на семь, третья на десять. Мыслимо ли по такому сеять? Где же тут быть дружным всходам? Разве это мелкозернистая почва? По таким глыбам сеялка скакать будет. А это что такое? Пускаешь борону, а вслед культиватор? Тебе надо план боронования выполнить? На ветер?

У Тихона дыхание перехватило - сил нет молча переносить обиду, и не находит, что ответить, как отбить нападки.

- А под свеклу почему не закрыл влагу на зяби?

- А ты хоть видела поле?

- Я сплю и вижу это поле.

- В бороздах еще мокро.

- А гребень пересыхает. Ждешь, пока полностью почва дойдет?

- Бороновать нельзя...

- Пускай волокуши.

- Да что ты привязалась? Что ты мне за начальник? Нет указаний директора МТС!

Окончательно вывела из себя Тихона, все ей не так, все забраковала и культивацию и пахоту! Будь она неладна!

- Паши на лошадях! - сказал пренебрежительно. - Села бы сама на трактор да попробовала! - И ввернул такое крепкое словцо, что Текля растерялась.

Краска бросилась в лицо девушке, задрожали губы. В себя не могла прийти со стыда. Тихон долго терпел, сдерживался, ну и прорвало, сгоряча выругался. Пусть не задирает, не зазнается. Ишь привязалась! Небось теперь навсегда закается. Кто и что она ему? Глумливо кивнул в сторону леса, опять с языка едва не сорвалось постыдное слово, да вовремя остерегся навсегда могла обидеться.

Текля посмотрела на него долгим, суровым взглядом, властно отрезала, что не примет пахоты.

Не помня себя, бежала прочь, спотыкаясь, терзаясь одной мучительной мыслью: где были ее глаза, кто отнял у нее разум? По пахоте плыли красные пятна. Так жестоко ошибиться в человеке.

Маячивший в стороне лес с его весенней красотой будил поздние сожаления: кому доверилась, раскрыла сердце! Вот ведь когда он вывернулся наизнанку.

Тихон насмешливо бросил ей вдогонку:

- Побежала как ошпаренная!

Подумаешь, обиделась! Блажь, капризы. Ему ли не уломать норовистую дивчину? Впервой, что ли? Подуется, подуется - перестанет. Перестанет ли?

Тихон самого директора МТС обведет вокруг пальца, а тут, подумаешь, с полеводкой не справиться! Бригадир! Требует, чтобы не нарушали агротехнических правил. А сколько гектаров трактор перевернул - не важно. Тихону ли отставать на вспашке: он хочет быть впереди Сеня - ведь парень-то в чести и славе.

Да он, Тихон, хоть кого перехитрит. Пусть хоть семь сторожей стоят, а если железную бочку из-под горючего хорошенько промыть, выпарить и насыпать туда пшеницы, кто догадается?

...Затуманенными глазами смотрела Текля на пашню. С горечью мысленно обращалась к трактористу: "Где твоя совесть?"

Растет и плодится стадо, далеко не у каждого колхоза свои заливные луга над Пслом. Иные колхозы за зиму скормили солому, припасенную для подстилки скоту, весна поздняя, - когда еще скот перейдет на подножный корм, а запасы уже подбились. Близится сев, надо, чтобы в силе были кони. На совещании по поводу посевной был об этом разговор. Павлюк, зная, у кого есть запасы, - в Буймире, например, - призывал оказать помощь соседям, дать соломы взаймы или же продать по недорогой цене. К слову упомянул о падком на барыши Родионе, напомнил о кое-каких случаях из его "торговой практики" с картошкой, назвал спекулянтом. И Родион вынужден был молча слушать его, терпеть тяжкую обиду. Совещание тоже не одобрило поведение Родиона. Мало ли у него недоброжелателей? Злорадно посматривали на оборотистого, запасливого председателя - зависть! - с легкой душой осуждали недостойное его поведение, не скупились на ядовитые выкрики:

- Пришел на готовое, налаженное Павлюком хозяйство!

- И теперь зазнается...

- А сам-то, сам чего добился?

В душевном смятении Родион побагровел что свекла.

Павлюк, видно, подобрал компанию сторонников и, заручившись их поддержкой, начал критиковать райзу за неправильное планирование кормовой базы. Старые басни! Скота все время прибавляется, а между тем ни исполком, ни МТС должного внимания кормам не уделяли, составляя производственные планы, не учитывали потребностей колхоза.

Тут Родион, как ни странно, приободрился, повеселел. Теперь собрание поймет, что за пустомеля этот Павлюк, - мало ему чернить порядочных людей в Буймире, замахнулся даже на руководителей районного центра!

- Клевета! - гаркнул он во все горло.

Все, конечно, слышали, не могли не услышать, и ответственные товарищи имели возможность убедиться, какого усердного защитника имеют они в лице Родиона.

Да и одного ли Родиона привело в негодование выступление Павлюка? Может, скажете, Селивон со спокойной душой слушал Павлюка? Он тоже не смолчал: как это Павлюк умудрился забыть о процветающей в иных колхозах ("не у нас, разумеется") бесхозяйственности, нераспорядительности, взял и свалил всю вину на плечи райзу!

- Расскажи лучше, как ты картошкой торговал!

Такой неуместный выпад мог любого ошарашить, только не Селивона.

- У каждого из нас рука не от себя, а к себе загребает! - под общий хохот ответил Селивон.

Селивон очень нелестно отозвался о тех, кто забывает простую истину: сколько б мы ни сеяли, ни заготовляли, ежели не будешь держать хозяйство в кулаке, все полетит прахом! Сами заготовку силоса проспали, перевели зря корм, а теперь райзу за них в ответе!

Казалось, разумные эти слова должны убедить любого. Урущак, например, был вполне согласен с ним, он давно оценил хозяйственные способности Селивона. Вот и в данном случае тот показал себя человеком изрядного опыта и здравого смысла. Когда же Родион со свойственным ему трезвым взглядом на вещи добавил, что сейчас не время искать виновных, а надо прежде всего помочь соседям, Урущак имел случай лишний раз убедиться, что за дельные люди стоят у руководства артели "Красные зори". Победила, таким образом, точка зрения Родиона, и приятели были очень довольны: вовремя ввернули нужное словечко - и доверие оправдали, выручили старшее начальство, и Павлюку по носу дали, и сами предстали в выгодном свете перед Урущаком. Провели свою линию, при случае не забудет, - одним махом столько дел провернули!

Не понравилась, к превеликому удивлению, позиция председателя и завхоза одному Нагорному. Никогда не разгадаешь, что у него на уме, трудно ему угодить. Не поймешь, что он за человек.

Вот и сейчас он взял Павлюка под свою защиту, развивает его мысль. В самом деле, как можно двигать животноводство без крепкой кормовой базы? Как можно вырастить упитанное поголовье? Продуктивное стадо? Получать высокие надои? Обильный настриг шерсти?

Кровь бросилась в лицо Родиону, помрачнел и завхоз, - опять берет верх Павлюк.

Нагорный подчеркнул, как важно при составлении планов изучать потребности каждого колхоза, каждой фермы. Пора привести в порядок заболоченные сенокосные угодья, сеять травы, сочные корма, заботиться о заготовке силоса. И это дело не только райзу, но и всех нас! - твердо заявляет Нагорный.

Урущаку непонятно: неужели Нагорный собирается взять и на себя ответственность за все недочеты, за нехватку кормов? Удивительно, непонятно. О неупорядоченности дела с кормами спорят не со вчерашнего дня. Предшественник Нагорного всегда находил виноватого в райзу, в МТС, в исполкоме, но чтобы он когда-нибудь заикнулся о своем собственном недосмотре - такого еще не бывало. Честное слово, заскок какой-то у Урущака. Вот и угадай, как подступиться к такому секретарю, чем угодить. Не говоря уже о том, что создание кормовой базы - дело не одного года. А Нагорный в районе человек совсем новый.

Нагорный приходит к неутешительному выводу, что скот в наших колхозах заброшен, недоедает. Совершенно нетерпимое дело! Куда это годится концентрированные корма цедим сквозь пальцы. Для развития животноводства, продуктивности молочного стада, мясного нужно побольше сеять белковых кормов.

Селивон переглядывается с председателем, они по глазам читают мысли друг друга. Дескать, Нагорный совсем недавно у нас, еще не ознакомился с хозяйством района - и так круто взял. А чего можно ожидать, когда он изучит каждый колхоз, бригаду, каждую ферму, участок? Не жди тогда добра, Селивон!

Хлеборобы разъезжались с совещания озабоченные новой, поставленной перед ними задачей.

Серьезная трудовая пора! Забот полон рот, а времени в обрез. На другой же день Селивон с председателем взялись за проведение в жизнь своих обещаний. Сено скормили скоту - благо Павлюк обеспечил им ферму, - а сто центнеров соломы продали в Малый Истороп за тридцать пудов муки, в порядке оказания добрососедской помощи. Муку продали на базаре - и, конечно, не продешевили (Соломия не продешевит!), хорошую цену взяли.

Об этом проведал Нагорный ("Откуда?" - мучился, ломал голову Родион и в конце концов пришел к убеждению, что от врагов не убережешься), очень был разгневан, здорово пробрал Родиона за спекуляцию. Долго распекал за недостойный поступок, да еще при народе, знатно отчитал, нагнал страху, пристыдил. Мало того, эти пронырливые селькоры, от которых нигде спасения нет, жалят как осы, высмеяли Родиона в газете. Чьих это рук дело? Марка? А может, Сень удружил? Ославили на всю округу!

Родион сник, сразу растерял всю свою самоуверенность. Совсем еще недавно был он на вершине успеха, на виду, дружки поздравляли его, - кто знает, как далеко он может шагнуть. И вдруг такая незадача. Председатель чуть не заболел, чем вызвал немалое сочувствие, - друзья тесно сплотились вокруг Родиона, не дали упасть духом, вместе переживали беду.

Разве некому утешить председателя? Благодетельнее других влияние Селивона. Не печалься, кум, обвыкнешь помаленьку. К чему такая впечатлительность? Другие, смотри, с газетной полосы не сходят, десятки выговоров имеют - и то не унывают, а ты убиваешься. За общее дело пострадал! Даже исхудал, бедняга, под глазами круги, осунулся, ой, боже ж мой! Разлюбезная Соломия, Татьяна старались развлечь Родиона, жались к нему, пышнотелые, заливали крепкой чаркой боль души. Несмотря ни на что, тоска не оставляла его, подружки прямо-таки упарились, пока немного расшевелили Родиона, к великому удовольствию присутствующих, томительно ожидавших, когда же наконец прояснится лицо председателя и заиграет на нем первая улыбка.

Родион бил себя кулаком в крепкую грудь, сокрушался. Разве поймут люди? Ну, кто не падок на выгоду? Из ума нейдут славные порядки седой старины: честь, бывало, и слава тому, кто сумеет обмануть соседа, нажиться на чужой беде!

С того дня Родион с головой погрузился в хозяйственные заботы, со двора, из колхоза ни на шаг. И все это знали.

Но от проницательного взгляда Мусия Завирюхи ничто не ускользает, председатель все торговые операции передоверил Селивону, предпочитая после пережитого горького опыта оставаться в тени. Селивон враз учует, где пахнет барышами. Кругом родня, приятели. Широкого размаха человек, ни один базар не обходится без него, на каждом шагу встречи, магарычи, в случае чего всегда вывернется. Разнюхал он, что в Довжике, в соседнем районе, есть солома, и тут же заявился: выручите из беды, скотина без корму, вы ведь коллективные люди. Соседи и поверили, - не везде же барышники сидят! Решили - как не помочь, да еще известной ферме, и продали солому за бесценок - по шесть рублей центнер. Эту солому Селивон выменял в Низовской сахароварне на патоку: центнер соломы - полтора патоки. А патоку продал колхозникам: по два с полтиной за кило. Выходит - перепродал эту самую солому по триста семьдесят пять рубликов центнер! Вот те и Селивон! Приятели нахвалиться не могли! В подметки никто Селивону не годится. Много ли таких найдется? У кого смекалки хватит? Оборотистый! Никто за ним не угонится. А попробуй-ка поймай его за руку, докажи!

Кладовщик Игнат не нахвалится завхозом: голова человек! Сыщите ему равного! Возле него и Родион набирается ума. Отхватили немало, обогатили трудодень - то на соломе, то на картофеле. Это вам не бесталанный председатель, ну, хоть, скажем, соседнего колхоза "Вперед к социализму", тонны картофеля отдал заимообразно Рябушкам. Размотали свое добро в долг направо и налево! Хозяева называются! А что выгадали? Что им за барыш? Разве с таким беспутным председателем разбогатеешь? Вот у нас Селивон. Родион Ржа. Что бы там ни клепали на него недруги - председатель у нас на славу! И завхоз - на всю округу!

Думаете, не имеет своей выгоды Селивон? Вправду болеет за трудодень? Ему да не знать, откуда потянуть можно, как исхитриться, прикарманить? Сотни пудов хлеба не сумеет списать в "мертвые отходы"? Тысячи литров молока - на "внутренние нужды"? Или тысячи рублей - на "издержки производства"? Его учить не надо! Или, может, думаете, счетовод Панько Цвиркун не сумеет свести баланс, подогнать итог? Целыми сотнями гусей, уток, овец недосчитываются. А волки, лисы на что? Таскают, надо же кой-чем поживиться и бедной твари. Пшеницы недостача? А мыши грызут? И неужели завхозу и кладовщику не может понадобиться железо? А директор кирпичного завода разве не любит... Э, да что там! Вино, мед, сад, мука, рыба в чьих руках? На "издержки потребления" мало, что ли, ушло? На то и бухгалтерия! Все точно, в ажуре! Железо там на гофманскую печь или лес из лесничества иной раз попадет к Селивону во двор, разве бухгалтерия не выручит? Неужели Родион Ржа не поможет спрятать концы в воду? Ведь и сам не останется внакладе. Это не Павлюк, который всех по рукам, по ногам связал.

А теперь вот: настала весна, пробилась молодая травка, и Завирюха видит - ползут по зеленым берегам Псла завистливые взгляды, ведутся недружелюбные разговоры, навеянные Селивоном: опять ферма всю траву себе заберет, а нам ничего не останется. Будто и не зимуют в каждом дворе по две головы скота, а то и больше. А Игнат тут как тут, поддакивает, подъезжает, так и юлит перед каждым, сколачивает окружение, на все лады расхваливает Родиона - обо всех, мол, заботится.

Задумались колхозники, как искоренить дурные прадедовские привычки.

Все вокруг окутано тьмой, охвачено дивным полусном. Расставив ноги, раскрылив руки, Родион покачивался, сладко потягиваясь и поглядывая на звезды. Томительная тишина нависла над землей, спит все вокруг, один Родион чего-то ждет под ночным небом. Влажная, напоенная ароматами ночь полонит дурманом желаний. Плещется рыба в Псле. Родион, казалось, видит это сквозь густую завесу ночи. Эх, набрать бы полную грудь воздуха, гаркнуть во всю силу легких. Чуткая, впечатлительная натура. Да приходится остерегаться недоброжелателей - живо возьмут на заметку: "Чего это наш председатель на ночь глядя горланит?" На минуту сдавила грудь тоска. Вспомнилась невозвратимая пора холостяцкой вольницы! Гуляй, шуми, буйная молодая сила! Не вернется больше. Долго ему так мучиться? Глушить чувства, которые так и выхлестывают из него? Остерегаться какого-то Мусия Завирюху, Марка, Павлюка? Трубный рев раскатился над лесом, разнесся по долине: "Где ты бродишь, моя доля?" - разорвал сонную тишь и темноту.

Санька, пышная, светлоглазая, стояла под сосной, подставив грудь свежему дыханию ветра. Положив горячие ладони на округлые полные бока дивчины, Родион неуклюже топтался возле, а она, холодная, равнодушная, отталкивала его. Не очень-то, видно, привлекали ее пьяные вздохи и объятия...

Родиону явно не по себе: похоже, не склонить ему Санькиного сердца языком любви. Глуха она к его жарким, но не очень вразумительным словам. Поди сохрани ясную голову, оказавшись лицом к лицу с дивчиной, которая ранила твое сердце, взбудоражила кровь.

Родион совсем обеспамятел, шептал дрожащим голосом: дорогая, желанная... потерял сон и покой.

Перехватило дыхание.

- А что мне с того? - вяло ответила дивчина на пылкие Родионовы признания: не тронули они, видно, Саньку.

Голос Родиона стал твердеть. Он все готов сделать для любимой, он поставит ее на ноги, выведет в большие люди, пошлет на выставку. Почет и слава у нее будут, грамота и деньги. Родион всегда за нее вступался, не давал в обиду. Не будь его, Саньку давно бы убрали с фермы. Это он ограждал ее, заслонял от обидчиков. Милая, желанная...

Дивчина обмякла и вроде бы начала оживать. Порывисто задышала грудь, заблестели глаза. Даже ласково улыбнулась Родиону. Натешиться не могла заманчивыми обещаниями. Надежда окрылила ее, и она вкрадчиво заговорила. Плоховатые коровы у нее... и заработки. Ненавистная Мавра с Марком, заклятые враги ее, не дают ей ходу. Давно отравляют ей жизнь. И от Устина Павлюка покою нет. Будь они неладны, провалиться им сквозь землю.

Прекрасная мысль осенила Родиона, он даже повеселел:

- Знаешь что? У нас есть коровы-яловки, они не числятся в молочном стаде.

- Ну и что с того? - насторожилась Санька.

- Как что? Будешь приписывать это молоко себе. Наберется порядком.

Санька с недоверием отнеслась к этому предложению.

- А Павлюк? - напомнила она.

- Приберем к рукам Павлюка, - твердо пообещал Родион.

Земли и воды - все в его власти, даром что он в районе всего лишь председатель колхоза.

С этими словами Родион обнял девушку, и она не противилась больше, положила голову на его широкое плечо и мечтательно засмотрелась в звездное небо.

- Сила в наших руках, - сказал Родион Саньке.

Зарядил дождь, потянулись пасмурные дни. Сеятели не дождутся, когда пашня пообсохнет. Набухшее зерно жаждет земли. Увязают по колено в грязи, покрываются блестящей испариной лошади, через силу тащат груз. Надеялись, что после дождей почва отойдет, быстро окрепнет.

Но подул ночью верховой ветер, и опять замерзла земля. Ранним утром проехала телега, пять мешков семенного зерна привезла, даже следа от колес не осталось.

Летят дорогие деньги по ветру. Яровая пшеница - нежное зерно, если в пору высеяно, не побоится жары, не сгорит во время налива. А теперь выжимает влагу мороз, сушит землю.

Бушевали ветры, обкрадывали людей. Мучается зерно, решается судьба урожая - а может, и девичья, - припоздала весна. Текля всю ночь не спала, не давали покою, набегали, сплетались невеселые мысли. Шалеет ветер, рвет и мечет, покрылись ледяным узором стекла. Встревоженный Мусий Завирюха нет-нет да и перекинется словом с женой и дочкой. Наконец не вытерпел, накинул кожух и ушел в темень - спасать зерно.

Яровизированный овес уже проклюнулся. Мусий Завирюха день и ночь возился с семенами, ворошил, перелопачивал, старался сбить температуру градусов до пяти, проветривал, остужал, чтобы не пошел овес на солод. Не случилось бы как в Бишкине, недоглядели, говорят, пропал овес. Ну уж нет, у Завирюхи не пропадет. В такие дни надо быть настороже. Когда он беседовал с академиком...

Дочка оборвала отца на полуслове. Хватит, сколько раз слышали. Не пощадила стариковского самолюбия, что, конечно, задело приятелей отца, пастух, садовник, пасечник всегда рады были послушать поучительную историю о встрече его с академиком. Обступили со всех сторон Завирюху колхозники, полные теплого чувства благодарности к нему, - не в пример соседям, уберег зерно от гибели.

Прояснилось, вернулись погожие деньки, - пшеничное зерно у буймирцев что тебе кристалл переливается на солнце, чистое, налитое, полновесное, радует глаз. Текля внимательнейшим образом всматривалась, не блеснет ли где в яровой пшенице сурепка либо овсюжина. Немало пришлось Завирюхе побегать, убеждать бригадиров, чтоб лущили стерню.

Люди жадно вдыхали ни с чем не сравнимый весенний запах зерна. Пастух, пасечник, садовник давно знали одну особенность: пусть идут из района директивы, а в поле распоряжается МТС, пусть собираются совещания и агрономы составляют производственные планы, пусть пишут газеты и приезжают на подмогу инструктора, а Завирюха про себя считал - все, что ни предпринимается для посевной, делается единственно по его инициативе. И друзья снисходили к этой невинной слабости Мусия Завирюхи.

Зерно разбухло, набралось соку. Наладили сеялки так, чтобы зерно сыпалось гуще. Неугомонная Текля за всем успевала присмотреть, на ходу ловила всякий мало-мальски дельный совет. В сеялке поставили под овес шестерни, взялись за дело дружно, - каждый чувствовал себя хозяином, а не подчиненным. Со всеми ровна, обходительна дочка, как называли ласково Теклю, ни сватьев, ни кумовьев не признает. Не шумит. Приветлива. Пастух каждым удобным случаем пользуется, повторяет: не прогадали мы, что поставили бригадиром дивчину! Спасибо Павлюку, надоумил людей. Все горой стоят за Теклю.

Еще с вечера все приготовили, наладили хлеборобы и потом долго сидели в бригадной хате, курили, переговаривались насчет завтрашнего выезда в поле, - каждую весну в эти дни сеятелей почему-то охватывала тревога.

А нынче утром все опять напялили кожушки. Кряхтят, переминаются, в досаде и нерешительности посматривая на холодное, стылое небо, - может, еще оттает задубевшая земля? Надеялись, похоже, на чудо. Неожиданный подвох расстроил Теклю. Да, не цветами устлана дорога полевода. "Молода еще, не пришлось хлебнуть горя", - толковали меж собой сеятели.

На ту пору примчалась бричка. Мягко прогибались рессоры под тяжестью упитанных тел. Это Родион Ржа с Селивоном. Багровые - верно, от ветра, набрякшие лица. Решили проверить бригаду. Опытным, хотя и малость посоловевшим взглядом окинули поле. Сразу заметили - топчутся сеятели без дела. И тут же бригадира к ответу: почему бездельничают, не сеют? Чего в небе ворон считать!

Текля словно бы в некотором смущении повела плечами - чувствует, похоже, себя виноватой. А что можно сказать, если тебя спрашивают, почему идет снег или дует ветер.

- Земля мерзлая, не видите, - бросила наконец непочтительно.

- Не земля, а настроения мерзлые! - резко оборвал Родион.

Он не потерпит пустословия, поставит ее на место. Зазналась слишком. Уж он ли не знает, как с кем вести себя? Мудровать никому не позволит.

- Комья, как орехи, тарахтят под бороной, - беспомощно произнесла Текля. Что она могла еще добавить?

Пастух Савва, временно, пока скотину не выгнали, возивший зерно на поле, вставил словечко, словно его кто тянул за язык:

- Зря нападаете на дивчину, Родион Маркович, вон как лужи заледенели - не пробьешь, колесом не раздавишь. Как можно сеять?

Все равно как против шерсти погладил председателя!

Кто бы говорил, да не пастух Савва. Со своими делами не справляется, а туда же - вздумал учить людей, у которых своего ума палата. Ему бы прикусить язык да слушаться чужого совета, чем соваться не в свое дело. Большего молчуна нет, а сегодня, незваный-непрошеный, что-то разболтался, в спор полез с председателем. Дурной пример заразителен, за Саввой наперебой стали оправдываться, защищать Теклю и сеятели с бороновальщиками.

- В бороне зубья ломаются, да и трактор не тянет культиватора, скачет по мерзлой земле.

- Защитники объявились, ишь ты, чем вздумали голову морочить, подскочил на выручку председателю Селивон. Ох и хитер! Строго так говорит дивчине: - А ты массовую работу веди!

Как же приняла его слова Текля?

- Тут лемеха клепать надо, лезвия в палец!

На смех подняла Текля. Нет, видно, добром ее не взять.

Селивон заметил, как зашевелились в лукавой усмешке бороды, усы, брови. Взбесила завхоза Текля своей неуместной шуткой, а вместе с ним и председателя, пригрозившего притянуть бригадира к ответу, если вовремя не посеет. От Урущака был приказ: до воскресенья покончить с севом ранних колосовых. Родион грозил прикрутить гайки. Пускай бригадир сделает выводы. Вечером радиоперекличка - с чем ему выступать? Райзу требует сводку. Быть может, ей бы хотелось, чтоб мы оказались на последнем месте? Людям на посмешище? Чтобы Кулики нас опередили, отняли почет и славу? Текля хочет, видимо, чтобы колхоз плелся в хвосте! Но Родион не потерпит этого. Почему Бишкинь обогнал нас?

- У них песчаные земли, - говорит Текля, - к тому же на южном склоне бишкинцы всегда сеют раньше нас, почва там скорее подсыхает. А мы погонимся за ними - и станем сеять в стылую землю или в болото? В неразработанную землю?

Очень рассердил этот неуместный ответ председателя и завхоза. И сеяльщики, по всему видно, одного мнения с бригадиром.

- От нас райзу требует, понимаешь ты это или нет? - вне себя кричал Родион.

- Вот каким манером ты воспитываешь массу! - шумел вслед за ним завхоз.

- Бригадир должен вести бригаду, а она в хвосте плетется! Да, в хвосте! - во всеуслышание заявляет Родион. - Хоть бы не перечила, коли виновата, не выводила из себя людей.

Председатель и завхоз навели порядок в бригаде, провели массовую работу, устранили недочеты, о чем и доложат на вечерней радиоперекличке. Дали указания: мало-мальски отойдет земля, немедленно сеять - и тронулись к дому, чрезвычайно довольные и погожим днем, и песней жаворонка. С огромным хозяйством приходится управляться, без них все бы прахом пошло.

Уже садясь в бричку, Родион отдал еще одно распоряжение:

- Семена сконцентрируй в кладовой!

Селивон дернул вожжи.

- Видно, придется сеять с прокурором, - пригрозил напоследок председатель.

- Я вижу, вас интересует рапорт, а не урожай, - дерзко бросила Текля, но начальство пропустило ее слова мимо ушей.

Колхозники недоуменно смотрели вслед бричке, дребезжащей по мерзлой дороге.

А придет ночь - все люди спят, одному Родиону не спится: сушит себе голову, как бы наладить хозяйство, чтобы поприбыльнее было. Раз Родион сидит в конторе, значит, люди могут спать спокойно. Он обо всех позаботится. Поглощенно перекидывает листки календаря, ищет там что-то, записывает. Но как ни крепок, а ко сну клонит и его. И вдруг счастливая мысль осеняет Родиона. Он зовет сторожа и приказывает позвать Саньку.

Седобородый Сидор, привычный ко всяким неожиданностям, мнется на пороге, - должно, невпроворот дел у председателя, ежели так поздно засиделся, но при чем же тут дивчина?

Родион свел брови, буркнул с досадой:

- Скажи, что вызывают к телефону... из райцентра.

И сторож исчез в глухой ночи ради важного дела - поднять дивчину.

Все давно спят, лишь в конторе окна светятся.

Начался сев, и среди бригадиров пошли споры. Дорош посеял яровую пшеницу, а старое свекловичное поле не окопал. Текля на собрании распекала председателя за недосмотр. Придирчива, криклива. Надо, мол, предотвратить беду. Приятно ли это слушать Родиону?

- Проснется долгоносик и тучей полезет на плантацию!

При всем народе осрамила Родиона, поставила в неловкое положение опытного хозяина.

- Надо уничтожить на старом поле вредителя, а не ждать, пока он расползется по молодой плантации!

Девка учит председателя! Когда такое бывало! И собрание слушает. Что подумают, какими глазами станут смотреть на Родиона? Дойдет до Нагорного позор на всю округу. А уж что дойдет, можно не сомневаться. За этим дело не станет. Мало ли недоброжелателей у Родиона? Злые языки разнесут, рассвистят на весь свет! И снова Нагорный будет при всех распекать его. А ты хлопай глазами, терпи издевательства, насмешки. Редко кто не завидует Родиону - вон какое хозяйство развел!

И председатель напустился на Дороша. Почему не выполнил приказа? Думал, так обойдется? На каком основании его бригада не окопала старое поле? Пригреет солнце, расползется долгоносик - лови тогда его! В какую копеечку это встанет! Сколько трудодней ухнет?!

- Чтоб завтра же старое свекловичное поле было окопано! - строжайше приказывает Родион.

Долговязый, обросший Дорош хмуро оглядывает собрание: насупленные лица, недружелюбные возгласы. Все словно сговорились - виноват кругом один бригадир. Ежели председатель учит бригадира - куда ни шло, так положено. Но можно ли стерпеть, если какая-то девчонка командует тобой? Подняла целую бучу! Подстрекает народ! Будто Дорош первый год хозяйствует. Очень нуждается он в ее советах!

- Какие убытки? Чего зря болтать? - недоумевает Дорош. - Да ведь через дорогу Кулики посеяли свеклу, а наша где? Долгоносик на чужую плантацию полезет, нашей не тронет!

Странно, почему собранию так весело? Шум, рев поднялся. До ушей Дороша долетают злые шутки, колючие словечки. Но не так-то просто вывести Дороша из равновесия. И он упорно стоит на своем:

- Пускай соседи и окапывают себе на здоровье, защищают свою плантацию, задерживают, ловят долгоносика. А нам чего беспокоиться? Очень нужно чужую беду расхлебывать, терять трудодни! Неужели долгоносик полетит за пять километров на наше свекловище, когда через дорогу плантация соседей? Туда и полезет долгоносик! Будто делать нам больше нечего! Позарез припекло просо сеять, гречиху, кукурузу, подсолнух, огороды не засажены, каждый день дорог, а мы с какой-то радости станем окапывать старое поле, отрывать силы!

Увы, и эта его речь не произвела на собрание должного впечатления, никак оно не хотело соглашаться с бригадиром. Снова пришлось Дорошу выслушать обидные слова. И только завхоз Селивон с кладовщиком Игнатом, спасибо им, взяли бригадира под защиту. Не раз они имели случай убедиться, какой это опытный, бережливый человек. И пытались убедить в том же собравшихся.

- Ведь за наш же колхоз Дорош болеет, не хочет бросать на ветер трудодни. О нашем благосостоянии заботится. Нашей свекле долгоносик не угрожает, и поле наше в безопасности, ну, а соседи пусть себе на здоровье окапывают, спасают свою свеклу. Вместо того чтобы спасибо сказать человеку за то, что дорожит нашими трудоднями, Текля, а за ней и Павлюк с Завирюхой, по своей дурной привычке, подняли бучу, расшумелись, напали на Дороша, заодно и на председателя, честят. А за что? За то, что человек добра нам желает.

Собрание, однако, ни благодарить Дороша, ни признавать за ним каких-то особых заслуг не пожелало. Даже наоборот. Опять выступила Текля и опять завела канитель насчет старых пережитков, мелкособственнических настроений. Комсомолец Марко еще дальше пошел: заговорил об антигосударственных тенденциях. Набрался на конференциях разных заковыристых слов. А уж о Павлюке да Мусии Завирюхе и толковать не приходится, те без всякой жалости высмеяли бригадира, завхоза и кладовщика: затхлой стариной, мол, несет от их речей. Разве это голос молодого социалистического поколения?

Мусий Завирюха, давно известно, славится склонностью к краснобайству - целую лекцию прочитал насчет того, что в нашем обществе нет ничего чужого, все добро наше, народное.

Что оставалось делать Родиону? Легко ли ему слушать, как Павлюковы подпевалы ругают бригадира, да и его самого? Жалко было кума Родиону, да ничего не попишешь. Шаль кума, да жаль и пива. Короткое мгновение, и Родион прикинул, как лучше вывернуться. Политика!

На этот раз он не послушался своих верных дружков и советчиков завхоза и кладовщика. Занял разумную позицию, признал, что поведение бригадира действительно заслуживает осуждения, сказал, что нужно искоренять негодные привычки, повести решительную борьбу со старыми пережитками, как учит партия.

Колхозники теперь могли видеть, какого защитника новых порядков имеют они в лице Родиона. Разгневанный, непреклонный, он решительно осудил недостойный поступок бригадира, пригрозив жесткими мерами, ежели бригадир не исправится. Кулики могут пожаловаться, а дознается райцентр - кому тогда влепят выговор? Разве не Родион отвечает за порядки в колхозе? Опять хлопать глазами перед Нагорным? Родион хочет иметь чистую совесть. И здесь же, на собрании, он строго приказал бригадиру окопать прошлогоднее свекловичное поле, предупредить возможное бедствие. С соседями надо жить в мире и согласии, а не насылать на них долгоносика. Осмотрительный, проницательный председатель правильно рассудил, спас людей от напасти. Все почувствовали удовлетворение. Кое-кто, правда, недружелюбно посматривал на Теклю.

Сень тоже ввязался в спор с Дорошем, пустился при людях поучать его да наставлять. Кому это приятно? Что могут подумать о Дороше, опытном хозяине, если каждый желторотый юнец начнет вправлять ему мозги?

- Поле у Дороша покрылось корочкой, кукуруза желтеет, скручивается. А ведь ни для кого не новость, что боронованная земля лучше держит влагу... - говорит Сень.

- Борона ломает неокрепшие стебельки, - доказывает свое Дорош.

Так и не стал бороновать кукурузу, ругал агрономов. Советчики нашлись! Затвердили, что боронование поднимает урожай. А что хрупкий молодой стебель ломается при этом - им пустяк! Так и посевы загубить недолго!

Сеню удивительно - что плетет человек! Или вот: куда это годится бороновать кукурузу по росе, на ранней зорьке? Пусть пригреет солнце, кукурузный стебелек чуть привянет, пускайте тогда легкие деревянные бороны. Они разрыхлят корочку, закроют трещины, пробудят силу роста.

Дорош с явным недоверием отнесся к совету тракториста. Мало того, что Сень публично подрывает авторитет бригадира, он еще надумал ставить ему в пример Теклю:

- А почему Текля бороновала кукурузу и ни одного стебелька не поломала? Не потому ли у нее такая отменная кукуруза?

В печенках у Дороша эта девичья бригада сидит!

В людной конторе после собрания к Текле подошел Тихон:

- Завтра буду культивировать твою свеклу.

Текля решительно возразила:

- Вчера только трактор закончил шаровку, а через день опять культивировать? Пусть свекла укрепится.

Совести нет у парня. Отвечает вызывающе:

- Мне надо выполнять план.

- А у меня чистое междурядье, и я не хочу, чтобы пересыхал грунт.

Тихон убедился: нелегко уломать бригадира. Сказал с неприязнью:

- Ты, я вижу, упряма!

Стояла на горе, плакала...

Дружно зеленеют поля, пахнет душицей, полынью. Тучные хлеба нежатся на солнце, жадно впитывают ласковое тепло, переливаются сизыми волнами. Струится, колышется воздух - каждая стеблинка дышит! Купается взгляд в неоглядных далях. Не то в трубы трубят, не то звон плывет по степи. Кругом гудит, жужжит, летают облепленные золотистой пергой пчелы, кричит перепел, заливается жаворонок, неумолчно разносится звучное кукованье кукушки, и дергач подает свой хоть и не очень чистый голос. На лугу, где отливает синевой река Псел, гудит выпь, глушит рыбу, слышится визгливый крик чайки, не жалобный, как всегда, а прославляющий погожий день. Меж хлебов вьется белый платочек, девушка вышла в поле с печальной думой, сбегает по лицу слеза. Как прекрасен мир! Век бы смотреть, слушать песню земли. Раскрыла набухшую, смуглую от загара грудь, пусть сечет ветер, опаляет солнце. Босая нога прильнула к росистой траве. Текля прислушивалась к голосам весеннего поля. Сквозь марево жарко припекает солнце, в воздухе душно, парит. Девушку разморило, хотелось упасть в изнеможении на траву, забыть, передремать мучительные воспоминания.

Зеленое половодье разлилось далеко-далеко. Звенит воздух. Все полно весеннего обаяния. Сколько солнца вокруг, сколько дающего радость труда! Не насмотришься, не наслушаешься, не налюбуешься! Реять бы свежим ветерком над нивами, нежно касаясь крылом, слушать, как стеблинка со стеблинкой перешептываются.

По склону горки карабкается сирень, синие яры, намытые вешними водами по берегу Псла, усеяны цветами, повыбрасывали свои свечки каштаны, развертывается дубовый лист, изумрудно-зеленые буруны-перевалы побежали над кручей, светясь, переливаясь на солнце; на смену бледным, чуть с прожелтью тонам наплывала сочная зеленая краска, густая, что смола... Где-то в зарослях ворковала голубка, щелкал соловей. Под горой бьет ключ, сбегая в Псел. Вот соловей примолк, а вода все журчит. Дорога исчезает в зеленом туннеле, пахнуло орешником, лесной прелью. Освещенные солнцем, распростерлись бархатом меж холмов черные пары. Дремучий бор, привольное поле, очисть душу от незаслуженной обиды и надругательства!

Облитый солнечным маревом, раскинулся сад - разлив пушистых белоснежных яблонь. Глазом не окинешь - столько их. Бледно-розовая нарядная яблоня щедро раскрыла свои медовые венчики пчелам.

Роскошное, облитое цветом дерево - песня моя! Отдыхаешь душой, глядя на тебя. Слава трудовым рукам, украсившим землю! Звенят пчелы, густо обсыпали яблоню. Порхают, щебечут пташки. Или это сердце песню весны поет? Чуть дохнул ветерок, и словно порошей присыпало землю. Играет красками весна. Черная галка села на дерево в белом уборе. Что гроздья, набухали красноватые бутоны-почки, вот-вот брызнут цветом. Буйно цветет сад белый, фиалковый. Что это - девичьи мечты или песня витает над полями? Точно кровью облита титовка. Вишни что дивчинки стоят. А у дороги сухое-сухое дерево - груша, расщепленная, с уродливо торчащими ветками, и тоже цветет!

За садом весело колышутся тучные всходы пшеницы. И засуха не взяла. Выстоял стебель, не засушило его, не прижгло.

Как, откуда пришла в ее сердце радость - непостижимо. Словно рукой отвернуло постылые думы, и она вдруг почувствовала: что значат ее личные невзгоды, когда кругом так бурно, так пышно цветет жизнь!

Девушка стояла под яблоней. Лепестки, тихонько кружась, нежно осыпались ей на голову. Словно счастье дарили.

Селивон давно пришел к выводу: ежели бы не ферма, не было бы дрязг и неприятностей. Жили бы себе припеваючи, купались бы в траве, а теперь навеки утеряно спокойствие.

Вредный человек этот пастух Савва! А уж настырный! Напустился на председателя:

- Тонна веса в быке, а ты ему даешь два килограмма дерти? На одной траве думаешь его продержать? Или на цвелой просяной соломе? Заморишь быка, потеряет силу. А тогда пастух виноват?

Родион даже ухом не ведет. А на что дружки-приятели?

Конюх Перфил говорит пастуху:

- Быками не пахать.

- Хуже - покрывать, - бросил пастух.

Так и не договорились ни до чего.

Павлюк, заваривший всю эту кутерьму, вступился за пастуха. И когда Родион твердо сказал: "У меня посевная", - Павлюк резко возразил: "А это разве не посевная?"

Пристало ли Родиону выслушивать подобные дерзости? Мало того, пастух раззванивает всюду - приходится, дескать, терпеть от Родиона утеснения. Может, кое-кто из приятелей пастуха, из тех, у кого мозги набекрень, не прочь и посочувствовать Савве. Мусий Завирюха - и не он один - близко приняли к сердцу эти жалобы. Пошли плести небылицы о Родионе - злые языки рады подхватить наговор, - будто Родиону ферма как бельмо на глазу! Пастух, мол, двух быков вырастил - Рура и Гусляра, других таких не сыскать во всей округе, - пастух выходил породистое стадо, а председатель будто бы не выносит пастуха за справедливый характер да за острый язык, а может, Саввины достижения ему костью поперек горла стали.

Удивительно Родиону: и зачем это нужно друзьям Павлюка доказывать, будто такой уж незаменимый работник пастух Савва, что и поставить больше некого на его место?

Родион еще подумает; его дело решать, так это или не так! Еще, чего доброго, пастух вобьет себе в голову, будто весь мир на его быках держится.

Пастух не выдержал, раззадорил его Родион.

- А ты попробуй подступись к ним - мигом на рога подымут! Не посмотрят, что ты председатель! Думаешь, твоего окрика испугаются? А со мной - как ангелы. Перевести хочешь чистокровных быков!

Не по сердцу он Родиону - Савва давно это знает. Кто такой пастух? Знатный человек. Его имя занесено в книгу почета. Родион же не хочет, чтобы какого-то пастуха превозносили, на выставку посылали. Пастух и за свои поедет, если нет ресурсов.

Весь этот спор вспыхнул перед заседанием правления колхоза "Красные зори".

На заседании Павлюк доложил правлению об угрожающем положении дел на ферме: как только стадо перевели из стойла на пастбище, надой снизился на триста литров. Это встревожило на ферме всех. А что думают члены правления?

Выступление Павлюка показалось пастуху слишком сдержанным, и, повысив голос, он вскинулся на Родиона:

- Давай корма! А если бы над тобой сто голов заревело?! Чего ты нас на болото выпихиваешь? Осока да лепешник! Всю скотину хочешь согнать в одно место? Чтоб толклась на перегоне. Сначала колхозники со дворов наперегонки гонят, чтобы молодую травку захватить. А уж после, когда деревенское стадо напасется вдоволь, истопчет пастбище, ферма идет! Мы еще доим, а со дворов уже повыгнали... и в орешнике пасут, молодые побеги губят.

- Так выгоняйте раньше. Кто вам не дает? - заметил Селивон.

- Будто ты, Селивон, не знаешь, что на ферме доят по десять коров, а твоя хозяйка - две?

И председатель с завхозом должны терпеливо слушать, как неуважительно разговаривает с ними пастух. Да еще осмеливается обвинять в беспечности.

А Павлюку того и надо, сорвался с голоса, зашумел: пропадет, дескать, ферма, гордость наша! И требует невозможного: отвести пятьдесят гектаров пастбища для фермы.

Родиона оторопь взяла, у завхоза потемнело в глазах. Кладовщик Игнат в себя не может прийти. В своем ли уме Павлюк? Насупились, опустили носы, посматривают исподлобья.

Кладовщик Игнат, радея о достатке колхозников, убеждает: сена ведь перепадет на трудодень больше, если ферма не обратит сенокосные луга в пастбище.

Чего ж тут долго доказывать! Селивон согласен с кладовщиком. Он лишь развил мысль предыдущего оратора.

- Ну ладно, ферма возьмет под выпас пятьдесят гектаров сенокосу - а что же нам на трудодень останется?

- Доход с фермы, - говорит Павлюк.

В зале поднялся шум.

Игнат:

- Не нуждаемся!

Перфил:

- Никакой выгоды!

А Селивон уж тут как тут с выводами:

- Пускай ферма топчется под Куликами!

И сослался на соседей куличан, у которых нет фермы, да зато приходится по пуду сена на трудодень! Как не позавидовать!

Кладовщик Игнат торопится подлить масла в огонь. Вторую корову прикупить можно бы. В Сумах, в Лебедине, в Гадяче рынок три раза в неделю - вернее дохода не сыскать! А то - отдайте ферме весь сенокос на выпас!

Павлюк снова - в который раз! - начинает перечислять выгоды, связанные с фермой. На всю округу, на всю республику вывели чистопородный Лебединский скот. И себе и людям на пользу. Поднялись доходы, богаче стал трудодень.

- А разве наши колхозники у себя во дворах не завели тех же чистых кровей удойный скот? - поспешил Мусий Завирюха поддержать Павлюка.

Но Селивон стоял на своем:

- Хотите в почете быть и при деньгах!

- За передой вам надбавка, а нам что? - вмешался кладовщик.

Все ждали решающего слова председателя. И он сказал, руководствуясь отнюдь не пустяковыми соображениями:

- А что скажут люди, ежели отавы не будет?.. Скотине выпасем луга, и я не возьму второго укоса. Сами видите, какое нынче сухое лето!

Кое-кому ответ председателя показался заслуживающим внимания. Селивон с Игнатом просияли, услышав эти слова. Когда же председатель вспомнил еще и о сенозаготовках и о том, что он обязан выполнять государственный план, думать о конях для нашей армии, которые необходимы для обороны, - тут Селивон окончательно убедился, какой мудрый человек этот Родион Ржа! Правильный и вместе с тем осмотрительный. Селивон из кожи вон лезет. Кто осмелится обвинить председателя в нечестных намерениях или в нерадивости? Ведь не о собственном кармане - о государственном коне проявляет заботу, крепит оборону. Честь и слава таким людям! У кого повернется язык осуждать за это председателя?

Увы, нашлись такие... не перевелись, на беду. Попытались взять под сомнение искренность Родиона. Устин Павлюк насмешливо сказал:

- Было бы здорово, если бы скотина совсем ничего не ела.

Слышали вы что-нибудь подобное? Всегда эти злоязычники стараются охаять председателя!

- Родион хлопочет не столько о государственных интересах, сколько о собственной усадьбе, - настаивает Павлюк.

- Чтобы побольше сена досталось на трудодень. И не скармливать его на ферме, - добавляет Мусий Завирюха.

Спасибо, Селивон с Игнатом встали на защиту.

- Клевета! - горланили они, заглушая все остальные голоса.

- Поклеп! - гремели бригадир с конюхом.

Но тут вмешался Марко, стал доказывать - по молодости да неопытности, не иначе:

- Колхоз имеет триста гектаров сенокоса, а председатель норовит загнать ферму под Кулики - на ржавые болота, в мочажины, в лягушечью коноплю...

А пастух Савва внес последнюю ясность:

- Какая в той траве питательность, коли вся витамина повымокла...

- Самая болотная трава - осока да лепешник! - совсем обычным тоном поддержал батьку Марко. - На таком пастбище скотина отощает, спадет с тела.

И стал требовать: пусть отведут такой участок для пастбища, чтобы скотине было где разгуляться.

Родион, которому невтерпеж стало дальше выслушивать эти непомерные требования, в запальчивости крикнул:

- Не будет по-вашему! Я здесь хозяин! Единоначальник! Подавайте на меня жалобу, если я неправильно поступаю! Павлюку загорелось выпятить свою личность, а председателя чтобы на задний план, на задворки!

- Наша обязанность - думать о кавалерии! - сказал преисполненный важных забот Селивон.

- Не так за армейскую кобылу волнуется Селивон, как за свою усадьбу... - трунит над завхозом Мусий Завирюха.

Ничего умного он, конечно, не сказал. Старая песня! Правлению не пристало и слушать. Павлюк сделал последнюю попытку убедить правление:

- Почему бы нам не скосить немного жита на зеленый корм, а на том месте посеять гречиху или просо?

- Нет таких указаний! - коротко, но властно отрезал Родион.

Бурное заседание правления, с которым Павлюк связывал столько надежд, не дало ожидаемых результатов.

Мусия Завирюху это не удивило.

- Новость ли? В правлении засела Селивонова шатия-братия, остальные робкие да безголосые, отмолчались, не посмели пойти против председателя.

Разбрелись хмурые, молчаливые.

Снова и снова сходились на взгорье, под раскидистым дубом. Опаленные солнцем лица, тревожные взгляды. Ветер гонит полем сизые волны, позакрутились легкие, что перышко, листочки ячменя, сухо шуршат, шелестит дуб пересохшим листом. Дохнет ветер - хоть кирпич обжигай.

Запекается зерно в колосе. Выпаривается молочко. Пустые колоски топорщатся, шуршат, совсем как пырей-трава. Кружат по полю вихри, гуляют по хлебам до самого горизонта.

Не озеленил май земли. Выгорела трава на взгорьях, по склонам оврагов.

Плачется пастух Савва, жалуется друзьям. Высохли луга над Пслом, потрескалась земля, ногу сломать можно, негде скотину пасти. Не выходила нынче река из берегов. На что уж овцы неприхотливы, и те как примутся блеять - тоска берет. Трещит, ломается трава под ногами.

Молчат люди в унылом раздумье.

- Земля перегорела в пепел, - говорит садовник Арсентий. - Вишни одна мелюзга, не крупнее паслена, кислые, как щавель. Под деревьями синие круги - падает увядшая сморщенная слива. Фрукты не зреют, а спекаются.

Мавра, шедшая от коровника с ведром, услышав невеселый разговор, тоже остановилась. У нее своя забота:

- Не картошка - одна ботва, лебеда, голый корень. Где ж завязаться в горячей земле картофелине. А если и завяжется - сморщенная будет, что сухой гриб. Кукурузные початки - с заячий хвост. Подсолнух не успеет вытянуться, как уже дубеет, и мелкий, как ромашка. Просо рыжеет, помидоры печеные.

Еще больше тоски нагнала.

Мусий Завирюха даже рассердился.

- Не везде так, - неохотно буркнул он.

Разве он чувствовал себя когда-нибудь беспомощным перед лицом стихии? Однако на этот раз Мусий все больше молчит да прислушивается - пусть выговорятся.

Люди нет-нет да и взглянут на безоблачное небо - не набегает ли тучка? Где там, воздух сухой, горячий - откуда тучке взяться? Вдруг издалека явственно донесся гром. Парит. А может, и соберется дождь?

Только откуда же этот гром взялся? Разве что из-за леса наплывет дождевая туча? Погромыхивало все сильнее, все ближе. Люди оживились. Но очень скоро все поняли: это грохотала телега по тряской дороге. Сбежала улыбка с лиц. Как далеко разносится звук! Ребенка мать зовет - так голос звенит на всю улицу.

Не вяжется у соседей разговор, вяло бросят словечко-другое и ответа не ждут.

- В беде люди озлобились, - с горечью сказала Мавра, - как змеи стали. Вода в колодцах повысыхала, бегают туда-сюда, тарахтят ведрами. Коров поить на Псел гоняют.

Не удивляйтесь, право же, иной раз пчелы открывают пасечнику глаза, предвещают - к урожаю или к засухе. Усядутся возле улья и жужжат-жужжат. Значит, нету силы у пчелы, ветер подул, она падает. Вытянешь ведро из колодца - полно пчел. Прохлады ищут.

- Овес побелел, легкий, что ковыль, шелестит жалобно, горестно.

- На дереве лист горит...

- Скотина осоке рада, до того трава вокруг выгорела.

Наслушавшись невеселых разговоров, тракторист Сень напоминает, что не всюду засуха выжгла хлебные поля. Вон у Текли в бригаде и пшеница и жито колосок к колоску. Клонится под тяжестью зерна колос, хлеба посеяны густо, прохладно корням, не выжжет солнце. И кукуруза выкинула богатые початки.

Мусий Завирюха заметил, что песчаные почвы лучше держат влагу, а чернозем трещины дает, через них влага испаряется. На серых песках жито хорошо в рост пошло, заколосилось, потому - с осени всходы дружно взошли.

- Широколистой кукурузе требуется жирная земля, - говорит звеньевая Галя. - А в Теклиной бригаде земля хорошо удобрена.

- В засушливое лето не все удобрение растворяется, - поясняет Мусий Завирюха.

- Это правда, - подхватила Галя, - кукуруза было желтеть начала. Девчата носы повесили - верно, азоту мало. Земля - кремень, сапка прямо-таки искры высекает.

- Целую зиму Текля валы нагребала; пошли снега, замели поля, земля вобрала в себя влаги - силищу... - сказал Сень, - это и помогло...

За разговорами и не заметили, как затянуло небо.

Галя взволнованно вскинула рукой:

- Смотрите, смотрите, ласточки об землю бьются - к дождю! Как низко летают - хорошая примета!

Никто не проронил ни слова; глаза были красноречивее слов умоляющие, горестные, суровые, - ох, уж это безоблачное небо! Безоблачное? Потемнел день... Затянуло небо... Погромыхивало... Мгла сгущалась, наползала грозная туча. Все вокруг затихло, притаилось в напряженном ожидании. Наливались надеждой сердца.

Пронесся порыв ветра, взметая пыль на дороге. С дерева полетели сухие листья.

Приникли к земле хлеба.

Закрутил неистовый вихрь, неся клочья соломы, обламывая ветви. Гром грохотал, непрестанно слепила молния.

На раскаленную землю скупо брызнул дождик, даже пыли не прибил.

Мгновенно густо-серая туча затянула все небо, не то пыль зловеще-багровая. Стало трудно дышать. Ни поля, ни дороги, ни села ничего не видно.

- Если на раскаленный камень плеснуть холодной воды - пар поднимется, - говорит Мусий Завирюха.

Солнце жжет немилосердно, высушивает почву - неоткуда свекле набраться соков.

Текля в тревоге стояла на краю поля. Завяли рядки. Листочки только-только пробились, едва отстояли их от вредителей, так теперь от солнца вянут, свариваются.

Нежный, слабый стебелечек! Сколько ума и сердца надо, чтобы вырастить тяжелую, сочную, белую, обильную сахаром свеклу.

Тревога борется в девушке с радостным возбуждением. Чудесный, милый, веснушчатый Сень! Загорелый, чуть нахмуренный, с вдумчивыми глазами. На него, на Сеня, вся надежда у Текли. Не раз спасал он от беды. Выручит и на этот раз.

Почему-то вспомнилась верная подружка Галя. Спокойная, надежная дружба завязалась у Сеня с Галей. Приятно смотреть на них.

А что ждет Теклю? Горькие воспоминания мучают, сжала сердце тоска. Счастливы люди, которые не теряют власти над собой.

Сень вывел дивчину из задумчивости.

- На двадцать сантиметров в глубину земля сухая, - сказал он, с усилием выворачивая ком земли. - Почему свекла плохо растет? Земля как кирпич, сдавила корень, не дает дышать.

- Лист свернулся, пожелтел, - жаловалась Текля трактористу. Подкормить бы надо, - добавила она неуверенно. Ученицей чувствовала себя перед этим известным в районе трактористом.

Сень мягко улыбнулся, уловив, верно, оттенок растерянности в голосе девушки.

- В засушливое лето очень важно поглубже подживлять корень, поглубже пускать сошники. Задубела земля. Вот я и прикидываю - как бы так подкормить, чтобы не перевертывать пласта, не повредить рядки.

Дивчина в восхищении смотрела на Сеня: в самую глубь пласта старается проникнуть, понять, что к чему. Но озабоченный Сень не замечает ее взгляда - не до того ему.

Текля случайно слышала разговор между трактористами. "Мне очень трудно вырабатывать норму, - жаловался Сень, - после Тихона приходится пять часов приводить в порядок трактор". Сердечный, честный работяга Сень! Придет вечер, Текля всем поделится с подругой, с Галей.

А насчет того, как удобрить землю минеральным раствором - этим уж Мусий Завирюха ведает, он научит дочь так подкармливать корень, чтобы не сжечь свеклу. Это он, суровый старик с всклокоченной бородой, заправляет урожаем. Тут все ниточки тянутся к лаборатории Мусия Завирюхи. Какое растение ни возьми - отсюда, и только отсюда, берет оно свое начало. Чудодейственной рукой гонит по стеблю соки Мусий Завирюха, развеивает по полю медовый запах гречихи, обильным цветом, как снегом, осыпает сады.

- Когда развивается лист, азотом удобряй почву, - учит он дочку, - а уж как лист развился, корень удобряй.

В своих руках держит Мусий Завирюха плодоносные силы.

Аммиак! Немудрено и сжечь корень, если дать слишком насыщенный раствор.

Мусий Завирюха растолковывал бригадиру Дорошу, как разбавлять удобрение.

Калийной соли передать - опять же пожжешь.

Прошлый год на опытном участке Мусий Завирюха вырастил свеклу - как свинцом налитая! И сахаристая же! А у Дороша - дупляки.

Земля горит, стянула все жилочки, выдавила воздух, схватила свеклу за горло - чем дышать?

Сень так ведет трактор, что сошники землю рыхлят, а пласты не переворачивают, - удобренная земля отходит, жадно вбирает влагу, рассасываются живительные соки.

Повеселели обгоревшие под солнцем лица.

- Вырвали свеклу у засухи.

Кое-кого брало сомнение:

- Поможет ли?

Мусий Завирюха думает вслух. Сколько нужно душевного жара, энергии, ума, какая сила техники потребовалась, чтобы подчинить себе природу! Изготовленные по способу Сеня сошники не гремят, не рвут комья, не выворачивают целыми пластами, рыхлят легко землю, крошат задубелый грунт. Глубоко закладывают разбавленную водой удобрительную смесь, чтобы не выдул ветер, не высушило солнце, а все впитал в себя корень.

Правильно говорит Мусий Завирюха, и люди благодарны Сеню: сумел сделать "реконструкцию" машины. И сейчас в туче пыли ведет трактор, некогда даже послушать, о чем там народ судит-рядит.

Не прошло и трех дней - зазеленела свекла, расправила пышный куст листьев, стелет широкий сочный лист по земле пустила молодые ростки.

- Почва обогатилась за счет микроорганизмов, - объясняет Мусий Завирюха. - Пошла свекла в рост, аж скрипит! Лист чернью отливает.

Каждому теперь ясно, как эта самая земля вертится.

С кем поделиться обидой старому пастуху?

Сидел Савва над Пслом, глядел на широкие листья кувшинок, слушал, как плещется, журчит на отмели вода, и думал свою горькую думу.

Пепельно-серой масти стадо бродит у берега, щиплет траву. Далеко протянулось под горой село Межирич. Вольно раскинувшиеся луга усеяны копнами. Пригретые солнцем вербы источают горький запах, воздух напоен пьянящим ароматом луговых трав.

Серо-мраморный бычок отбился от стада - авось не заметит о чем-то задумавшийся пастух. Но вот раздался строгий окрик Саввы, и бычок послушно выбирается из приболотья, - и всего-то хотелось от мух спрятаться, поискать травки посытней.

Коровы, неторопливо перебирая губами, щиплют тощую траву на песчаных буграх. Стрекочут кузнечики.

Из густой зелени садов торчат островерхие хаты, до самого горизонта колышутся тучные нивы, глаз невольно тянется туда, где синеет лента лесов, - прекрасен мир! Прохладная вода омывает потрескавшиеся ноги. Приволье... Тишина...

Ветры, леса, горы и воды, выслушайте обиду старого пастуха! Обещали послать в Москву - и забыли о своем обещании. Свет не мил пастуху. Сидит над Пслом, тоскует. Разве простит он своим обидчикам?

Скот тяжело дышит, отфыркивается - против ветра гоняет стадо пастух. Ветер освежает животное, обдувает... Сам додумался, никто его не учил, скот и навел на мысль, - разве в книгах найдешь об этом? Или лебединская газета когда об этом слово сказала?..

Проведи, дай досыта наесться, не затормоши корову!

У бестолкового пастуха скотина повытопчет траву, перемнет, перемесит; откуда же быть молоку - гоном гонит стадо. А гаркнет, рявкнет - скотину в дрожь бросает. Савва покрикивает не то чтобы сердито, а просто так, больше для веселости.

Словно по шнурку идут у Саввы коровы. До полудня дважды пьют из Псла воду. Молоко целиком в пастушьих руках. Корова напьется и снова щиплет траву. Одна забота у пастуха - о молоке. А вот не послали на выставку в Москву.

Калымщиком председателя назвал. Ну не стерпел, ну сказал...

Необычное словечко это перелетело через степи, леса, горы и реки, да и осело над Пслом, обогатило словарь пастуха.

Такие порядки кого ни доведись заденут за живое. Кладовщик с председателем взяли на ферме двух гусаков и пошли к Селивону пьянствовать. После на лису спишут. Спасительная тварь! Сколько уж она таким, образом гусей, уток, кур перетаскала!

- Старого ты еще поколения человек! - прямо так и бухнул пастух председателю, которого водой не разлить с Селивоном.

Савва не такой, чтобы смолчать, спустить. Крепко зацепил тогда председателя и завхоза. Разве даром это ему пройдет? Чует сердце грозу. Над затоном носится, стонет чайка, словно это Саввина душа плачет.

Только неопытному глазу может показаться, что скоту здесь приволье, обильный корм, а вглядеться - кругом мочажины, заболоченные мыски, поросшие осокою, лепешником, сушеницей, гречишником и разной другой болотной травой. На песчаных буграх, что заплатками распестрили луга, полно полыни, бессмертника, мятлика.

Как пастуху не досадовать - до сих пор Самарянка не вылиняла. В мае теленочка принесла. На глазах у пастуха расплодилось стадо. Нива - внучка Самарянки, мать Гвоздики. Сильные коровы. Удойные. Колодцы молочные. Марко еще хлопчиком пас телят, присматривал за ними. И кто бы мог подумать, что сын выйдет на широкую дорогу, поставит рекорд по удою, прогремит на всю Украину? В газетах о нем пишут. Люди к нему с уважением, со всех концов страны письма летят. Надо же, чтобы такое счастье выпало. Павлюку спасибо, вывел сына в люди, передал Мавре, а та учила его уму-разуму, как свое родное дитя. А Селивон с председателем спят и видят утопить Марка, ну, да ничего, не даст его в обиду Павлюк. У этих хитрецов одна думка - сжить со света тех, кто закладывал фундамент колхозной жизни, скрутить Павлюка, Завирюху, к своим рукам хозяйство прибрать. Полновластно хотят всем заправлять. Коровы на скудных кормах отощали, шерсть облезла, сбавили молока. Не будь Павлюка, Селивон вовсе загубил бы драгоценное стадо. Павлюка - того никому не подпоить, не согнуть, не застращать, железной воли человек.

Когда Павлюк отвечал за колхоз, скотина была как налитая, так и лоснилась. Было бы побольше пастбище, а не эти мочажины, осока с лепешником, пастух знал бы, что делать: разделил бы берег на квадраты и выпасал загонами, чтобы не вытаптывать травы. Его ли учить, как поднять удой!

Где-то вдали громыхал гром, сюда доносило лишь глухие раскаты. Небо свинцовое. Клубились тучи, затягивали горизонт, наползали, давили на землю, набухшие дождем, тяжелые. Над головой тарарахнуло, загудела земля, полыхнул воздух. Обдало горячим зноем, оглушило. Ослепило, перехватило дыхание.

Текля стояла посреди онемевшего поля. Примолкли, притаились птицы. Небо набухало, грозно рокоча и все больше темнея. Вспышка разорвала черную темь. Небо заполыхало, хлынул напористый дождь, заливая землю. Вода ринулась в расщелины, в овраги над Пслом, оттуда потоки устремились в перебаламученную реку.

Сквозь пелену туч пробилась нежная голубизна.

Словно зачарованная, смотрела Текля, как булькали по лужам крупные капли дождя.

Из-за расползшихся туч выглянуло, пригрело солнце. Искрились каплями-звездочками омытые дождем травинки. Отдавала горьковатинкой верба; волчец, орешник, тысячелистник, иван-чай, утай-мед, нечуй-ветер, рудометка, белоголовец, серпорез - какое обилие, какая роскошь... Море запахов, красок. В томлении исходит паром земля. Звонкоголосая иволга славит наступающий день, щелкает соловей, стонет кукушка, звучно гукает удод, кричит перепел, стонут лягушки... Ласточка лепит гнездо, довольна, что размякла земля. Перекликаются в траве коростели, ловят вымокших кузнечиков. Купаются воробьи, по дороге бродят куры, высматривая червячка.

Жито от корня пожелтело, кое-кто уже потерял надежду, что оно отойдет; теперь же, после дождей, земля напиталась влагой, стебель жадно пьет соки.

Оглядывая поле, повеселевший Мусий Завирюха толкует дочери:

- Растворился азот, и стебель снова позеленел, омолодился...

Пожелтевший, низкий, что стерня, овес тоже после дождя ожил, вымахал густой, частый. Высокоподолянское просо, о котором думали, что оно и вовсе не взойдет, бурно пошло в рост, метелка почти как у калины!

Ожили и яровые, а озимые - те уже вызрели за это сухое лето. Первый дождь смочил землю, когда зерно уже достигло молочной спелости, когда ядро, оболочка уже сформировались.

Припозднились дожди, ой как припозднились!

Зато уж заладили чуть не каждый день. Сильные, напористые. Кругом обложило. Развезло землю...

Проливные дожди встревожили Теклю. Опасное это дело, когда зерно наливается. Колос тяжелый, а стебель еще не затвердел, хрупкий. Могут полечь хлеба.

В воздухе сыро. Набухшие серые тучи низко проплывали над землей. Туманной дымкой подернулись лес и поля, по низинам стелется пар.

Земля раскисла, оседали погребицы, вода размывала огороды, хаты стояли ободранные, грязно-желтые.

Зерно напиталось влагой, отяжелел колос, клонится к земле. Стебель слабый, а растение тянется. Погнулись кукуруза, подсолнечник. Картошку забил сорняк, ботва разрослась, а клубни не завязываются. Сено в копнах вымокло - словно конопля. Где там сушить, когда ни одного погожего дня.

Текля ходила меж хлебов. Кое-где колоски почернели, прела от сырости рожь. Ость, не высыхая, отгнивала. Если не утихнут дожди, прорасти может зерно.

Но Мусий Завирюха в курсе всех грозящих урожаю опасностей. Он все старанье прилагает, чтобы избежать беды.

Растение не успевает усваивать влагу, она не успевает испариться, питательные вещества оттого окисляются. Корень подопревает, неокрепший стебель и без бури валится. Воздух не прогрет солнцем, и ветер не продувает стебля.

Надвинулась черная, как ночь, туча, слепящие сполохи забороздили по небу, полному гулкого грохота. Снова хлынул ливень. Снова яростные потоки смыли верхний, плодородный слой на крутых склонах. Овраги переполнились водой. Клокоча, она размывала огороды, разрушала плотины, выворачивала, несла в Псел деревья. Занесла илом луга, смыла, увлекла за собой копны сена. На дорогах подплывали телеги. Стадо брело по брюхо в воде.

Бесновался ветер, ломал деревья, сбивал молодые плоды в садах. Положил, позапутал хлеба.

"Сколько человеческого труда уничтожил ливень, развеял ветер!" горестно думала Текля, всматриваясь в раскосмаченное поле.

И вдруг слезы радости навернулись на глаза: колосья пшеницы только чуть склонились набок; не полегли, не перепутались. Дорогая пшеничка! Упругий стебелечек! Выстоял против бешеной стихии. Да еще и на самом взгорье! Ни буря, ни дождь не взяли! Не поломали стебли. Никакой вихрь не смог их одолеть!

Хлеба полегли там, где солнце не прогревало, где слабее наливалось зерно. Текля задумчиво перебирала колоски, нежно, ласково водила пальцами вдоль остей. Размышляла: движение соков в стебле затруднено, и потому недружно вызревали хлеба, верхние колоски успели пожелтеть, а нижние еще зеленоваты.

Старики-бородачи - пасечник Лука, садовник Арсентий, пастух Савва, Мусий Завирюха - вспоминали давно прошедшие годы, когда ливни напрочь смывали чахлые крестьянские нивы, вода размывала, солнце сжигало поля. А теперь, вишь, выстояли хлеба против разбушевавшейся стихии, хоть и прилегли.

Для Мусия Завирюхи в этом не было никакой неожиданности. Друзья всегда признавали за ним знания, опыт. Завязался разговор о травопольном севообороте, о мощи нашей техники и умении пользоваться ею, о достижениях селекционной науки. Так уж повелось: где появится Мусий Завирюха, там неизбежно возникают ученые споры, и вообще разговор вертится вокруг науки, о том, как люди борются со стихией. Теперь человек не беспомощен в поле, что чувствует каждый, хотя еще кое-какую дань приходится платить этим стихиям. Но все это до поры до времени. Потому что природа уже отступает перед нашей силой. Перед достижениями науки.

В смятении возвращалась Текля в село. Ревет вода, бежит в Псел, уносит ветки с яблоками, зеленые помидоры. Низом прошел град. Побил гречиху, она нынче удалась густая, кустистая, - ломкий стебель.

Полегло просо - тяжелы метелки. Ну да просяной стебель гибкий, может, еще поднимется.

По огороду бродила с расстроенным лицом мать. Торчали голые подсолнухи да кукурузные стебли. Вода повымывала картофельные кусты, свеклу, капусту, занесла илом весь огород.

- Не из чего будет и борщ сварить, - плакалась мать.

- Ничего, оживет, - подбадривала Текля. Сказала первое, что на ум пришло, не отдавая себе отчета, как она здесь очутилась. Словно в забытьи поплелась к бригадному двору.

Эх ты, доля горькая! Примечает Родион - к Устину Павлюку гости обращаются, поздравляют с успехами, а Родиона обходят. Всё почему-то приписывают Павлюку: он, мол, фундамент заложил, он ферму основал... Знаток, хозяин. Кому приятно это слушать?

Похвально отзываются о Мавре, старшей доярке, добром поминают Марка, даже Савку-пастуха. А Родион Ржа что же? Председатель хмуро озирается вокруг. Чего бы ни коснулся разговор - зерна ли, сада, - Мусию Завирюху, Теклю представляют в самом лучшем свете: вот кто двигает, мол, вперед хозяйство. Садовником, пасечником не нахвалятся. А председателя будто и нет совсем. Мол, Родион здесь ни при чем. Добрым словом никто не помянет, а и вспомнит кто - лучше бы не слышать, еще того хуже. Всюду на переднем, плане Мусий Завирюха! Только Родион хочет вставить словечко - рта раскрыть не дают. Никакого уважения к председателю. Мы сами, дескать, колхозники, сколотили миллионное хозяйство. При чем тут Родион?

По всей округе о ферме слава идет. Да и только ли о ферме? А сад взять? Гости приехали изучить животноводческий опыт буймирцев, дать кое-какие указания. Потому Устин Павлюк с Мусием Завирюхой и оказались в центре всеобщего внимания. Сил нет, как расхвастались: вот какие мы умные, вот чего добились.

Гости ахают, любуются густыми зарослями над Пслом - природа им нравится. А пастух Савва, словно его кто за язык потянул, сунулся:

- А соловья здесь - силища!

Меж живописных берегов вьется река - глаз не натешится. Жарко. Вокруг разлит смолистый дух. В густом сосняке, в холодочке, за богато уставленным столом сидят знатные приезжие.

Санька тоже решила ввязаться в разговор. Что ей молчать, словно она двух слов связать не умеет.

- Какая у нас чудесная природа! А какой духовой оркестр!

Гости с удивлением уставились на нее, видно, надолго западут в память ее слова.

Родион сам любил сытно поесть, сладко попить. Тем более случаев к тому не занимать стать; косят сено, ловят рыбу, качают мед, колют кабана, бьют масло, ставят хату, мелют муку. А то просто потому, что сад зацвел либо куры занеслись. Ни одно обручение, ни одна свадьба не обойдутся без председателя. Никогда Родион не чурался людей. Но такого, как сегодня, еще не бывало. Гости не простые, из Всеукраинского института животноводства, зоотехники, ученые, специалисты - в золотых очках, у многих уже бороды белые, учат Устина Павлюка, как и что нужно делать. О выращивании новой породы скота идет речь. Вон куда шагнула ферма! Из всех районов потянулись доярки, телятницы перенимать опыт, все, как на подбор, нарядные, молодые. Леший их знает, как и подступиться-то к этим ученым людям. Устин Павлюк, Марко, Мусий Завирюха, даже пастух Савва - те держатся так, будто они всегда с учеными дело имели. Спокойно разговаривают с учеными о селекции, о том, как выводить новую породу, о приплоде, инфантильности (слово-то какое!), о кормлении и рационе. Признаться, иных слов Родиону и слышать до того не приходилось, смысла их не мог уразуметь, а пастух, поди ж ты, говорит без умолку, словечка Родиону вставить не дает.

Мусий Завирюха разговором заправляет...

- Да, - обращаясь через стол к ученому, отвечает Марко, - элитная коровка!

Тоже знаток нашелся!

Речь шла о рекордистке Ромашке. Ну что ты будешь делать?

Пасечник Лука, румяный, седобородый, сияя на солнце лысиной, тоже горячится:

- Мы еще хорошенько не знаем биологии и зоологии пчелы!

- А вы про фауны слышали? - задает вопрос пасечнику Мусий Завирюха.

Каждый торопился показать свою образованность, одному Родиону слова молвить не дают.

Заговорили о том, что стираются грани между городом, и деревней. Взять, к примеру, ну, - Мусий Завирюха обвел веселым взглядом платки, бороды, - электричество. Обычная теперь в колхозе вещь. Кино, мельницу, кухню, корнерезку, лесопилку, маслобойку, воду на ферме - все приводит в движение электричество. А какой торжественный день был, когда зажглась первая электрическая лампочка!

Мусий Завирюха не без задней мысли говорит все это - Устина Павлюка подымает. При нем ведь была построена электростанция. А Родион Ржа где был? Просто не знает чувства меры этот Мусий Завирюха.

Тут еще новость. Кулики напрашиваются в родню. Кряжистый председатель колхоза "Зеленое поле" Данько, тот самый, что расселся с краю стола, перемалывая могучими челюстями кости, хрящи, завел речь о том, что хорошо бы объединиться. Причем, забыв, по свойственной ему привычке, всякую благопристойность, обращается с этим предложением к Устину Павлюку. А ведь тот рядовой колхозник, хоть и заведует фермой. И Павлюку это, видно, понравилось.

Для Павлюка, правда, это было неожиданностью, он не сразу сообразил, куда клонит Данько Кряж. В свое время Павлюк и сам не раз подводил вплотную к тому, чтобы объединиться с "хуторянами" - так в шутку он называл соседей. Кулики, у, которых были богатые сенокосы и выпасы и ни единой головы колхозного стада, слушать об этом не хотели: сейчас вон сколько стогов сена навили по дворам, а тогда, мол, все на ферму пойдет. Неожиданная перемена поразила Павлюка.

А тем временем Данько Кряж, человек большого хозяйственного опыта, убедительно доказывал, что и земли у них подходящие, сильные урожаи собирают. Сами небось знаете?

Он искушал соседей так бесхитростно и простодушно, что не возникало и мысли, чтобы у этого человека были тайные соображения. Просто, мол, из добрососедских отношений жаждут Кулики породниться. Буймир на этом не только не потеряет, еще и в выигрыше окажется. В самом деле, общая ферма будет - хлевов не придется ставить (одного леса сколько бы пошло), трудодней не расходовать, животноводов новых не заводить... Буймир столько племенного скота развел за годы председательства Павлюка, что, пожалуй, на всю округу хватит!

У Павлюка голова кругом пошла от его уговоров. Он с удивлением поглядывал на лоснящиеся, будто салом натертые, пышущие здоровьем щеки Данька Кряжа.

Приятно, думаете, Родиону слушать, как соседи расточают похвалы Павлюку? Так и вьются вкруг него. Это он, оказывается, племенной скот развел, сад насадил, электростанцию выстроил. И Родион, насупившись, буркнул:

- Как ферма - так объединяться, а как сено - так каждый сам по себе!

Он доставил немалое удовольствие охотникам посмеяться над Куликами: "Что, съели?" Особенно старались Мусий Завирюха с пастухом Савкой - ну и вредный народ. Где, мол, Куликам, уперлись глазами в междуречье, горы им весь мир закрыли, дальше и свету не видят. Доброполье, раздолье, простор, сенокосы над Пслом... Откуда теперь взять по пуду сена на трудодень, если скот надо разводить? Партия направляет развитие хозяйства в интересах народного благосостояния и процветания страны. Кулики и призадумались: то бы на базар отвезли сено, продали по сходной цене, а теперь - заводи ферму. Когда-то еще приплода дождешься? Вот Кулики и норовят к готовенькой ферме прилепиться.

- Самим надо заводить ферму, - говорит Павлюк, - Буймир от фермы получает не меньше доходов, чем от земли: и трудодень богаче, и государству польза немалая. Кто может рассчитывать, посадив сад, с первого же года собирать урожай? Как можно наладить хорошее зерновое хозяйство, когда нет скота и, значит, нечем удобрять землю?

Мусий Завирюха воспользовался случаем и повернул разговор на то, что приходится бороться с отсталыми настроениями. Не на Кулики ли намекает? Данько Кряж не рад, что завел разговор. Знатные гости все это слышат, подмечают и очень доброжелательно относятся к словам Мусия Завирюхи.

А тут еще Текля - тоже, надо сказать, за словом в карман не полезет вспомнила под дружный хохот:

- Давно ли Данько девчат высватывал за сено в Кулики?

Гости имели полную возможность удостовериться, какой разгром учинили буймирцы соседям. Своей фермы не завели, а норовят на готовенькое прийти.

В разговор вступил пастух Савва:

- Долго ли еще намерены Кулики торговать сеном, пора самим ферму заводить!

Родион Ржа подчеркнуто громко, со всей твердостью и решительностью поддержал его:

- Правда!

Внимание гостей обратилось на него.

Но тут Мусий Завирюха развел скучную канитель - слышано уж все, переслышано - стал хвалиться колхозным садом, да скотом, да большими доходами.

Устин Павлюк, мол, десяток лет руководил, заложил фундамент, развел скот, а нынче бьется над выращиванием новой породы, не без помощи ученых, конечно. Уж не в заговоре ли они против Родиона?

Ученые гости с уважением смотрят на Павлюка. Родион все примечает, даром что глаза осовели, неприязненно косится на своих недругов. Черт знает до чего могут довести человека. Ведь по всей Украине через гостей молва пойдет. Разговор продолжал вертеться вокруг фермы, будто на ней свет клином сошелся, будто там всеми делами один Павлюк ворочает. Да еще Марко с Маврой.

А к кому же, как не к Родиону, Наркомзем командировал представителей на ферму, ставшую образцом на всю Украину! И в соседней области о "Красных зорях" слава идет. "Кто там председатель?" - поинтересуются. "Родион". "Кто там порядок наводит?" - "Родион". - "У кого корова Самарянка шестьдесят литров в сутки молока дает?" - "У Родиона".

Суровая действительность безжалостно развеяла приятные мечты. Увы, не Родион в центре внимания. Гости поднимают бокалы за Устина Павлюка, его расспрашивают, им восторгаются. И Устин Павлюк с достоинством дает пояснения - как же, знаток своего дела! Хозяин! А к Родиону ни одна душа не обращается! Порой Родиону начинало казаться, что ему бы, пожалуй, следовало оказывать поддержку Павлюку, развивать ферму, пестовать новую породу скота, по-настоящему поднимать общественное хозяйство. Но как на это взглянут его дружки - кладовщик Игнат, завхоз Селивон? И без того шпыняют: на ферму все сено ухлопываем. Это сколько бы сена пришлось на трудодни? Пятьсот пудов на двор, не меньше. Озолотиться можно. И Родиону подчас бывает трудно разобраться: не его ли это собственные мысли, до того они совпадают с мнением друзей? Куликами теперь, правда, не станут больше допекать, потому что Кулики сами завидуют соседям, не прочь объединиться с зажиточным Буймиром, чтобы избавиться от хлопот - самим ферму не заводить.

...Завидное зрелище! Статные, нарядные доярки обступили Марка. Румяные, кровь с молоком, поблескивают в улыбке белыми зубами, жадно выспрашивают, как ему удалось добиться рекордных надоев. Прогремел на всю область.

Пастух Савва также чувствует себя героем, беседует с зоотехниками и учеными о зеленом конвейере. Летом пастбища выгорают, зато сочные корма жито, вика, суданка, кукуруза - молоко гонят. Надо, чтобы круглый год сочные корма не переводились. Зимой - тыква, свекла. Устин Павлюк выработал было кормовой севооборот, так заведующий райзу Урущак воспротивился. А с ним и председатель колхоза Родион Ржа.

Свете тихий! Что слышит Родион?..

Пастух берет на себя смелость осуждать районное руководство.

А Савва, подхватив под локоть почтенного, в золотых очках ученого с седой бородкой, что-то запальчиво говорил ему, колотя себя в грудь. Высоколобый, с худощавым мягким лицом, Софрон Иванович внимательно слушал, как пастух горячо внушал ему, кивая в сторону Родиона:

- Вот что! Психология не та у него! Психология не та!

И высокие гости с сожалением и укором посматривают на председателя, а доярки и телятницы бросают на него недоброжелательные и даже насмешливые взгляды.

А об Устине Павлюке и говорить нечего. Будто ясная заря сияет, тонкий казацкий ус покручивает. С гостями только и говорит.

Родион Ржа тоже порывается вставить словечко - не то подумают, что председатель ни аза не смыслит в делах племенного животноводства.

- А кто навел на ферме порядок? - громко спрашивает он.

Да, как на грех, никто не слушает его. А вот начали колхозники Теклю превозносить - так гости сразу услышали. Когда Родион сострил, что климатические условия в их Буймире уж очень благоприятные для девчат, гости даже не улыбнулись.

Родион попробовал затянуть песню. Пел он с таким выражением, словно собирался кому-то затрещину дать. А голос что гром:

Над озером чаечка вьется...

Но никто не подтягивал, все вдруг примолкли, и Родион с голосу сорвался. Не станет же он драть горло, когда все молчат, не подтягивают (не без умысла, конечно!), лишь поводят на него недоуменными взглядами. Всё проделки Павлюка, не иначе.

Гости беседуют с Павлюком, Марком, Маврою, даже с пастухом Савкой тоже нашли профессора! - о сквозных звеньях, о комплексной системе, о том, что бишкинская ферма плетется в хвосте, а "Красные зори" на первом плане.

Софрон Иванович тоже расспрашивает, но больше дает советы по выхаживанию и выпаиванию чистопородных телят.

- Скот у вас рослый, упитанный, молочный - говорит Софрон Иванович, умело отобрано стадо, привиты новые наследственные качества, ферма действовала в соответствии с указаниями института.

- В Бишкине и Междуречье стадо отощалое, - заявили доярки.

- Устин Павлюк не жалел сил, чтобы поставить ферму на научной основе, - ввернул пастух Савва, и все приятели не замедлили подтвердить то же самое - лишь бы никто не подумал, что это заслуга Родиона.

- В Бишкине и Междуречье опытного хозяйского глаза нет, - добавил Мусий Завирюха.

А у нас, дескать, Устин Павлюк! Вон куда гнут!

Софрон Иванович заметил Мусию Завирюхе:

- Наша задача - помочь соседям, передать им свой опыт.

Ученый долго говорил о социалистическом соревновании, о новых навыках, о чертах советского человека, - Павлюку, верно, не очень-то было по себе.

- У вас на восемьдесят семь телят девятьсот сорок четыре грамма прироста за день на каждого телка, а в Бишкине на двести граммов меньше. Почему так?

- Выходит, мы виноваты? - нетерпеливо, словно с обидой, спросил пастух.

Софрон Иванович переводит ласковый взгляд на пастуха и спокойно доказывает, что засекречивать свои достижения, не делиться опытом с другими колхозами или заводами - не в характере советских людей.

Хоть и коротко ответил, а заставил кое-кого крепко призадуматься.

Пастух смутился и только нашелся сказать: "Да разве мы засекречиваем?" Никто не посмел возразить Софрону Ивановичу, а Павлюк с Завирюхой даже согласились, что надо бы чаще приглашать доярок, телятниц с соседних ферм в Буймир на практику.

Пастуха за живое взяло, и он ополчился на соседей. Сколько раз приглашали их на конференции, на совещания! Да не каждый председатель способен признать превосходство соседа. Еще и на смех подымают: какой вы, дескать, образец для нас?

Софрон Иванович снова напоминает:

- У вас ни один теленок не пропал, не было желудочных заболеваний, вот пусть соседи и поучатся...

И, с улыбкой поглядывая на пастуха, добавил:

- Если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе.

Пастух, однако, не сдавался, осмелился пуститься в спор с учеными.

- А разве мы можем навязывать соседям, свой рацион?

- Опыт ваш пусть перенимают, - терпеливо разъясняет Софрон Иванович. - Ведь у вас ни одного запаршивевшего теленка.

- Зубами корма вырывать приходится! - опять возражает пастух, лишь бы за ним верх остался.

- Телята на вашей ферме родятся до пятидесяти килограммов. - И ученый подчеркивает, что это вес двух телят простой породы.

- Да! Именно так! - сказал Родион, целиком присоединяясь к тому мнению, которое сложилось у ученых о ферме "Красных зорь", где Родион председателем и где достигнуты мировые рекорды по надою, а также по выращиванию телят. А то еще подумают, что он не разбирается в науках, совсем ничего не смыслит. И Родион наставительно говорит:

- Теперь наука движется вперед.

Но никто не поддержал его, будто он ничего не сказал.

Гости лишь удивленно посмотрели на Родиона. Пастух Савва даже прыснул от неожиданности. А Устин Павлюк продолжает забивать людям головы - будто ферма "Красных зорь" не развернулась в полную силу именно потому, что нет к ней должного внимания со стороны председателя, да и со стороны самого заведующего райзу.

Родион сокрушается, что не оказалось на ту пору Урущака, пусть бы лично убедился, куда Павлюк гнет. Совершенно недвусмысленно указывает на Родиона: не интересуется, дескать, кормовой базой, пастбищем, коровниками, подбором кадров. Эхе-хе, уместно ли в такой момент, перед такими людьми поднимать эти вопросы? Гости разъедутся, а ты-то останешься. Уж не против ли Саньки ведет поход Павлюк? Надменная девушка нет-нет да и прожигала Родиона злым взглядом. Неужели он навсегда потеряет ее любовь? Кому почет и уважение, а Родиону выпали позор да посмешище. Ясно, гости со всем доверием отнеслись к Павлюку, а тот и рад - еще больше подстрекает их против председателя. Те уж и смотреть не хотят в его сторону, разнесут по округе недобрую славу о председателе буймирского колхоза, а там, глядишь, и выводы последуют.

Зоотехники, доярки, телятницы, вынув записные книжки, подробно записывают метод Павлюка, с помощью которого он прививает новые качества и добивается закрепления наследственных свойств у скота.

После того, что произошло, чего Родиону ожидать от Саньки? Не случайно заигрывает она с Тихоном, ласкова, мила с ним. Что осталось от громких слов и обещаний, которыми Родион рассчитывал привязать к себе дивчину?

Вскипела кровь у Родиона. Поклеп! Поклеп возводит Павлюк на руководство. До чего договорился человек! Нет, Родион не позволит шельмовать, дискредитировать представителей райцентра! И в его голове созрел четкий план. Он знал, что Павлюка недолюбливают в земельном отделе.

А гости между тем хвалили хлеба:

- Густая, чистая, будто ее кто колос к колосу подобрал, пшеница у вас! Ехали полем - любовались.

Здесь опять выскочил никем не званный пастух Савва:

- Это Теклина бригада сеяла!

Светясь бородой, не сводя с девушки довольных глаз, он показал на Теклю. Все посмотрели на нее.

Несколько смутившись от чрезмерной похвалы, дивчина, однако, быстро взяла себя в руки (не то что в старину, когда девушка не смела глаз поднять).

Селивон справедливо заметил, что с выводами торопиться не следует, не из зависти, конечно, нет, а просто незаурядный хозяйственный опыт у человека.

- В стадии травы хлеба-то хороши, да неизвестно, как выколосятся. Оно конечно, балка, низина... к вечеру сырым ветерком обдует... да и почва земли здесь сильная.

Привлек внимание гостей своим замечанием, пусть убедится, что Теклю и хвалить-то, собственно, не за что, сама природа все делает.

Дивчина, впрочем, не согласилась с Селивоном. Ей ли не знать своего поля? Здешний грунт как раз бедноват азотом.

Кладовщику Игнату тоже не по душе, что носятся с этой Теклей. Спросили бы на селе, кого уважают люди. Без Игната, без Селивона праздник не праздник, свадьба не свадьба. В чьих руках кладовые, амбары? Сад, мед, рыба, мука, сало? Кто колхозным добром ведает? Разве не видно, куда Павлюк гнет? Людей позорит, а себе да присным своим все заслуги приписывает. Выдвинутся, возьмут власть в свои руки - тогда что? Отдавай, Игнат, ключи от кладовой! Довольно тебе кабанчиков выкармливать. Не дай бог, войдут в силу Павлюк с Завирюхой, тогда нам житья не будет, на первом плану станет ферма: что касается остального - хоть чертополохом все зарастай! Пора, пора прибрать к рукам всех врагов-недругов. Давно они нам яму роют.

Пока он так размышлял, опять Савва-пастух встрял. Не согласен он, вишь ты, с Селивоном. Плодородие земли зависит от человека, от его честных трудовых рук - заступился за девичью бригаду. Мало того, пустился в путаные рассуждения: не за горами время, когда мы одолеем все стихии черные бури, суховеи, вымывание, выдувание почвы. Софрон Иванович одобрительно кивнул головой, лицо его осветила дружелюбная улыбка.

Приятели наперебой расписывают перед академиком заслуги Мусия Завирюхи: по его методу, мол, ботву свекольную не строгают конусом, а срезают одним махом. Или вот когда возят навоз - его разбрасывают не как попало, а разбивают поле на квадраты. Вот кто такой Мусий Завирюха.

Родион, выходит, и указаний никаких не давал? И получается, что в колхозе все дела делаются без председателя?

Вместо того чтобы одернуть не в меру разболтавшихся приятелей, остудить их неуемные восторги, Мусий Завирюха сам еще выхорашивается перед академиком:

- Что такое ботва? Это - легкие для свеклы! Я это всегда говорю.

А Софрон Иванович так и сияет, будто невесть какое диво услышал.

Нет, как хотите, не иначе как свет перевернулся! На Родиона с кладовщиком, с завхозом, которые все колхозное хозяйство держат в руках, никто из гостей внимания не обращает, никому до них дела нет. А вот простой пастух - полюбуйтесь! - разговаривает с ученым как с ровней!

...Светловолосая девушка из "Зеленого поля", круглолицая, что георгин, так пристально смотрит на Марка, что у того голова закружилась, сердце зашлось, земли под собой парень не слышит.

Диво-дивное! Для кого все это гулянье, веселье, кому почет и слава? Нет, такого еще не бывало. Тихон скучал. На все село вроде другого такого нет по части веселья, первый затейник, а за столом никто и не вспомнил о нем, никому он не понадобился, будто и нет его на свете. И Санька, видно, не лучше чувствовала себя, туча тучей сидела за столом.

Марко набрался смелости - спрашивает имя девушки из "Зеленого поля". Оказалось, они где-то уже виделись. Долго припоминали, так и не вспомнили, где это было. Разве на конференции? Может, кое-кому и бросилось в глаза, как приветлива с Марком дивчина. Текля, наверное, обратила внимание.

Тихон зевал во весь рот - ночные гулянки брали свое. Обступили Марка румяные доярки. И Марко, словно испокон веку набалован девичьим вниманием, удивительно непринужденно держится, шутит, развлекает девчат, доярки заразительно смеются, цветущие, пышногрудые, оторваться не могут от парня. И чем только Марко их привлекает? Неужели своими рассказами о том, как он выпаивает телят да доит коров, чтобы, боже упаси, не повредить у них молочные железы, да о том еще разве, как шагнет вперед ферма, когда они введут механическую дойку. Эх ты, доля моя, доля! Радиатор упал в карбюратор!

Тихону тоже захотелось свое слово сказать, но Мусий Завирюха как крикнет на него:

- Молчи! Ты в какую эпоху родился?

А что Марко с учеными запанибрата, это ничего.

И Тихон удумал штуку. Подсев к Марку запросто, по-приятельски предложил вместе выпить. Марку, ясное дело, не хочется оскандалиться перед девчатами. Не долго думая, он опрокидывает красивым жестом стакан и обводит всех таким ясным взглядом, что нельзя не видеть, что за молодец этот Марко! Поневоле придется девушкам изменить свое мнение о Марке, будто он робкий, нерешительный хлопец. И собой ничего, и толковый. Нет, не уступит он Тихону. Исстари так заведено: коли танцуешь с девушкой да запыхаешься, не докружишь, оставишь, а музыка еще продолжает играть позор! Вышел косить, хоть одного взмаха не дотянул, задохнулся, бросил позор! Пить начнешь, опьянеешь, из компании выпал - опять позор! И напрасно Сень, приятель Марка, предостерегает его, чтоб знал меру, - Марко и слушать не хочет, отстраняет докучливого хлопца.

Право, не такой уж он вредный, этот сорвиголова Тихон. Хоть нынче и на нет сходит прославленное парубоцкое молодечество на селе, но за Тихоном оно еще водится... Марко не станет это раздувать, он не прочь посидеть с Тихоном в компании. К ним присоединился счетовод Панько Цвиркун. Завязался душевный разговор. И чего это сегодня в глазах Марка все радужно сияет? И парни, девчата так приветливо ему улыбаются.

Тихон спрашивает:

- Ты был, когда к нам прилетал на воздушном флоте Цыбинога?.. Почему у нас конопля не родит? Как летят журавли?

- Спасибо, - отвечает растроганный Марко, - вижу, понимаешь ты меня как человека...

На мгновение Марко поймал на себе укоризненный взгляд Марии, той самой девушки из колхоза "Зеленое поле", лицо которой напоминало георгин. С чего это она вдруг погрустнела?

И снова замелькали румяные лица, цветные платки, черные брови, в помутневших глазах Марка все вокруг заиграло чудными красками. И он смело, с этаким разудалым видом обнял какую-то девушку. Текля, одиноко сидевшая на другом конце стола, строго посмотрела на Марка. И взгляд ее осуждающих глаз, хотя Марко и был в приятном, розовом хмелю, поразил его в самое сердце. Неужто ему и повеселиться нельзя? Гуляка он, пьяница, что ли? Не так часто это с ним случается. А Текля суровеет, хмурится, чуть заметно покачивает головой, как бы дает понять Марку - непристойно ведет себя.

Вдруг Санька, весь вечер не знавшая, куда себя девать, тоже подсаживается к Марку, увивается, любезничает со своим, стародавним недругом, угощает, воркует. Марко так и тает, жаль становится ему незадачливую доярку, рад бы даже помочь ей - но как? И чего это все так приветливы с ним сегодня?

А у Саньки так и кипит все внутри, терзают ее застольные разговоры. Ученые осаждают Мавру, расспрашивают, девчата липнут к Марку, остальные знатные гости наперебой засыпают вопросами Павлюка, изучают его опыт. Передовики!.. Поучают!.. Одну Саньку никто не хочет замечать - ее звено не показательно по удою. В пору сквозь землю провалиться от стыда.

Санька кидает на Родиона злые взгляды, не сдержал он своего обещания, а она-то ожидала, надеялась... Другим достанутся все почести, все выгоды: грамоты и премии.

Вдобавок ко всему и Родион сидит как сыч. Тихон ушел в какие-то свои мысли. Не замечает, что кругом него шум, веселье, песни. И, конечно, от девчат не ускользнула необычность сегодняшнего настроения Тихона! Что с ним такое, что его мучает? Текля, бесспорно, не могла не заметить, что Тихон не в себе.

Ну, а о Родионе и говорить нечего. Все понимают, что положение его незавидное. Словно Родион здесь второстепенная фигура, а не глава всему делу. Родион невольно отводит глаза от любезных своих соседок Татьяны и Соломии, что сидят напротив, даже не пытается развлечь их, не до того.

Кумушкам гулянье не по нутру. Куда и разговорчивость девалась! Никто за ними не ухаживает. А, подумать хорошенько, чем действительно могли они привлечь к себе внимание? На ферме отличились? Или отмечены на конференциях? Вся их забота - о своей усадьбе. И кумушки, вздыхая, перешептывались. Эх, нет гостей из Лебедина, с теми не заскучали бы!

Особенно приятно вспомнить бравого усача, заведующего райзу Урущака. Представительный мужчина, душа общества, Соломия с Татьяной от Урущака без ума, да и сам он неравнодушен к женскому полу. Веселый, разговорчивый, остроумный.

Варвара Снежко в богато расшитой блузке говорит что-то и показывает Мавре глазами на поскучневших соседок. Варвару каравай заставили печь, а Татьяна, жена кладовщика, аплодисменты за него сорвала - возила каравай в Лебедин на конференцию, приветствовала представителей райцентра. "А разве ты пекла, ты месила?.."

Спасибо, Панько Цвиркун поднял настроение. Незаметные прикосновения пальцев к баяну - и баян захлебывается весельем, горячит кровь. Теперь и для Панька время пришло: все жилочки заиграли у девчат и парней.

Марко выходит за-за стола, расправляет плечи, взмахивает руками, земля под ним шатается, видный, ловкий парень и до чего бойкий, девчат приглашает по выбору, и каждая охотно идет танцевать с ним. Только не разберешь - он ли кружит дивчину из "Зеленого поля" или она его поддерживает, чтобы не свалился в траву? Одну Теклю почему-то не осмеливается пригласить на танец.

Да и кому придет в голову приглашать ее, выводить на круг? Было время - без нее не обходились ни песни, ни танцы. А сейчас в накинутой на плечи неразлучной пестрой шали, прикрывающей ее располневший стан, сидит она в тоскливом одиночестве за столом.

- Пой, Текля, - обращается Галя к подруге.

- Что-то не поется, - отвечает Текля.

Подруге понятно: не до песен оскорбленной девушке.

Между пожилыми людьми завязался общий разговор. За музыкой и песнями не разобрать было, о чем шла речь, долетали лишь отдельные слова. Увлеченный беседой, пастух не замечал окружающего веселья. Савва рассказывал гостям о том, как Устин Павлюк выводил село из отсталых в передовые, какие преодолевали они при этом трудности, как заводили сад, ферму, как иногда драматическое искусство помогало выбираться из прорыва. Вспомнил мимоходом Петра Первого, как дрался со шведом. Гости слушали его с явным удовольствием, а он, колотя себя в грудь ("Увлекаюсь драматическим искусством!"), вспомнил, как воодушевляла "Наталка Полтавка" людей во время сева и пахоты.

На столе лоснились румяные яблоки, еще прошлогодние, и Мусий Завирюха приглашал:

- Кушайте, это все из нашего сада... мичуринские... Устин Павлюк, еще когда был председателем, сад развел...

А нынче, при Родионе, что ж, не растут деревья? Хоть бы словом обмолвился, старая лиса, о Родионе - что-де теперь он председателем в Буймире.

Мусий Завирюха, потеряв чувство меры, заговорил о своих подвигах, и, удивительное дело, гости не прерывают, слушают его.

- Я еще при царе пел "Дубинушку"! - шумел он. - Когда еще кругом жандармы шатались.

Потом перемахнул во времена гражданской войны, рассказал, как бился с петлюровцами. Их одевали в кожухи, кормили рисом - продажные черти.

- А мы, голодные, ободранные, наступаем по снегу. Правдой победили! Я по доброй воле шел - а петлюровец что? Петлюровца Харитоненко покупал!

Честь и хвала русским братам - помогли нам избавиться от извечных врагов!

Когда же речь зашла о коммунизме, Мусий Завирюха открыто заявил полным голосом, чтобы все слышали:

- Разве с Селивоном до коммунизма дойдешь?

А заодно небось метил и в председателя... Когда же кладовщик Игнат попробовал заикнуться насчет хозяйственных талантов Селивона, Мусий Завирюха тут же срезал его:

- Из него хозяйственник - как из бузины палка!

За столом засмеялись. Унизил Селивона перед гостями. И это при жене, при детях!

Мало того, пастух Савка, кивнув головой в сторону Селивона, добавил:

- Разве он когда забудет, где отцова мельница стояла. Как его батько капиталы наживал.

Соломия что помидор сделалась... Какими глазами будет она смотреть теперь на Родиона, который допустил такое позорище? О Саньке и говорить нечего.

Между тем Павлюкова компания продолжала беседовать, будто ничего не произошло.

Влюбленный в музыку пасечник Лука распространялся насчет Глинки.

Садовник Арсентий тоже горячился:

- Кто были наши предки? Как Дарвин говорит?

Не одними овощами, скотом да зерном интересуются эти седые головы, до всего им дело. И ученые из Киева и Харькова, наверно, услышали от них сегодня немало нового. Уважаемым гостям, право же, могло показаться, что они приглашены не в Буймир, а в некую до того неведомую им академию, основанную в бору над Пслом. Чужой человек, глядя на это оживленное сборище, пожалуй, еще не сразу отличит, где здесь борода профессора, где Пастухова.

Мусий Завирюха углубился в ученый разговор о том, в каком направлении следует переделывать природу и что один академик предложил создать гибрид пшеницы с пыреем - и теперь эта пшеница ничего не боится.

- Я патриот своей земли! - бил себя в грудь пастух Савва. - Мы рельсы прокладывали!

На что молод тракторист Сень, и того заметили ученые гости, когда он заговорил о том, как обогащать почву, что надобно сделать все возможное, чтобы предотвратить деградацию почвы, сберегать микроорганизмы, не распылять гумус, не давать выветриваться. Деградированная почва боится ветров, не впитывает воду.

Профессор одобрительно кивал головой, не сводя глаз с Сеня. И чем только обыкновенный тракторист мог приковать к себе внимание ученого?

А Родиона Ржу словно и не замечает никто.

Пастух опять принимается на все лады расхваливать Мусия Завирюху: и за движением ветров наблюдает, и за небесными светилами, и за таинственной жизнью птиц. И гости с любопытством присматриваются к Мусию, сегодня он первая скрипка среди шумного застолья.

- Я открою перед вами свою автобиографию! Отродясь не целовал я руки попу. Когда царь проезжал через Сумы, меня из Буймира гнали под надзором полиции. Невзлюбил я попа с малолетства. За "Отче наш" поп дал по носу так, что кровь хлынула. Пять раз читал, вспомнить не мог, вышибло из памяти. Я сроду атеистом был.

Ну, скажите на милость, кому это интересно? Родион терпеть не может разными побасенками голову забивать людям.

Странно... гостям по вкусу эта болтовня.

Седой ученый Софрон Иванович слушал Мусия Завирюху, пастуха, пасечника, тракториста, вообще буймирцев. Медленно поглаживая бороду сухой, жилистой рукой, высмеивал отстававших от жизни ученых. Обратившись к Мусию Завирюхе, поинтересовался его мнением насчет "вековых законов природы". Нашел тоже кого спрашивать!

Мусий Завирюха, к великому удовольствию ученого и всех гостей, с жаром, ответил:

- Мы природу на болоте родить заставим!

- И на песках! - добавил пастух Савва.

- На то мы большевики!

Показывая на Павлюка и на Мусия Завирюху, Савва сказал ученому:

- Вот эти люди заложили фундамент!

Родиону Рже тошно - кому хочешь тошно станет! - слушать похвальбу Мусия Завирюхи:

- Я все межи распахал! Сто семнадцать голосов получил у народа, когда меня выбирали заведующим хатой-лабораторией. Я всего Мичурина от корки до корки прошел! Верно, закладывал фундамент!

И опять никто не обратил внимания на Родиона.

А Мусий Завирюха никак не угомонится:

- Деришкуры разные грозились: вздумал межи порушить? Смотри, как бы мы тебе ребра не переломали!

Поощренный успехом приятеля, пастух ударился в сравнения: как он у помещика Харитоненко батраком был, ходил за волами, теперь руководит сектором.

Давно все привыкли: если пастуху полюбилось слово "сектор" или любое другое словечко, не скоро он с ним расстанется и будет повторять при всяком случае и даже без случая.

- Я все стадии прошел, - снова ведет свое пастух. - Был и в комнезаме, и в партизанах, и кожухи для войны с Врангелем собирал. В моих руках вагон соли, а жинка варит уху - капельки соли нет. Вагонами лес через мои руки проходил, а хата стояла неогороженная.

Гости удивлялись - не так уж стар, оказывается, годами Савва.

Савва словно догадался:

- Вот глядите - без единой морщинки рука.

Гости с откровенным любопытством, словно некое чудо, рассматривали его могучую пятерню, сложенную в кулак.

- В прежние времена быстро старились люди - подневольная жизнь нелегка! Рубаха, бывало, что голенище. А меня, черта с два, ни ветры, ни дожди не берут! Никакие невзгоды!

Неожиданно пастух переключился на другое.

Известно, не каждому дано управлять сектором, кое у кого, на взгляд пастуха, соображения не хватает.

Не на Родиона ли, часом, намекает пастух? А то на кого же? Оговаривают председателя. Это уж слишком.

Софрон Иванович находит, что путем сложных селекционных методов колхоз осуществил удачный опыт выращивания новой породы скота, которую надо и дальше развивать и совершенствовать. И тут же, обращаясь не к кому иному, как к пастуху Савве, ученый спрашивает: разве мы не переделываем таким образом природу на пользу людям, сообразно с заветами великого ученого Мичурина? Мы сами подчас недооцениваем свои успехи. Коровы Ромашка, Самарянка, от которых пошло удойное племя, свыше пятидесяти литров молока дают в сутки. Вот каких коровок нам Марко Саввич, дояр, выкормил. А в молоке до пяти процентов жирности!

Родиона прямо-таки передернуло всего: ученый - и так поднял безусого паренька, Марком Саввичем величает! И носится с Устином Павлюком. Тот испокон веку злой недруг Родиону. И председатель должен на все это смотреть, слушать, поддакивать. Не будешь же возражать?