Девушка с глазами цвета ветра

Глава 3

Двадцать второе июня. И мне сегодня тоже двадцать два. Тот зашибенный возраст, когда уже не сопливый щенок, зато все впереди и все возможно. А позади долбаный Политех — и зачем я только туда поступил? Ну потому что в армию тогда мало кому хотелось, да и предки зудели: надо иметь приличную профессию, музыка — это баловство.

Когда гоняли пинками в музыкалку и стояли за спиной, заставляя играть гаммы, было не баловство, а гармоничное развитие. А как забил на пианино и взял гитару, сразу оказалось, что валяю дурака.

В кармане ненужный диплом инженера-теплотехника, а я — по старой доброй рокерской традиции! — дворник. У меня служебная комнатушка в подвале, и там идет вечная туса. Кто-то спит, кто-то ест, кто-то шпилится за занавеской. Официально статью за тунеядство отменили три года назад, но где еще дадут жилье? Снимать? Мы пока что тратим больше, чем зарабатываем, выступая по клубам на разогреве.

А еще у меня есть ключ от дедова гаража, где давным-давно нет никакой машины. Там мы вот уже два года собираемся с парнями и играем до одури. Больше перепевки чужого, но и мое тоже. Я и швец, и жнец, и на всем подряд игрец. И поэт, и композитор, и аранжировщик. И выступления наши устраивать тоже приходится мне.

Роком я бредил еще со школы, лет с двенадцати. Как раз тогда и сбежал из музыкалки: достали гаммы, «Лунная соната», хор и сольфеджио. Сначала пропадал на Рубинштейна, потом крутился на «Камчатке»*. Знал всех, и все знали меня.

Ну как знали? Путается под ногами какая-то мелочь, ну и ладно, пусть. Сбегает за пивком. А я впитывал, как губка. Слова, мелодии запоминал с одного раза, шел в гараж, подбирал, пел. Родители, конечно, не знали, а деду было все равно, да он и не догадывался, что я стащил ключ.

Гитару купил сам. Мы тогда с друганом Котькой ходили фарцевать к интуристовской гостинице «Карелия». Фарцевать — громко сказано. Таких, как мы, звали «парагумщиками» — потому что клянчили «пару гумми». Смешно, но самые ловкие побирушки умудрялись за «смену» нааскать добрую жменьку жвачки, которую толкали в школе по полтиннику за штуку. Нас гоняли, конечно, и менты, и взрослые утюги, но я оправдывал свою фамилию: если что, улетал, как ветер.

Потом приспособились покупать в «Военторге» солдатские ремни, стоили они какую-то ерунду. Их сбывали иностранцам на Галере**, меняли в основном на сигареты, которые тоже продавали. Так и накопил. Сначала на простенькую школьную «Тонику». Ее с доплатой сменял на чешскую «Кремону», а ту на электрическую японскую «Ямаху».

«Яма» была здорово раздолбанной, но взрослые рокеры помогли привести ее в божий вид. Играя на ней, я чувствовал себя невъебенно крутым. Мне даже хватило нахальства слабать при Викторе его «Восьмиклассницу». Дело было как раз на «Камчатке». Он ржал до слез.

Мелкий, сказал, влепив мне щелбана, шел бы ты на хер.

Я не обиделся. И на хер не пошел. Потому что уже тогда был настырным и упертым.

В школе была музыкальная группа: два гитариста, ударник и клавишник, которые играли на дискотеках песни «Машины». Десятиклассники — почти боги. Попробуй подойди. Я и не пробовал. Потому что для меня это был уровень детсада. Штаны на лямках.

А потом приключился тот самый джем, когда я поймал волну. Девятый класс, шестнадцать лет. Ну да, и бахнул, и курнул, но музыка опьяняла гораздо сильнее. Все уже наигрались — и вместе, и по очереди. Вот тогда-то, шалея от собственной наглости, из угла выполз я. И спросил:

— Можно?

Хозяином того вечера был Слава, приехавший из Свердловска на чей-то день рождения.

— Жги, Ветер, — с усмешкой сказал он. — Покажи класс.

Это был мой шанс. Просрать его — вечно бегать за пивом и сигами.

Вытащил «Яму», подключил, подстроил. И сбацал свою любимую — «Man on the Silver Mountain», дебютку «Rainbow» с ее мощными риффами. Петь не стал, стесняясь убогого английского произношения, но в игру выложился так, словно от результата зависело место запятой в приговоре: «казнить нельзя помиловать».

Когда закончил, повисла звонкая тишина.

— Четко, — удивленно сказал Слава. — Молодец, малыш. А поешь?

С пением у меня обстояло сложно. Голос ломался долго и тяжело. Отчасти я сам был в этом виноват, не берегся, пел в напряг, пуская позорных петухов — благо в гараже никто не слышал. В результате более-менее нормальный мужской баритон прорезался только к шестнадцати, но с хрипотцой на низких нотах.

Я пошел ва-банк, рискуя еще сильнее. За «Я хочу быть с тобой» Славу жестко зачморили. Это Питер терпимо относился к «любовке», а суровые уральские мужики подобную лирику презрительно называли «кабаком». Сам рассказывал, как после первого исполнения ему высказали, что такого дерьма он еще никогда не писал. Тем не менее, публика песню приняла, и она вошла в только что записанный диск «Князь тишины», который я уже успел заслушать до дыр.

Вот тут и хрип мой трагический очень в кассу пришелся. У Славы аж челюсть отвисла.

— Вот же сука, — сказал он, когда стих последний аккорд. — Какой кадр растет. Вы это, парни, приглядитесь.

О такой рекомендации можно было только мечтать. Джек-пот. Тот самый мифический грузовик с пряниками, опрокинувшийся на моей улице. Нет, я не взлетел сразу, но на сейшенах с тех пор стал своим. Уже не мальчиком, который тихонько сидит в углу. А потом позвали на подменку ритм-гитаристом в одну из групп второго эшелона: так фронтмена, бывшего на том джеме, впечатлили мои риффы.

И понеслось… На учебу я, разумеется, забил, в голове была только музыка. Концерты, репы, тусовки. Попутно девчонки-фанатки, не без того. Не влюблялся, менял как перчатки. Это был лишь фон, нечто сопутствующее. Школу закончил на тройки, в институт поступил каким-то чудом, но и там переползал с курса на курс с вечными хвостами. В группе уже играл постоянно, но скоро стало мало просто создавать бит на пару с барабанщиком.

Я писал песни, от которых отмахивались. Хотелось играть соло, хотелось петь. Поэтому на третьем курсе рискнул снова — прыгнул в пустоту. Ушел из группы и набрал свою — знакомых музыкантов было полно. Басист Витька Зухин, ритм Владя Чаус, ударник Миха Хвост, клавишник Игорек Полищук и я — соло и вокал.

Полтора года барахтались в придонном слое. Напрашивались на разогрев «за еду», а то и вовсе бесплатно. Квартирники, «подъездники» в знаменитой ротонде на Гороховой, третьеразрядные клубы и в буквальном смысле клубы — сельские ДК, где на концерты приходило с десяток человек.

Владя не выдержал и ушел. Вместо него появился супер-позитивный Боба Катценберг. Его жизненным девизом было: пока есть цель, ты на подъеме. Вот он-то и вдохновил меня на «Перевал». А «Перевал» в одночасье сделал нас известными.

-----------------------

*По адресу ул. Рубинштейна, 13 в 80-е годы находился Ленинградский рок-клуб. «Камчатка» — название котельной, где в 1986-88 гг. работал кочегаром В. Цой

**Галера — галерея универмага «Гостиный двор»