Девушка с глазами цвета ветра

Глава 4

— Ветер, а хули бы нам, красивым, не отметить твою днюху концертом?

Гитарист Боба средненький, но зато у него всегда миллион идей. А еще у него миллион знакомых, причем крайне полезных. С его появлением я наконец свалил с себя функции администратора, которые были вечной оскоминой.

— Боб, днюха завтра, какой концерт? Так резко даже квартирник не организуешь. Или предлагаешь в моем подвале?

— Дрюн, я таки Катценберг или хрен собачий? Шлёмина вписка к нашим услугам. Он шепотнет — через полчаса набьются так, что дверь не закроется. Хотя она и так не закрывается.

Старший Бобин брат — всем известный Шлёма Катценберг, хозяин одной из самых знаменитых питерских вписок. Почти как «талмудятник», только побольше и в самом центре, у Казанского, наискосок от «подковы»*. Только правила там не такие демократичные, а за нарушения — черная метка навсегда. У Шлёмы бросает кости, приезжая в Питер, московская «система», из тех, кто побогемнее.

Сказано — сделано. В восемь вечера мы на Казанской.

Шлёма живет в большой выгородке на втором этаже, с окнами во двор. Пару лет назад дом привели в божий вид, но квартиры это не коснулось. Она осталась такой же облезлой, зато сохранился мистический дух настоящего Питера — то, что не подделать. Он или есть, или его нет. В этой огромной комнате с заложенным кирпичами камином и облезлой лепниной под высоченным потолком — точно есть.

Это не только запах прогорклой сырости и вековой пыли. Стены и перекрытия пропитаны белой ночью, низкими тучами и ветром с Невы. Это то, что заставляет сердце ускориться на пару битов в ритме города. Это его дыхание. Ты дышишь вместе с ним и чувствуешь себя его частью.

Ну… или не чувствуешь. Что делать, значит, это не твой город. Значит, ты оказался в нем по недоразумению.

Все матрасы и раскладушки вынесены, вместо них стулья и табуреты — с кухни и выпрошенные под честное слово у соседей. Кому не хватило, те сидят на полу, на подоконниках, стоят в коридоре.

Все идет на ура, полная эйфория, полный драйв. Кажется, всего один шаг до битком забитых стадионов.

Все будет, непременно будет! И очень скоро!

— Глянь, какие кошечки, — пихает меня в бок Витька в короткий передох на «промолчить горлышко» — именно так, промолчить, а заодно и промочить.

Отслеживаю его взгляд, оцениваю.

На одном стуле у окна примостились две девчонки лет двадцати, стриженая блондинка и длинноволосая брюнетка. Блондинка в кислотном платье-ночнушке, брюнетка в джинсовке. Заметив, что на них смотрят, начинают беспокойно ерзать. Блондинка призывно улыбается, брюнетка, наоборот, прячет глаза, но я успеваю разглядеть, какие они.

Огромные. Серо-синие. Я таких еще никогда не видел. Такие вообще бывают? Или просто отблеск закатного солнца из окна?

С трудом сглатываю слюну. Надо бы и правда промочить, а то как петь дальше? Дышать становится тяжело, потом тяжесть стекает ниже, по груди, по животу. Встает так резко и крепко, как когда-то в пятнадцать лет. Когда хотел любую, была бы дырка. Хорошо, что можно прикрыться гитарой.

Это я — избалованный и переборчивый Ветер?! Но, собственно, почему нет?

— Беру джинсу, — шепчет на ухо Витька.

— Ни хера! — обрезаю так, что тот отшатывается.

— Ладно, ладно, — ухмыляется кисло. — Ты именинник, тебе выбирать. Право первой ночи.

Играем дальше, но теперь я то и дело поглядываю на девчонок у окна. То есть на одну из них, блондинка мне ни капли не интересна. Они все так же ерзают и шепчутся, за что получают звезды от соседа и умолкают.

Наконец все сыграно и спето. По неписаному правилу все лишние сейчас уходят. Те, кто не получили персонального приглашения продолжить. Девчонки тоже встают и идут к двери.

— Зух, подхвати девок, — прошу небрежно. Скорее даже приказываю.

Витька ловит их у двери, обнимает за плечи, ведет обратно. Те растерянно озираются. Ясно, что никого из нашей тусы не знают. Да и я их вижу впервые, иначе наверняка заметил бы.

Шлёма с парнями тащат раскладной стол, который тут же обрастает бутылками и немудреными закусками.

— Ветер, твои любимые!

Передо мной появляется блюдо с «мимозкой» — куски булки, на них растертые с маслом крутые яйца. В еде я неприхотлив. Даже если больше ничего не будет, «мимозки» хватит. Было бы что ею закусывать, а с этим проблем нет, Шлёмина подружка работает в винно-водочном лабазе.

Дым коромыслом, тосты один за другим, а я почему-то непрошибаемо трезвый. Как будто не берет. Витька уже вовсю разлапывает блондинку, та хохочет. Боба тоже нашел себе девчонку на вечерок, Миха и Игорек со своими постоянными подружками. Я поглядываю через стол на брюнетку.

Никогда у меня не было с этим проблем. Телки сами вешались на шею, даже говорить «пойдем» не приходилось. А тут смотрю и не знаю, с чего начать разговор. Поймав взгляд, спрашиваю:

— Как тебя зовут?

— Александра, — отвечает, едва заметно улыбнувшись.

Ах, какой голос! Низкий, мягкий, отдается эхом в животе, гладит изнутри бархатной лапкой. И снова торчок до боли.

— Красивое имя. Ты откуда? Питерская?

— Да.

— А чем занимаешься? Учишься?

Чувствую себя корявым Буратино, выжимаю тупые вопросы, хотя язык всегда был как помело, мог заболтать любую на раз-два.

— Да, в Кульке. На искусствоведа. Четвертый курс.

— Круто!

А за столом тем временем редеет. Витька с блондинкой уже исчезли. Какую-то другую я бы давно жахал в ванной или на кухне, а с этой вдруг как подросток. Как будто в первый раз.

Если свалить сейчас, никто не заметит. Всем уже не до меня.

Ну же!

— Саш, а может, пойдем… отсюда?

После короткой паузы, показавшейся вечностью, она молча кивает и встает. Идем к двери. Боба все-таки замечает, показывает большой палец. Я знаком прошу забрать мою гитару.

Из темного угла коридора за вешалкой доносятся характерные звуки. Мы с Сашей переглядываемся, быстро выходим на площадку и неожиданно начинаем хохотать.

Лед сломан!

Спускаемся вниз, во двор, я беру ее за руку. Маленькие теплые пальцы утопают в моей лапе.

— Погуляем?

— Хорошо, — кивает она, улыбаясь.

-----------------------

*«талмудятник» — известная в 80-90-е годы вписка Димы Талмуда в Сосновой Поляне. «Подкова» — сквер на Казанской улице, рядом с Казанским собором