Джокер

ГЛАВА 20. Мирослава, Адам и Джокер

Вы когда-нибудь летали? Нет, не на самолете, не с парашюта, а по-настоящему, чтобы крылья за спиной шелестели, рассекая волны океана из счастья? Мне казалось, я летаю. Он подарил мне крылья. Пришил их ржавыми медицинскими скобками чуть ниже лопаток, так, чтоб чувствовала каждый взмах натяжением кожи. Болезненное счастье. Такое же хрупкое, как и полет по грозовому небу. Приезжать к нему из офиса и бросаться в объятия, чтобы снова взлететь к его дну. Утопая в черных глазах, в омуте бешеной страсти и невероятной нежности. Бешеное сочетание. Но только он умел так смотреть на меня, слегка прикрыв веки и облизывая чувственные губы.

Писать ему на работе смску, сжимая колени и поглядывая на Никиту через плечо. Это непередаваемо. С отголосками тех самых фантазий, но уже в полной уверенности, что они воплотятся. Каждая из них. И новые, невыносимые, яркие, сумасшедшие. Нет никаких пределов безумию, разделенному на двоих. Где мы оба упиваемся нашей реальностью, непонятной никому. И перешептывания коллег за спиной. Невозможно удержать в тайне то, что разлетается огненными искрами по воздуху. Взгляд через стеклянную дверь на то, как он что-то отбивает пальцами по клавиатуре и сосредоточенно смотрит на монитор.

— Белозерова, ты хоть бы нас постеснялась. О вас весь офис судачит.

— О ком? — все еще завороженно глядя, как Джокер стучит длинными пальцами по клавиатуре, а у меня от движения его пальцев глаза закатываются. Я их представляю на своем теле.

— О вас с Гордеевым.

"Я тааак соскучилась, Джокер".

Не удержалась. Отправила с сотового и увидела, как оторвался от монитора. На меня смотрит.

"Мы не нуждаемся в рецензии нашего фильма.

То, что ощущаем мы, другим не видно.

Сегодня молния и гром, завтра — мир.

Но мы по сторону экрана, что закрытый ширмой.

Мы вдвоем и нас давно уже накрыли волны.

Но мы живем, мы любим в этом мире огромном.

Миллионы глаз смотрят на нас.

Делят на Венеру и на Марс.

Мы наденем солнцезащитные.

Мы с тобой внеорбитные".

© Юлианна Караулова — "Внеорбитные"

И потом где-то на лестнице офиса, прижатая им к стене, с папками в руках, чьи-то голоса доносятся сквозь ватное безумие возбуждения только от его взгляда.

"— Так значит, скучала по мне? — и по телу ураган адреналиновых мурашек.

— Сумасшедший. Отпусти

— Сначала скажи, что скучала. Не писать, Принцесса. Говорить, — шепчет, покусывая мочку уха и скользя ладонью по ноге.

— Скучалаааа…

— Вечером покажешь как. Работать, Белозерова. Не расслабляйся.

— Ты меня уволишь?

— Накажу".

Шлепок по ягодице, подмигнул и в свой отдел, а я отдышаться не могу. Домой. Нет не к себе. К нему. В его квартиру с ужасными обоями, с вонючим подъездом. А для меня — Рай на земле. Ведь там есть ОН. Там пахнет нами на простынях, в ванной, на подоконнике и столе, на старом ковре. Там хочется спать по ночам, ходить босиком в его рубашке, пить даже его невкусный чай и смотреть, как он рисует свои ужасные рисунки, запоминая каждую черту его лица, взмах руки.

Сущее безумие. Джокер, что же ты сделал со мной? Я помешана на тебе. Божееее, я люблю в тебе абсолютно все. Так не бывает.

Мчусь домой, бросая машину на обочине. Бегом по лестнице. От предвкушения сводит скулы. Не успела нажать на звонок, и он уже открыл дверь. Сегодня тьма в его глазах такая мягкая, бархатная с поволокой, вязкая до изнеможения. Не острая, как обычно… а такая нежно-удивленная. Весь в красках, даже рубашку вымазал.

— Белозерова? — приподнял одну бровь.

— Не ожидал? Я сегодня раньше. Занят?

— Да так. Рисую. Заходи.

Юркнуть в квартиру, сбросить туфли. Смотреть, как он вернулся к холсту. Молчит. Мазки ставит на белом полотне, а меня в дрожь бросает от того, как он кистью водит. Нырнуть под его руку, глядя в глаза.

— Ты чего, Белозерова? — усмехнулся. Красивыыый. Какой же он красивый.

Хочу дышать им. Чувствую, как грудная клетка бешено вздымается и легкие наконец — то наполняются ядовитым наркотиком. Я уже под кайфом только от того, что вижу его. Напротив. Блеск глаз, и я теряю себя в его расширенных зрачках.

Сердце колотится, словно сумасшедшее, с того момента как увидела его. Захотелось зажмуриться от радости, прижаться к его груди, почувствовать вкус губ. Как же я скучала по ним, Джокер… Но я стою на месте, просто глядя ему в глаза. Чертова покорность, въевшаяся в мозг, когда я с ним. Только с ним.

"Наши корабли то вверх, то опять тонут.

И пусть никто нас не поймет, кроме этих комнат.

Пусть никто нас не заметит, кроме этих окон.

Не дадим смотреть на нас, под микроскопом.

Мы вдвоем и нас давно уже убило током.

Но мы живем, мы любим среди бетонных блоков".

© Юлианна Караулова — "Внеорбитные"

— Какие картины рисует в своем воображении мой художник? — Опереться о холст, чувствуя, как ослабели колени под вспыхнувшим голодом взглядом. Он невольно облизал пересохшие губы. Неверие в глазах и лихорадочный блеск. — Такие? — Расстегнула пуговицы блузки. Медленно, забывая дышать. Очертила указательным пальцем кромку бюстгальтера и спустилась к возбужденному соску. Сжала его, прикусив губу, представив, что это он так дразнит меня. — Или такие? — Опустила вторую ладонь, задирая юбку и расставляя ноги. — Рисуй на мне. Какие цвета ты используешь сегодня? Красные? Я хочу красные и черные.

Пальцем под тонкую ткань белья, едва касаясь обнаженной кожи. Не позволяя себе закрыть глаза.

— Вот так я скучала, Джокер. — Надавливая ладонью между ног и начиная ласкать себя пальцами, откинув голову назад, но продолжая наблюдать за ним. За тем, как грязно выругался и вспыхнул безумием взгляд. Снял с меня блузку, лифчик. Медленно расстегнул юбку. Стянул трусики. Не торопясь, растягивая каждую секунду. Так не похоже на него, всегда резкого, порывистого, бешеного.

Я следила за тем, как он макнул кисточку в красную краску и медленно провел ею по моей шее. Опускаясь к груди. И вот я уже извиваюсь от касаний жестких волосков кисти. Разводы алого по моему телу и его сосредоточенный взгляд, когда с особой тщательностью обводит соски.

Безумное таинство смотреть, как он снова собирает краску на палитре, чтобы рисовать на мне. Сумасшедший, заразивший этим безумием меня.

Кисточкой надавливает на кожу, и я выдыхаю, изогнувшись, подставляя ему грудь, ощущая, как болью расходится по телу наслаждение. Позволяя закрашивать мое тело хаотичными штрихами. Одержимость на другом уровне возбуждения, оно новой волной захлестывает сознание, заставляя вскрикивать, когда Джокер проводит кистью между ног. Осторожно. Дразнит, вынуждая всхлипывать в ожидании большего.

— Даааа… — Выдохнуть, почувствовав давление на воспаленную плоть. — Рисуй… Но рисуй нас обоих. Пожалуйста…

Прикусив губу, чтобы снова не всхлипнуть, не начать умолять взять меня по-настоящему. Сумасшедшая нежность, а я срываюсь на стон от каждого мазка. Непривычная, утонченная ласка, и он опускается на колени, скользя ладонями по моим ногам. Языком по внутренней стороне бедер. Выше… следом ведет очередную полосу краски.

Задрожала, как только ощутила его язык на коже. Чтобы уже в следующее мгновение закричать, почувствовав между ног его горячие губы. Открытая ему, беспомощная, стонать от бессилия, пока он безжалостно терзает ртом мою плоть. Запустить руки в его волосы, прижать к себе голову.

Джокер отстранился, и я закусила губу, глядя, как он расстегивает молнию штанов, сбрасывает с себя одежду. В горле пересохло, и я отбираю у него кисть, чтобы рисовать на нем черным, глядя в глаза, слыша его тяжелое рваное дыхание. Мазками по сильной груди, по скулам и по животу, ниже и ниже, не отрывая от него голодного, пьяного взгляда. Перехватил запястье, отобрал кисть. Снова в алую краску и опускает меня на пол, не переставая водить кисточкой по моему телу. Везде. И я кричу от нетерпения, притягивая к себе.

— Рисуй меня быстрее, — всхлипом в ухо, впиваясь в его губы жадным поцелуем, ощущая трепет кисти между ног, пока не раздирает на части от невыносимого наслаждения, и я не чувствую, как он врывается в мое тело под судорожные спазмы оргазма.

К черту кислород. И его движения внутри. Медленные, но глубокие. Настолько глубокие, что срывается дыхание, и я сжимаю ладони в кулаки от желания притянуть его к себе, почувствовать еще сильнее, быстрее и глубже.

— Быстрее.

Но он меня не слышит. Медленно, безумно медленно целует губы, шею, мочку уха. Кончиками пальцев высекает искры на каждом миллиметре кожи, заставляя извиваться под ним. Останавливается, когда я срываюсь на крики, тяжело дыша, смотрит в глаза и снова начинает двигаться. Бесконечная агония, пытка, и я шепчу ему о любви… под его молчание. Ищу губами его губы, изнемогая в невозможности взорваться, потому что не дает… и на глазах выступают слезы.

— Пожалуйста…

Пока он не начинает вбиваться на бешеной скорости, заставляя выгибаться, царапать его спину, размазывая по нам краску. Черное с алым хаотичными разводами. А я падаю в эпицентр взрыва, распадаясь на сотни частей в его руках. С его именем на губах. Распятая им. Под ним.

Сколько мужчин могут захотеть убить любимую женщину, задушить ее собственными руками, обнаружив безмятежно спящей абсолютно голой в постели с… собой? Не улыбнуться, когда она уткнулась в мое плечо, такая теплая и мягкая, а ощутить, как сжимаются ладони в кулаки от бессильной злобы. Бессильной, потому что я не мог сейчас встряхнуть ее за плечи, не мог скинуть на хрен с кровати, не мог ударить или даже наорать. Так как она была со мной. Она, блядь, была со мной. Вот только и делить ее вот так тоже не смогу.

Смотрю на лицо умиротворенное, открытую шею, испачканную алой краской, и убить хочется за эту измену. И плевать, что она и не подозревает о ней. Длинные ресницы отбрасывают тени на бледное лицо, начинают медленно подрагивать, ее дыхание меняется, и я стискиваю челюсти, запрещая себе сорваться.

"Воля в кулаке, мысли в разные стороны.

По моей комнате гуляют черные вороны.

На потолке чувства одинокие собраны.

Они с грохотом падают мне на голову.

Не сошел с ума, и вполне осознанно -

Я вдыхаю этот яд вместе с воздухом.

Туман не уходит с возрастом.

Я ищу, я кричу охрипшим голосом".

© "Нервы" — "Вороны"

Я ждала, когда он проснется. Настороженно прижимаясь к нему всем телом, обвивая руками и ногами. Чтобы не дать ускользнуть с первыми лучами солнца. Потому что чувствовать его стало дикой необходимостью… Каждое утро, как откровение.

Было ли мне страшно? Да, мне было очень страшно потерять свои крылья, которые больно разрывали душу наслаждением вдыхать его запах.

Приоткрыла глаза и провела ладонью по горячей груди, прижалась к ней губами.

— Доброе утро, любимый.

Посмотреть на его лицо и перестать дышать, потому что увидела этот взгляд. Жуткий взгляд. Наверное, именно так смотрят на кого-то, когда хотят убить. Быстро и без промедления. Стараясь унять бешеное сердцебиение, провела кончиками пальцев по его скуле.

— Ты не спал?

С надеждой, что мне кажется… После такой ночи нежности, как там может быть ненависть? Там, на дне его бездны, где мы тонули вместе.

Отстранился от нее, чувствуя, как начинает шуметь в голове и пульсирует в висках. Не хочу ее прикосновений. Не ощущаю их. Будто и не меня касается, а другого кого-то. Будто не меня целует, а Адама. А я со стороны смотрю. Только знаю, что долго смотреть не смогу. И ее убью, и его. Встал с постели и впервые комнату оглядел, и тут же ударной волной ярость прямо к мозгу… Все красками заляпано. На полу валяется что-то. Поднял деревянную кисть и развернулся к Мирославе, приподнявшейся на локтях на кровати. Сжимаю тонкую деревяшку в руках, а у самого перед глазами все то, что они могли делать здесь, в моем доме.

Осознание, что я все же упустил. Он вернулся. Побывал здесь в мое отсутствие. Воспользовался МОЕЙ, мать его, женщиной. Улыбнулась мне и губу прикусила, заметив мою находку, а я за эту улыбку возненавидел ее. Снова.

— Выспалась? У меня дел до хрена на сегодня.

Потянулся за штанами, валявшимися так же на полу рядом с ее одеждой, а самого колотит от желания выкинуть ее к чертям из квартиры. Или придушить ее же тонкой блузкой, лежавшей под ногами. Все сильнее стягивать ткань на шее и смотреть, как исчезают из глаз отголоски удовольствия.

"Эти полосы черно-белые.

Я нашел любовь, но потерял в нее веру.

Она жива и она еще дышит.

И я, чувствую, она меня тоже ищет.

Болит голова, но нет аспирина.

Так зачем, же я пью эти таблетки от кашля?

Не нужны заменители этого мира -

Есть болезнь, от которой нет лекарства".

© "Нервы" — "Вороны"

Я эту стену почувствовала физически. Она не была из кирпичей. Она вилась колючей проволокой по коже, оставляя ссадины. Он обматывал меня ею каждым движением, натягивая штаны, застегивая кожаный ремень. И я не могла понять, что случилось. Смотрела, как лихорадочно одевается, как сжимает в руках кисть с такой силой, что та вот-вот треснет в его пальцах. В голове нарастает гул… и снова это ощущение, что со мной или с ним что-то не так. Какие-то перемены. Мгновенные. Странные. Непонятные до дикого вопля.

— Выспалась.

Встала с постели, подбирая с пола его рубашку и натягивая на себя. Подошла к нему и сжала плечо, стараясь поймать взгляд, но он отводит глаза. Кажется, что мои прикосновения ему противны.

— Я не хочу уходить… можно я тебя здесь подожду?

А под пальцами сталь, гранит напряжения, и шипы от проволоки все сильнее впиваются, рвут изнутри.

Перехватила его руку с кистью.

— Что не так? Что-то случилось?

Накинула на себя мою рубашку, в которой ходил тот, другой, а меня ломать начинает от желания стянуть ее на хрен и сжечь. Чтобы его запах не остался на ней. Вот только я постоянно его чувствовать буду теперь. Не свой, а его, черт побери, запах на своей женщине.

— Нельзя. — Отбросил ее руку и отступил на шаг. — Поигралась и хватит, Принцесса. Тебе в свой замок пора давно.

Как пощечину дал. Щеки запылали мгновенно.

— В замок, значит. Хочешь, чтоб ушла? Может это ты наигрался?

Выдернула кисть из его пальцев.

— Или нарисовался?

— А ты, я смотрю, нет? Не все стили… рисования освоила за ночь, м?

Почему-то важно стало выхватить эту гребаную кисть у нее из рук и сломать на хрен. Бросил остатки на пол и прошипел:

— Давай, без сцен, Мирослава. Не унижай себя. Уходи.

Смотрю на него и дышать все труднее. В глазах ненависть. Обжигающая. Едкая, как кислота, и я ни черта не понимаю. Слезы в горле застряли. Схватилась за его голые плечи, впиваясь ногтями.

— Не выйдет, Джокер. Не выйдет. Не знаю, что там у тебя в голове… Не верю. Ты не хочешь, чтобы я ушла. Смотри на меня. Это я… Ты рисовал нас на мне сегодня… Этой ночью НАС… других. Не выйдет опять исчезнуть. Я не уйду, Гордеев.

Его фамилия будто спусковой крючок. Оттолкнул ее от себя и рывком к стене. Долбиться в нее кулаком, раздирая до мяса, и запрещая себе оглянуться назад.

— Просто уйди. Слышишь? — Заорал, чувствуя, как возвращается бешенство. То самое, которое с музыкой. А у меня тишина, блядь. И эта тишина, в которой ее тяжелое дыхание сзади раздается в ушах громким набатом, разрывает на части.

Я его боль чувствую костями. Не кожей, не мясом, а костями. Упала на пол, и слезы поползли по щекам. Он бьет о стену, а меня от каждого удара подбрасывает и ломит все тело. На стене потеки его крови, а мне кажется, это меня он бьет. Сильно. Наотмашь. Только за что? Вскочила и обняла его сзади, прижимаясь всем телом.

— Не уйду. Я с тобой. Помнишь? С тобой.

Сжимаю его плечи и от его напряжения истерического мое собственное тело судорогой сводит.

— Почему? Почему уйти, Джокер?

Щекой по голой спине, ощущая под кожей следы, оставленные моими ногтями.

— Не со мной, — Развернулся и схватил ее за запястья, притянул к себе, зарываясь лицом в волосы ее взъерошенные, чувствуя, как сжалось внутри все от гомерического хохота. Вот только от него не весело было, а страшно. Потому что понял, что скажу. Иначе не уйдет. Не оставит. Слишком упертая. А если останется… если она останется сейчас, то потом я ее никогда не отпущу. Даже если захочет.

— Не со мной. И с тобой не Я. НЕ Я. Понимаешь, Принцесса?

Обхватила его лицо ладонями, глядя в безумные глаза, чувствуя, как сжимает мои руки.

— Не понимаю, — впиваюсь в его волосы дрожащими пальцами, притягивая его к себе, — мне все равно, кто ты. Ты всегда для меня ты. Не важно какой — ЭТО ТЫ. Понимаешь? Ты это понимаешь? Я люблю тебя.

Повторять дурацкое "понимаешь" и сжимать его волосы сильнее. Прислоняясь щекой к его щеке. Дрожит весь, и я с ним дрожу. Но руки разжать не могу. Не отпущу. Не отдам. Он мой. Я его насквозь чувствую. У меня крылья болят, когда мой дракон падает камнем вниз. И я чувствую его падение, потому что вместе с ним лечу в бездну.

— Любишь? Даже если я скажу тебе, что я не Адам Гордеев? Если скажу, что этот ублюдок своей жизнью живет? И я понятия не имею, ЧТО вы тут… рисовали, блядь. Не со мной. С ним. Если скажу, что это не Я был? — Затаился, задержав дыхание, ожидая ответа. Мать вашу, почему она так трясется? Или это все еще меня так колотит?

Пальцы медленно разжимаются, а я все сильнее дрожу. Меня морозить начинает от его слов. Трясти так, что зуб на зуб не попадает. Взгляд застыл в его глазах. Дикая пауза длиной в вечность, где подо мной земля бешено вращается. А потом сжать его волосы сильнее и задохнуться от нахлынувшей боли… уже своей собственной боли. Когда понимание режет по нервам… Понимание, но еще не осознание.

— Я расскажу тебе, — и собственный голос не узнаю, — я нарисую для тебя все, чего ты не знаешь.

Словно приговор моему решению. Слова выстрелили в абсолютной тишине, разорвав безмолвие на куски хаоса. Этот хаос взрывается в голосе жуткими криками собственной боли от осознания, что нельзя поддаваться искушению. Нельзя позволить ей победить сейчас. Потому что победа означает для нее поражение. Я сам себе не доверяю, Принцесса. Как я могу доверить себе тебя?

— Не хочу, — Качая головой и отступая назад к двери. — Я не хочу, ты не понимаешь? Вот так… С тобой быть. После него. Так будет лучше. Для тебя. Уходи, — Стоит на месте, а я остановиться не могу. Нельзя мне останавливаться. Прочь от нее. — Уходи, Мирааа… Или уйду я.

Выскочил на лестницу, захлопнул дверь, чувствуя дикое желание снять ее к дьяволу с петель, все снять, разрушить все, что мешает вернуться.

— Это лучше. Понимаешь? Это ПРАВИЛЬНО, мать твою.

Кулаком об стену, об гребаную дверь, пока внутри разрастается тот самый хаос, разрушая последние остатки контроля. Перед глазами воспоминанием лицо шлюхи, которую едва не убил, и я бросаюсь вниз по лестнице.

"Секс расслабляет, но не дает покоя.

Раньше я был хороший. Теперь, скажи, какой я?

И насколько аморален в этом мире безупречном,

Чистым и правильным.

Ноль эмоций на лице, как из под ареста.

Я, молча, выхожу из ее подъезда.

Все честно, мы друг другу не обязаны.

Но, я чувствую себя разбитым и грязным".

© "Нервы" — "Вороны"