Джокер

ГЛАВА 21. Мирослава

Он ушел, а я облокотилась о дверь и медленно сползла на пол.

Я не рыдала… хотя внутри все разрывалось от боли. Только по щекам слезы катились. Медленно и обреченно. От отчаяния хотелось заорать на весь мир. Заорать так, чтоб сорвать голос. Я поняла, что означает высказывание "две стороны медали"…У моего счастья их оказалось реально две. И я не знаю, какая из них была ужасней. Какая из них была настоящей, а какой вообще не существовало.

Жуткая картинка, чудовищно уродливая, складывалась из осколков и резала нервы до такой адской боли, что я тихо поскуливала, широко раскрыв рот и раскачиваясь на полу. С каким-то страшным ощущением, что это только начало. Вершина айсберга. Я не вижу и десятой части того, что всплыло на поверхность.

Вот она правда… не вся, но уже видна ее страшная морда и дьявольский оскал. Ничего не дается просто так. Вообще ничего в этой жизни не случается просто так. Да, идеальные, невероятные, самые лучшие мужчины не будут сидеть в интернете под маской Джокера и трахать в вирте женщин. Когда каждая, буквально каждая готова дать ему в реальности. Я вспоминала взгляды сотрудниц, кокетство и флирт, шепот за спиной нового программиста, которого считали красавчиком и умницей. Он мог взять любую из них. Одно слово, и они бы раздвинули ноги. Одно… из тех, что он писал мне. И на мгновение кровь зашипела в венах только от того, что представила, как он шепчет кому-то на ухо: "скучала по мне?".

Вскочила с пола, вытирая лицо ладонями, тяжело дыша, задыхаясь от оглушительного понимания.

"Мой сосед не любит гостей…". И эти скачки в настроении, эти перемены. Этот бешенный диссонанс во всем. В каждом его поступке, в каждом слове.

Я должна знать о нем все. Я должна понять, что мне с этим делать и насколько все далеко зашло. Как я могу ему помочь и могу ли вообще. А еще знать, почему… У всего есть свои причины. Я хочу понять, почему это происходит с ним.

Кто ты, Джокер? Кто ты на самом деле. Я хочу знать. Я должна знать.

Мой проклятый огонь тоже не просто так ползет по стенам и потрескивает в тишине, стоит лишь мне только закрыть глаза.

Я принялась лихорадочно отодвигать ящики его стола, аккуратно, но быстро перебирая все бумаги. Ничего. В основном какие-то формулы, подсчеты. Человек словно из ниоткуда и никто. Ни документов, ни фотографий, ни личных вещей. Как будто он здесь проездом и с собой взял только необходимое. Сердце снова болезненно сжалось от ощущения, что нет его со мной. Что он, как иллюзия: вроде и реальный, но на самом деле я вижу перед глазами призрак, а не человека. Чью-то тень. Словно ничто и никто не держит его нигде. И дом ему не дом, и друзей нет. Никого… Никого, кроме меня, Джокер. Но ведь я есть. И мне не все равно, черт тебя раздери. Мне не все равно, чем живешь, чем дышишь, о чем думаешь. Что тебе снится по ночам, и как тебя в детстве называла мама. Какие сказки ты любил слушать, и что тебе подарили на твое совершеннолетие. Кто любил тебя, и кто ненавидел. Почему ты пьешь чай и не любишь кофе, и почему… почему в тебе живут двое? Кто из них не ты?

Я в отчаянии закрыла лицо руками и села на краешек стула.

Везде одни только диски. Куча пустых дисков и лицензионки. Редкие лицензионки, которые стоят огромных денег и продаются единичными экземплярами. Ты же любишь тишину, Адам… Или я не права? Тогда кто слушает все это? Кто пьет кофе на твоей кухне, кто курит другие сигареты? О, Боже, я сама, кажется, схожу с ума. Так ведь не бывает, да? Это какой-то дурной фильм, арт-хаус с претензией на моду и на "Оскар". Ничего. Вообще. Даже на столе стерильно чисто. Только квадратики бумажек наклеены на стену. Их ровно восемь. Шесть из них перечеркнуты красными крестиками. В уголках записаны какие-то цифры. То ли даты, то ли просто числа.

Раскрыла дверцы шкафа. У него почти нет вещей. Только несколько аккуратно сложенных рубашек и штанов. Пару свитеров. Пальцы с каким-то трепетом прошлись по шерсти, ощупывая складки, и я закрыла глаза… Запах. Всюду его запах. Внутри становится тепло, горячо. Когда любишь человека, все, что принадлежит ему, превращается в фетиш, в нечто особенное и сокровенное, что и является им самим. Наверное, поэтому так приятно было надеть его рубашку и сунуть ноги в его тапки с утра. Отпить из его чашки нелюбимый чай, сделать затяжку его сигаретой, спать на его подушке. Во всем есть ОН… в каждой молекуле, в каждом атоме. Во всем, к чему он прикасался и прикоснется. Даже во мне.

Я снова распахнула глаза. Тяжело вздохнув, опустила взгляд.

Внизу стояла спортивная сумка. Наклонилась и дернула за змейку. Ничего особенного там не оказалось. Бейсболка, ветровка и перчатки. Полезла в карманы и нащупала фотографию. На снимке парень в спортивной одежде и с мячом. Футболист. Он весело улыбался тому, кто его фотографировал. Я повертела снимок в руках. Сунула в карман штанов, закрыла шкаф, чувствуя, как, не переставая, пульсирует в висках адреналин и все сжимается внутри. На глаза попался небольшой сканер. Я включила его и лихорадочно принялась искать в своем телефоне. Нашла. Новое устройство. Черт. Требует драйвер. Не годится. Надо в другом месте отсканировать.

Набросила пальто и выскочила на лестничную площадку. Тут же где-то напротив что-то щелкнуло. Я вдруг вспомнила, что Адам как-то разговаривал с соседкой через дверь. Подошла к ее квартире и нажала на звонок. Мне, естественно, не открыли, но я была уверена, что там кто-то есть.

— Простите, пожалуйста, а сосед Адама когда обычно возвращается?

— Батюшки, — послышался сиплый старческий голос, — живая. А так орала, я думала, этот Антихрист ее убил.

Вся кровь прилила к щекам, и я прикусила губу. Не думала, что здесь такие тонкие стены. Да, Адам оказался умелым художником. Я очень громко реагировала на каждый штрих. От жестких волосков кисти на коже остались легкие царапины, которые до сих пор покалывали и саднили в самых неожиданных местах, так не вовремя напоминая о том, что, когда он был рядом, уже ничто не имело значения. Моя любовь пугала меня саму. Она походила на одержимость или болезнь, когда мозги отказывали и эмоции скручивали все внутри в тугой узел. И сейчас… даже сейчас, понимая, насколько он ненормальный, я любила его еще больше, чем вчера или позавчера.

— Так что насчет соседа, Елизавета Ивановна? — надеюсь, я правильно назвала ее имя. С именами у меня не все в порядке.

— Какие соседи? Нам и его одного хватает с головой. К нему даже гости не ходят… Ох, я думала, убил. Слава тебе, Господи.

Я усмехнулась, и в то же время сердце сжалось еще сильнее. Значит, нет никакого соседа. Хотя я уже в этом не сомневалась… После того, как со мной несколько часов был совсем другой человек. Или это очередная игра, Джокер? Один из твоих любимых квестов, чтобы я решила задачу? На секунду стало страшно, что я и правда ничего не знаю о нем. Совершенно ничего. Мне даже начало казаться, что Адам — это не его имя… Потому что Джокер ему подходило намного больше. Но ведь и оно не настоящее.

— Не убил, как видите. — огрызнулась я. Меня передернуло от ее тона… Ведь она не издевалась. Она на самом деле считала, что ее молодой сосед был способен на убийство. И тем не менее не позвонила в полицию. Равнодушными люди этого возраста бывают редко. Значит, она боялась… Господи…

Я быстро сбежала по лестнице вниз. Холодный осенний воздух освежил лицо, пробежал по пылающим щекам. Всему можно найти объяснение. Со всем можно разобраться. Отец всегда так говорил, когда я была помладше. "Главное — найти источник проблемы и тогда с ней можно бороться самыми простыми методами. Настолько простыми, что ты даже не можешь себе представить, Слава".

Собирать чью-то жизнь по крупицам бывает не только интересно, но и страшно. И мне постепенно становилось по-настоящему страшно. Особенно, когда, отсканировав фото и отослав его себе по электронной почте, я перетянула снимок в поисковик и, затаив дыхание, ждала результата. А потом громко и судорожно выдохнула, когда мне высветилось имя незнакомого паренька на снимке — Адам Гордеев. Член местной футбольной команды, правда, пробыл им недолго… И дальше информация, которая расплывалась у меня перед глазами, рассыпалась черными точками первого приступа удушья. Только теперь этот приступ вызвал не запах костра и не потрескивание огня…

Я прочла информацию о настоящем Адаме и постепенно начинала понимать, что я где-то очень близко. Я рядом с правдой. Она прячется здесь… между строк на сайтах. Я просто должна ее найти. Пролистала разные ресурсы с биографиями всех футболистов, когда-либо игравших в составе "Динамо", пока не наткнулась на сайт "молодежки" одной команды, выходцем из которой и оказался этот Гордеев.

Нашла. По спине градом покатился холодный пот. На одной из фотографий основного состава клуба я увидела Джокера. Совсем юного, с такой открытой, искренней улыбкой, от которой сердце сжалось настолько сильно, что я всхлипнула. И глаза. В них еще нет тьмы. Они настолько пронзительно-чистые, искренние. Совсем еще ребенок. Невольно провела пальцами по его лицу и прокрутила вниз страницу с именами тех, кто на снимке.

Я вводила их по очереди в строку поисковика. И с каждым новым именем дышать становилось все больнее. Так бывает, когда понимаешь, что совсем скоро узнаешь нечто, что навсегда изменит тебя саму. Бесповоротно взорвет твой мир. Я чувствовала, что уже никогда не стану прежней после того, как узнаю эту самую проклятую правду. Но точка невозврата пройдена. Уже поздно останавливаться. Теперь только до конца. С широко открытыми глазами.

Увидела фотографию, от которой сердце замерло и перестало биться. На какие-то доли секунды перед глазами стало темно… а потом снова начали появляться краски. И имя. Оно прыгало перед глазами, плясало дьявольский танец. Буквы вытягивались в разные стороны.

Константин Туманов.

А потом я погрузилась в нескончаемый кошмар, из которого, наверное, уже никогда не будет выхода. Не всегда нужно искать правду, она может оказаться чудовищней самого жуткого кошмара.

Едва я вбила это имя в поиск, как на меня обрушилась вся моя Вселенная. Я чувствовала эти удары камней по голове, в грудь, по ребрам, по лицу. Необратимость. Свинцовыми рваными осколками прямо в сердце.

И я вздрагивала от каждого прочитанного заголовка. От каждого снимка. И везде он. Везде его лицо… Не похож он на себя. Одни глаза, больные, отчаянные глаза. Только их можно узнать. Я отрицательно качала головой, сжимая пальцами виски, захлебываясь каждым вздохом. Этого не может быть… Он не может быть убийцей. Не может быть монстром, который вырезал всю свою семью. Он не похож. Нет. Я бы поняла. Я бы почувствовала… А разве не чувствовала? Разве не ощущала тот мрак, что он излучал? Разве мне не бывало иногда дико от того, что он писал и что я видела между строк? Но меня влекло в него. Влекло с такой неудержимой силой, что я реально сходила по нему с ума.

Я же видела эти рисунки с девочкой… я видела, сколько в них ужаса и боли. Глаза бегали по строчкам статей, комментариям прокурора и адвоката. Его фотографии в газете. Везде боль и отчаяние. И ответы… все его ответы. Неужели я влюбилась в чудовище? Я не могла… я должна была почувствовать. А потом имя адвоката, и по телу прошла дрожь, так похожая на удар током. Стиснув челюсти, листала дальше. Пока не прочла о том, что его осудили и признали невменяемым. Отправили на принудительное лечение в психиатрическую клинику. Это был триумф Дмитрия Белозерова, не позволившего посадить душегуба и подарившего ему, как минимум, три года спокойной жизни вне стен тюрьмы. Люди проклинали Туманова и желали ему смерти в лечебнице, а улыбка Димы не сходила со страниц газет.

Следующая статья рассказывала о побеге жуткого убийцы из тюрьмы и о том, как нашли его обгоревшее тело.

Я не помню, как вышла из интернет-кафе и, шатаясь, пошла к своей машине. Я даже не помнила, как набрала в навигаторе адрес клиники, где лечили Джокера… Костю. Константин Туманов.

И внутри набатом пульсирует — вот теперь ДА. Это его имя. Это он. Настоящий. Всплеск триумфа сменяют мурашки ужаса. Нет, не от того, что я о нем узнала… а от того, что после всего, что узнала, не перестала искать оправдания, не бежала прочь, не звонила в полицию, чтобы сообщить, что особо опасный преступник жив и всех обвел вокруг пальца. Нет. Я ехала в клинику, чтобы узнать больше. И еще… я не верила, что он это сделал. Не верила и все. Он не мог. Я это чувствовала где-то там в глубине души, как и то, что не мог меня бросить. Как и то, что любил меня.

Пусть никто не спрашивает, как? Вот так. Я сама не знаю. И не надо знать. Не надо думать. Я чувствую. Это самое важное. Прежде чем слышать, видеть, осязать, я научилась его чувствовать. Он меня научил. Вольно или невольно.

У Антона Евсеевича, главврача областной психиатрической лечебницы, было совершенно типичное для его профессии лицо. Именно таким я его и представляла. Пожилой мужчина в круглых очках и с густой седой шевелюрой. Он сидел напротив меня за столом, сложив руки корзинкой, и внимательно смотрел мне в глаза. Настолько внимательно, что мне казалось, он рассматривает меня изнутри.

— Прошло достаточно времени, Елена Владимировна, но я хорошо помню этого пациента. Я расскажу вам все, что знаю, надеюсь, это поможет в вашем расследовании. Вы можете задавать вопросы.

— Спасибо, — я выдавила улыбку, стараясь не стушеваться под этим пытливым взглядом. Отпила горячий чай, собираясь с силами.

Конечно, психиатры не экстрасенсы и не колдуны, но у меня возникло стойкое ощущение того, что он прекрасно видит мою ложь и знает, что я далеко не та, за кого себя выдаю.

— Вы, как лечащий врач Константина Туманова, считаете его виновным в убийстве своей семьи?

— Ну я не судья, не следователь. Я не смотрю на своих пациентов, как на подсудимых или заключенных. Для меня они больные люди, которых нужно лечить. Поэтому я не выношу приговоров, вердиктов и обвинений. Я занимаюсь своей работой.

— Но вы считаете этого пациента способным на убийство?

— А почему вы говорите в настоящем времени? Разве Туманов не погиб несколько лет назад?

— Случайно. Наверное, так удобней говорить о ком-то — в настоящем времени. Ну и ваше мнение. Оно же не изменилось?

Врач снял свои круглые очки и протер их платком в клетку. Очень тщательно протер. Каждое стекло по отдельности, и снова надел.

— Костя пережил огромную трагедию. После такого любой человек мог бы впасть в серьезную и глубокую депрессию. Но у него на эту депрессию не было времени. Его швырнули из одного кошмара в другой. Ему приходилось справляться с ужасной потерей и защищать себя от несправедливого обвинения. Когда он вошел в стены этой больницы, он не был способен на убийство.

— То есть вы считаете, что Костя Туманов не убивал свою семью?

Я старалась не нервничать. Старалась справляться со своей ролью журналистки, которая проводит расследование по старому нашумевшему делу.

— Знаете, наша система правосудия далеко не всегда ищет, кто прав, а кто виноват. Иногда она ломает того, кто больше всего подходит на роль виноватого, чтобы закрыть дело как можно быстрее. Тем более, когда подозреваемый не в силах за себя постоять, не имеет связей и денег.

Я откинулась на спинку стула, делая пометки в блокноте.

— Но ведь он был болен? Вы же не держите здоровых пациентов?

Врач усмехнулся и снова внимательно посмотрел мне в глаза.

— А что, по-вашему определению, значит "болен"? Психиатрия — очень тонкая наука и не изучена до конца. Я могу сказать, что девяносто девять процентов людей из тех, с кем я общался, вполне могли бы стать пациентами нашей клиники.

— Но вы же лечили его, а значит, был какой-то диагноз.

— Конечно был. Диссоциативное расстройство личности, которое приводило к психогенной амнезии.

— Что это значит? — я подалась вперед, чувствуя легкие покалывания вдоль позвоночника.

— Это значит, что пациент страдал раздвоением личности. Когда происходит такое страшное горе, не все люди могут справиться с ним сами. Особенно если они находятся в полной изоляции и в одиночестве.

— И в чем это проявлялось?

— Пациент разговаривал сам с собой. Изначально про себя, и мы видели, как он шевелил губами и активно жестикулировали руками, а после — и вслух… он не просто беседовал, а вел полноценные диалоги. То есть задавал себе вопросы и сам же отвечал на них. Затем при наших беседах я начал замечать, что далеко не всегда передо мной сидит Константин Туманов, все чаще я вел беседы с его другом — Адамом Гордеевым.

— Его кто-то навещал?

— Да, пару раз приезжал этот самый Гордеев, я сам давал разрешение на посещения именно этого человека. Он писал письма своему приятелю, привозил передачи. Хороший парень. Обладал потрясающей харизмой и располагал к себе. Жаль, был тяжело болен.

— Чем? — я стиснула пальцами столешницу.

— Последняя стадия онкологии. Ему не так много оставалось, и со временем длительные поездки начали даваться с трудом.

— А что говорил сам Туманов по поводу обвинения? Он смирился?

— Нет. О, нет. Он анализировал каждую секунду и мгновение. Ситуация его не отпускала. Он продумывал каждый шаг участника этой трагедии, расписывал на бумаге и показывал мне. Вы знаете, он же был гением. Мог решить в уме самую сложную математическую задачу, сложить и разделить такие числа, от которых у вас зарябило бы в глазах. Он ремонтировал наши старые железяки, устанавливал новые программы.

— Вы записывали ваши разговоры?

— Конечно. Я записывал. Как и с любым другим пациентом.

— А можно на них взглянуть?

— К сожалению, нет. Архив сгорел несколько лет назад.

— Если вы считали, что Туманов страдал психическим расстройством, зачем вы выписали его из клиники?

Врач достал из ящика стола мешочек с очищенными грецкими орехами.

— Будете?

Я отрицательно качнула головой, и он зашуршал целлофаном, развязывая мешок.

— Я и не выписывал. Ему отказали в повторном слушании. Адвокат больше не захотел его вести, а государственный написал прошение, но получил отказ. Кстати, думаю, адвокат мог бы многое вам рассказать о том деле. Хотя, сейчас он довольно известный. Вряд ли станет ворошить прошлое.

— Вы говорите, что Туманов был не опасен, а вам известно, что при побеге он убил своих конвоиров?

— Заметьте, я сказал, что не опасным он вошел в стены этого здания. И да, убил. Жестоко убил. Если бы он был жив, я бы охарактеризовал его, как жестокого и хладнокровного преступника, опасного для общества. У Туманова было обостренное чувство справедливости. Я бы сказал — фанатичное. Именно оно и беспокоило меня всегда.

Я задала еще несколько вопросов о Косте и собралась уходить. Я хотела немедленно поговорить с Димой, надеялась, что он расскажет мне о том деле. Ведь он был адвокатом Туманова и ему, наверняка, известны все подробности. Я встала из-за стола, поблагодарив врача, а потом вдруг неожиданно для себя спросила:

— А его можно было бы вылечить?

— От чего? От обостренного чувства справедливости?

— Нет, — я нахмурилась, — от его заболевания.

— Как я вам и сказал, психиатрия — это неизведанная бездна. Что-то мы изучили, что-то до сих пор неподвластно нам. Я бы не сказал, что излечение возможно… но долгая ремиссия — очень даже. Наверное, помимо соответствующего медикаментозного лечения, покой, семья, любовь женщины, дети. То, что лечит любого из нас — счастье. То, чего у него никогда не было. Люди лечат людей и… они же их и калечат. Вот такой круговорот природы.

Я направилась к двери, когда он вдруг окликнул меня:

— Подождите. Одну минутку. Ответьте на один вопрос… Зрение ни к черту. Я все пытался сосчитать… он мне писал, что у вас на носу восемь веснушек. Их восемь?

Я резко обернулась и почувствовала, как сильно захватило дух. Антон Евсеевич стоял возле шкафчика с лекарствами и что-то доставал с верхней полки.

— Восемь, — тихо ответила я и на негнущихся, ватных ногах подошла к врачу. — А он мне сказал, что вы непременно придете, и просил передать это вам.

Я взяла из его пальцев флэшку и сжала ее в потной ладони.

Врач вернулся за стол и поудобней устроился в кресле, кутаясь в плед:

— Отопление ни к черту. Буду жалобу писать.

— Это вы ему помогали? — спросила я.

— Нет. Зачем? Не всегда нужно кому-то помогать. Иногда достаточно просто не мешать.

— Чему? — сипло спросила я.

— Правосудию.

В город вернулась уже за полночь. Неслась по ночным улицам, как ненормальная. Я несколько раз упрямо набрала номер Джокера, но абонент был вне зоны доступа. Хорошо. Не говори со мной. Я потом тебя найду. Обязательно найду. И мы опять поговорим. Я не собираюсь от тебя отступаться.

В ярости позвонила Диме, но и он мне не ответил. Я вдавила педаль газа, сворачивая на знакомую улицу в дорогом районе. Пусть не отвечает, сегодня я нагряну в гости без приглашения. Имею полное право, я все же его сестра. Пусть мы и общаемся по семейным праздникам, когда отец заставляет нас садиться за общий стол и делать вид, что мы полноценная семья и рады друг друга видеть.

Проехав несколько кварталов, увидела вдалеке беспрерывно мигающий неоновый сине-красный свет. Внутри зародилось чувство беспокойства. Наверное, каждый в жизни испытывал это гнетущее ощущение надвигающейся катастрофы. Когда что-то внутри орет и мечется в ожидании очередного кошмара. У дома Димы стояли несколько "скорых" и три полицейские машины. Я бросила свой автомобиль у обочины и побежала туда, расталкивая людей, подбираясь к растянутой ленте, но меня перехватили полицейские. Сдерживая за руки, оттаскивая назад. Остекленевшим взглядом я смотрела, как из дома на носилках выносят два тела, прикрытых окровавленными простынями. Рванулась еще раз, закричала, впиваясь пальцами в дутые куртки полицейских. Где-то раздавался треск рации.

— Убийство и самоубийство. Убирайте журналистов. Никаких интервью. Никакой информации.

Крики справа заставили вздрогнуть:

— Это сестра убитого. Это Мирослава Белозерова. Там. Возле полицейских. Ее не пускают в дом. Снимайте. Берите лицо крупным планом. Мирослава Лазаревна, что вы знаете о случившейся трагедии? Почему ваш отец застрелил Дмитрия и покончил с собой? Ответьте нам.

Что они говорят? Бред какой-то. Отец мертв? Дима мертв? Этого не может быть. Я же говорила с мамой утром… я же говорила с ней и слышала голос отца.

К горлу подступила тошнота, мимо проехали первые носилки, и мне удалось вырваться из хватки полицейского, подбежать и сдернуть простынь. Я не закричала и даже не вздрогнула, когда посмотрела в застывшие глаза Димы. Опустила взгляд к груди, где на белой рубашке отчетливо виднелась черная дырка, вокруг которой расползлось багровое пятно.

Кто-то подхватил меня под руки и только тогда я поняла, что медленно оседаю на землю.