Джокер

ГЛАВА 22. Мирослава и Константин

В участке было невыносимо холодно. Как в и в морге. Так холодно, что мне казалось, у меня пар изо рта вырывается. И в голове шум. Непрекращающийся вой какой-то персональной сирены. И тревога от него зверская.

— Мирослава Лазоревна, у вашего отца и брата были серьезные конфликты?

Я смотрела на черный кофе в прозрачном стакане следователя. На то, как крошки оседают на дно. Закручиваются в вихре и медленно падают. Красиво и хаотично. Как пепел. Отец любил именно черный кофе. Густой и вязкий. Горький.

Любил, когда я заносила ему в кабинет дымящуюся чашку и тихонько ставила на стол.

— Они не особо ладили. Вроде.

Голова кружится, как будто я на карусели, и слабость дикая, колени подгибаются. Кажется, что я кружусь, как эти черные точки в его чашке. И падаю. Падаю. Падаю.

— Может быть вам известно, какой именно конфликт мог повлечь за собой такую трагедию?

— Нет, — я подняла взгляд на следователя, сминая пальцами шарфик и чувствуя, как безгранично устала. Словно заболела, и у меня высокая температура. Щеки горят, а мне холодно и спать хочется. Только твердо знаю, что уснуть не смогу. В глазах печет невыносимо.

— Простите, что задерживаю вас, но я обязан задать вам вопросы. Так положено.

Так положено. Звучит как какой-то приговор. Где-то и кем-то положено задавать вопросы кому-то, у кого больше нет семьи. У кого она рассыпалась на мелкие осколки, и теперь они валяются где-то в холодильнике на разных полках и ждут, когда их окончательно закопают в землю. Я даже не знаю, как правильно их похоронить… после всего. Рядом или нет. Надо у мамы спросить, когда она придет в себя. Если придет. Была семья и нет ее… А была ли семья?

— Конечно, задавайте. Я просто хочу домой. Я очень устала. И мне плохо.

— Я понимаю, — сочувствующий взгляд следователя не вызвал никаких эмоций. — это ужасная трагедия. Еще и в вашем положении.

— Положении?

— У вас брали анализы в больнице. Мы запросили результаты. Нам положено все проверять для полной картины. Чтобы… ну чтобы исключить… Вы, конечно, все рассказали: и где были в это время, и… ну вы ж понимаете?

Я смотрела на него, а он расплывается перед глазами в белое пятно.

— Нет. Не понимаю. И что с моими анализами? Какое это имеет отношение к… смерти папы и Димы?

— Никакого. Просто исключали варианты. Такое дело. Сами понимаете. Мы должны были быть уверены, что все произошло именно так, а не иначе. Исключить других подозреваемых. Это стандартная процедура, Мирослава Лазаревна.

— Проверили?

— Конечно.

Он что-то печатал на компьютере, потом снова отпил свой кофе.

— Вы знали о том, что у вашего брата были связи с мужчинами?

Я посмотрела Круглову в глаза и усмехнулась. Усмешка, видимо, получилась мрачная, и тот поморщился. Зеленый еще. Его начальник более цепкий, с бультерьерской хваткой. А этот пока не научился с людьми говорить.

— Знала.

— Думаете, именно это могло спровоцировать такую агрессию со стороны вашего отца?

— Я не знаю. Отец был очень спокойным и уравновешенным человеком. Возможно, они поругались, и, — я судорожно выдохнула, — и Дима что-то сказал. Боже. Я не знаю, почему это произошло. Понимаете? Я не знаю. Я домой хочу.

Следователь подвинул мне стакан с водой, и я нервно осушила его до дна. Мне нужно было оказаться одной дома. Мне нужно было подумать, осознать. Я хотела говорить вслух и плакать. Я хотела, чтоб меня никто не видел. И я смертельно устала.

— Как вы думаете, может, ваша мама что-то знает?

Я болезненно поморщилась. Маму увезла скорая с нервным срывом. И я пока была не готова говорить с ней об этом. Да и она под сильной дозой успокоительного и снотворного вряд ли поймет меня. Я пробыла с ней там всю ночь и утром поехала в морг, а потом в участок. На каком-то жутком автопилоте.

— Возможно знает, но маме сейчас очень плохо. Я не думаю, что она сможет ответить вам хотя бы на один вопрос. Ее врач сказал, что последствия стресса могут быть самыми непредсказуемыми.

— Я понимаю, — опять этот взгляд сочувствующий. То ли настоящий, то ли притворяется. А меня это раздражает.

Да что ты понимаешь? Плевать ты хотел на меня и на мою мать. Ты работу свою делаешь. Тебе дело надо закрыть по всем правилам и тебе все равно, что я думать не могу, говорить не могу, что мне хочется закрыться в комнате в полной тишине и не слышать тебя. Никого не слышать и не видеть. У меня отец застрелил моего брата. Застрелииил. И сам застрелился. И я не знаю, за что… Я не знаю почему, а ты допрашиваешь меня, тварь бесчувственная. У меня семья разрушена. Я не знаю, из каких осколков себя собирать, понимаешь? Это ты понимаешь? Конечно же, нет.

— Хорошо, Мирослава Лазаревна. Я думаю, что на этом все. Я вызову вас, если у меня возникнут дополнительные вопросы после вскрытия.

— Когда я смогу забрать тела? — голос чужой. Неузнаваемый. Как жутко говорить о своих близких это страшное слово — тело. Не человек уже, никто. Просто тело. С номером. С биркой на ноге. И я пока что не могла этого осознать в полной мере. Да и не хотела. У меня в голове не укладывалось, что мы сейчас говорим о моей семье.

— Дня два-три, и сможете забрать. Примите мои искренние соболезнования.

Я кивнула и подняла взгляд на стену, увешанную портретами убитых. Какими-то пометками, красными кругами на карте. В груди что-то больно дернулось и осело тяжелым осадком. Придавило меня к стулу, заставив рассматривать лица и фамилии… Знакомые фамилии… Очень знакомые.

"Брылев… Наумов… Забродов… Чистова… Голубев… Шестаков…"

— Вы нашли… — я сглотнула слюну, и в пересохшем горле запершило, — нашли убийцу?

— Да. Нашли. Он сам явился к нам с повинной. С ним уже работает следствие.

Затуманенным взглядом смотрю на снимки жертв и на портрет Джокера… тот самый, который я привыкла видеть на аватарке.

— И кто это был?

"Водитель скорой Голубев, сказал, что застрял в пробке, когда ехал к месту происшествия. Впрочем, Шестаков, врач, который принял вызов, утверждал, что они бы все равно не успели… множественные колото-резаные раны…"

— Неуравновешенный больной психопат. Повернутый на персонаже. Вот такие нынче маньяки. Джокеры, Декстеры, Хаусы.

Я рассеянно кивнула и поднялась с кресла.

— Все оказывается так просто, да?

— Что? — он склонил голову набок.

— Ну все оказалось просто. Псих, повернутый на персонаже. Сам пришел и сознался. Вам повезло.

"Свидетель защиты Марина Чистова отрицала, что провела ночь с подозреваемым, тем самым опровергая алиби…".

Следователь прищурился, внимательно меня разглядывая. Ему явно не понравилось то, что я сказала.

— Конечно, повезло. Вы идите, Мирослава Лазаревна. Вам отдохнуть надо. В вашем положении нельзя сильно нервничать. Вы бы поспали. У вас есть к кому поехать?

В каком положении? Я не ответила, вышла из кабинета, завязывая шарф и кутаясь в куртку. Не к кому мне ехать. Джокер не отвечал на мои звонки и не звонил сам… Джокер. Я истерически расхохоталась. Нет, уже не Джокер. А Костя. Костя Туманов, которого и нет вовсе. Ни по одному документу. Который сгорел в каком-то селе.

"Свидетель обвинения Забродов, подтвердил, что обвиняемый был агрессивной личностью. Он неоднократно избивал сына Забродова и угрожал расправой самому свидетелю…".

Я приехала домой, поднялась к себе в квартиру и села на пол у стены, так и не раздеваясь. Какое-то онемение внутри. Жуткое онемение. Меня словно выключили. Я вроде функционирую. Думаю, двигаюсь, хожу. А мне кажется, я все это делаю во сне. Под каким-то гипнозом. А еще мне до боли хочется к нему… Когда плохо, так тянет к тому, кого любишь, кто сильнее. Кто может мне сказать: "Проснись, Принцесса, это просто кошмар. Я рядом. Открой глаза. Посмотри на меня, девочка".

И мне хотелось к НЕМУ. Чтобы обнял и прижал к себе, чтобы гладил по волосам, пока я смотрю в одну точку. Только он тоже часть этого кошмара… и я постепенно начинаю понимать, что он самая главная его часть. Не мелкий пазл, а основная конструкция всей картины… я бы даже сказала, ее автор.

Боже. Как же холодно и включать отопление не хочется. Вообще не хочется шевелиться. Спать хочется. Закрыть глаза и проснуться где-то в позавчера. У него дома. В его постели. Сунула руки в карманы, и пальцы сжали флэшку. Вскочила и бросилась к ноутбуку. Включила на полную громкость и снова по стене на пол, обхватив себя руками и глядя на монитор.

Пока там кадры с Димой и его любовником мелькают, у меня перед глазами совсем другие кадры. Фотографии на стене в кабинете следователя. Одна, вторая, третья… И сначала, цепляясь за фамилии, а потом эти же фамилии в тех статьях, что прочла вчера. В голове туман и густое марево. В ушах звенит, и я снова смотрю на монитор. Все расплывается перед глазами. А дальше голос Димы на всю комнату. Пьяный голос, срывается на хохот, язык заплетается.

"Мое первое дело, Олежек. Видишь, мальчика? Убийцааааа. Маму с папой зарезал, сестре горло перерубил. А он не виноват, Олежааа. Все думали, что он, а я знал… знал, что не убивал. Знал и в психушку засунул, чтоб папа не узнал, как я трахал того нарика, который порешил всю семейку. Сссуку такую…

— Ты серьезно? Я помню, об этом все газеты пестрели.

— Да ты еще сопливым был.

— Ну читать — то умел. Ты был его адвокатом?

— Быыыл. Я б его вытянул. Я бы прославился еще тогда… Это взрыв был бы. Но… блядь. Связь у меня был в универе…

— Кобелинааа.

— Отец меня в бараний рог бы скрутил… ик… он ненавидит педерастов. Говорит, яйца бы им отрезал тесаком тупым… ик… наследства бы лишил… Но я все уладил.

— Да, ты у меня крутой сукин сын. Не жалко пацана?

— Да лох он. Ничего. Сидеть — то кто-то должен. А я его в санаторий почти. Всех на суде порвал. Всеееех. Его даже жалели. Вот двинет отец копыта, все мне достанется, и заживееем мы с тобой. А так все бы этой чокнутой суке отписал.

— Кому?

— Да сестре моей слабоумной. Убрать бы ее с дороги. Как кость поперек горла. Ничего. Я ее тоже в санаторий определю. После пожара мозгами двинулась. А это я дом поджееег. Яяяяя. Все я. Что-то хреново мне. Блевать охота. Ты что мне подсыпал, а?

— Да нажрался ты, Белозеров. Я-то тут при чем? Какой пожар?

— Какая разница теперь? Воды принеси. Сушит меня. И отсоси. Кончить хочу. Сука она… на хрена они ее родили? Им меня мало было? Я бы ее еще в детстве утопил… ик… и топил, а она не тонет. Как дерьмо какое-то, всплывает и всплывает. В огне не горит. Неубиваемая…

— Ты что несешь, Дим?

— Ничего. Соси давай.

— У тебя не стоит.

— Так подними".

Я закрыла глаза, облокотившись о стену. Вот что увидел отец. Вот почему выстрелил. Потому что понял все. Понял, что нет и не было семьи никогда. Нас всех не было. Спектакль окончен. Свет погас и декорации сгорели.

И внутри ни слез, ни ненависти. Пустота, как в пустыне. Даже эхо своего голоса слышу. Идеальная семья Белозеровых.

Сын — конченый ублюдок и отец — убийца… Сама не понимаю, как головой о стену бьюсь и хохот свой истерический слышу. Сначала слегка. А потом все сильнее и сильнее затылком, сжимая виски руками. И перед глазами опять эти лица со стены следователя. Хороводом. Вереницей. Одно за другим… и там же лицо Димы с его ухмылкой. Закричала, сильно ударилась головой. Крик перешел в стон…

"— Не всегда нужно помогать. Иногда достаточно просто не мешать.

— Чему?

— Правосудию".

Зажмурилась, скривилась от боли, которой свело все тело… А в комнате голос Джокера зазвучал под тихую музыку на заднем фоне.

"Мы обязательно встретимся

Слышишь меня? Прости.

Там, куда я ухожу, весна.

Я знаю, ты сможешь меня найти.

Не оставайся одна".

© Мертвые Дельфины — Весна

Голос затих, а у меня дыхание остановилось и словно ножом прямо в сердце. Глубоко по самую рукоятку. Да так, что заорать захотелось в агонии. Вскочила с пола, ключи со стола стянула и бросилась к двери.

НЕТ. Не смей… Не смей этого со мной делать, Костя. Не сейчас. Не сегодня. По лестнице вниз, спотыкаясь, ломая ногти о перила… а в голове все еще его голос звучит под музыку, от которой кровь стынет в жилах:

"— Здравствуй, моя Принцесса. Моя. Да, моя. Мне кажется, я мог бы повторять это слово вечность. Три буквы, от которых тело сводит странной судорогой радости и дикой ревности. Ревности, потому что никогда не смогу звать тебя так с абсолютной уверенностью. Без оглядки в себя самого. Смешно, я бы предпочел любого соперника, самого успешного и лучшего из мужчин, тому, который есть у меня сейчас. От них хотя бы можно избавиться…

Если бы мог предусмотреть, что так прочно увязну в тебе, черта с два я бы подругу твою тогда убил и на ее место устроился. Больно стало, да, маленькая? А ведь это я сделал. Просто потому что мешала она мне. Попутная жертва. Я так их всех называю. Без вины виноватых. Тех, кому не повезло оказаться в радиусе моей мести. Понимаешь теперь, о каком монстре я тебе говорил?

Помнишь, мы говорили о том, что Принцесса без Дракона и не Принцесса вовсе, а так, напомаженная Барби, скучающая в ожидании своего инфантильного Кена? Тебе повезло, у твоего Дракона, как полагается, три головы. Или не повезло… Теперь ты знаешь это, Мирослава. Не испугалась? Пожалуйста, бойся. Бойся, чтобы держаться как можно дальше".

Больно ли мне? Да мне от боли биться головой о стены хочется… Мне терять тебя больно. Да, я уже стала частью тебя. Я трансформировалась, Джокер. Не знаю кто я теперь. Может быть я ищу тебе оправдания, а может быть я такая же, как и ты… Но я уже сделала свой выбор. А Нина… пусть она нас простит. Пусть простит мне мою одержимость тобой. И да, мне страшно. Мне страшно остаться в этом мире без тебя. Ты отнял у меня все… ты, по сути, разрушил мою жизнь. Не отнимай у меня последнее, что осталось — самого себя. Или возьми меня с собой.

"Правда, мне кажется, ты не из тех, чтобы опустить руки на полпути. Ты, наверняка, решила узнать все, моя упертая девочка, и ни за что не станешь выкидывать эту флешку, не прослушав ее до конца. А ведь я бы хотел, чтобы ты сделала именно так. Выбросить ее к чертям собачьим в окно, вышвыривая "меня из своего мира. И тогда, возможно, мне будет гораздо легче, потому что совесть не будет мучить. Ты тоже усмехнулась словам о совести? Не буду говорить, что у такого монстра она может быть. Не может. Она атрофировалась, изменилась, уменьшившись до размеров молекулы, и вот-вот грозит лопнуть и исчезнуть окончательно.

А ты знаешь, нет. Все же нет. Не отступился бы от тебя, будь у меня еще один шанс. Снова и снова писал бы тебе, эгоистично желая хотя бы ненадолго насладиться тем счастьем, которое пил все это время. Счастьем крепостью в семьдесят градусов.

Я ведь и тебе свой приговор вынес. И даже сценарий придумал особенный. Хотел, чтобы он ту же боль почувствовал, потеряв сестру… А теперь самого колбасит только от мысли, что вред могу тебе причинить".

Ключи не попадают в зажигание, пальцы не гнутся ледяные.

Двигатель взревел, и я сорвалась с места, вдавливая педаль газа. Как назло, дождь градом, и молнии вспышками режут сизые облака. Взгляд на спидометр… и больше нельзя… нельзя в городе. А мне кажется машина, как черепаха ползет. Сердце в горле колотится. Каждую секунду отстукивает. Болезненные удары. Вместе с той сиреной. Воет внутри меня. Оглушительно громко, а меня трясет от понимания, что, возможно, я уже не успею… Не успею. Потому что он прощался со мной. Я это между слов его услышала. Слишком хорошо знала. И трэк… он на повторе в голове. Какая весна, любимый? Нет весны без тебя и зимы нет. Ничего нет. Мира нет. Не смей меня бросать.

"Ты ищешь ответы на свои вопросы… а я даже не знаю, что рассказать тебе. Я бы хотел сейчас говорить совершенно другое. Хотел рассказать, как сильно люблю тебя. Кстати ты знаешь, что это такое — любить СИЛЬНО? Словно одержимый желать, чтобы ты была со мной, даже когда меня нет? Сообщения на автоматическую отправку, зная, что ты будешь думать обо мне и улыбаться, получая их. Даже будучи с другими. С другим. Сильно — это когда в груди будто тисками давит с такой мощью, что трудно дышать от ощущения будто крошатся ребра. Даже когда ты рядом со мной, даже когда я в тебе, я продолжаю чувствовать эти тиски внутри. Ни минуты покоя. Из-за них корежатся внутренности и катастрофически не хватает кислорода. Вечная агония. И я не знаю, насколько меня хватит терпеть ее".

Знаю, любимый, знаю. Я чувствую. Зеркальным отражением чувствую. Все что ты говоришь. Каждое слово, каждый твой вздох… Ты представляешь, что это значит — СЛЫШАТЬ тебя? Больше не читать, не придумывать, а иметь эту возможность слышать. Ты только терпи. Я же терплю. Терпи для меня.

Впереди пробка. Вереница машин, выстроенных в ряды перед мостом. И у меня от отчаяния вырывается стон. Ну почему именно сегодня? Сейчас… Почему когда мне так надо успеть? Когда это проклятое правосудие иным должно быть. Правильным. Наконец-то правильным, а не подлым… Он заслужил правильное…

"Тебе не надоело еще слушать признания психа? Я бы отдал свои оставшиеся минуты, чтобы узнать, перематываешь ли ты запись до более интересных моментов или все же сидишь на своем уютном фиолетовом диване, обхватив колени руками, и продолжаешь слушать мой голос, как обычно перебирая пальцами обшивку. Ты всегда так делаешь, когда нервничаешь. Когда ждешь сообщений от меня. Я знаю. Я ВИДЕЛ.

Наверное, это будет выглядеть цинично, но я приношу свои соболезнования за смерть твоего отца. Он, скорее всего уже умер, как, впрочем, и твой брат. Я не знаю, простишь ли ты меня за их смерть… Хотя мне твое прощение и не нужно. Я к его смерти шел годами. Я был бы рад твоей ненависти, Мира. Я бы глотал ее отравленные пары открытым ртом, смакуя едки оттенки, опаляющие глотку.

Это я вложил пистолет в руки твоего отца и отправил к твоему брату. Почему именно пистолет? Такие люди, как Лазарь Вениаминович Белозеров, не станут марать себя и окружающее пространство реками крови, как это любил делать я. Они, скорее, обойдутся небольшим огнестрельным оружием, предпочитая оставить одну аккуратную дырочку на дорогом костюме своей жертвы… и в собственной голове. Потому что не перенесут такого позора, как осуждение за убийство и газеты, крикливыми заголовками треплющие его громкое и честное имя. Всегда думал, почему такие уравновешенные, хладнокровные, благоразумные… идеальные люди совершают убийства. Что способно толкнуть их за ту грань добра? Твоему отцу не хватило бы видеозаписей любовных игрищ ублюдка-сына. Ему нужно было крушение всех его иллюзий. Нужен был полный апокалипсис того мира, который он создал и в котором он жил. И тогда я отправил ему аудио-признание Дмитрия Лазаревича в совершенном убийстве. Одного из лучших адвокатов в стране, а по сути — жестокого убийцы. Ты слышала его слова, Принцесса, и я, надеюсь, что сейчас ты чувствуешь к нему хоты бы отголоски той ненависти, которой живу я. С его смертью она не исчезла, а только возросла. Потому что эту тварь убил другой. Но я решил, что у твоего отца на это прав больше. Так будет справедливо. Я лишь помогу ему прийти к этому решению… После того, как ты рассказала мне про пожар, я понял, кто был замешан в нем. Слишком много случайностей на одну маленькую девочку".

Я даже была должна его ненавидеть… Он прав. По всем законам природы должна была презирать за то, что он отправил это видео отцу. И не могла. Я больше не представляла свою жизнь без него. Свое завтра без него и послезавтра. И не имело значения, что он рассказывал мне почему. Не имело, потому что я и так знала. Все уже знала… Знала о том, как невиновного парня обвинили в смерти его семьи, знала о том, что мой ублюдок-брат его засадил, прикрывая свой зад. Знала, каким вышел мой мужчина из проклятой психушки. И кто в этом виноват, тоже знала.

А отец… отец принял верное решение. Решение, которое, помимо боли, вызывало во мне восхищение. Он был сильным человеком. Решительным и очень сильным. Дима всегда его боялся. Дима… который убил Сашу и ненавидел меня всю мою жизнь…

Я посигналила машинам впереди и выглянула в окно. Черт. Ни конца, ни края этой пробке. По радио как раз говорили о сошедшей с рельс электричке за окружной. От отчаяния на глаза навернулись слезы, и я еще раз яростно посигналила. С какой-то хрупкой надеждой снова набрала его номер… отключен телефон. Ненавижу, когда ты это делаешь. Я это ненавижу. Костя… ненавижу тебя. Пожалуйстааааа, подожди меня. Не уходи.

"Достать аудиозапись у зама твоего брата оказалось легко, гораздо труднее было "уговорить" парня на беседу. Не буду рассказывать, как добился этого, но через несколько часов очень доверительного общения, Олег Иванович Котов с радостью передал мне запись. Все же недооценивал его твой брат, а тот оказался не промах. Решил оставить себе на память разговор с возлюбленным по пьяной лавке. Рассчитывал шантажировать его в случае разрыва отношений, видимо. Ты никогда не задумывалась, Мира, о том, что в вашей семье тем самым уродом был все же не младший брат, а старший? А твой отец, наверняка, понял это. Осознал, заряжая оружие и надевая свой отутюженный пиджак известной марки.

Ты, наверняка, уже была в следственном комитете. Как тебе следователь по моему делу Трефилов? Он достаточно умен, чтобы понять, что поймал не того, чтобы связать воедино убийства сразу нескольких людей, проходивших некогда свидетелями по одному разбирательству. Но он ничего не может сделать. Система, мать ее. Против нее все они лишь легкозаменяемые шестеренки. Именно поэтому я предпочитаю быть по эту сторону нашего с ними противостояния. Окутанный цепями гребаного безумия, я куда свободнее всех их вместе взятых.

Как и много лет назад, они предпочтут посадить за решетку невиновного вместо того, чтобы терять время на поиски настоящего убийцы. Да и по сути, кому нужна справедливость в этом мире? Только тем, кого насильно лишили права на нее. Мы готовы, срывая голос, кричать о правде только тогда, когда нас окунают в самую гнусную ложь. Наслаждайся моей правдой, любимая. Она у меня черная, цвета самой Смерти".

Выскочила из машины и бросилась между стоящими в пробке автомобилями к тротуару. Меня с ума сводило предчувствие. Он не просто так отдал все мне. Не просто так, Джокер, да? В каждом твоем действии есть смысл. Это я живая, обнаженная, как нерв, эмоция. А у тебя все продумано… Перед глазами вижу квадратики пустые с зачеркнутыми крестиками… И последний для тебя, верно? Правосудие должно восторжествовать? Только каким ты его видишь, это правосудие?

Бегу к метро, толкая прохожих, задыхаясь от панического ужаса не успеть. Только дождись меня, Джокер. Повоюй с собой. Посомневайся. Растяни удовольствие.

"Я отправил вместо себя в тюрьму другого человека, молодого парня, с радостью, да, маленькая, поверь, с радостью согласившегося признаться в том, чего он не делал. И не совершил бы никогда, так как, несмотря на его насквозь прогнившую натуру, у него не хватило бы ни смелости, ни фантазии обставить каждое из убийств так, как обставил я. Тебе это не понять. Этого не понять ни одному нормальному, здоровому человеку. Маниакальное желание такого рода славы — отличительная черта ублюдков вроде нас с ним. Только вот он пока лишь готовился перейти от практики истребления кошек на людей, а я сразу начал с себе подобных. Да, Принцесса, я знаю, что сейчас тебе стало страшно. Наконец-то стало страшно. А я ведь делал это с любовью. Каждого из тех, кто цинично лгал на суде, глядя мне прямо в глаза, я не просто лишал жизни, а пытал часами, кромсая на куски, отрезая части тела и снова пришивая. Да, еще и под соответствующую музыку. Удовольствие, с которым мало что сравнится: видеть, как вдруг их глаза наполняются пониманием и узнаванием, пока я разрисовываю кровью их же искалеченные тела. Когда они умирают в 20:35… как и моя сестра у меня на руках".

Вниз по эскалатору, сломя голову, вскочить в вагон и молиться… не знаю, кому мне молится, Джокер, о таком, как ты? Чего и у кого мне просить? Я сама не верю ни в кого. У меня и никого нет, кроме тебя. Мы повязаны, понимаешь? Я твоя, а ты мой. Ты чувствуешь эту веревку? Я ее чувствую. Я задыхаюсь от ее хватки. Не затягивай ее на мне. Я без тебя не справлюсь… несильная я.

Выскочить на улицу и бежать к его дому, глядя на часы. 19:36.

И снова лестница, но уже в его обшарпанном подъезде, упала на ступеньках и снова поднялась, вытирая грязь с лица тыльной стороной ладони. Звонить в дверь. Звонить до бесконечности. Беспрерывно. Молотить в нее кулаками и ногами.

— Открой. Открой мне немедленно. Слышишь? Пожалуууйста, умоляю, открой мне.

— Разоралась тут. Нет его. Со вчера не появлялся.

Старческий голос из-за двери напротив, и я широко открытым ртом воздух глотаю, чувствуя, как все холодеет внутри. Где же ты? Где тыыы? Куда спрятался? Куда пошел вершить свою справедливость?

"Я видел… видел… видел".

"Мальчишка согласился на мое предложение с настолько извращенной радостью, что на долю секунды мне даже жалко стало отдавать ему свои "труды". Но я решил, что такой мрази, как он, все же место на зоне, а не среди детей и старух. А я свой срок уже отсидел. Авансом. В нашей стране ведь не судят дважды за одно и то же преступление. Они посадили меня за то, чего я не делал. И я решил оправдать их приговор в полной мере. Три года в психушке стоят шесть лет заключения. И не верь, если скажут обратное. Мы квиты с Фемидой. У нее ко мне претензий нет. Почти. Сука уже подняла свой меч, и совсем скоро он опустится навсегда.

Дослушала до конца, да? Заслужила вознаграждение. То, которое Капсом. И на всю страницу. На этот раз без наших пауз. Три слова маленькая. Я С ТОБОЙ".

"Мы обязательно встретимся

Слышишь меня? Прости.

Там, куда я ухожу, весна.

Я знаю, ты сможешь меня найти…

Не оставайся одна…".

© Мертвые Дельфины — Весна

Не смей этого делать со мной. Не смей меня бросать и прощаться. Где она справедливость тогда? После всего, что ты пережил? Где эта справедливость теперь?

Я тот дом сразу увидела. Да и как не увидеть. Напротив моего собственного. Окно к окну. Только оттуда можно было по-настоящему видеть. Выскочила из такси и калитку толкнула. Не заперта оказалась. И внутри щемящее "он ждал меня".

Двухэтажный особняк. Я думала, в нем никто не живет. Бегу к двери. Толкаю сильно обеими руками, вваливаясь в дом. В нос ударяет запах краски и пустоты. Здесь и нет ничего. Голые стены. Даже лампочек нет.

Взгляд на часы — 20:32.

Где-то совсем рядом сухой щелчок затвора, и я слышу свой хриплый стон, переходящий в надрывной вопль:

— Костяяяяяяяяяяяяяяя. Не делай этого. НЕ ДЕЛАЙ.

А в гостиной дверь нараспашку и я, задыхаясь, падаю на колени от увиденного. Слезы по щекам градом катятся…

— А как же я… как же я, Костяяя? У меня нет никого больше. У НАС нет никого. Меня только ты и держишь…