Дихотомия

Глава седьмая, в которой старое предстаёт по-новому

Мне крупно повезло.

Осознавать я это начал с первым пройденным шагом. И дело даже не в том, что шаг этот, хромой, как у кобылы, с которой слетела подкова, одиноко раздавался на пустынной улице. И даже не в том, что огонь, ярко полыхавший позади, обошёл меня стороной.

Нет, везение моё носило иной, саркастичный характер. Ведь одна короткая неудача означала бы прекращение жалких потуг продлить жизнь, за поворотом которой притаилась новая опасность. Но удача продлевала страх перед будущим. Так я и брёл, ожидая, что сейчас выскочит Страж. Задаст неудобные вопросы, из разряда: почему весь в копоти, откуда хромота, и главное — как так вышло, что вся одежда в крови.

Хотел бы я сказать, что эта кровь — моя собственная. Но такой ответ лишь половина правды. Истина, стоит только попытаться произнести её вслух, прочувствовав слова на вкус, так ужасна, что во рту начинается форменно безумие…

Покачнувшись, пытаясь удержаться за фонарный столб, меня стошнило прямо на мостовую. Развернувшись к реке, я подался вперёд и услышал, как всплеск мутной воды скрыл содержимое желудка. Вытерев ладонью лицо, стараясь не дышать, чтобы не вздохнуть удушливый запах изо рта, я отшатнулся.

— Вам помочь? — раздалось позади, тем голосом, на которой сразу хочется отозваться.

Но не при таких обстоятельствах. Сейчас любой голос для меня был ударом молотка по колену. Я развернулся, уперев налитые кровью глаза в незнакомую девушку. Каштановые волосы, заплетённые в две очаровательные косички, в испуге заметались на груди.

Её глаза раскрылись в ужасе. Она закричала. Подняв пустые ладони, пытаясь доказать, что девушке ничего не угрожает, я только сильнее её испугал. Выставив перед собой руки, она принялась пятиться. Сообразив, что к чему, я поспешно спрятал окровавленные ладони за спину:

— Постойте, я ничего такого… Никакой магии… Просто я…

Но девушка и не собиралась слушать, она продолжала таращиться на меня, будто перед ней был настоящий монстр из старинных преданий, ночами выходящий из леса к беззащитным деревушкам, в которых не осталось боевых магов. И что самое удивительное, смотрела она не на кровь или опалённую одежду. Взгляд девушки был устремлён на мою голову. Точнее, на волосы.

Потрогав их руками, проверяя, не горят ли они, я выдохнул. Волосы на месте. Спутанные, все в крови и копоти, они нуждались в горячей воде и куске мыла. Но не думаю, что провинциальная девушка так бы поразилась обыкновенной грязи…

Зажав рот, незнакомка пятилась. Она боялась повернуться ко мне спиной, осторожно отходя в сторону… При этом продолжая, как заворожённая смотреть прямо не моргая.

— Волосы… Они… — шептала она сквозь пальцы.

Почувствовав очередной приступ, я развернулся к реке. Тошнота подступила к горлу. Бросив случайный взгляд на тёмную воду с мутным отражением, я невольно сморщился.

Жалкое зрелище! Будто погрязший в хмеле забулдыга. Смахнув слёзы, я пристальнее вгляделся в подёрнутое рябью отражение на воде. И впервые в жизни не узнал себя.

***

«Что за чертовщина здесь творится?!» — спрашивал я, пытаясь бежать со всей доступной мне скоростью. Но много выжать из слабеющего тела не удалось. Подвернув ногу, истратив почти весь запас магии, я умудрился в очередной раз поймать удар в бок.

Причём туда же, где словил недавно!

И не удивительно, ведь я дрался с тем же, от кого получил эту рану впервые. Видимо, его излюбленный приём — рубануть мечом в правый бок. Вот только в этот раз он приложил куда больше сил, чем на Испытании. Намного больше. У меня аж в глазах темнело, стоило вспомнить, как сильно прилетело. Грех жаловаться. Я хоть дышу. С хрипом, кровью и болью, но дышу…

Зажмурившись, я невольно вспомнил, что произошло перед тем, как огонь поглотил дом. Короткая вспышка, затем крик в моей голове и удар Тени. Вот только… Тень направлял не я. Точнее, я… Но… В общем, я и сам не до конца разобрался, что произошло. Одно помню точно. Голос в моей голове был мне не знаком. И это точно звучали не мои мысли. Я ведь никому не желал смерти. И тем более не стал бы кричать, разрывая свою черепную коробку воплем УБИТЬ.

А уж дыра в груди Стража и вовсе не моих трясущихся рук дело… Не могло быть моих…

Нет, нет, нет… Я не убийца… Уж кто угодно: ублюдок, отродье, выродок. Но не убийца…

И всё-таки на мне была чужая кровь. А этого, даже если я просто проходил мимо, уже достаточно, чтобы упечь за решётку не только меня, но и всю семью. В лучшем случае. В худшем — старая добрая виселица.

Прикусив губу, чтобы сдержать болезненный стон, я ускорился. Всего два квартала отделяли меня от спасительного окна собственной комнаты. Раскрытая настежь, она дожидалась моего возвращения. Взобраться наверх, по рядом стоя́щему дереву, будет не самой лёгкой задачей, особенно в таком положении, но я справлюсь. Не могу не справиться. Ведь солнце вот-вот поднимется, а с ним на улицу выйдут первые люди…

Тошнота подступала к горлу. Воспоминания, запрятанные глубоко внутрь, вырывались наружу яркими картинками. Как бы ни убеждал я себя, что всё обдумаю позже, паника неотступно следовала за мной по пятам, приводя с собой пугающие мысли.

Ещё и это отражение в реке… Волосы… Не их отсутствие, как решил я изначально, нет, но куда хуже. Будь я лысым, незнакомка бы так не испугалась. Лысых людей вокруг немало, особенно в кварталах, где приходится иметь дело с ядом и опасными химикатами. Нет, не простая лысина испугала девушку. Вместо привычного белого цвета я наполовину окрасился в чёрный. Ровный разрез поделил мои волосы на два цвета, и примешав ко всему прочему капли крови, я производил пугающее впечатление. Даже брови, и те, будто забыли свой цвет.

Вздрогнув не то от страха, не то от холода, я расслышал вдалеке стук копыт. Припав к тени стен, затаил дыхание. Лошади приближались. Звенели в ножнах мечи. Королевская Гвардия промчалась мимо. Четверо всадников с безупречно белыми плащами, с широкими золотыми нашивками по краям. Поговаривали, что их магию можно было увидеть всего раз, и то, перед собственной смертью.

Но что они здесь делают? Неужели, явились к пожару? Нет, заранее узнать они не могли, только если… Только если не оказались здесь по другому делу… Но меня это не касалось.

Вдалеке блеснуло раскрытое окно. Расстояние, раннее казавшееся мне смешным, сейчас вызывало тупую боль сразу в нескольких местах. Закусив губу, я приготовился к прыжку.

***

Наутро меня разбудил стук в дверь.

К тому же, судя по шуму, барабанили во входную, недвусмысленно намекая, что если она не откроется, то сильно об этом пожалеет. И долетев до моей комнаты, объявился другой стук — топот сапог. Уже настолько для меня знакомый, что достаточно было одного лишь намёка, полушага, чтобы я тотчас угадал его.

И уже это меня окончательно разбудило. Вскочив, не успев продрать глаза, я потянулся за ножом. Нарвавшись на пустоту, взвыл от отчаяния. Оставил в сгоревшем доме! Так держать, ещё и улику подкинул. Я точно не мог быть убийцей…

И всё же, трясущиеся руки, да нахлынувшая память не отпускали хлеще похмелья. Однажды я сильно напился с братьями Хмелем и Солодом, когда дожидался Аделаиду в харчевне, что на следующий день подняться с постели не мог. Потолок так и кружился до самого вечера, пригвождая к полу. Теперь я чувствовал себя ещё хуже, но оставаться в постели не мог. Страх за семью гнал вперёд. Нет ни одного благоприятного повода для посещения Стражей обычных граждан, а вчерашнее событие свело эту возможность к нулю. Поэтому мне надо поднять свою задницу, даже если после этого я потеряю сознание прямо на пороге комнаты. Но, прежде чем я поднялся, в коридоре раздался знакомый голос.

— Ну и чего вы здесь забыли? И без вас горя достаточно…

По тому, как Стражи переминались с ноги на ногу, сотрясая половицы дома, стало ясно, что они ожидали увидеть кого угодно, но только не господина Иезекиля.

— Твоя матушка, Малдор, будет очень недовольна тем, как ты вламываешься в чужие дома. А в следующий раз, когда она попросит для тебя снадобье от бессонницы, я обязательно передам во всех подробностях, как ты другим спать не даёшь! А вы, молодой Луфар, и того хуже. Не успели выздороветь, как вновь шастаете по промозглым улицам с открытой шеей? Разве не говорил я вам, чтоб надевали кофту с высоким воротом? Служба, службой, но за здоровьем нужно следить!

Повисло краткое молчание, прерываемое тяжёлыми вздохами.

— Гос… Господин Иезекиль… Мы здесь по поручению Командира! Сегодняшней ночью случился страшный пожар! Нам велено провести обыск ближайших кварталов!

— С оружием наперевес?

— Для самообороны, господин Иезекиль…

Лекарь рассмеялся так громко, что я услышал, как на втором этаже закрылись ставни.

— И от кого же вы решили обороняться? От хворающей госпожи Тэнрок и её благочестивой дочери? Или же ваше оружие должно вогнать в страх меня?

Стражи судорожно сглотнули. Один из них прочистил горло, набираясь храбрости:

— Господин Иезекиль… Как вы могли только подумать, что мы…

— Я вижу вас насквозь, молодые люди. Предупрежу один раз: в этом доме царствует Хворь. И вам лучше убраться отсюда как можно скорее, чтобы не подцепить заразу, от которой, будет вам известно, ни одно шаманство не спасёт.

Спустя некоторое время хлопнула дверь. Нежданные гости ушли. Подскочив к окну, я проводил их взглядом. Значит, очевидцев не было. Получается, та девушка не сообщила о том, что видела окровавленного юношу со странным цветом волос. Побоялась или ещё не успела? Во всяком случае, благодаря лекарю я могу выдохнуть.

Пока.

Подойдя к крохотному зеркальцу, стоявшему на подоконнике, я замер. Цвет волос прежний: блондинистый, как у Аделаиды. Переодевшись в чистое, а испачканное запихнув как можно дальше под кровать, я осмотрел рану. Окровавленная повязка, в спешке наложенная перед сном, была слабым утешением, но ничего лучше я сделать не мог. Как только уйдёт господин Иезекиль, попробую осмотреть рану, а сейчас… Сейчас надо поднятья к матушке и проведать её. Не могло же быть сказанное про Хворь правдой… Наверняка господин Иезекиль разыграл Стражу. Все знали о его специфичном юморе, а потому нисколько не удивлялись, когда он сообщал, что жить кому-либо осталось считаные часы, но пара монет, внесённых на благо отечественной медицины, поправят ситуацию. К тому же лекарь очень не любил Стражу. Связано ли это со взиманием налогов (уменьшением свободных средств, направленных на лечение) или со способностью к исцелению Светом (прямая конкуренция), но стоило тем появиться там же, где был господин Иезекиль, как служители закона старались проявлять волю Короля где-нибудь в другом месте. Подальше.

— Ловко вы их прогнали, господин Иезекиль! Они теперь не скоро сюда сунутся.

— О чём вы, юноша? — поинтересовался тот, приветствуя меня лёгким поклоном.

Рядом стояла Аделаида с понурым видом. Сжимая кисти рук, она выглядела как никогда подавленной. Похоже, Стражи способны испортить настроение кому угодно.

— Ну как же… Ваша история про Хворь. Это ведь уловка? На самом деле, Хвори в городе не было очень давно. Это не могла быть она, её изгнали несколько лет назад слуги Инквизиции…

Опустив уголки рта, господин Иезекиль выдохнул:

— Демиан, мальчик мой. Мне нужно тебе кое-что показать…

***

Не знаю, от чего я сильнее бежал: угрозы увольнения, опасности быть пойманным для допроса, или же, увядающего лица матери, на котором явственно проступила болезнь. Хворь. Несомненно, это была она. И господин Иезекиль, произнёсший диагноз по слогам, выждал значительную паузу, прежде чем озвучил оставшийся срок: две недели. Ровно столько болезни требовалось, чтобы напрочь сжечь тело в агонии. Конечно, ужасное событие можно было оттянуть. Отсрочить, поддерживая в организме жизнь в доступных пределах. Для этого требовалось дорогостоящее лекарство. Настолько дорогое, что, продав дом и оказавшись на улице, мы смогли бы оплатить не больше десяти процедур, подаривших дополнительно от года до полутора лет. Не ахти какой срок, учитывая, что наша семья не относилась к знати, а значит, оказаться на улице мы могли куда быстрее, чем иные — вдребезги напиться. И всё-таки пусть надежды на выздоровление не было, но цепляясь за шанс отсрочить неизбежное, мы с сестрой направились на службу. Она — в харчевню, а я в квартал Рыболовства, на рыбные доки.

Прочтя в глазах сестры решимость, я в глубине души надеялся, что Ада не станет возвращаться к прошлому занятию. Утешало, что двое Стражей, как ни мерзко мне было об этом думать, уже никогда не смогут причинить ей боль или задёшево купить её честь. Значит, мне нужно самому позаботиться о заработке и добыть деньги на лекарства. Поэтому я впервые за всё время, удачное оно или нет, попрошу прибавку к зарплате. Я трудился упорно, долго и без перерывов на обед, а потому заслужил несколько монет сверху. Финансовое положение это едва ли исправит, но для начала мне нужно было хоть что-то сделать, пока я не подыщу идею получше. Позволить матушке умереть от болезни я и думать не смел. Сама мысль об этом была хуже калёного железа, приставленного к телу.

В нос ударил солоноватый запах, возвестив о приближении к рыбным докам. Невольно поморщившись, я принялся дышать ртом, свыкаясь с позабытым за единственный выходной ощущением. Когда-то давно я любил рыбу. Её запах, текстуру и даже обилие костей. Зажаренная на сковороде, она расточала приятный аромат, заполонявший скромным уютом небольшую кухню. Погрузив вздрагивающие от трепета пальцы в тёплую тушку, разрывая блюдо на мелкие волокна, я подолгу смаковал на губах её вкус. В руках матушки любая рыба превращалась в деликатес. Чудесное было время, пока я… Пока я не устроился на работу.

Правильно говорят: чтобы возненавидеть то, что любишь, посвяти этому больше времени, чем необходимо. Рыба, бывшая для меня символом счастья, внезапно стухла, покрылась коростой из привычки и обрела тошнотворный запах. Отныне меня от неё только воротило.

С болью вспоминая, на какие жертвы приходилось идти сестре ради заработка, я запихнул своё отвращение куда подальше, там, где не доносится звон медных монет. А с ним же и боль в боку, нараставшую мигрень и следы хронической усталости.

— Демиан, где тебя Тьма носила? — проревел гнусавым голосом старик. — Ты, мало того, что пропадаешь на день, так ещё и умудряешься прийти к обеду? Высечь тебя мало, да рука не поднимается: едва ли мёртвым ты станешь трудиться лучше. А вот будь я некромантом…

В горле прошлась засуха. Слёзы обиды и те, высохли.

— Но… Господин… Мы ведь договаривались… — неуверенно напоминал я, опуская пристыженный взгляд. Старик побагровел. Взяв леща за хвост, он ударил им по ящику.

— Спорить со мной намерен, мальчишка? Кто ты такой, чтобы я с тобой договаривался?

А затем, будто задумавшись, спросил:

— Неужели, прошёл-таки Испытание?

Хитрые глазки блеснули, ожидая ответа. Конечно же, он обо всём помнил. Но лишь тогда, когда ему это было удобно. Хотелось мне бросить, что пройди я Испытание, то ноги моей в этом квартале не было бы, но неудача учит нас затыкать рот, послушно кивая сильным мира сего, даже если это дряхлый старик, выживший из ума на закате лет.

Я молча помотал головой.

— То-то же! Ни на что больше, как чистить рыбу, ты не годишься. Благодарен должен быть, что не уволил. Держу тебя из одной только жалости! Но ещё раз вздумаешь надуть старика и вылетишь отсюда как пробка из задницы!

Старик смолк, с ухмылкой представляя, какое это могло быть дивное зрелище, а затем проковылял прочь. О повышении в этом году можно было не заикаться. В лучшем случае мне добавят работы. Бесплатно.

***

Пальцы сводило судорогой, на фоне которой тремор после убийства казался лёгким недомоганием. Здесь я хотя бы мог скрыться от расследования, ведь даже Стража старалась не соваться в такое мерзкое место, как рыбные доки. Что, несомненно, было на руку жадному старику.

По прошествии времени, разобрав воспоминания по полочкам, я пришёл к единственному разумному решению, что Стража действительно погибла от моих рук. Осознание это нисколько не облегчалось тем, что я находился немного… не в себе. Состояние ли аффекта, адреналин, внезапно ударивший в голову, или пробудившееся желание протянуть подольше повлияли на меня, но однозначно можно сказать — нож, поразивший врагов, держали мои руки.

Не успел я отвлечься от одних воспоминаний, как нагрянули другие: перед глазами вновь всплыло осунувшееся лицо матери. Хворь, завладевшая её телом, уже стала полноправной хозяйкой некогда здорового организма. Впалые щёки, возбуждённый лихорадочным блеском взгляд, потрескавшиеся губы, и самое ужасное, испещрённое серыми полосами лицо. Уложенная в постель, матушка неотрывно смотрела в черноту потолка, стараясь не шевелиться. Любое движение доставляло неимоверную боль.

— Я зайду через пару дней, — сказал нам на прощание господин Иезекиль, закрывая дверь в матушкину комнату. — К этому моменту вам необходимо дать ответ. Лечение выйдет недёшево, и лишний раз волновать больную… Впрочем, вы уже взрослые и понимаете, к чему я клоню… Главное — не затягивайте. С каждым днём ей будет становиться только хуже.

Проводив лекаря, мы с сестрой, не глядя друг на друга, разбрелись по своим комнатам. Перевязав рану, я отправился в рыбные доки, где со всем усердием принялся за работу. Её можно охарактеризовать следующими словами: рыба… была… всюду… Чего я только с ней не делал: очищал от грязи, сдирал чешую, отрезал голову, вычерпывая гнилые остатки из туловища, и наконец, кромсал ровными дольками, бросая в какую-то перемалывающую машину. Рыбный паштет. От одного вида на него начинало мутить. Стараясь не дышать, я проводил подобную операцию день за днём, всё больше поражаясь, насколько меня хватает. Я возненавидел рыбу: живую ли, мёртвую, с чешуёй или голую. Стоило мне представить, как руки обхватывают склизкое тельце, как судорога проходила по шее, застывая в горле. Но это была работа. И она, пусть и скверно, оплачивалась. Старик не баловал меня щедростью, но с охотой закрывал глаза на то, что я был магом Тени. Сдаётся мне, что будь я хоть отпрыском Тьмы, он бы и на это закрыл глаза, разве что плату понизил втрое. Всё-таки когда дело касалось денег, старик был всеяден, беспринципен и значительно опережал своё время. Он смотрел на вещи с точки зрения выгоды, и не заблуждался насчёт суеверий, считая, что это очередная попытка выманить у него средства на безделушки, что торгуют безродные детишки.

В остальном с ним не было никаких проблем. Он мог задержать оплату, якобы забывая, что сегодня тот самый день, когда его карман становился тоньше, а затем с большим неудовольствием выуживал пару монет, словно я не своё, честно заработанное, получаю, а обворовываю старика средь бела дня. Он ещё долго не разжимал дряхлой руки, сплошь покрытой морщинами, а когда монеты, наконец, оказывались у меня, то они были раскалены докрасна. Дед в прошлой жизни был огненным магом. Сейчас, когда магия почти покинула его, максимум на что тот был способен — подогреть чайник. Прижимаясь иссохшей рукой к чугунной поверхности, он добивался нужной температуры, и порой, в особенно хорошие дни, когда злосчастная подагра его отпускала и настроение поднималось, старик приносил и мне чашечку зелёного чая. Благоухающий аромат на мгновение прерывал рыбный запах. И как бы я ни старался растянуть момент отдыха, старик вскоре возвращался с угрозами. Нет, он не угрожал увольнением. Это для него было слишком невыгодно. Старик угрожал ночными сменами. В рыбных доках нет ничего хуже, чем работа сверхурочные без доплаты.

Близилось время обеда. Старик уселся на суровую деревянную скамью, шире расставил ноги и, повернув лицо по направлению к солнцу, захрапел. Вокруг только и слышны были, что касание ножа о чешую, да мирное похрапывание.

— Демиан, сорванец, принеси мне выпить!

Старик был верен своим привычкам, в обеденное время сдабривая горло глотком вишнёвого эля. Меня и самого неоднократно тянуло попробовать его на вкус, но страх пересиливал любопытство. Лишь однажды мне довелось испить его, да и то, по предложению Хмеля. Тогда напиток показался мне до дури кислым, и я выплюнул всё, что взял на пробу. Возможно, у старика иной год выдержки, иначе я не могу объяснить, что же он за человек такой, что пьёт эту бодягу литрами…

Отхлебнув, тот издал довольный звук: нечто среднее между урчанием зверя и кашлем собаки. Морщинки на лбу разгладились, а хмурое выражение сменилось улыбкой. Старик был навеселе. Лучшее время, чтобы поднять волнующий вопрос…

— Господин… я впервые обращаюсь к вам с подобной просьбой… Поверьте, если бы не крайняя нужда, я бы никогда не посмел…

Старик поднял правую бровь, сощурил глаза, дёрнул ухом. Он даже отставил в сторону кружку, посчитав, что ради такого привычка подождёт. Старик был весь внимание.

— Так вот, смею просить у вас, за долгую и неустанную службу небольшую прибавку к…

— Прибавку? — прервал меня тот, вдребезги разбив заготовленную фразу. — Прибавку к работе?

Помявшись на месте, старательно подыскивая нужные слова, я посмотрел так твёрдо, как только мог. Для этого мне пришлось завести назад руки, до боли сжимая пальцы. Боль отрезвляет. А сейчас из нас двоих я должен быть трезв. Трезв и решителен.

— Не только работы, господин. Конечно, я готов трудиться больше положенного, но за отдельную плату. Дело в том, что моя матушка тяжело больна. И мне необходимы дополнительные деньги. Другими словами… Господин, я прошу повышения!

Секунда, возникшая между просьбой и готовым сорваться со старческого языка ответом, показалась мне вечной пыткой, полной одновременно большой надежды и крохотного шанса на успех. Потупив взгляд в землю, я готов был услышать в свой адрес всё что угодно, вплоть до оскорбления, но чего я не ожидал получить, так это бурного, неистощимого смеха.

Старик впал в истерику. Он смеялся так громко, что спугнул всех рыб в реке. Никогда мне ещё не доводилось видеть такого неистовства, граничащего с помешательством. Смех, с хрипом вырывавшийся из раздражённой гортани, оглушал подобно взрыву.

Я побледнел. Ладони за моей спиной стали иссиня-чёрными.

***

Старик мирно похрапывал. Кружка, опрокинутая набок, зияла пропастью. Опустошённым чувствовал себя и я, будто глоток, сделанный стариком, отнял частицу моей жизни. В некоторой степени так и было — я горбатился здесь за гроши, убивая здоровье. Пройдёт немало лет, как руки мои вконец огрубеют, а я не буду способен ни на что, кроме отрывания голов дохлым рыбам.

Хотя кого я обманываю? Я уже ни на что не способен.

Раздался женский крик. Поискав глазами источник шума, я ничего не обнаружил, и только по повторному крику понял, что звуки доносятся из-за угла.

Как же не вовремя! Ещё и энергии почти не осталось…

Повернувшись в сторону дремлющего старика, я в сердце махнул на него рукой. Едва ли от пьяного будет толк. На цыпочках продвигаясь к месту, откуда доносился шум, я держал перед собой нож, на котором в солнечных лучах поблёскивали частички чешуи. Крики раздались повторно. Я отчётливо различил звуки борьбы. Девушка оказалась не из робкого десятка.

Отбросив осторожность, я перешёл на бег. Выскочив на неприятелей из-за угла, застыл на месте. Двое громил, каждый в три раза больше и выше меня. Обстоятельство внезапной встречи меня настолько шокировало, что я чуть было не выронил нож, поймав его с третьей попытки. Заслонив собой девушку, принял боевую стойку. Или нечто, на неё похожее. Ноги подкашивались. Руки тряслись. А дыхание сбилось настолько, словно я пробежал не один километр.

— Не двигайтесь! Предупреждаю лишь раз!

Окинув презрительным взглядом чешуйчатый нож, громилы медленно закатали рукава. Я приготовился к худшему, ища глубоко внутри остатки Теневой магии. Но, прежде чем я успел что-то предпринять, мощным ударом меня прижало к земле. Я потерял сознание.