Дновская быль

ПРОЛОГ

От иссиня-черных вод Чудского озера до дремучих лесов на берегах реки Ловати распахнулась-легла Псковщина — искони русская сторона. В ясные летние дни морским разливом голубеют на ее полях шелковистые льны. Зимой же здесь часто бушуют метели. Засыпанные снегом и окруженные со всех сторон лесом, псковские деревушки кажутся безжизненными. Лишь гудят корабельные сосны да могучие ели, будто зоркие стражи, стоящие за их околицами.　

Шумит лес. И слышатся в его тревожном говоре и буйные порывы молодости, и отзвуки минувшего, того, что было и быльем поросло.　

Но крепка народная память. Много поэтических преданий хранит она о том времени, когда была Псковщина богатырской заставой земли русской. У крепостных стен городов Пскова, Острова, Порхова, на берегах реки Великой, там, где взбегают на придорожные косогоры трепетные осины и молодые березки, не раз скрещивалось оружие. Не раз здесь русские люди встречали иноземных захватчиков и бились насмерть.　

Ареной ожесточенных боев были древние города и в годы минувшей войны. Не только в тяжелом сорок первом и победном сорок четвертом годах, но и в дни фашистской оккупации гремели боевые грозы на берегах задумчивых псковских рек. И ночью и днем озарялись вспышками выстрелов густые ельники и болота-топи, рушились от партизанских мин мосты, летели под откос вражеские эшелоны.　

Побывайте в этих краях, и вы услышите рассказы-были о смелых партизанских рейдах комбригов Литвиненко и Германа, о неуловимом партизане Марго, за голову которого обещали гитлеровцы и деньги, и хутор, о таинственном «красном всаднике», наводившем ужас на карателей и полицаев. Многие из партизанских былей уже овеяны дымкой легенд. К числу таких рассказов принадлежит и малоизвестная история боевой деятельности антифашистского подполья в Дно.　

…Дно — небольшой городок с тихими улочками, утопающими летом в зелени яблоневых садов. И дороги. Целый лабиринт железнодорожных путей. Они связывают Ленинград с Киевом, Одессой, Мариуполем, Брестом, Минском, Витебском. В летнюю пору через Дно каждый час проходит пассажирский состав.　

В городе большое паровозное депо. В нем трудятся сотни людей. Среди них много потомственных железнодорожников. Почти в каждой дновской семье есть свой «полпред» на транспорте. С одной из таких семей — семьей сапожника Финогенова — и связана героическая страница самоотверженной борьбы в годы Великой Отечественной войны.

ГРОЗА НАДВИГАЕТСЯ

В начале июля 1941 года немецко-фашистские захватчики вторглись в пределы Ленинградской области. На левом фланге Северо-Западного фронта наши войска, мужественно отражая удары 16-й армии и 4-й танковой группы противника, отступали с рубежа Порхов — Новоржев. Враг рвался к городу Дно. В планах фашистского командования захвату Дновского железнодорожного узла отводилось важное место. Гитлеровская ставка намечала осуществить широкий двухсторонний охват района Ленинграда: финскими дивизиями через Петрозаводск с выходом на реку Свирь и силами своей 16-й армии через Дно — Старую Руссу в обход озера Ильмень.　

Жители Дно, конечно, ничего не знали об этих планах, но, что несет с собой фашизм, поняли быстро. Гитлеровцы бомбили станцию и депо в первые же дни разбойничьего нападения на нашу страну. Бомбили жестоко, злобно.　

Городок посуровел, насторожился и сразу начал жить по-прифронтовому.　

Многие дновцы, особенно железнодорожники, теперь по нескольку дней не приходили домой.　

^{Матвей Иванович Тимохин}

Дороги к фронту и на восток были забиты беженцами. Сквозь лавину вагонов с растерявшимися и обезумевшими от горя людьми нужно было пробивать «зеленую улицу» воинским эшелонам. Машинисты и кочегары, окончив один рейс, на ходу перекусив, вновь поднимались в паровозные будки и мчали составы к Ленинграду, Новгороду, Старой Руссе. В дороге их настигали хищные стаи фашистских самолетов. Вздыбливалась от взрывов земля, осколки прошивали насквозь вагоны, впивались в тендеры. Но мужественные паровозники не покидали своих постов. Сколько они тогда людей спасли! Сколько красноармейцев доставили к линии фронта!　

А она все ближе и ближе подходила к городу. От дома к дому ползли недобрые вести: пал Псков, пылает в сплошном пожарище Порхов. Над голубой Шелонью, как гигантские змеи, протянулись полосы черного дыма, зловеще надвигаясь на поля, деревни и села…　

Опасность, даже самая близкая, оставляет время подумать и что-то предпринять. Дновские коммунисты умело воспользовались этим временем: не поторопились и не опоздали с эвакуацией, создали специальный восстановительный поезд, организовали истребительный батальон.　

Сотни жителей изъявили горячее желание с оружием в руках защищать родной город, но люди нужны были и в депо, и на ремонте железнодорожных путей, поэтому отбирали в истребительный батальон тех, кто хоть немного был знаком с военным делом. Одним из первых был зачислен в батальон комсомолец Юра Бисениек. Бравого, русоголового, всегда жизнерадостного, острого на слово, Юру знали в городе как комсомольца-активиста и хорошего спортсмена. Жил он у деда, известного дновского сапожника Финогенова, вместе с матерью и тринадцатилетним братом Костей.　

Накануне войны Бисениек уехал на лето с пионерским лагерем в поселок Череха. Вернувшись пешком в Дно и узнав в райкоме о формировании истребительного батальона, он немедленно отправился на сборный пункт. Там уже толпилось несколько десятков человек. Подойдя к командиру батальона Кучинскому, Юра четко, по-военному доложил:　

— Товарищ комбат, боец Бисениек прибыл в ваше распоряжение!　

Собравшиеся засмеялись. Кто-то сказал:　

— Ишь ты, какой орел выискался! Сам себя в бойцы произвел.　

Выручил комиссар батальона Александр Васильевич Казаринов.　

Улыбаясь, он сказал:　

— Не произвел, а разжаловал. Ведь парень сам комбатом был: в школе осоавиахимовским батальоном командовал.　

И тут же распорядился:　

— Выдать бойцу Бисениек патроны и винтовку!　

Одной из обязанностей истребительного батальона была дозорная служба. Нарушить работу крупнейшего железнодорожного узла гитлеровцы пытались не только частыми бомбежками, но и засылкой в окрестности Дно диверсионных групп. К этому времени танковым частям противника удалось прорваться к станции Сольцы и перерезать магистраль, связывающую Дно с Ленинградом. Теперь к берегам Невы оставался свободным один путь — дорога на Старую Руссу. Беречь ее нужно было как зеницу ока. Бойцы истребительного батальона патрулировали по ночам по железнодорожному полотну, дежурили у мостов, группами выезжали на ликвидацию парашютных десантов.　

17 июля в 14 часов 30 минут в отделении милиции станции Дно раздался резкий телефонный звонок. Трубку взял начальник линейного отделения Пашков. В трубке что-то трещало, шипело. Докладывал боец, дежуривший у моста через речку Полонка. Взволнованный голос его звучал так, будто говорил он издалека, слова терялись. Однако Пашков хорошо различил два слова:　

— Немцы… Водокачка…　

Точно током ударило. Опустил трубку. Тревожно забилось сердце: неужто передовые части врага в 6 километрах от города?　

Пашков не растерялся: немедленно позвонил в райком, попытался связаться со штабом 22-го стрелкового корпуса, оборонявшего подступы к Дно, но не дозвонился. Было решено произвести разведку двумя группами истребительного батальона и, если у моста десант, вступить с ним в бой. Одну группу в сторону деревни Синево повел Казаринов, вторая под командованием Пашкова направилась к водокачке на автодрезине.　

До Синева — рукой подать, но путь от напряженного ожидания встречи с фашистами казался бойцам длиннее в несколько раз. Шли молча, придерживаясь кустарника. В пятом часу, миновав перелесок, группа Казаринова вышла к большаку. В клубах пыли по дороге в направлении Дно двигались немецкие танкетки и бронемашины. Заметив вооруженных людей, фашисты открыли сильный пулеметно-автоматный огонь. Казаринов приказал бойцам укрыться в близлежащем лесу. Лишь ночью группе удалось вернуться в город.　

Дрезина, на которой продвигалась группа Пашкова, нарвалась на засаду на одном из железнодорожных переездов. Гитлеровцы обстреляли ее из минометов. Что могли сделать против минометов и пулеметов 14 человек, вооруженные винтовками и револьверами старого образца? Укрываясь за насыпью железной дороги, бойцы, отстреливаясь, начали отступать. Последним отходил командир.　

Убедившись, что его товарищи оторвались от врага на значительное расстояние, Пашков решил переменить позицию: добежать до небольшой высотки, где маячило несколько деревьев.　

До спасительных кустов оставалось пять-шесть шагов, когда его настигла пуля. Он упал у подножия невысокой березки. Вначале боли не ощутил. Только в ушах стоял звон — голова гудела, словно в нее влетел пчелиный рой. Сквозь это жужжание услышал голоса. Звучала чужая речь…　

Пашков поднялся. Левой рукой вцепился в березку, так сжал — вот-вот сок брызнет. Проверил обойму. Осталось два патрона. Один по фашистам, последний себе… Метрах в двадцати показались три автоматчика. Они шли прямо на него — мордастые, пьяно ухмыляющиеся рожи. Медленно поднял наган, неторопливо выстрелил. Одна рожа исчезла. Теперь наган к виску… Неожиданно сзади раздалось:　

— Рус, сдавайс!　

Пашков быстро обернулся и, не целясь, в упор выстрелил в зеленый мундир. В шею что-то ударило. Последнее, что увидел, падая на землю, дновский коммунист Иван Сергеевич Пашков, было небо. Оно было голубым и чистым…　

В тот же день фашистским автоматчикам удалось прорваться к штабу 22-го стрелкового корпуса. Штаб обороняло подразделение связистов. Преимущество в силах было настолько явным, что один из гитлеровских офицеров передал донесение об уничтожении штабного домика. Однако прошел час, еще один, а бой в районе штаба не утихал. Горсточка красноармейцев под командованием заместителя политрука радиороты 415-го батальона связи Арнольда Мери героически отражала бешеный натиск врага.　

Юноша-эстонец был несколько раз ранен, но в окопах, занятых храбрецами, неумолчно звучал его призыв:　

— По фашистской нечисти — огонь!　

Захватить штаб гитлеровцам так и не удалось.　

Ранним утром 19 июля на северной окраине Дно высадился воздушный десант врага. Сопровождавшие его самолеты с черными крестами на крыльях падали с ревом вниз и почти в упор били из пулеметов по яблоневым садам и полотну железной дороги. Ударяясь о рельсы, пули высекали искры. Вскоре, застилая солнце, над городом поднялись огромные столбы огня и дыма. Горели угольные и хлебные склады. Громадные языки пламени лизали крыши. Дым черными фонтанами вздымался к небу. Но никто не тушил пожара. Судьба города была уже решена.　

В этот тревожный час на окраине Дно, в небольшом здании ветеринарной лаборатории, собрались партийные активисты. Каждый получил задание: одни направлялись к насыпи железной дороги, где стойко держали оборону красноармейцы отрядов прикрытия, другие — на последний сборный пункт истребительного батальона, третьи шли взрывать то, что годами создавалось их собственными руками.　

Дольше всех в домике задержались председатель райисполкома Василий Иванович Зиновьев и секретарь райкома партии Матвей Иванович Тимохин. И председатель и секретарь были под стать друг другу: крепкие, ладные: Зиновьеву — за тридцать, Тимохину — сорок.　

Осунувшийся, обросший черной бородой, Зиновьев был необычно молчалив. Чувствовалось, что человек смертельно устал. Четверо суток, не смыкая глаз, занимался Василий Иванович эвакуацией　оборудования депо и городских предприятий. Сегодня на его плечи легла новая обязанность: рабком поручил ему возглавить отряд партизан. Лучшего выбора сделать было нельзя. У Зиновьева был опыт службы в армии. Волевой, решительный и принципиальный человек, в прошлом путиловский рабочий, председатель райисполкома пользовался и в городе и в деревнях большим уважением.　

Когда все ушли, Василий Иванович достал полевую карту и начал быстро делать на ней какие-то измерения и пометки. Жирная синяя стрела протянулась по району зыбучих болот в направлении к небольшому лесному озеру. Тимохин залюбовался, как ловко орудует циркулем будущий партизанский вожак, хотел что-то спросить, но в это время в дверь постучали:　

— Можно войти?　

Тимохин не успел ответить. В комнату вбежала смуглая, средних лет женщина. Лицо ее раскраснелось.　

— Не опоздала, Матвей Иванович?　

— В самый раз, Анастасия Александровна, — ответил Тимохин. — Садись поближе, вот сюда, к окну, да слушай внимательно…　

Задребезжали стекла. Где-то поблизости разорвался снаряд. Распрощавшись, Зиновьев быстро вышел на улицу. Вскоре послышалась пулеметная трель. Бой приближался к окраинам города, а Тимохин все еще шептался со своей собеседницей: А. А. Бисениек он называл пароли, адреса. Наконец Матвей Иванович поднялся:　

— Ну, Анастасия Александровна, до свидания. Тяжело будет, но помни: ты не одна. И знай: все мы, весь райком, тебе верим и очень, очень на тебя надеемся.　

Почти в то же время на другом конце города в небольшой комнатушке, у окна, стоял высокий, сухощавый человек. Острые, как у индейца, скулы и орлиный нос выдавали его кавказское происхождение. Волевое лицо портило выражение больших карих глаз. Столько таилось в них коварства и злобы!　

Скромный работник дновской заготконторы Ризо люто ненавидел Советскую власть. Он ненавидел ее с тех пор, как запылали на берегах Невы зори Великого Октября и казачий офицер Ризо из «дикой дивизии» генерала Корнилова вынужден был скрывать свое белогвардейское нутро.　

Теперь пробил его час. Он с нетерпением ожидал прихода фашистов. Когда винтовочные выстрелы зазвучали на городских окраинах, Ризо сел к столу и начал составлять два списка: в один вносил фамилии и адреса советских работников, которых следовало немедленно уничтожить, в другой — всех тех, кого, по его мнению, обидела Советская власть. И если первый список пестрел десятками фамилий, то второй был крайне мал. Ризо нервничал: вставал, подходил к окну, опять садился к столу. После некоторого колебания в список обиженных под номером семь он записал: «Анастасия Александровна Бисениек (девичья фамилия — Финогенова)»…