Дновская быль

ПЕСНЯ СМЕЛЫХ — БОРЬБА

Лютые ветры, точно схлестнувшись в поединке, жестоко бушевали всю первую военную зиму над Невой. Кто сражался за город Ленина в годы Великой Отечественной войны, тот никогда не забудет тех дней, когда у ленинградцев не было ни хлеба, ни тепла, ни света… Январь 1942 года. Город затемнен. Седой иней лежит на покалеченных колоннах дворцов. Пропали голубые искры у трамвайных проводов. В снежных наметах стоят троллейбусы и трамваи. Рядом трупы. Это погибшие от голода, но не побежденные люди. Не люди — титаны!　

Сорокаградусный мороз сковывает движения, но по льду Невы тянется вереница стариков, женщин, детей, закутанных в платки. В руках у них бидоны. Очередь за водой… Противный, зловещий свист. Рвется шрапнель. Белоснежный покров у проруби темнеет от крови. Фашисты специально стреляли по местам, где черпали измученные люди живительную влагу. На допросе пленный командир орудия 910-го артиллерийского полка фельдфебель Фриц Кепке (эти показания были представлены суду во время Нюрнбергского процесса) говорил:

Только с декабря 1941 года по март 1942 года гитлеровцы выпустили по Ленинграду 20 817 снарядов!　

В ужасных условиях блокады город боролся, воевал. Получая скудный хлебный паек, пахнущий полынью, тысячи ленинградцев ежедневно появлялись в цехах заводов, шли к станкам: делали снаряды, мины, ремонтировали танки, корабли.　

Много есть городов на белом свете, богата история европейских столиц осадами и сражениями, но ни у кого из них нет судьбы Ленинграда: ни у Рима с его многовековой историей, ни у Парижа с его тысячелетием. Эта судьба испытана огнем и голодом, страданиями девятисотдневной блокады, сотнями бомб и десятками тысяч снарядов, варварски обрушенных на жилые кварталы города. Человечество всегда будет помнить: мы вошли в Берлин потому, что фашисты не вошли и не могли войти в Ленинград.　

Ленинград оборонялся активно. Краснознаменный Балтийский флот — любовь и гордость города-богатыря — наносил удары по далеким тылам противника. За 35–40 километров доставали своими снарядами танковые колонны врага, его штабы и склады дальнобойные орудия крейсеров и специальных железнодорожных морских батарей. Подводные корабли балтийцев форсировали крупнейшие в мире противолодочные заграждения (зарубежные специалисты, в том числе и наши союзники, считали их непроходимыми) и топили немецкие транспорты за сотни миль от Кронштадта. Непрерывно действовала морская авиация.　

Для уничтожения важных объектов, для дерзких рейдов по тылам 16-й и 18-й немецких армий и поддержания духа населения оккупированной территории Ленинградской области фронт посылал парашютно-десантные отряды. Один из таких отрядов произвел крупную диверсию в Дновском районе в январе 1942 года. Карателям удалось вблизи деревни Нинково Лукомского сельсовета настигнуть и окружить небольшую группу десантников. Советские воины, вооруженные автоматами, засели в риге и храбро отбивались целый день. Потерпев неудачу в открытом бою, гитлеровцы и полицаи начали обстрел риги зажигательными пулями. Спастись сумел лишь один парашютист (кто он — до сих пор неизвестно), остальные смельчаки погибли.　

Партизаны 2-й бригады и подпольщики Дно понимали, что лучшая помощь Ленинграду — это систематические удары по коммуникациям осадных войск, особенно по железным дорогам. Еще с осени 1941 года между охранными частями гитлеровцев и партизанами разгорелось ожесточенное состязание за стальные пути, идущие к Ленинграду, Москве и другим жизненно важным центрам Советской страны. Размах этой борьбы был настолько значительным, что ее тактику разбирают и поныне многие иностранные историки и мемуаристы. Так, Ч. О. Диксон л О. Гейльбрунн в книге «Коммунистические партизанские действия», изданной в Лондоне в 1954 году, пишут:　

Все эти способы и ухищрения применялись и на Дновском железнодорожном узле. И даже больше: задержанные здесь в зоне охраны гражданские лица немедленно расстреливались. И все же фашистские эшелоны на участках Дно — Псков и Дно — Старая Русса часто гибли от «колобашек» (так окрестили партизаны связки гранат и тола). Массу неприятностей имели оккупанты в депо и на станции. Опилки и песок в буксах, взрывы паровозов, постоянные задержки их в ремонте, замороженная водокачка и другие диверсии говорили сами за себя. А паровозы гитлеровцам были нужны до зарезу. Советские войска упорно перемалывали фашистские дивизии под Ленинградом — необходимо было постоянно подбрасывать резервы к линии фронта.　

Гестапо удалось в начале февраля 1942 года арестовать организаторов диверсий. Это были хорошо известные в Дно машинисты — свояки Валентин Эммануилович Капустин, Федор Николаевич Давыдов и Сергей Александрович Скриповский. Три друга — три коммуниста.　

История их обычна для того необычного времени. Из города уехали с последним эшелоном в 3 часа ночи 19 июля 1941 года. В Ленинграде добровольно вступили в партизанский отряд, созданный политотделом Ленинградской железной дороги. Формировал отряд начальник политотдела Александр Николаевич Стукалов, хорошо знавший многих ленинградских железнодорожников.　

После непродолжительной подготовки отряд в количестве 46 человек (из них 33 партизана были дновцами) под командованием ленинградского рабочего Степана Дмитриева перешел 5 сентября вместе с войсковой разведкой линию фронта в 7 километрах от станции Вырица. Начало своего боевого пути партизаны-железнодорожники ознаменовали подрывом с помощью электрических мин двух вражеских эшелонов. Затем произвели смелый налет на станцию Оредеж. В дальнейшем отряд оперировал в районе железнодорожной ветки станция Батецкая — город Новгород.　

В начале ноября командир отряда получил приказание перебросить небольшую диверсионную группу на Дновский узел. Вызвались идти Капустин, Давыдов, Скриповский и еще 3 человека. Напутствуя бойцов, бывший секретарь деповской партийной организации Пушков сказал Капустину:　

— А может быть, Валентин, тебе все же не стоит идти? Кого-кого, а тебя в городе почти каждый знает.　

— Ничего. Пойду, — ответил Капустин. — А что знают, так это, пожалуй, и к лучшему.　

^{Валентин Эммануилович Капустин}

Вернувшись в родной город, якобы в поисках семей, друзья устроились на работу. Вели себя они очень осторожно, ибо прекрасно понимали, что гестаповцы установят за ними слежку. Работали старательно, мало с кем общались, иногда в воскресные дни появлялись в общественных местах навеселе. Кое-кто укоризненно поговаривал.　

— Прогуливают совесть свояки.　

Однажды они и вовсе напились: шли втроем в обнимку и горланили непристойную песню. На улице Урицкого столкнулись с Финогенычем и Анастасией Бисениек, возвращавшимися с базара.　

— Финогеныч, роднуля ты моя сапожная, — бросился обнимать старика Скриповский.　

— Гражданочка, дайте я вас по-по-целую, — пьяно заикаясь, облапил Настю Капустин.　

Отец и дочь с трудом отбивались от загулявших дружков. Придя домой, Александр Павлович начал костить их направо и налево:　

— Сучьи дети! Обормоты несчастные! На водку честь машинистов променяли. Трусы проклятые, а еще партийцы… И ты хороша! — накинулся разошедшийся старик на дочь. — Чего улыбаешься? Вместо того чтобы по роже охальника съездить, пакет потеряла. Что в пакете-то было? Картошка?　

Настя вполголоса ответила:　

— Не шуми. Не потеряла, а нарочно отдала. А в пакете была не картошка, а мина, от которой паровозы взрываются.　

Немного помолчав, добавила:　

— Коммунисты они, отец. Такие всегда и везде остаются коммунистами.　

Финогеныч виновато хмыкнул и, покрутив пальцем бородку, закончил разговор, как и обычно, прибауткой, адресуя ее на этот раз, очевидно, себе:　

— Ладила баба в Ладогу, а попала в Тихвин.　

Группа Капустина действовала два месяца. Какой-то негодяй подслушал разговор машинистов-подпольщиков о готовящейся диверсии и донес в полицию.　

…Неделю продолжались допросы. Не дрогнули друзья, не выдали тех, с кем установили связь, кого вовлекли в борьбу. Особенно люто пытали гестаповцы Капустина. Им стало известно, что до войны он был парторгом паровозного депо.　

— Мы забудем, что ты есть большевик, — льстиво обещал на последнем допросе следователь. — Мы сделаем тебя совсем богатый человек, только не молчи, получишь золото.　

— Молчание — золото, — с усмешкой ответил Капустин.　

Тогда гестаповец приказал принести последнюю капустинскую мину. Подручный вынес из коридора небольшой угольный шар (сильнодействующее взрывчатое вещество в такой мине покрывалось клейким составом и щедро обсыпалось угольной пылью) и положил его на стол.　

— Это мы нашли в паровозном бункере. Наш человек видел, как ты бросал эту штуку туда, — фашист показал рукой на мину и зло пригрозил: — Теперь мы будем вешать ее тебе на шею и во дворе производить… как это по-вашему называется? Да, да, крушение.　

Капустин молчал.　

Следователь подошел вплотную, осклабился:　

— Испугался? Колотится сердце от страха, стучит?　

Валентин посмотрел на мучителя и вдруг как-то совершенно ясно увидел: в надменном и властном немце дрожит мелкая подлая душонка. Ответил насмешливо:　

— Конечно, испугался. Боюсь, что стук моего сердца услышат на паровозе бронепоезда, где я оставил второй такой гостинец.　

— Черт побери! — выругался следователь.　

— Дайте срок, поберет. Черту ведь тоже нужно время. Он не так оперативен в отношении вашего брата, как мы.　

Это была последняя шутка всегда находчивого на слово коммуниста Валентина Эммануиловича Капустина…　

^{Сергей Александрович Скриповский}

Сергея Скриповского на последнем допросе не били. Допрашивал его сам начальник отделения СД. Задавал вопросы майор вежливо, обещал жизнь за два признания: Сергею следовало подтвердить виновность в диверсиях Капустина и указать источник, откуда группа получала взрывчатку.　

Сергей отвечал односложно: «не знаю», «не слышал», «не видел». От голода и избиений он очень ослаб и еле держался на ногах. Майор заметил, что арестованный ежеминутно облизывает губы. Разрешил сесть, приказал подать стакан крепкого чая. Сергей не удержался и сделал несколько глотков. Фашист усмехнулся про себя и неожиданно мягко спросил:　

— Я слышал, вы гитарист и, кажется, даже виртуоз.　

— Да, — впервые утвердительно ответил Скриповский.　

— Видите, как мы о вас осведомлены. Знаем и про матушку вашу, про хороший голос ее. Нам даже известна и ваша любимая песня — романс про костер и цыган. Я прошу вас: вот гитара, сыграйте и спойте. Лирическая песня, по-моему, помогает лучше ценить наше бренное существование на земле.　

С изумлением слушал эту тираду подпольщик. И только последняя фраза помогла понять, куда гнет фашист.　

Что-то жуткое, противоестественное было в этой сцене… Тучный, лысеющий, самодовольный офицер в новеньком, со всеми регалиями мундире, застывший у окна в мечтательной позе, с сигарой в руке. И сидящий на краю кресла гитарист в окровавленной рубашке, с рассеченной губой и заплывшим от синяка глазом.　

Скриповский взял несколько аккордов. Вздохнул полной грудью и начал песню. Грустно-мелодично прозвучали слова:　

Майор одобрительно кашлянул. И вдруг с уст певца задорно и громко сорвалось:　

Гестаповец от неожиданности выронил сигару. Затем подбежал к Скриповскому и сапогом ударил в лицо. Из-за портьеры на спину узника бросилась овчарка.　

В полночь гестаповцы увезли арестованных подпольщиков за город и расстреляли.　

Гибель группы Капустина, новые аресты в депо, меры, принятые фашистами на железнодорожном узле (часть русских машинистов была уволена, другие переведены в кочегары) сделали свое дело. Диверсии на время прекратились. И тогда Бисениек решила повидаться с Филюхиным.　

Иван Васильевич Филюхин трудился на транспорте с начала двадцатых годов. Он хорошо помнил времена, когда в депо приходили наниматься на работу сезонники в лаптях, а на строительстве дороги пользовались тачками. Трудолюбие и неугасимая страсть к технике помогли Филюхину стать замечательным машинистом и наставником многих дновских парней, начинавших свой трудовой путь кочегарами. Незадолго до войны его, несмотря на отсутствие диплома, выдвинули на должность инженера. С утра и до поздней ночи работал Иван Васильевич в депо. А воскресные дни отдавал саду. Пчелы и цветы были его страстью.　

Когда пришли немцы, Филюхин некоторое время не работал, но вдруг вновь появился в депо и как ни в чем не бывало приступил к выполнению своих обязанностей. Работал усердно. Мастер Мюллер, распоряжавшийся деповскими рабочими, говорил своему другу — гестаповцу:　

— Этот толстый чурбан Филюхин — золотые руки. Он любит деньги и почтение. Нужно делать вид, что его уважаем, и не бить по морде.　

О том, что Иван Васильевич остался в Дно по заданию райкома партии, в городе знал лишь один человек — Анастасия Александровна Бисениек. Действовал пока Филюхин в одиночку, был очень осмотрительным… По дороге к нему Насте вспомнилась их первая встреча, в октябре. Пришла она тогда рано утром — перед уходом Филюхина на работу. Постучала, как положено, четыре раза в окошко и, как было условлено с Тимохиным, спросила:　

— Иван Васильевич, продайте, пожалуйста, клубни георгинов.　

— А какого цвета нужны тебе георгины? — не открывая двери, спросил Филюхин.　

И тут Настя, запамятовав, вместо «пунцового» сказала «алого». За дверью раздался сердитый голос:　

— Ишь ты, цветочница какая выискалась. Люди на работу, а она баклуши бить. Нет у меня георгинов. Уматывай, бездельница.　

Хорошо, что через неделю в городе появилась связная райкома партии Шура Иванова. После ее прихода Филюхин принес к отцу Насти в починку сапоги. Когда старик за чем-то вышел в другую комнату, Иван Васильевич подошел к Насте и, посмеиваясь, тихо сказал:　

— А георгины нужны тебе, Анастасия да свет Александровна, пунцовые. Вот так-то.　

^{Федор Николаевич Давыдов}

…На улице было зябко, безлюдно и как-то тревожно, точно не мороз, а лютая злоба сковала город. На железнодорожных путях шарил резкий ветер. Насте в легком пальто было холодно, но идти быстро мешали старые валенки, которые она несла через плечо. Вот наконец и домик с двумя верандами. Только Настя хотела постучать, как сзади кто-то прошамкал:　

— Стой-ка.　

Обернулась. Из-за угла вышел фашистский холуй Скрыгин.　

Народ наш нашел много метких названий для подлости. К Скрыгину — злобному старцу, появившемуся в Дно вместе с гитлеровцами, — слово «гнусь» подходило лучше всего. Жестокость сочеталась в нем с фарисейством святоши.　

— Ты, молодка, чья?　

— Финогенова, сапожника, дочка, господин Скрыгин. — Слово «господин» Настя буквально выдавила из себя.　

— А к кому идешь спозаранку?　

— К мастеру Филюхину. Отец наказал валенки подшитые занести.　

— А в валенках что? — Водянистая рука с набухшими жилами потянулась к Насте.　

— Самогонка… — Настя вынула из огромного валенка бутылку и, потупившись, прошептала: — Сегодня день-то праздничный… Вот и решили побаловаться с мастером…　

В этот момент в доме Филюхина со скрипом приоткрылась дверь. Скрыгин грубо выругался и пошел прочь, гнусавя:　

— Сказано в писании: не надейся ни на князя, ни на сыны человеческие…　

Войдя в комнату, Настя в изнеможении опустилась на диван. Ее лихорадило. Филюхин подсел, накинул на плечи полушубок, спросил:　

— Ты что, замерзла? Или этой мрази испугалась?　

— Чуть не засыпалась, Иван Васильевич. В валенках взрывчатка… Это вам, — Настя слабо улыбнулась, — мой подарок ко Дню Красной Армии… Отомстите за ребят, учеников своих.　

Через два дня в дновское отделение гестапо позвонили со станции Оредеж. Отремонтированный в Дно паровоз взорвался в пути. Взрыв вызвал крушение: погибло много военной техники. Спустя неделю раздался взрыв и в самом Дно. Подполье действовало!　

Весна 1942 года пришла как-то неожиданно: быстро растопила снега на полях, бурым стал ледовый панцирь рек и озер, запустила вперегонки сотни лесных и придорожных ручейков. В такую дружную весну, говорят старики, даже самая ленивая соха и та пахать начинает. Май вызеленил берега Великой и Шелони, а на согретую весенним солнцем землю все еще не ступала нога пахаря.　

Во многих деревнях некому было пахать. Еще зимой Пришелонье выдержало несколько набегов карателей. Они врывались в села, подозреваемые в связях с партизанами. Согнав на площадь жителей, расстреливали несколько человек, поджигали постройки и угоняли оставшихся в живых мужчин в Дно, Порхов или Дедовичи. Утопая в снежных наметах, шли, понукаемые гитлеровцами, на свирепом ветру старики, подростки. Шли с обнаженными головами, полураздетые. Редко кто из них возвращался из немецких комендатур домой.　

Командование группы немецких армий «Север» предприняло в 1942 году несколько карательных экспедиций против Партизанского края. Каратели жгли непокоренную территорию с воздуха, утюжили танками, в неистовой злобе сметали с лица земли захваченные в бою деревни. В штабе «Север» понимали, что сила партизан — в единении с населением. После неудачной попытки ворваться в центральную зону Партизанского края главарь карательной экспедиции генерал Шпейман докладывал:

Вот тогда-то, подобно волчьей стае, и начала рыскать по псковской земле бандитская шайка «Ваффен СС ягд фербанд «Ост». В переводе на русский язык это означает «Истребительное соединение «Восток» войск СС». Состояло оно из матерых предателей: кулачья, подонков уголовного мира. Возглавлял этих убийц прожженный провокатор Мартыновский. Ближайшими его сподручными по кровавому ремеслу были сын лужского адвоката Игорь Решетников (за особые заслуги он получил звание капитана войск СС), Купфер, Нариц Оскар, Терехов-Орлов, Герасимов, известный под кличкой Пашка-моряк. (Последний до января 1962 года работал проводником мягкого вагона в поездах Киев — Ленинград. Псковские чекисты сорвали с него маску. Осенью 1962 года убийца и насильник Герасимов был приговорен судом к расстрелу.)　

Страшные дела творил отряд Мартыновского. Действуя по планам фашистской разведки, бандиты выдавали себя за партизан. Нацепив на шапки красные ленточки, они врывались в деревни, где убивали одного-двух полицаев. Как своих, родных и близких принимали их крестьяне. Открывались сердца… Это-то и нужно было провокатору Мартыновскому. Ночью вместе с подоспевшими гестаповцами бандиты творили свою кровавую и грязную работу: хватали партизанских связных, убивали активистов, вылавливали укрывшихся в деревнях красноармейцев, насиловали, грабили, жгли. А наутро полз слух: партизаны-то что натворили…　

Действовал отряд Мартыновского под Лугой, затем под Новоржевом и Островом, длительное время находился в городе Себеже. Когда начался разгром немецко-фашистских войск под Ленинградом, каратели-провокаторы подались в белорусские леса. В 1944 году их кровавый след тянется по польским землям. В 1945 году они объявились в Югославии.　

В Дновском и соседнем Дедовичском районе орудовал своеобразный филиал «Истребительного соединения «Восток» войск СС» — 667-й карательный батальон. Формировался он весной 1942 года в селе Скугры. Как и Мартыновский, атаман этой банды А. Рисс принимал к себе самых отъявленных негодяев. Ближайшим сподручным Рисса был Григорий Гурвич. Еврей по национальности, он выдавал себя за украинца. Много крови пролил этот невысокий, плотно сбитый, с шапкой курчавых волос на голове фашистский прихвостень. Однажды, прочесывая лес, он нашел восемь женщин, подростков и детей, прятавшихся в шалаше. Автоматная очередь — и несчастных не стало. В другой раз Гурвич зверски уничтожил всю семью партизана Левченко: убил 12 человек, в том числе 8 детей.　

На суде в Новгороде (Г. Гурвич и другой бандит — Н. Иванов сели на скамью подсудимых в марте 1962 года) были вскрыты подробности расстрела на льду реки Полисть гитлеровцами и карателями 667-го батальона более 100 беззащитных жителей деревень Бычково и Починок… Их погнали под пулеметы. Матери в последнем порыве заслоняли детей, умоляли на коленях:　

— Не губите малышей! Что понимают они? Терзайте нас, оставьте им жизнь!　

У трупа молодой женщины безумно кричал пятилетний сынишка:　

— Ой, как страшно, мамочка, встань, родненькая, спрячь меня!　

А пулеметы строчили и строчили…　

К месту расправы подошел немецкий танк. Остановившись, он открыл огонь по лежавшим на льду умирающим и раненым людям. Стрелял осколочными и зажигательными снарядами. После этого Гурвич и еще несколько садистов спустились с пригорка на лед и добивали тех, кто еще проявлял признаки жизни… Утром следующего дня над грудой мертвых тел уже кружилось голодное воронье…　

Усиление боевой активности патриотов в немецком тылу диктовалось общей обстановкой на фронте. К лету 1942 года она сложилась не в нашу пользу. Медлительность союзников в развертывании военных действий (все у них делалось точно по Марку Твену — «со скоростью один квартал в час») позволила гитлеровцам бросить против Советского Союза более 70 процентов своей армии.　

В планах фашистской ставки намечался захват Сталинграда и Ленинграда, создание предпосылок для нового и окончательного наступления на Москву. Предполагалось, что взятие Ленинграда и уничтожение Краснознаменного Балтийского флота позволят немецким кораблям в больших масштабах проводить операции против английских военно-морских сил, а сухопутные войска, ранее запятые на севере, усилят натиск на московском направлении. К Ленинграду из-под Севастополя была переброшена 11-я немецкая армия под командованием генерал-фельдмаршала Манштейна. К берегам Невы прибыла и вся осадная артиллерия фашистов, принимавшая участие в штурме черноморской твердыни.　

Но и на этот раз планы гитлеровских генералов провалились. Ленинград упредил новое наступление врага рядом ударов войск Ленинградского и Волховского фронтов. Советских воинов самоотверженно поддержали партизаны и подпольщики.　

Летом 1942 года пламя народного гнева полыхало на всей оккупированной территории под Ленинградом, Псковом и Новгородом. Начальник управления полевой полиции при главном командовании фашистских сухопутных войск в своем докладе от 31 июля 1942 года отмечал районы, где действия партизан носят особенно угрожающий характер. Первым из них на севере он назвал «район болот к юго-востоку от ст. Дно».　

На протяжении 1942 года в Дновском районе активно действовало несколько подпольных антифашистских групп. Одной из надежнейших была группа патриотов в деревне Ботаног, расположенной в 25 километрах от Дно. В этот живописный уголок война пришла не сразу. Где-то шли бои, лилась кровь, а у озера с берегами, поросшими сиренью, в березовой аллее, туннелем протянувшейся вдоль проселка, стыла по вечерам дремотная тишина. Людям как-то не верилось, что страшная беда подходит к их избам. Кто мог знать тогда, что на невысоком холме у ветряной мельницы, где в весенние хмельные дни слышались шепот влюбленных и вздохи тоскующей гармонии, будет пролита кровь: фашистские пули оборвут жизнь многих жителей села.　

И только два человека в деревне почувствовали уже по-настоящему боль войны. Это были Нина и Валерий Ивановы — племянница и племянник местной учительницы Евдокии Ивановны Ивановой, присланные родителями в Ботаног из пограничного города Выборга… На всю жизнь запомнила Нина странный танцевальный вечер в городском саду в субботу 21 июня 1941 года. Было так весело и интересно крутиться в вихре вальса с молодыми армейскими командирами и курсантами пограничного училища! И вдруг один за другим партнеры стали исчезать. Вскоре в зале остались одни девушки. Домой Нина возвращалась с тревогой в сердце. Через несколько часов в небе над границей уже шел воздушный бой. Затем все смешалось в кучу: бомбежки, поспешное бегство из родного дома, вереницы беженцев. И вот наконец тишина далекой псковской деревушки, заботливая тетя, ее соседи, знакомые с детства, участливо расспрашивающие: как же там отец и мать остались, ведь пропадут ни за что.　

Фашисты появились в Ботаноге в августе 1941 года. Влетели на мотоциклах со свистом, гамом. Согнали всех до единого жителей на сходку и приказали немедленно сообщить, кто в деревне коммунисты и комсомольцы. Никто не назвал ни одного имени, даже дети, опрошенные отдельно, сказали дружно:　

— Нет у нас таких дяденек!　

С того часа так и повелось: в Ботаноге все за одного, одни за всех. Ботаног — деревня непокоренная.　

Прихватив съестного, гитлеровцы умчались дальше, гикая и стреляя. Когда расходились со сходки, Нина спросила у тетки:　

— Тетя, почему они так любят шум?　

— Шум пробуждает в невежде представление о силе, — ответила Евдокия Ивановна, — а фашисты нас вроде за дикарей считают. Вот и стремятся свою силу продемонстрировать.　

— Что же делать, тетя?　

Ответа не последовало.　

«Что делать?» Этот вопрос семнадцатилетняя девушка задавала теперь каждый день сама себе. Убежит под вечер к мельнице, сядет на пригорке, обхватит колени руками, смотрит, как курчавятся облака в небе, а в голове одна мысль, одна дума: «Что предпринять против врага? Что делать?»　

С осени деревню все чаще и чаще навещали парни — партизаны. Однажды один из них заглянул на исходе дня к Ивановым и, убедившись, что никого, кроме Нины, в комнате нет, без обиняков сказал:　

— А у нас к вам просьба, товарищ Иванова. Нужно побывать в Дно на улице Урицкого в доме сапожника Финогенова и передать его дочери Анастасии Александровне привет от сына.　

— И только-то? — обиженно спросила Нина.　

Улыбнулся незнакомец:　

— Да. Только. Скажите: «Я Нина, привет от Юры». Это пароль. А дальше что делать, Юрина мать научит.　

Так Нина Дмитриевна Иванова стала связной подпольного райкома. Так еще одна тонкая, но крепкая ниточка связала подпольщиков Дно с защитниками города Ленина.　

Накануне того памятного для девушки дня ночью в ее комнату ввалился брат, где-то пропадавший целые сутки со своими одногодками — пятнадцатилетними подростками. Был Валерий оборван, весь в грязи, но глаза светились.　

— Знаешь, Нина, — прошептал он заговорщически, — мы с партизанами такое натворили! Ух! И громыхнуло, когда гансы поехали по большаку, где мы мины подложили. Только смотри, не говори тете: рассердится.　

Славные ребята! Не опасности, не смерти страшились, другого боялись: попадет от родных за испорченную одежду.　

Узнав о возвращении племянника, Евдокия Ивановна не только не рассердилась, но и похвалила Валерия. Однако не обошлось и без замечаний:　

— Все правильно, дружок, одно нехорошо: про осторожность забыли. Грязных да оборванных вас вчера не только наши деревенские видели. А глаза нынче не у всех людей добрые.　

Евдокия Ивановна давно уже ждала момента, чтобы поговорить с Ниной и Валерием об их участии в борьбе против оккупантов. Сама она уже встречалась с представителем подпольного райкома. После этого договорились с некоторыми односельчанами о практических делах. Под ее наблюдением молодые патриоты сделали под школой тайник с искусно замаскированным входом. В нем хранились листовки, советские газеты, позже — оружие. Когда в Ботаног приезжали гитлеровцы или полицаи, в тайнике находили убежище связные и разведчики партизанских отрядов. На случай, если фашисты надолго оставались в деревне, имелся потайной «почтовый ящик» — дупло старого дуба на берегу реки Белки.　

Вскоре вокруг Евдокии Ивановны сгруппировалось боевое ядро подпольщиков. В него кроме Нины и Валерия (зимой юноша ушел в партизанский отряд) входили Елизавета и Герман Федоровы (отец их, Филипп Федорович, со второй дочерью, Екатериной, тоже ушли к партизанам), Мария Архипова. (Последняя была расстреляна в 1942 году карателями.) Активно помогали им Спиридонова Пелагея и ее дочь Александра, Архипова Анна, Григорий Лукин, Мария Васильевна и ее дочь Валя, сын деревенского старосты Василий Кондратьев и другие жители партизанской деревни.　

Всю зиму и весну 1942 года подпольщики обеспечивали связь партизанских отрядов с Дно, распространяли по окрестным деревням листовки и советские газеты, сообщали сведения о передвижении немецких частей в сторону Ленинграда. Евдокия Ивановна трижды встречалась в Дно с Анастасией Бисениек. Вместе переправляли они в партизанский лагерь бежавших военнопленных, медикаменты и большую партию теплого белья, собранного дновскими помощниками Бисениек.　

Жизнерадостная, деятельная, авторитетная среди населения пожилая учительница все время находилась на подозрении у гестаповских агентов, но прямых улик против нее не было. По доносу полицая из соседней деревни Иванову четыре раза арестовывали, на допросах жестоко оскорбляли, избивали плетками. После одного из допросов, отправляя Евдокию Ивановну из гестапо домой, начальник отделения СД вручил ей письмо на имя старосты, в котором говорилось, что в случае ухода учительницы Ивановой в лес к партизанам деревня Ботаног будет сожжена.　

Проникать в Дно с «посылками» из-за линии фронта становилось все труднее и труднее. Полицейские заставы на дорогах тщательно обыскивали подводы и пешеходов, даже в бидоны с молоком опускали специальные черпалки. И все же тетка с племянницей по-прежнему бесстрашно совершали «набеги» на усиленно охраняемый город. Где только не оставляли они в пути весточки из Москвы и Ленинграда: клали листовки в карманы возчиков, прикрепляли к дверным ручкам домов, свернув в трубочку втыкали в искрящийся голубоватый снег по обочине дороги, по которой двигались обозы.　

В конце зимы пришла беда. Вместе с Ниной в Дно для установления контакта с подпольщиками, появившимися на железнодорожном узле после гибели группы Капустина, пошел партизан Яковлев, в прошлом железнодорожник. В депо готовился взрыв поворотного круга, и Яковлев должен был передать указания штаба. Перед самым городом связная и партизан разошлись, договорившись встретиться на исходе дня в квартире Финогеновых. Часа через два Нина, побывав на базаре, таща небольшие саночки с мукой, свернула на улицу Урицкого. У поворота неожиданно встретила Анастасию Бисениек. Та, не глядя в ее сторону, быстро проговорила:　

— Уходи немедленно. Яковлев взят.　

Размышлять было некогда, и, хотя уже темнело, Нина сразу же покинула город. В дороге ее застала метель. Девушка выбилась из сил, но продолжала упрямо двигаться вперед, туда, где ждали ее верные друзья, которым несла она горькую весть. Она шла сквозь снег и ветер, и вьюга пела ей песню смелых — о мужестве и долге бойцов…　

Яковлев допустил оплошность: уходя в Дно, не взял документов на чужое имя. Когда он находился у Финогеновых, туда зашел наряд полевой жандармерии: проводилась частая в те дни проверка документов. Яковлеву пришлось показать свой старый паспорт. Полицай полистал его, посмотрел на разутую ногу парня и, подавая обратно паспорт, сказал:　

— Значит, сапоги чинишь, Яковлев?　

— Так точно, господин хороший, — бойко ответил партизан.　

— Якофлеф твоя имя? — неожиданно переспросил стоявший у двери фельдфебель-немец. — Где-то у меня Якофлеф записан. Надо смотреть список шлехт машинистов.　

Достав книжечку в сафьяновом переплете, гитлеровец стал просматривать какие-то списки. Через минуту, довольный, воскликнул:　

— Зер гут! Он!　

Щелкнули кандалы, и Яковлева повели к двери. Уходя, гитлеровец и приказал Финогенычу:　

— Завтра твои цвай дочка утром являйсь гестапо. Иначе — расстрел.　

— Чего-чего, а это вы можете. За ножку да об сошку.　

Полицай сделал вид, что не понял пословицы, но громко　

прикрикнул:　

— Помалкивай, старик, пока жив.　

Не удержался Финогеныч, ответил:　

— Мне-то что. Вам о жизни думать надо. Ныне полковник — завтра покойник.　

Полицай зло сплюнул и хлопнул дверью.　

Вечером сестры держали совет: что делать?　

— Может быть, стоит все-таки уйти из города? — предлагала Евгения.　

Настя возражала:　

— А родители? А непредупрежденные товарищи? Ты о них подумала?　

Заканчивая разговор, твердо сказала:　

— Подождем до утра. Я успела кое-кого в разведку послать. Спи. Утро вечера мудренее.　

С рассветом вышли из дому. На углу соседней улицы стоял паренек. Когда женщины поравнялись с ним, услышали громкий шепот:　

— Анастасия Александровна, все в порядке.　

— Ну, теперь пойдем в гестапо, — улыбнулась Настя, — я буду гнуть линию обиженной, а ты немогузнайкой притворяйся.　

Допрашивали сестер порознь — в разных кабинетах, разные следователи. Спрашивали об одном: зачем пришел Яковлев в Дно? Отвечали одинаково: бог его знает, он у отца сапоги ремонтировал, к нему ведь многие — и русские, и немцы — ходят, всем чинит обувь старик. Евгению через два часа отпустили, приказав:　

— Чтобы в Дно твоей ноги больше не было!　

Когда проходила по коридору, слышала, как сестра сквозь слезы говорила гестаповцу:　

— За что вы меня терзаете? Ведь я от Советской власти пострадала…　

Вернулась Настя во второй половине дня. Рассказала: гестаповцы делали ей две очные ставки с Яковлевым. Избитый до полусмерти, партизан говорить не мог и на все вопросы следователя лишь отрицательно мотал головой. На один миг взглянул он на Настю. Во взоре блеснуло что-то яркое, гордое. Но и этого мига подпольщице было достаточно, чтобы понять: примет человек любые муки, но не выдаст товарищей.　

После расстрела Яковлева комендант Дно опубликовал распоряжение, в котором говорилось:　

На некоторое время Бисениек стала особенно осторожной. Нужно было обмануть бдительность гестаповцев, установивших за ней наблюдение и подсылавших на квартиру Финогеновых соглядатаев и провокаторов. К счастью, действовали они весьма неуклюже и примитивно. Один из них, оставшись однажды наедине с Александром Павловичем, трагическим шепотом произнес:　

— Отец, я партизан. Помоги мне связаться с друзьями Яковлева.　

В ответ — ни слова. Провокатор опять свое твердит:　

— Я партизан.　

— Бывает, что и вошь кашляет, и курица петухом поет, — съехидничал Финогеныч, затем, помолчав, сердито крикнул в соседнюю комнату:　

— Настя, выдь-ка на улицу, позови полицаев. К нам партизан заявился.　

Провокатора точно корова языком слизнула. Кубарем вылетел из дома.　

Томиться в бездействии — нелегкое испытание, особенно для такой деятельной натуры, какой была Бисениек. А тут подоспело новое горе. С большим опозданием пришло сообщение о гибели в бою Василия Ивановича Зиновьева. Отряд «Дружный» участвовал в крупном налете объединенных партизанских сил на фашистские части, расквартированные в городе Холм.　

Эта операция проводилась в середине января 1942 года. Партизаны ворвались в город. Под сильным огнем отряд Зиновьева выбил гитлеровцев из здания комендатуры и приблизился к тюрьме. Услышав шум боя поблизости, узники запели «Интернационал». Дновцы бросились в атаку. В этот момент пуля и сразила Зиновьева.　

Тяжело скорбела Настя по мужественному коммунисту, подавшему ей в трудное время руку помощи. И о сыне старшем думы одолевали, хотя вместе с сообщением о гибели Зиновьева передали ей из соседнего района, где зимовали партизаны, что жив, здоров Юрка, за боевое отличие награжден медалью «За отвагу» и представлен к ордену. Но что поделаешь с материнским сердцем?　

В контакте с городскими подпольщиками смело работали летом и осенью 1942 года небольшие антифашистские группы на железнодорожной станции Морино, в деревнях Лукомо, Юрково, Скугры. Под их воздействием население срывало распоряжения оккупационных властей о поставках продовольствия, земельную «реформу» и другие мероприятия, проводимые гитлеровцами. О том, что это было так, нередко выбалтывала фашистская газетенка, издаваемая на русском языке. 4 июля 1942 года в статье «О старостах деревни» она писала: 　

Признание ценное, лучше не скажешь.　

По-прежнему энергично и очень осторожно действовал Иван Васильевич Филюхин. Ему удавалось частенько проникать на железнодорожные пути, когда в Дно скапливались эшелоны, идущие к линии фронта. Нет-нет да и встретит знакомого машиниста, а то и своего ученика. Много не поговоришь, когда кругом охрана и шпики снуют, но все же получить необходимую информацию было можно. С риском для жизни передавал старый мастер верным людям газету «Дновец» от 10 июня 1942 года. В ней был помещен короткий рассказ о борьбе и гибели машинистов — коммунистов Капустина, Скриповского, Давыдова. Под статьей стояла подпись «Матвей Т.» В городе знали: статью писал секретарь райкома Матвей Иванович Тимохин.　

…Уходил эшелон в сторону Ленинграда. Мелькали километровые столбы. Вдоль полотна железной дороги виднелись замаскированные зелеными сетями позиции зенитных батарей. Точно живые, смотрели из-под сетей в небо темные зрачки пушек. Выглядывал в окно машинист и беззвучно шептал: «Это все против наших». Г олову сверлила мысль: «А что же я делаю? Тоже смерть везу для своих». И жгло, нетерпимо жгло письмо Матвея Т., спрятанное в потайном кармане у сердца… А вокруг вечерело. Лучи заходящего солнца уже с трудом пробивались к мшистым стволам деревьев, надвинувшихся, точно туннель, на ветку железной дороги.　

…Не выдержало русское сердце. Схватив ломик, машинист обрушил его на голову стоящего рядом гитлеровца. Затем замедлил ход и, спрыгнув в густую траву, исчез в лесных дебрях… Было это на участке Дно — Оредеж осенью 1942 года.　

Для ускорения прохода эшелонов немцы задумали перешить путь Дно — Дедовичи. Для работ насильно мобилизовали железнодорожников, крестьян окрестных деревень. По договоренности с Анастасией Бисениек Филюхин отправился туда в один из воскресных дней. С собой прихватил десяток газет с обращением подпольного райкома партии к работникам транспорта.　

^{Иван Васильевич Филюхин}

Появился Иван Васильевич на стройке во время обеденного перерыва. Стояла жаркая погода.　

Истомленная бездождьем земля была раскалена. Люди в поисках прохлады разместились в кустарнике. Филюхин быстро нашел своего человека — стрелочника с соседнего полустанка. Около Степана сидело несколько деревенских парней. Иван Васильевич подошел к ним незаметно, прислушался. Чернявый рабочий жевал ломоть хлеба и говорил зло:　

— Работать заставляют от темна до темна, а даже питья привезти не могут.　

— И не пикнешь, — вступил в разговор крестьянин, — да что поделаешь, когда кругом такой разор?　

Неожиданно за его спиной раздалось:　

— Разор, говоришь? Это верно.　

Увидев незнакомого человека, сидевшие на траве поднялись, хотели уйти. Степан остановил их:　

— Подождите. Не бойтесь, это наш товарищ. А вы, Иван Васильевич, продолжайте, а то они меня замучили, все время расспрашивают: как жить, как поступать?　

— Я докладчик никудышний, да и времени в обрез. Берите-ка, ребята, по газетке. Тут написано, как поступать.　

И Филюхин зачитал:　

«Товарищи путейцы, разрушайте железнодорожные пути. Движенцы, делайте заторы в движении, организуйте столкновение поездов и крушение их. Паровозники, уродуйте паровозы при ремонте…»　

— Вот это правильно! — воскликнул рабочий.　

Филюхин усмехнулся:　

— Да вот только вы неправильно поступаете. Вас заставили дорогу строить, значит, вы путейцы теперь. Значит, это к вам относятся слова «разрушайте железнодорожные пути».　

Увлеченные разговором, Иван Васильевич и Степан поздно заметили приближающегося полицая-надсмотрщика.　

— Чего развалились? — набросился на рабочих фашистский прихвостень. — Здесь вам не гулянка. Работать надо.　

Пьяно икнув, полицай грозно уставился на Филюхина:　

— А ты кто такой? Почему здесь?　

Отступать было поздно, и Иван Васильевич сам перешел в наступление:　

— Прошу не тыкать. Я мастер депо и разыскиваю здесь сына. Вот мой документ.　

— Прошу прощения, господин мастер, — насупившись, ответил полицай.　

И все же о посещении Филюхиным участка строительных работ стало известно Мюллеру и его другу из гестапо. Донес полицай.　

Через сутки после приезда Филюхина ночью из рабочего барака исчезло десять человек. Их увел к партизанам чернявый парень. Уходя, он прикрепил к наружной стенке барака газету с призывом к железнодорожникам, подчеркнув красным карандашом фразу «Товарищи путейцы, разрушайте железнодорожные пути!»　

Мюллер как бы невзначай спросил Филюхина, был ли он на строительстве. Иван Васильевич невозмутимо ответил:　

— Был, господин Мюллер. И даже пришлось пьяного полицая отчитать. Прямо скажу: плохо несут они службу, больше о водке, да о бабах помышляют. Если бы полиция добросовестно выполняла свои обязанности, разве кто посмел бы всякие вредные разговоры вести? А я их краем уха слышал…　

Мюллер несколько удивился красноречию обычно молчаливого мастера, но в душе не мог не признать правоту филюхинских слов. Что можно было ожидать от полицаев, когда совсем недавно в крупном мошенничестве был уличен сам Ризо?　

Доносчику попало. Но и в отношении к Ивану Васильевичу немцы стали проявлять больше подозрительности. Однако уличить его в каком-либо проступке, не говоря уже о преступлении против оккупационных властей, было весьма трудно. Помощников подбирал он себе надежных, главным образом не в городе, памятуя строгий наказ Тимохина: «Никто в Дно, кроме Анастасии Бисениек, не должен знать, что ты связан с нами».　

Иван Васильевич не предполагал, что придется жить с кем-либо из родных. Семья была эвакуирована, семнадцатилетний сын Юрий находился в истребительном батальоне. Прощаясь с ним, Филюхин сказал, что тоже покинет город, отправится в партизанский отряд. 18 июля Юра случайно попал в Дно. Проходя в последний раз мимо родного дома, юноша неожиданно услышал за закрытыми ставнями кашель. Удивился. Решил зайти посмотреть, кто хозяйничает у них в комнатах. Открыл дверь и столкнулся с… отцом.　

— Не взяли меня в партизаны, — смущенно проговорил Иван Васильевич, — староват говорят. А эвакуироваться уже поздно.　

— В таком разе остаюсь и я, — заявил Юра, догадавшись, что отец задержался неспроста.　

Проникнуть в тайну отца Юрию помог случай. Рядом с домом Филюхина находилась школа, где фашисты разместили военный госпиталь. Однажды оттуда из хозяйственного подразделения пришел фельдфебель. Надувшись, как индюк, важно произнес:　

— Ваш сарай нужен немецкому командованию. Там будет стоять машина.　

Подавая ключи гитлеровцу, Иван Васильевич сказал Юрию:　

— Пойдем поможем господину офицеру, — и уже в дверях шепнул: — В углу в ящике листовки, ты их незаметно вынеси.　

С тех пор время от времени отец давал сыну поручения, особенно когда Юрий устроился на работу в депо слесарем. В 1943 году молодой Филюхин перебрался в лес — стал партизаном.　

Фашисты, учитывая стратегическую важность города, наряду с усилением репрессий в Дно пытались укрепить свое положение среди населения различными средствами идеологического воздействия. В этих целях они широко использовали церковников. Была поднята возня вокруг открытия в Порховском районе Никандровой пустоши, якобы оскверненной большевиками, сделана попытка превратить первый день оккупации Дно в праздник «освобождения от ига коммунистов».　

19 июля 1942 года в городе раздался перезвон колоколов. Из церкви вышло более десятка священников, привезенных из разных мест. Кучка отщепенцев, предводительствуемая Скрыгиным, вынесла хоругви. Богомольные старушки несли иконы. Возглавлял крестный ход архиерей из Пскова. Предполагалось, что по мере продвижения к центру города шествие обрастет толпой народа. Но этого не　случилось. Пришлось принимать срочные меры: полицаи на рысях бросились вперед и начали выгонять жителей из домов на улицу.　

На центральную площадь прибыл командир воинской части, недавно расквартированной в городе. Ему преподнесли хлеб-соль. Сожительница городского головы должна была прочесть приветственный адрес. Городской голова подал ей папку. Поверх текста адреса лежал тетрадочный лист бумаги. Печатными красными буквами на нем были выведены слова:　

Не разобравшись, в чем дело, женщина высоким грудным голосом начала читать:　

— Господин полковник, скоро, скоро мы прогоним…　

Рука городского головы метнулась к папке и выхватила　

злополучную бумажку. Говорившая стушевалась и начала снова:　

— Господин полковник, господин полковник…　

Когда она повторила эти слова в третий раз, в толпе кто-то хихикнул. Немец поморщился, взял из дрожащих рук женщины папку и, ощерив зубы, равнодушно процедил:　

— Зер гут.　

И, уже обращаясь к собравшимся, сказал властно и громко:　

— Не пройдет и года, как власть большевиков окончательно рухнет. Наш мудрый фюрер обещает: красный Москау будет взят, дни Петербурга сочтены…　

— Держи карман шире! — раздалось где-то в толпе.　

Воцарилась гробовая тишина. Полковник нахмурился. Чтобы　

спасти положение, городской голова рявкнул:　

— Хайль, Гитлер!　

Выдрессированные полицаи и немецкие солдаты вразнобой закричали:　

— Хайль! Хайль!　

— Ну, кажется, пронесло! — с облегчением произнес стоявший у трибуны местный священник. От волнения он вспотел. Откинув полу рясы, полез в карман за платком, по вместо него неожиданно вытащил тетрадочный лист бумаги. Машинально развернул и увидел написанные красными чернилами слова:　

— Тьфу! Бесовское наваждение!　

— Батюшка, а ругается, точно немчура какая. Времена настали, прости господи…　

Старушка, сказавшая эти слова, неодобрительно осмотрела попика с взлохмаченной головой, перекрестилась и молча побрела прочь.　

«Единение с населением» не состоялось. После митинга на площади городской голова имел неприятный разговор в гестапо. Вечером того же дня с местным священником он напился до положения риз. В пьяном виде они выболтали, из-за чего произошел конфуз. Стишки о немецкой шантрапе быстро облетели город. Повстречав как-то на станции Анастасию Бисениек, Филюхин поинтересовался:　

— Листки-то с шантрапой немецкой — твоего Кости работа?　

— Нет, Иван Васильевич, но похоже, что его сверстников, которых мы еще не знаем. Ну, что ж, значит, не одни мы действуем. Как сказал бы сейчас мой батя: «Не один Гаврила в Полоцке».　

Дновские подпольщики использовали малейшую возможность для нанесения ущерба оккупантам, для разоблачения лживой пропаганды гитлеровцев. Задумали местные власти провести сбор шерсти для немецкой армии. К этому делу немедленно подключились Анастасия Бисениек и ее помощницы. Сбор прошел «организованно»: добрая половина собранной шерсти очутилась в партизанской бригаде.　

Каждый подпольщик вносил свой вклад в общее дело. Любовь Богачева хитроумно занижала разверстку на поставки для партизанских деревень. Евгения Финогенова с Капитолиной Семешенковой доставали для «лесных медиков» спирт, бинты, йод и другие лекарства. Нина Карабанова и Анна Белова держали постоянную связь с военнопленными.　

Евгения Финогенова осенью 1942 года начала работать в Лукомской школе. Отказаться от предложения немцев или уйти в партизаны было нельзя. После провала Яковлева дновские гестаповцы держали Евгению под подозрением, и всякий ее неверный шаг мог погубить Анастасию Александровну. Учить детей, конечно, приходилось по немецким учебникам, но подпольщица делала все возможное, чтобы фашистская пропаганда как можно меньше проникала в душу учащихся. Однажды по доносу священника Василия, приехавшего в Лукомо из Риги, на урок к Финогеновой прибыл проверяющий — сухопарый гитлеровец со стеком в руке. Представился как немецкий учитель. В конце урока он обратился к ученикам с речью. Говорил о силе и мощи немецкой армии, о божественных задатках фюрера. Закончил выступление обещанием:　

— Мы вырастим вас хорошими крестьянами, научим работать всех для пользы великой Германии.　

Когда фашист уехал, Евгения спросила:　

— Вы, дети, только что слышали, кем вы должны быть, а вот интересно: кем стали два-три года назад ваши старшие сестры и братья? Вот, например, твой брат, Костик?　

— Инженером, Евгения Александровна.　

— А у тебя, Надя?　

— Моя сестра — доктором.　

Ребята оживились. С парт посыпалось:　

— Моя сестра — бригадир на фабрике!　

— Мой брат — летчик!　

— А мой — геолог!　

— Ну, а как вы думаете, дети, — задала второй вопрос учительница, — хорошо это или плохо, когда можно выбирать себе самые различные профессии?　

— Хорошо! — хором ответили ребята.　

— Ну, вот и прекрасно. Значит, вы все поняли. Молодцы! Идите теперь на перемену.　

Поступая так, Финогенова рисковала, но оставить без комментариев речь гитлеровца не могла. Это было бы преступлением против совести и чести.　

Осенью 1942 года фашистам удалось ликвидировать Партизанский край. Отряд «Дружный» ушел в советский тыл. Каратели сожгли Ботаног. В этих осложнившихся условиях информация, которую доставляли советскому командованию дновские подпольщики, представляла особую ценность. Смело и результативно действовали Зина Егорова, нашедшая себе помощников на аэродроме, и группа агронома Василия Лубкова в Скуграх.　

Василий Васильевич Лубков до войны работал участковым агрономом в Дновском районе, а затем на семеочистительной станции города Дно. До последних дней обороны занимался эвакуацией оборудования. Семью эвакуировать не успел, перевез жену с двумя малолетними детьми в деревню Борисиха, где жила Руфина Васильевна Тальянцева, сестра жены. В конце июля и туда докатились бои. Фашисты уничтожили Борисиху, и Лубковы, оставшись без крова, перебрались на ферму бывшего совхоза «Гари». Здесь зимой 1941/42 года комсомолец Лубков и установил контакт с партизанами Николаем Антоновым и Юрой Бисениек. Последний сообщил о Лубкове матери, и Анастасия Александровна не замедлила привлечь его к подпольной борьбе.　

Высокий, с копной вьющихся, белых, как лен, волос, молодой агроном располагал к себе с первого взгляда. Веселый и жизнерадостный, он имел много друзей. К нему тянулись, как на огонек. В зимние вечера, когда за окном завывала вьюга и тоскливо сжималось сердце от неизвестности, было так приятно прийти в уютную комнату Лубковых, посидеть час-другой за чашкой чая, поговорить по душам. Напористо, страстно говорил Василий своему собеседнику:　

— Нельзя быть пассивным сейчас, нельзя! Ведь фашистам как раз и выгодно такое непротивление злу.　

Взволнованный подходил Лубков к кровати, где безмятежно спали, раскинув ручонки, сыновья. Долго смотрел на них, а затем продолжал:　

— Дети наши не простят нам, если мы уподобимся людям, похожим на траву. Растет себе, и только. Действовать нужно, мой дорогой. Действовать!　

Проходил день-другой, и вчерашний собеседник просил Лубкова:　

— Так ты там, Василий Васильевич, коли чего надо, имей меня в виду, — и, улыбаясь, добавлял: — Не хочу быть травой.　

Если у Лубковых собирались проверенные товарищи, тогда по вечерам читались советские газеты. А когда хозяин брал в руки гитару, звучала забористая частушка:　

Лубкову отвечала грубоватым голосом Дусхальда Эрман:　

Эти задорные слова были сама правда. Ветеринарный фельдшер Дусхальда Густовна Эрман, ее подруга Ольга Белова, жена Василия — Саша Лубкова, Руфина Тальянцева, Иван Захаров и другие патриоты беззаветно помогали партизанам: пересылали им продовольствие, медикаменты, одежду, прятали разведчиков.　

В сентябре 1942 года сельскохозяйственное управление перевело Лубкова в госхозяйство при доме отдыха «Скугры». Это обстоятельство обрадовало Бисениек. И тому были свои причины. В хозяйстве работали военнопленные, и с ними нужно было наладить связь. А главное, в Скуграх в то время стояла «Пропаганда компани» — специальное агитационное подразделение гитлеровцев. Здесь находилось несколько десятков машин с репродукторами для работы во фронтовых условиях, склады листовок, жили агитаторы — кучка гитлеровцев и предателей.　

Распоряжался в Скуграх немец Иоганн Хенкель. Он поместил понравившегося ему агронома в старом двухэтажном доме в парке. Лубковы получили маленькую комнату на втором этаже. Рядом с ними жили девушки — работницы маслозавода, расположенного в нижней половине дома. Там же находилась и комната немца-радиста.　

Однажды поздно вечером Лубков возвращался пешком из Дно. На узкой лесенке, ведущей на второй этаж, столкнулся со спускавшимся вниз радистом. От немца несло спиртным перегаром, и он отчаянно кашлял. Василий вежливо спросил:　

— Что с вами, господни фельдфебель? Простудились, наверно?　

— Я здоров, — заплетающимся языком ответил немец, — только трещит бошка. Нужно, как это русский мужик делает, охмелиться. Ходил твой фрау искал уводака. Ты латынь понимайт?　

— Никак нет.　

— Это означайт, — гитлеровец поднял палец вверх, — вода жизни, по-вашему уводака.　

Василий радостно выпалил:　

— Нет у фрау, есть у хозяина. Сейчас принесу, господин фельдфебель.　

— Битте, молодой челофек. Только все тихо. Обер-лейтенант и твой Хенкель ни гу-гу.　

— И вы, господин фельдфебель, — попросил Василий, — моей фрау ни гу-гу. Ругается за водку.　

С тех пор Лубков стал частым посетителем немца. Приходил всегда с бутылкой водки. Радист был из тех немцев, кто храбрился на людях, но в душе был трусом. Крепко выпив, фельдфебель становился особенно «храбрым» — шумел, грозился. Затем быстро затихал, включал приемник и, бессмысленно уставившись водянистыми, полупрозрачными глазами в одну точку, слушал музыку и под конец засыпал. У приемника оставался Лубков…　

Так под самым носом фашистских пропагандистов дновские подпольщики получили возможность слушать Москву.