Дновская быль

ПУЛЯ МЕТКАЯ ДОГОНИТ

Лето 1941 года выдалось в Ленинградской области ясным, погожим. По утрам в низовьях Пришелонья таяли туманы и умытые росой, в лучах восходящего солнца искрились голубые озерца льна. В мелколесье, в заселках рдела земляника. На полях стеной стояли хлеба. В небесной сини неслись легкие кружева облаков.　

А по земле шастало горе.　

Многие советские люди еще не успели ощутить, что такое война, привыкнуть к мысли, что землю их отцов и дедов топчет нога немецко-фашистских захватчиков, как очутились сами за линией фронта, во вражеском тылу. Псковский поэт Иван Виноградов, ставший впоследствии редактором партизанской газеты, писал в июльские дни 1941 года:　

Черным крылом нависла над оккупированной территорией фашистская свастика. В первые же дни оккупации на улицах Пскова, Луги, Порхова, Дно появились виселицы, были повешены и расстреляны сотни советских патриотов. Гитлер сказал однажды Раушнингу о необходимости «развить технику обезлюживания». Слова бесноватого фюрера стали нормой поведения фашистов на оккупированной территории.　

Об этом ярко свидетельствуют немецкие документы, дневники, письма, захваченные у пленных и убитых гитлеровцев. Убитый в районе озера Круглое солдат саперной роты 477-го полка 254-й дивизии Рихард Топп записал в своем дневнике в первые дни войны:

И они, варвары XX века, шли через трупы, несли с собой страшную ночь. У попавшего в плен гитлеровца Мюллера был отобран вместе с автоматом фотоаппарат и несколько десятков снимков. На всех «фотолюбитель» из Бремена запечатлел только смерть…　

Один из снимков — расстрел десяти патриотов в центре Пскова… На скорую руку, врытые прямо в тротуар столбы. На них бессильно свисают люди с повязками на глазах. Они или мертвы, или в предсмертных конвульсиях… Это было в августе 1941 года.　

Захватив Псков, фашисты дали древнему русскому городу немецкое имя — Плескау. Псковская тюрьма и созданные вокруг города концлагеря были переполнены узниками. В первые дни оккупации Пскова гитлеровцы учинили дикую расправу над памятниками В. И. Ленину и С. М. Кирову. В лютой злобе они обвязали бюсты веревками и сволокли их на тюремный двор.　

От Пскова через Пришелонье к берегам Невы ползли танки фон Лееба. Стальные чудовища подминали под себя березовые рощицы, извергая огонь и смрад, губили людей и селения. За танками мчались мотоциклисты, шли автоматчики. Там, где ступала их нога, оставались дымные пепелища. В Дновском районе фашисты сожгли 28 деревень. Села пустели. Люди прятались, кто где мог. На улицах ни детского гомона, ни смеха — великое горе, постигшее страну, разделяли и маленькие ее граждане.　

Вместе с тыловыми частями 16-й и 18-й немецких армий на ленинградской земле появились прусские помещики и уцелевшая белогвардейская погань. В Волосовском районе осел барон Кельнер. В город Остров вернулся помещик Богданов. Владения порховского совхоза «Полоное» захватил военный комендант Хильман. А в Дно прибыл барон Адольф Бек. Он получил в собственность земельные угодья совхозов «Искра», «Дновский массив», «Гари», «Вишенка». Шесть тысяч гектаров! Крестьяне 14 деревень под страхом смерти вынуждены были от зари до зари работать, как крепостные, на Бека. По воскресным дням барон с борта спортивного самолета любовался своими имениями.　

Однажды после очередного воскресного полета Бек пешком направился на ферму, расположенную вблизи посадочной площадки. Его сопровождали дородный управляющий с красным, как бурак, лицом, на котором топорщились усы цвета надраенной меди, и тщедушный, верткий, как вьюн, староста. Спутники барона были из «бывших»: управляющий из немцев-колонистов, староста — из раскулаченных местных богатеев. У барона было прекрасное настроение. Шел он неторопливо, мягко выговаривая своему любимцу управляющему:　

— Ты, Фридрих, излишне сентиментален. Земля любит крепких людей. А русский мужик был и остался быдлом. Жестокость для него стимул к высокой производительности. Точно я говорю? — Бек повернулся к старосте.　

— Точно, ваша светлость, — затараторил холуй, — у наших мужиков мозги корой обросли. Ленятся, паршивцы, в экономии работать. Шлындают по деревням, вот, вроде этого. — Староста показал рукой на появившегося из-за поворота старика с холщовой сумкой на боку и неожиданно разъяренно метнулся к нему:　

— Ты почему, старый хрыч, шапку не снимаешь перед барином?　

Увидев немцев, старик сразу свернул на обочину: думал остаться незамеченным. И вот надо же, нарвался на беду. Был он сутул, невысок ростом. Большие узловатые руки его заметно дрожали, сжимая суковатую вересинку, на которую он опирался в пути. Услышав крик старосты, старик молча остановился.　

Подошел барон. Ткнув стеком в грудь задержанного, приказал:　

— Подыми глаза, смотри на твой господин.　

Старик выпрямился. У него было морщинистое, с резко запавшими висками лицо. Взглянув на Бека, он тихо промолвил:　

— Стар я, чтобы меня, как скотину, палкой тыкать. А господ наших господь бог с нашей помощью давно прибрал.　

В воздухе мелькнул стек. На лице смельчака вздулся кровавый рубец. Старик продолжал смотреть на барона. Бек ударил еще и еще.　

— Шорт старый, на колени! Понимайт? На колени! Моли пощады!　

Барон прилично говорил по-русски, но, когда злился, коверкал слова.　

— Пощады? Не дождешься, супостат проклятый! — Голос старика звучал теперь ясно и громко. — Погодь, будет тебе, что и барам нашим в семнадцатом году было…　

Как коршуны набросились на него управляющий и староста, сбили с ног. Вырываясь из их цепких рук, он все же успел докончить свое пророчество:　

— Загуляет красный петух по твоим хоромам. И тебя не минует пуля, гада треклятого…　

Топтали сапогами. Били в грудь, в голову, остервенело, смертным боем. Несчастный быстро затих… Отдышавшись, Бек наклонился над жертвой. Из волосатой впалой груди старика сочилась кровь, багровые струйки стекали с висков. На мертвенно-бледном лице жили лишь одни глаза. Отсвет непокоренного духа увидел в них барон. Злобно выругавшись, убийца зашагал прочь.　

До позднего вечера лежало бездыханное тело на обочине дороги. Рядом в пыли валялись краюха черствого хлеба и глиняная кружка, выпавшие из сумки убитого.　

В другой раз, тоже в воскресный день, Бек возвращался в свое имение из Дно, где участвовал в попойке у коменданта. Ехал на автомобиле. По дороге, въезжая в деревню Панкратово, сквозь дрему услышал музыку. Приказал шоферу остановиться. На завалинке одного из домов под аккомпанемент гармониста-инвалида пели девушки. Песня была старинная — про ямщика, что замерзал в степи глухой. Голоса звучали приглушенно, печально. Деревню уже окутали предвечерние сумерки, но в избах огней не зажигали. Они стояли черные, молчаливые. От того, что не могут звонко и радостно звенеть их голоса, девушкам было зябко, и они прижались друг к другу, точно собрались не в летнюю пору, а в студеный зимний вечер.　

Барон не слушал песню. Он, как тать, подбирался к поющим. И когда до избы оставалось не более 20 метров, полоснул из автомата очередью по крыше. Обезумевшие от страха, девушки метнулись было в разные стороны, но раздалось грозное:　

— Ложись! Не шевелись! Иначе смерть!　

Около часа продержал Бек девушек в легких платьях на сырой земле. Затем приказал прибежавшим на выстрелы полицаям отправить их под конвоем в имение. Там, рядом со складским помещением, лежала куча тяжелых бревен. Уходя спать, барон дал строгий наказ надсмотрщику: не жалеть кнута, если девушки за три часа не перетаскают бревна к реке и… обратно. Когда забрезжил рассвет, несчастных, окончивших изнурительную, бессмысленную работу погнали в поле на разбивку навоза.　

Но ни расстрелы, ни виселицы, ни дикие надругательства над стариками и женщинами не устрашили советских людей. Как небольшое пламя, пробежав по сухому вереску, набирает силу и превращается в огненный вихрь, так вспыхнуло и разгорелось на Псковщине грозное движение народных мстителей. И стали для незваных пришельцев страшным местом Рдейские болота, Гдовские леса-чащобы, заросли орешника на берегах Великой и Шелони. В октябре 1941 года в западных и юго-западных районах Ленинградской области действовало 84 партизанских отряда.　

На юге Ленинградской области обосновалось крупное соединение партизан — 2-я бригада под командованием Николая Григорьевича Васильева, бывшего начальника новгородского Дома Красной Армии. Комиссаром бригады был Сергей Алексеевич Орлов, опытный партийный работник. До войны он занимал пост секретаря Порховского райкома партии.　

В упорных боях бригада очистила от фашистов значительную часть Белебелковского, Ашевского, Дедовичского и Дновского районов и положила начало Партизанскому краю. Эта своеобразная лесная республика, ощетинившаяся оружием, протянулась с севера на юг почти на 120 километров. На ее территории был ликвидирован оккупационный режим, население 400 деревень жило по законам родного Советского государства.　

Сохранилась немецкая карта, на которой были обозначены районы действия советских партизан против группы фашистских армий «Север» по состоянию на декабрь 1941 года. Самым крупным сосредоточением партизанских сил противник справедливо считал район южнее и юго-восточнее станции Дно. На карте от заштрихованного черным дновского участка тянулись стрелы к важнейшим коммуникациям. Они обозначали направления ударов партизан по наиболее уязвимым местам тыла 16-й немецкой армии. Обстановку на карту наносил сам командующий группой «Север» — фельдмаршал Риттер фон Лееб.　

Еще до вероломного нападения на нашу страну фашистские главари создали несколько дивизий специально для охраны тылов своей сухопутной армии. С осени 1941 года кроме них против партизан действовали и полевые части, иногда даже целые соединения, снятые с того или иного участка фронта. Жестокими карательными мерами им всячески помогали зональные комендатуры, отряды охранной и тайной полиции. И все же партизанское движение росло.　

От робких засад, от незначительных диверсий отряды ленинградских партизан зимой и весной 1942 года перешли к налетам на фашистские гарнизоны. Все чаще и чаще теперь в ночь, охраняемую вспышками немецких сигнальных ракет, врывались голоса партизанских «максимов» и «дегтярей». С гордостью пели свою боевую походную песню партизаны 2-й бригады:　

Меткие пули героев народной войны настигали не только гитлеровцев. Они находили и новоявленных господ помещиков, карали предателей и отступников. В новогоднюю ночь 1942 года солецкий комендант Винклер получил недвусмысленное предупреждение в стихах:　

И дали. Та же участь постигла и Адольфа Бека. Сбылось пророчество старика, убитого бароном ни за что ни про что по дороге с аэродрома. В ночь на 29 июля 1942 года «красный петух» высоко в небо взметнул свои крылья над разбойничьим гнездом. Два десятка партизан, ворвавшись в баронское поместье, перебили часть охраны, подожгли складские помещения, уничтожили тракторы и другой сельскохозяйственный инвентарь, пленили управляющего, а в спальню Бека бросили гранаты.　

Одними из первых на оккупированной территории Ленинградской области начали разить меткими пулями врага партизаны диверсионного отряда «Дружный». Это были дновцы, которых из села Поддорье через топи, густые заросли кустарника и заболоченные леса привел к Белому озеру Василий Иванович Зиновьев.　

В отряде люди были разные — и по характеру, и по возрасту. По-разному сложилась у них и довоенная жизнь. Василий Власов работал председателем сельского Совета, а разведчик Юра Бисениек летом 1941 года только что окончил среднюю школу и мечтал стать хирургом. Николай Антонов был сапожником, Миша Елкин — трактористом, а Павел Селецкий — партийным работником. Но всех дновцев объединяло и роднило одно чувство — ненависть к фашистским захватчикам.　

Отряд был небольшим, но коллектив благодаря стараниям Зиновьева, Тимохина и других коммунистов сложился крепкий и оправдывал свое имя — «Дружный». Почти каждый вечер от берегов лесного озера уходили в ночную темень группы по два-три человека. Они шли на связь, в разведку, делать завалы и засады на дорогах. Когда через день-два бойцы возвращались в отряд, у неярких партизанских костров подолгу не смолкали разговоры. И часто над задумчивой тишью лесного озера плыло негромкое, задушевное:　

Эта песня была любимой в отряде. Особенно ее любил командир — Василий Иванович Зиновьев.　

Партизаны уважали своего командира. Да и как было не любить этого, точно дубовыми клепками сбитого человека? В походе и в бою он был первым, пайку хлеба получал последним.　

^{Василий Иванович Зиновьев}

Двух вещей не терпел Зиновьев: трусости и бахвальства. Еще тогда, когда отряд пробивался к озеру Белому, произошел такой случай…　

Несколько часов тащились партизаны без отдыха по непроходимому болоту.　

То и дело кто-нибудь срывался с кочки и по пояс проваливался в черную жижу. Передвигались молча. И только дновский милиционер Федоров время от времени чертыхался. После одного из провалов в болоте он истерично закричал:　

— А, черт, конец здесь всем. Крышка!..　

К нему подошел командир. Бойцы насторожились: что-то будет?　

— Конец, говоришь, пришел? — насмешливо спросил Зиновьев. — Ну что ж, человеку один конец положен. Два конца только у сардельки бывает.　

И, уже обращаясь ко всем, властно приказал:　

— Продолжать движение!　

Однажды, вернувшись в лагерь после удачной диверсии, один из помощников командира рассказывал товарищам о ходе операции. В конце самоуверенно заявил:　

— А вообще, немцы — слабина. Их хорошенько шугануть — они и лапы кверху. Думаю, что…　

— Мало думаешь, — перебил Зиновьев рассказчика, — по-петушиному рассуждаешь. Заносчивость и похвальба неуместны для партизана. Разве не фашисты топчут нашу землю? Разве не они окружили Ленинград? Враг и силен и коварен. Нам многому еще придется научиться, чтобы победить его.　

Зиновьев никогда не пренебрегал осторожностью. Этому учил и бойцов. Только высокая бдительность и постоянная боевая готовность, которых так твердо добивался командир, спасли отряд, когда в один из осенних дней предатель привел на рассвете карателей к партизанскому бивуаку. Фашисты надеялись окружить партизан, напасть врасплох, но встретили организованное сопротивление.　

В том бою сверкнул новыми гранями и характер комиссара. Отход отряда прикрывал Зиновьев. Вскоре ему пришлось туго: вот-вот окружат враги. И тогда на выручку поспешил Тимохин с пистолетом и гранатой в руках. Так они и отошли, поддерживая огнем друг друга, рядом — командир и комиссар.　

«Дружный» своей базы не имел, и с питанием нередко были перебои. Дновцам часто приходилось довольствоваться картофельной похлебкой, а то и кружкой болотной воды. Юра Бисениек всегда шутил при этом:　

— Ничего, пить можно. Чарка на чарку — не палка на палку.　

И под общий смех просил добавки. Осушал вторую кружку мутноватой жидкости и с сожалением говорил:　

— Хорошо пьется: одно донышко остается.　

Одним из увлечений Юры до войны был фольклор: юноша собирал и записывал русские пословицы и поговорки. Знал он их превеликое множество и часто пользовался ими в трудные минуты партизанской жизни.　

— Что задумался, Василек? — обращался шутник к отрядному повару Василию Скипидарову, видя, что тот пьет «партизанский чай» без всякой охоты, — этак пить — людей смешить. Пей, дорогой, без поливы и капуста сохнет.　

И опять смеялись бойцы. И вновь на душе было легче.　

Шли дни. Удары дновских партизан становились сильнее, ощутимее для врага. В Ленинградском партийном архиве хранятся документы, рассказывающие о боевых делах отряда «Дружный». Вот хроникальная запись некоторых из них:　

Поздней осенью 1941 года комиссар 2-й Ленинградской партизанской бригады С. А. Орлов отправил в Смольный письмо-донесение на имя начальника Ленинградского штаба партизанского движения, секретаря областного комитета партии М. Н. Никитина. Рассказывая о деятельности народных мстителей, он писал: «В нашем коллективе много замечательных людей, имена которых войдут в историю. Вот, к примеру, боевой председатель Дновского райсовета Зиновьев Василий Иванович — замечательный большевик, лучший партизанский командир в нашей округе, под руководством которого отряд спустил под откос три вражеских эшелона».　

Во многих деревнях окрест озера Белого жители знали о партизанах-дновцах. Знали не только по диверсиям, но и по личным встречам с Зиновьевым и Тимохиным, которые все чаще и чаще наведывались к бывшим колхозным активистам. Во время таких встреч партизаны получали сведения о немецких гарнизонах и хлеб, жители оккупированных деревень узнавали правду о положении на фронтах и запасались листовками, напечатанными во «взятом» гитлеровцами Ленинграде.　

Помогали отряду и стар и млад. Однажды под вечер Тимохин направился в деревню Ботаног. Только хотел выйти из кустарника на дорогу, видит — машины идут. Залег в орешнике. Мимо промчались два грузовика. В деревню нагрянули гитлеровцы. Вскоре, как обычно, раздались выстрелы, крики. Потом все смолкло… Лежит комиссар насторожившись и вдруг слышит шорох сзади. Оглянулся — ползут в его сторону двое ребят, парнишки лет по двенадцати. Ползут и что-то волокут за собой. Тихонечко окликнул их:　

— Вы кто?　

— Мы свои, тутошние. А вы, дяденька, партизан?　

— Ну, партизан. А что?　

— Тогда возьмите двух гусей. Мы их убили, все равно фрицы уворуют. Всю живность увозят…　

Темной октябрьской ночью подрывники из «Дружного» спустили под откос вражеский эшелон. Чтобы узнать более детально результаты крушения, Зиновьев послал утром следующего дня на разведку Иванова Александра и Иванова Павла. Разведчики однофамильцы смело вошли в деревню, разузнали подробности крушения и только хотели уходить от гостеприимного хозяина, как под окном раздался резкий, пугающий крик:　

— Немцы!　

Убежать партизаны не успели и вскоре очутились в толпе, согнанной гитлеровцами у дома старосты. Высокий и тощий фельдфебель, насупившись, спросил:　

— Кто здесь партизан? Выходи.　

— Влипли мы с тобой, Саня, в историю с географией, — прошептал Павел.　

— Плохи шутки, браток, — так же шепотом ответил Александр, — мужиков из-за нас пострелять могут.　

Фашист повторил вопрос. Люди опять безмолвствовали. И тогда фельдфебель приказал:　

— Стройся!　

Построив мужчин по двое, гитлеровцы погнали их в поле. Женщины заголосили. Все думали: ведут на расстрел. Но вот колонна миновала овраг, протянувшийся по земле глубокой, черной раной. Показалась насыпь железной дороги. Люди облегченно вздохнули. По насыпи прогуливался офицер. Прибывших он встретил визгливым криком:　

— Работать! Поворачивайся, раз-раз! Работать, живо!　

Крестьяне, разобрав лопаты и кирки, начали расчищать путь. Усердно растаскивали остатки искореженных вагонов и партизанские разведчики. Александр даже пытался командовать откаткой тендера. Заметив его рвение, офицер записал в блокнот фамилию Иванова и его «брата» Павла. Когда на третьи сутки гитлеровцы отпустили забранных, Ивановы получили от офицера восстановительной роты справку, где говорилось об их помощи германской армии. Справка эта впоследствии не раз выручала разведчиков.　

В ноябре группа дновских партизан в составе Ивана Шматова, Юры Бисениек, Сергея Сергеева и Петра Вайчунаса под командованием комиссара отряда Тимохина совершила новую крупную диверсию: взорвала большой эшелон с вражеской техникой. Участник этой операции Иван Антонович Шматов в своих воспоминаниях пишет:　

Откуда же узнали партизаны о передвижении столь важного эшелона?　

Сведения были получены Зиновьевым и Тимохиным от подпольщицы города Дно Анастасии Александровны Бисениек.