Дновская быль

ОНИ УМИРАЛИ СТОЯ

В партийном архиве Ленинграда, в Смольном, хранится радиограмма, переданная в адрес командира 3-й партизанской бригады А. В. Германа в конце декабря 1942 года. Начальник Ленинградского штаба партизанского движения М. Н. Никитин требовал:

Аналогичные приказы получали в декабре и первые дни нового года все активно действовавшие соединения и отряды ленинградских партизан. В это же время в тылы 16-й и 18 й немецких армий были заброшены новые партизанские формирования.　

Было ясно, что Ленинградский штаб неспроста нацеливает на усиление ударов по коммуникациям противника и сбор всесторонних разведывательных данных о противнике. Хотя стояла суровая зима и до весеннего половодья было еще далеко, люди верили в приближение грозы. И она разразилась: грянул гром над Невой, долгожданный, могучий.　

Ранним утром 12 января 1943 года в частях ударной группировки войск Ленинградского фронта, на кораблях и железнодорожных батареях Краснознаменного Балтийского флота читался приказ. Он звал: «Смело идите в бой, товарищи! Помните: вам вверена жизнь и свобода Ленинграда. Пусть победа над врагом овеет неувядаемой славой ваши боевые знамена! Пусть воссоединится со всей страной освобожденный от вражеской блокады Ленинград!»　

Семь дней и семь ночей бушевал огневой шквал на переднем крае и в глубине обороны противника. Семь суток шло жестокое сражение, закончившееся победой советских войск. 18 января в 11 часов 35 минут в рабочем поселке № 5 бойцы героической 136-й Ленинградской дивизии по-братски обнимали автоматчиков батальона капитана Демидова — воинов Волховского фронта.　

Помощь партизан советским войскам при прорыве блокады Ленинграда была весьма внушительной. Благодаря их отважным действиям немалая часть солдат и боевой техники из резерва группы фашистских армий «Север» не попала совсем или добралась с довольно большим опозданием к берегам Ладоги. Только за декабрь 1942 года и первую половину января 1943 года ленинградские партизаны осуществили 46 крушений воинских эшелонов!　

В дни январской битвы военный комендант Дно получил в штабе 16-й армии приказание еще сильнее завинтить гайки оккупационного режима. Один из заместителей командующего сказал ему:　

— В вашем городе, майор, должно быть сейчас так же тихо, как на кладбище.　

Комендант лез из кожи, чтобы выполнить этот приказ. Гестапо, полиция и другие органы фашистской власти делали все возможное для пресечения разведывательной работы подпольщиков на железной дороге и в районе военных объектов города. И все же разведчики подпольного центра действовали. Анастасия Александровна Бисениек передала в штаб советских войск новые данные, собранные Зиной Егоровой на аэродроме. Какой ценой и с помощью кого добыла их Егорова — осталось тайной: отважная девушка вскоре была схвачена гестаповцами и расстреляна.　

Внес свою лепту в дело обеспечения прорыва блокады Ленинграда и самый молодой дновский подпольщик Костя Бисениек. Настя, которая когда-то ужаснулась, узнав, что ее Костик хочет принять участие в распространении листовок, сама теперь послала сына на опасное дело. Нужно было узнать точное месторасположение зенитных батарей, охранявших железнодорожную магистраль в зоне 5–8 километров от станции. Взрослому туда проникнуть было невозможно.　

Став на лыжи, Костя отправился в путь. Шел быстро, чтобы согреться. Навстречу дул пронизывающий ветер. Он заметил след и стлал впереди крупчатую поземку. Пробираясь чахлым кустарником, юный разведчик услышал гудение мотора. Самолет летел низко и так точно держался железнодорожной насыпи, что казался привязанным к рельсам незримыми тросами.　

Сердце у Кости учащенно забилось. Он впервые за всю войну так близко видел советский бомбардировщик. Хотелось кричать: «Наш! Наш!» Но, помня наказ матери, он спрятался в кусты и, дрожа от холода, стал наблюдать.　

Когда самолет приблизился к мосту, из березовой рощи, высвеченной неярким солнцем, в небо поспешно взметнулись огненные трассы. Вслед за пулеметами ударили пушки. Костя насчитал шесть орудий.　

Но фашистские зенитчики опоздали: из-под брюха самолета уже вывалились небольшие черные сигарообразные бомбы. Одна из них угодила в перила моста, другая разорвалась рядом с фермой. По набиравшему высоту бомбардировщику открыла огонь батарея, притаившаяся между строениями, в ложбинке. «Ага! Еще одна», — вслух проговорил разведчик и решил подобраться поближе к позиции артиллеристов. Он быстро скатился с холма, но один из гитлеровцев, бежавших к горящему мосту, заметил лыжника и дал по нему автоматную очередь… Вечером, отвечая на взволнованные вопросы матери (Анастасия Александровна слышала взрывы бомб у моста), Костя умолчал о том, что был на волоске от смерти, а лыжу, расщепленную пулей, незаметно для родных скрепил тонкой проволокой.　

Через два дня, метельной ночью, в березовой роще раздалось шесть взрывов. Советские десантники подорвали орудия, засеченные юным разведчиком.　

Вскоре после этого события в Дно пришла весть о победе на невских берегах. Подпольщики быстро разнесли по надежным людям газету «Дновец» за 20 января 1943 года. В ней под рубрикой «В последний час» сообщалось: «Прорвана блокада Ленинграда!» Город Ленина снова получил прямую железнодорожную связь с Большой землей. Патриоты ликовали.　

Внешне в городе Дно ничего не изменилось. Так же, как и раньше, по утрам по улицам двигались группы военнопленных, направляемых на расчистку железнодорожных путей. По ночам по-прежнему из-за углов звучало лающее «Хальт!», раздавались автоматные очереди и доносились стоны несчастных жертв безжалостных патрулей. И все же грозы, прогремевшие на Волге и в начале 1943 года над Невой, для оккупированного Дно не прошли бесследно. Непокоренные советские люди стали действовать смелее, увереннее. А те, кто раньше думал как-то приспособиться к фашистским порядкам, пересматривали свои позиции и изыскивали способы связаться с партизанами и подпольщиками.　

Этим обстоятельством не преминули воспользоваться агенты абвера (разведка немецкой армии) и гестапо. В результате несколько явок было провалено. Настя пришла на одну из них, и хотя, почувствовав беду, действовала осмотрительно, под слежку все же попала. Гестаповцы нагрянули с обыском. Дома у Финогеновых перерыли все вверх дном, но улик не нашли. Однако Настю арестовали.　

Вначале Бисениек числилась за гестапо. Допрашивали ее по нескольку раз в день, били. Менялись следователи менялись и версии обвинения. Вскоре Настя убедилась, что в руках гестаповцев есть нити от некоторых подпольных групп, имеются доносы, но доказательств ее вины почти нет. Держалась она твердо, уверяла следователей, что ничего не предпринимала против оккупационного порядка, а в деревни ходила менять вещи и изделия отца на продукты.　

Дновским подпольем интересовались и представители абвера. По требованию приехавшего из штаба армии полковника Бисениек стали допрашивать сотрудники абвера.　

В начале второй мировой войны Гитлер считал абвер своей опорой номер один. Шеф абвера адмирал Канарис (злобный и коварный враг Советского государства) пользовался неограниченным доверием фюрера и среди главарей нацистов вел себя независимо и даже вызывающе. К 1943 году в связи с неудачами на советско-германском фронте престиж Канариса в нацистских верхах оказался изрядно подпорченным. Приложила к этому руку и служба безопасности (СД), которая в глазах Гитлера приобретала все больший и больший вес. Между абвером и СД все время шла скрытая борьба, хотя Гиммлер и Канарис в ряде документов декларировали взаимопомощь этих ведомств друг другу.　

Нередко были случаи, когда гестапо, передавая подследственного армейским контрразведчикам, не снабжало их всеми имеющимися материалами обвинения. Так случилось и с «делом шпионки Бисениек». В дновском отделении СД решили: «Пусть повозятся. Орешек крепкий…»　

Контрразведчик, который повел «дело», попался не из сильных. Действовал он по шаблону: предлагал Насте «переменить хозяина», сулил деньги за выдачу партизанских явок. Почти каждый допрос этот коренастый пожилой немец, с нездоровым румянцем на лице и щелочками вместо глаз заканчивал патетической тирадой:　

— Люди абвера не фанатики. Мы ценим жизнь. Станьте нашим другом — и через полгода уезжайте в Мюнхен, Берлин, куда угодно. Наслаждайтесь райской жизнью!　

Бисениек быстро раскусила своего «соблазнителя» и прикинулась провинциальной простушкой. На допросах внимательно слушала рассуждения немца, поддакивала, где было можно, явно восхищалась рассказом о «райской жизни в фатерланде», а однажды даже всплакнула. Всхлипывая, говорила:　

— Я же не такая дура, как вам кажусь, господин следователь. Что я, не понимаю цену деньгам? Вот, городской голова и нашим и вашим служит, а как вы, немцы, его разным добром одариваете. Если бы знала что-нибудь, обязательно поменяла бы на милость вашу.　

После этого допросы прекратились. Потянулись томительные однообразные дни заключения.　

^{Александра Иванова}

Тем временем пришла беда и к Василию Лубкову…　

К весне 1943 года агроному-патриоту удалось сколотить подпольную группу среди военнопленных, работавших в хозяйстве Хенкеля. Это были люди, пережившие отступление первой военной осени, видевшие своими глазами, как безжалостная коса смерти устилала трупами улицы блокированного Ленинграда. Они ненавидели фашизм и охотно откликнулись на предложение Лубкова. Ближайшими помощниками Василия стали два Петра: Холодов Петр, местный парень, установивший сразу же связь с отцом и сестрой, и Морозов Петр, молоденький командир, ленинградец.　

Белокурый, с голубыми глазами, лейтенант Морозов выглядел юнцом. Морозову часто доставалось от надсмотрщика-немца. Его бесило то, что батрак молод, и то, что непокорен он и насмешлив.　

Однажды в руки Петра попала гармонь. Прошелся по ладам раз, другой. Заиграл. Забылся. А когда пришел в себя, смотрит — у телеги, на которой он сидел, стоят люди, стоят и ждут чего-то. Тряхнул головой Петр и запел:　

Песня была незнакомой, но это была песня о Ленинграде, о горячих сердцах его защитников, о верности долгу. Слова ее звучали призывом не складывать оружие, смело бороться за счастье и свободу. Как зачарованные слушали Петра люди. Неожиданно сзади раздался дикий крик:　

— Молчать! Немедленно молчать!　

К собравшимся бежал надсмотрщик. Выбив ногой гармонь из рук Петра, он начал хлестать его нагайкой. Морозов бросился на мучителя, но тот выхватил браунинг. От злобы немец весь зашелся, не сказал — прохрипел:　

— Попробуй запой, щенок…　

И юноша запел. В наступившей мертвой тишине как клятва прозвучало:　

Надсмотрщик опешил, затем прицелился в голову певца. Но в это время на его плечо легла рука Лубкова. Усилием воли сдерживая себя, Василий Лубков как можно спокойнее, но твердо сказал:　

— Господину Хенкелю нужны рабочие, а не трупы. Хозяин не похвалит за самоуправство.　

Немец выругался, спрятал револьвер и опять взялся за нагайку. Избил Петра до полусмерти.　

В тот день у многих русских, живущих в Скуграх, были на устах слова:　

Кто знал из них, что песня, пропетая юношей-командиром под дулом пистолета, спустя шесть лет гимном мужеству ленинградцев зазвучит на сцене театра оперы и балета города-героя? А такое случилось. В 1949 году, когда страна отмечала пятилетие со дня разгрома фашистских войск под Ленинградом, песню «Над Невой» исполнял сводный хор в 600 человек.　

Вечером, рассказывая жене про случай с Морозовым, Лубков горячо говорил:　

— Знаешь, Сашенька, мне хотелось бы сделать для Родины что-то большое, настоящее!　

Жена не ответила. Василий не увидел — почувствовал: плачет. А что могла сказать она, мать троих малышей, не только зная, что отец их ходит по острию ножа, но и помогая ему во всем?　

Лубков подошел к окну, нежно обнял жену и тихонько прошептал:　

— Хорошая ты моя, друг мой верный.　

В мае 1943 года вблизи Скугров появилась небольшая группа советских воинов. Среди десантников был родной брат Петра Холодова. Через него была установлена связь с Лубковым. Василий трижды, забрав все, какие были дома, продукты, исчезал по ночам из имения. Возвращался возбужденный, радостный. Переспит час-другой — и на работу. Еще майское солнце не успеет пустить первые горячие стрелы в деревья парка, а «старательный агроном» уже ведет туда военнопленных. Видя такое усердие, управляющий Хенкель похваливал Лубкова. Хвалили его и военнопленные за… дерзкий план их побега.　

Во время последней встречи с командиром десанта было решено в ближайшее воскресенье общими усилиями воинов и подпольщиков уничтожить «Пропаганду компани» и дом отдыха гитлеровцев, сжечь все хозяйственные постройки имения. В лес с десантниками готовились уйти 18 военнопленных.　

Но тщательно разработанному плану не суждено было осуществиться. Помешал подлый донос. Накануне операции, когда военнопленные собрались вечером на квартире Холодовых, в Скугры нагрянули гестаповцы. Дом Холодовых был оцеплен, все находившиеся в нем арестованы. Последним гитлеровцы взяли Василия Лубкова.　

«Дело о готовящемся побеге военнопленных из государственного хозяйства Скугры» велось спешным порядком. Арестованных жестоко пытали. Двое из военнопленных выбросились из окна следственной комнаты и разбились насмерть. Петр Морозов и еще несколько человек были расстреляны. А Лубкова и Холодова продолжали таскать на допросы. Фашистам не удалось захватить ни одного из «таинственных лесных солдат», как именовались в донесении десантники. От Лубкова гестаповцы думали узнать их дальнейший маршрут. И еще была одна цель у следователей: установить связь подпольщиков в Скуграх с подпольем в Дно. В гестапо не отказались от мысли раскрыть «тайну шпионки Бисениек».　

^{Евдокия Ивановна Иванова}

Василий на допросах не отрицал своего участия в подготовке к побегу военнопленных, но не подтверждал ни одной улики, могущей повредить оставшимся на свободе товарищам.　

В июле гестапо по указке некоего Анатолия, выдавшего Лубкова (впоследствии над предателем совершился правый партизанский суд), арестовало Дусхальду Эрман и Ольгу Белову.　

Обеим им была сделана очная ставка с Лубковым. Проживающая ныне в городе Луга Ольга Алексеевна Белова (по мужу Бабич) вспоминает:　

Не выдала никого и Дусхальда Эрман. Отважная эстонка, бывая в качестве ветеринарного врача в деревнях всего района, знала многих подпольщиков, не раз встречалась с Анастасией Александровной Бисениек. При аресте девушка, воспользовавшись беспечностью полицаев, проглотила список выявленных немецких тайных агентов, приготовленный для передачи в Ленинградский штаб партизанского движения.　

Взбешенный неудачей очных ставок, следователь долго еще мучил Лубкова. Потушив на груди узника последнюю сигарету, он с насмешкой бросил:　

— Завтра, как любит говорить наш Большой Генрих — рейхсфюрер СС Гиммлер, ты, Лубков, будешь горстью праха. Стоишь ты сейчас ноль марка.　

— Гросс дурак твой Гиммлер, — неожиданно выпалил истерзанный подпольщик.　

— Тод! (Смерть!) — тихо, но злобно сказал гестаповец и на папке с делом Лубкова написал это слово по-немецки.　

Через полчаса Василия бросили в кузов грузовой машины и вместе с десятью другими жертвами гестапо отвезли в Заполянский лагерь смерти…　

Бывает так, что находиться в неизвестности подчас страшнее самой ужасающей известности. Анастасия Александровна Бисениек в таком положении провела более месяца: ни весточки с воли, ни допроса, когда по поведению следователя можно о чем-то догадаться, ни очной ставки, когда по лицу арестованного товарища можно понять: действуют друзья, борются. В бессильном гневе тянулись руки к тюремной решетке и опускались. И вдруг неожиданное:　

— Бисениек, с вещами на выход!　

Вначале не поверила. Мелькнула мысль: провокация!　

Неторопливо стала собирать узелок. Дрожащие пальцы никак не могли завязать его. Подстегнул новый окрик:　

— А ну, пошевеливайся! А то начальство передумает.　

В словах тюремщика не насмешка, а злость. Значит, правда: ее выпускают.　

Июньский день угасал медленно. За городом полыхал пунцово-красный закат. От теплого, хмельного воздуха закружилась голова. Опираясь о стенку, постояла, затем медленно пошла. Ступала так, будто заново училась ходить… Со второго этажа, из окна, задернутого плотной шторой, за Бисениек следили две пары недобрых глаз.　

Наконец Настя дома. Горячо обнимает своего меньшого Костеньку, невпопад отвечает на вопросы отца, спрашивает мать: не был ли ненароком Юра?　

— Нет, не заявлялся, — говорит Гликерия Степановна.　

Давно уже не был юный разведчик в родном городе. Не был и не придет больше. В партизанском лагере произошел несчастный случай. С дерева, под которым отдыхал Бисениек, сорвался автомат. Раздался выстрел. Случайная пуля смертельно ранила Юру.　

Партизаны скрыли от Анастасии Александровны гибель сына. Но материнское сердце чуяло: неспроста нет весточки от Юры и его друзей.　

Настя верно рассудила, что, хотя контрразведчик из абвера и прекратил «дело», гестаповцы вряд ли оставят ее в покое. Проверку подпольных связей и явок она повела осторожно. На встречи с людьми посылала мать. Фашистским соглядатаям по-прежнему было невдомек, что появление жены Финогеныча на базаре отнюдь не вызывалось увлечением торговлей.　

Единственное, на что подпольщица рискнула почти сразу по возвращении из тюрьмы, — это на свидание с Филюхиным. Но Иван Васильевич предупредил визит Насти. Встретив ее накануне на улице, он кивком головы ответил на приветствие и вдруг громко закашлялся. Настя не подошла, не оглянулась. Громкий кашель при встрече был условленным сигналом: не подходи, следят.　

Следили, по-видимому, и за ней. Опасность теперь подстерегала на каждом шагу, но связи и явки, особенно деревенские, нужно было проверить, и Настя отправилась за город. Тянуло туда ее и по другой причине — думалось: «Авось, что-либо узнаю о старшем сыне».　

Стояла чудная пора, когда цветут льны. Настя с детства любила бродить у голубеющих льняных просторов. Бывало, смотрит на поле, и кажется ей, что кусок неба упал на землю. Не было теперь этой красоты. Все окрест опустело, заброшено, потоптано. Лишь кое-где засеяны поля. Третьи сутки шла она от деревни к деревне и лишь пепелища да землянки встречала на своем пути. И все же нашла нужных людей, переговорила со своими уцелевшими помощниками, собрала сведения, дала задания.　

Возвращаясь домой, Бисениек случайно встретила в одной из пригородных деревень знакомую женщину. Та ей сообщила:　

— А наших-то вчера всех забрали в гестапо: и Гликерию Степановну, и Финогеныча, и Костю.　

Идти в город было нельзя. Но что могла поделать со своим сердцем несчастная мать? Она уже знала: погиб Юрка, грубоватый с виду, но любящий сын, понявший раньше срока нелегкую судьбу матери. И вот теперь Костик, совсем еще мальчишка, в руках врага. Нет! Она не могла не вернуться в город. Да и в душе теплилась надежда: может быть, и вывезет кривая, ведь появление в городе — алиби.　

Но кривая не вывезла. Дома ее ждала засада. Сухопарый гестаповец сразу же обыскал Настю. Движения его рук были медлительны и точны, как у портного, снимающего мерку с понравившегося ему заказчика. Закончив обыск, скривив тонкие губы, он доложил офицеру в сдвинутой набекрень фуражке с высокой тульей:　

— Прилетела пустая.　

— Ничего, в Порхове она защебечет.　

Настя вздрогнула. О застенке в порховском СД она была наслышана. Там умели не только истязать, но и мучить человеческие души.　

Через несколько дней Бисениек увезли в Порхов. А родных ее выпустили.　

— Смотри, старик, — напутствовал Александра Павловича следователь гестапо, — помалкивай о том, что слышал и видел у нас. Знай свое дело — подбивай подметки. А с дочерью твоей мы поступим по-хорошему.　

— На словах что на гуслях, а на деле как на балалайке, — не преминул воспользоваться поговоркой Финогеныч, сплюнул и зашагал к дому.　

Что-то надломилось после ареста в старике. Все чаще и чаще вставал он теперь с «липки», подходил к окну и подолгу простаивал, вглядываясь в бегущие облака. Побои на допросах оставили заметный след. Стал хиреть Финогеныч не по дням, а по часам. И вскоре он умер. Придя с похорон, Костя молча взял в руки шило и дратву и занял место деда у стола, заваленного старой обувью. В Дно появился новый сапожник — Константин Бисениек. Шел пареньку пятнадцатый год…　

Город Порхов, куда привезли арестованную Бисениек, со времен Александра Невского был пограничной крепостью русского государства. На берегах задумчивой голубой Шелони не раз грозным лагерем становились полки иностранных завоевателей. Крепостные степы города часто решетили вражеские пули и снаряды. Исхлестанные бурями, источенные временем, стали они немыми свидетелями стойкости, мужества и отваги русских людей и в годы Великой Отечественной войны.　

Весной и летом 1943 года в районе Порхова смело действовала 3-я Ленинградская партизанская бригада. Народные мстители на участке железной дороги Псков — Порхов разгромили гитлеровцев на станциях Подсевы и Карамышево, истребили гарнизон разъезда Уза, спустили под откос более десяти воинских эшелонов. Успехи ленинградских партизан в рельсовой войне вынудили командующего войсками охраны группы армии «Север» генерал-лейтенанта Шпеймана издать 19 августа 1943 года специальный приказ об усилении охраны коммуникаций. Приказ констатировал:　

Большую помощь Советской Армии и партизанам оказывала антифашистская подпольная организация Порхова. Она, как и дновская, имела свои группы в сельской местности. 19 подпольщиков служили в административных органах врага. Мужественной борьбой советских патриотов руководил пожилой агроном-садовод Борис Петрович Калачев, работавший в городской управе.　

Командование группы армий «Север» было встревожено смелыми действиями подпольщиков и возросшей активностью партизан. И хотя приказы из ставки Гитлера требовали выделять для посылки к Орлу и Курску новые и новые подразделения из охранных войск, в Порховском районе летом 1943 года карателей не убавилось, а даже, наоборот, прибавилось. Город был наводнен тайными агентами гестапо, отделение СД пополнено матерыми контрразведчиками. Им удалось напасть па след подполья и арестовать нескольких членов подпольных групп.　

Особой жестокостью отличались в СД следователи Тимман, Михельсон, начальник отделения фон Фогель и его заместитель Тродлер. Фон Фогель люто ненавидел военнопленных. Он часто говорил подчиненным:　

— Пленные — все ненадежные. Победить коммунистов — видеть их мертвыми Я с наслаждением расстреливаю красных, — и добавлял: — Такова наша семейная традиция.　

Гестаповец приходился родственником одному из убийц пламенной немецкой революционерки Розы Люксембург. Старший лейтенант Фогель, начальник конвоя при переводе Люксембург в Моабитскую тюрьму в 1919 году, не только не воспрепятствовал неизвестному нанести арестованной удар по голове, но и сам выстрелил в нее. По приказу Фогеля солдаты бросили труп Розы Люксембург в канал. Подлое преступление кайзеровского офицера стало предметом гордости гитлеровского выкормыша.　

В руки этих садистов и попала в августе 1943 года Бисениек.　

Первым допрашивал узницу Тимман. Он снял с нее ручные кандалы и прикрепил к пальцам какие-то небольшие металлические палочки, опутанные проводами. С гадкой ухмылкой пояснил:　

— Это волшебные перчатки. Как раз для ваших рук, фрау Бисениек. Вы, я слышал, неразговорчивая особа, а они заставляют говорить даже глухонемых.　

Сердце иглой пронзила догадка: электрическая машина. Да, Настя не ошиблась: следователь решил сразу начать игру с главного козыря. Тимман был изобретателем этой дьявольской машины и даже получил в Берлине патент за нее. Он любил это утонченное орудие пытки. Металлические палочки, дававшие при соприкосновении с телом человека сильный электрический разряд, развязывали языки многим.　

Это была сильная пытка. Когда Тимман с силой нажимал кнопку, жгучая боль пронизывала все тело Анастасии. Еще нажим — и она лишалась сознания. Следовала минутная передышка. Монотонно, точно читая псалтирь, следователь задавал вопросы, и опять за молчание — страшные удары током.　

Бисениек выдержала пытку. Глаза ее сухо горели, слезы кипели в горле, но она не заплакала, не закричала, не порадовала воплем мучителя. И лишь прядка седых волос, появившаяся в ту ночь на голове Насти, свидетельствовала, какую муку приняла эта мужественная женщина.　

— Вы перестарались, Тимман, — сказал Тродлер, увидев на следующий день узницу, — не трогайте больше ее. Пусть придет в себя, а через недельку я сам займусь ею.　

Оберштурмфюрер Тродлер утверждал, что, если после мучительной пытки узнику дать возможность побывать на воле, побродить в парке, хорошо покушать и выпить, он дрогнет, станет на колени. Это испытание в гестапо называлось «пытка жаждой жизни».　

Над Шелонью благоухала августовская ночь, когда Тродлер привез Бисениек в живописный уголок Норхова — к замшелым руинам древней крепости. Оберштурмфюрера сопровождали огромная овчарка и любовница, переводчица. Красивые, улыбчивые глаза и румянец во всю щеку делали лицо спутницы Тродлера каким-то неестественным, похожим на лицо куклы. Была она молода, но уже затаскана, как и дорогая шаль, в которую куталась.　

Пройдя мостик, Тродлер развязал Насте руки и сказал:　

— Я займусь со своей фрейлейн, а ты погуляй, обмой раны в реке, подыши свежим воздухом.　

Переводчица заискивающе добавила:　

— Захочешь кушать — приходи.　

С этими словами она расстелила скатерть и достала из чемоданчика бутылки и закуску.　

Долго сидела Настя на берегу Шелони. Река тихо плескалась у ее ног. Ночной ветерок нежно трепал волосы. Вначале на душе было какое-то безразличие. Ни о чем не хотелось думать, клонило ко сну…　

Мертвую тишину неожиданно разорвал паровозный гудок. Был он протяжный, тоскливый. Настя открыла глаза. И вдруг откуда-то издалека всплыла картина золотого детства… На косогоре у полотна железной дороги она собирает спелую землянику. Навстречу мчится паровоз. Машинист, молодой парень с соседней улицы, лихо высунувшись из будки, кричит:　

— Угости ягодами, красавица!　

Она бежит к полотну, протягивает лукошко, но паровоз уже пролетел мимо, оставив о себе на память лишь шлейф белого дыма.　

Припомнилось, как совсем еще девчушкой пошла в лес с матерью по грибы. Заблудились. Надвигались сумерки. Стало очень, очень страшно. Взяв мать за руку, испуганно спросила:　

— Мамка, а нас медведи не загрызут? — и уже со слезами на глазах добавила: — Мне так жить хочется!　

— Не бойся, маленькая, не загрызут, — ответила встревоженная мать. — А жить ты у меня будешь долго, долго.　

Жизнь! Какое это бесценное сокровище. Как часто мы мало ценим ее чудные мгновения, ее радости и печали. Да! Тродлер знал, какую пытку устроить. Это испытание для Насти было посильнее, чем мучительные удары электричеством машины Тиммана. Энергия, воля, пламенный темперамент — все эти сильные черты характера Насти вдруг куда-то отступили. Ей стало страшно, как тогда в детстве, в лесу. Но рядом не было матери. Настя вскочила с камня и, застонав, рухнула на землю.　

Очнулась Настя от ощущения, что кто-то нагнулся над нею. Подняла голову — Тродлер. В руках коньяк и бутерброды. На лице улыбка, в глазах угрюмый, недобрый свет. Рядом, злобно оскалясь, стояла овчарка.　

— А я хотел с вами выпить, фрау Бисениек. Но вам, кажется, лучше побыть еще одной.　

Сказал и исчез. И вновь могильная тишина. И опять Настя наедине со своими мыслями.　

На небе появилась луна. Ее холодный пламень придал сказочный, фантастический вид местности. Поднявшись, Настя наклонилась к реке: хотела попить. Но отпрянула в ужасе: вода блестела, как недавно пролитая кровь, в изумрудной ряске почудилось чье-то бледное знакомое лицо. Хотелось громко крикнуть, но запекшиеся губы были непослушны. Мелькнула мысль: «Боже мой, да я же сойду с ума…»　

Тогда Настя закрыла глаза и вновь открыла. Вода, как и раньше, искрилась, но красноватого оттенка уже не было. Мираж, посещающий людей в момент крайнего нервного возбуждения, исчез. Однако Настя хорошо теперь знала, чье мертвое лицо показалось ей в воде. Таким бледным было лицо Бориса, когда его темной осенней ночью семнадцатого года убили белогвардейцы.　

Борис! Драгоценная песня юности. Сильный, уверенный, он незримо стал сейчас рядом со своей истерзанной возлюбленной. Заглянул в глаза, поднял на руки, закружил и, как тогда, крикнул: «Настенька, зоренька моя ясная, гори, гори, не потухай!»　

И устыдилась своей минутной слабости отважная подпольщица.　

От реки Настя отошла успокоенной, а главное — вновь сильной. Это было второе дыхание, новый взлет ее души.　

Оберштурмфюрер Тродлер не читал стихов Тютчева, а если бы и прочел, то усомнился бы в правдивости замечательных тютчевских строк:　

Анастасия Александровна Бисениек была не просто русской женщиной. Она была русской женщиной самой крепкой стати — советской патриоткой. А таких ничто не может сломить!　

Когда первая полоска утренней зари позолотила горизонт, к Насте вторично подошел Тродлер. Улыбаясь по-прежнему только губами, спросил:　

— Ну, как, фрау Бисениек, не правда ли, жизнь прекрасна?　

Устремив взгляд на купол собора, в миниатюре повторяющий шпиль Петропавловской крепости, Настя спокойно и твердо ответила:　

— Прекрасна, но без таких паскуд, как ты и твой фюрер.　

Гестаповец изумленно поднял глаза, а затем злобно, переходя на «ты», бросил:　

— Я умываю руки. Теперь ты — собственность одноглазого дьявола. Но предварительно тебя немножко обработают в камере, пустят кровь. У тебя она лишняя.　

Одноглазым дьяволом в порховском СД звали унтерштурмфюрера Гембека. Это был человек волчьего нрава. На Восточном фронте в начале войны он потерял глаз и с тех пор каждого русского считал своим личным врагом. Гембек был начальником Заполянского лагеря смерти.　

Небольшая деревушка Заполянье, расположенная между городами Порхов и Дно, в 1943 году стала проклятым местом. Ранней весной гитлеровцы основали на ее окраине, в хозяйственных постройках бывшего совхоза «Полоное», так называемый «армейский воспитательный лагерь». Штабы отделений СД Порхова, Дно, Сольцов направляли туда подпольщиков, армейских и партизанских разведчиков, которых не сломили пытки в застенках гестапо. Посылались на «воспитание» к Гембеку и военнопленные, бежавшие из концлагерей и вновь попавшие в руки фашистских палачей. В лагере содержалась также небольшая группа подследственных.　

«Воспитание» у одноглазого дьявола обычно заканчивалось расстрелом. Подстать себе Гембек подобрал и помощников. Ближайшими сподручными в его кровавых делах были сорокатрехлетний немец Мартин Вилли, хозяйственный комендант лагеря, и переводчик по имени Сашка (фамилию предателя знал только Гембек), появившийся в Порхове невесть откуда в один из апрельских дней 1943 года. Оба грубые, кровожадные, не люди — волки.　

«В Бремене до войны я был мясником. Сейчас в России работаю по специальности, только скот ко мне пригоняют двуногий», — цинично писал Мартин Вилли своему приятелю в Берлин.　

— Мне убить человека — все равно что конфету съесть, — куражился пьяный Сашка перед жителями Заполянья. Этот наглый прыщ с губами-шлепанцами всячески старался походить на эсэсовца: носил желтую рубашку с закатанными рукавами, черный галстук и пилотку с эмблемой — череп и две скрещенные кости.　

И они убивали. По приказу из штаба СД в Заполянском лагере были уничтожены герои порховского подполья Антонина Тахватулина, сестры Катя и Женя Голышевы, учительница Валентина Николаевна Ерова. Только за десять месяцев 1943 года гестаповцы с помощью палачей Гембека расстреляли более 3 тысяч наших соотечественников.　

В акте специальной комиссии, расследовавшей в 1945 году злодеяния немецко-фашистских захватчиков на территории Порховского района Псковской области, имеются показания нескольких свидетелей массовых расстрелов и издевательств над узниками лагеря. Так Ермолаева Евгения сообщила комиссии:　

Работавшая на кухне лагеря Прокофьева Серафима показала:　

Опрошенный бывший узник лагеря Иванов Никифор говорил членам комиссии:　

Иногда расстрелы проводились ради забавы гестаповцев. Чудом уцелевшие узники — жительница Порхова Травина Ольга Сергеевна, бывшие военнопленные Курашев Иван Михайлович и Дмитриев Михаил Михайлович — на всю жизнь запомнили случай, когда Мартин Вилли спросил: кто из заключенных умеет косить?　

Вызвалось 8 человек мужчин. Их посадили в телегу, дали косы и грабли и повезли за пределы лагеря. Вскоре на лугу послышались выстрелы. Подвода вернулась обратно. Сразу же были посланы люди зарыть расстрелянных косцов.　

А убитых цыган вообще не зарывали, свалили в воронку от бомбы и чуть присыпали землей.　

— Пусть волки да лисы полакомятся цыганятиной, — гоготал Гембек, возвращаясь с расстрела.　

Были случаи, когда одноглазый садист, чтобы сломить волю заключенного, подводил его к свежевырытым ямам и говорил:　

— Это твой будущий дом. Спрыгни, примерь — удобно ли тебе там будет.　

Несчастного заставляли лечь. Убедившись, что яма для него коротка, гнали ко второй могиле, третьей. Подобрав ее по росту узника, ставили его на край ямы и стреляли по нему… холостыми патронами. Ночью человека, пережившего ужас своего расстрела, везли в гестапо и там предлагали спасти жизнь ценой предательства.　

52 дня провел в ожидании расстрела в Заполянском лагере Василий Васильевич Лубков. Отсюда его увозили на допросы в Дно и Порхов. Однажды, когда избитого на допросе Лубкова волокли в ригу, приспособленную для одиночных камер, в лагерь пригнали новую партию заключенных. Построив их у барака, Мартин Вилли, размахивая нагайкой, с наслаждением ораторствовал. До подпольщика донеслись слова:　

— Запомните: в этом лагере мы ваши боги, ваши повелители.　

Василий громко крикнул:　

— Псы вы шкодливые, а не повелители.　

С блестящими от ярости глазами к нему подбежал комендант, ударил в лицо и со злорадством сказал:　

— Завтра ты поймешь наконец, кто здесь хозяин. Сам выберешь себе яму.　

Так Лубков узнал о том, что пробил его последний час. Ночью он бежал. Как удалось ему совершить побег, кто помогал — неизвестно. Известно лишь то, что беглец добрался до деревни, где жил довоенный знакомый — бывший председатель колхоза. Но приюта еле державшийся на ногах подпольщик в жилище труса не нашел. Более того, подлец показал Лубкову дорогу в деревню, где были каратели, сказав, что их там нет.　

Василий пошел. Каждый шаг теперь давался ему с трудом. Он падал на землю, поднимался, шел, опять падал. Впереди синел ельник. В его зарослях беглец решил передохнуть, но оттуда неожиданно раздались выстрелы. Повернул назад, но и там уже были враги… Не зная, есть ли у подпольщика оружие, гитлеровцы и полицаи медленно сужали кольцо. Приблизившись, стали бросать гранаты. Осколком одной из них Лубков был тяжело ранен. Не желая попасть живым в руки гестаповцев, Василий Лубков перерезал себе горло осколком бритвы.　

Исключительно дерзкий побег совершили из лагеря два друга — Аркадий и Виктор, партизанские разведчики. Очевидцы рассказывают: бежали юноши среди бела дня. Произошло это так: Аркадия вели к двухэтажному зданию, где Гембек истязал Виктора. Проходя мимо группы узников, Аркадий заметил раскрытые ворота, выбил из рук конвоира винтовку, бросил на землю шапку-кубанку и с возгласом: «Хлопцы, все равно погибать!» — кинулся бежать. От неожиданности пулеметчик на вышке растерялся и выронил диск. Находившийся поблизости Сашка открыл по беглецу огонь из пистолета, но ни одна пуля не задела смельчака.　

На выстрелы выбежал Гембек. Воспользовавшись его отсутствием, избитый Виктор поднялся с пола, открыл ящик стола и с парабеллумом одноглазого дьявола выскочил в окно. Благодаря суматохе он незаметно исчез в ракитовых кустах. И лишь окровавленные колючки указали то место, где пробирался бежавший узник сквозь проволочное заграждение.　

До вечера Гембек, Сашка и солдаты из охраны рыскали в окрестностях лагеря, но разведчики как в воду канули. Кто эти смелые парни, чьей дерзости сопутствовало счастье? Как сложилась их дальнейшая судьба? На эти вопросы пока еще ответа нет.　

Анастасию Александровну Бисениек привезли в Заполянье в конце августа. Приехала она внутренне спокойная, готовая до конца нести свой крест. Надежды на спасение у нее теперь не было, пытки окончательно подорвали здоровье, и бежать при всем желании подпольщица не могла.　

Поначалу узники отнеслись к Бисениек настороженно, так как в день ее прихода в барак была разоблачена женщина-провокатор, агент гестапо. Но ледок недоверия растаял быстро. Настю полюбили. Для каждого у нее находилось ободряющее слово. Принесут охранники заключенного с допроса, бросят на нары. Не может несчастный ни лечь, ни сесть, стонет. Подойдет Настя, положит мокрую тряпку на раны, сядет рядом, шепчет:　

— Потерпи, милок. Не стони. Услышит твои стоны Гембек — радоваться будет. Молчи, дорогой. Молчание тоже оружие.　

Стиснет зубы узник и молчит. А Настя уже в дальний угол барака пробирается. Там посменно вторую ночь дежурят у изголовья своего товарища моряки… Было их в лагере четверо. Держались дружно, даже Сашка, услышав однажды от них слово «Гнида!», побоялся пустить в ход револьвер, лишь приказал: «Двое суток оне фрессен (без еды)». И вот свалился один из балтийцев в тифозном бреду. Узнает одноглазый дьявол — пустит в расход.　

— Спите, ребята. Я посижу около вашего друга. А коли что, так разбужу.　

— Спасибо, сестра!　

Через Сашу Лубкову, добившуюся свидания с мужем, Бисениек передала родным поклон. В Заполянье сразу же пришел Костя. Насте немного удалось поговорить с ним. Об истязаниях — ни слова. И белую прядь убрала под платок, чтобы не видел сын.　

В следующее воскресенье Костя опять был у проволоки. На сердце Насти легла тревога: увидят гестаповцы — схватят, не пощадят. Не попросила, а приказала:　

— Больше не смей приходить. Знаю точно: на днях меня расстреляют. Уходи, сыночек, в лес. Уходи немедленно.　

Выполняя последний наказ матери, Костя покинул Дно. Со своим ближайшим другом он подался в леса. Партизанской дорогой отважный подросток шел до весны 1944 года, затем добровольно вступил в ряды Советской Армии.　

Анастасия Александровна Бисениек сказала сыну правду: ее расстреляли в начале октября. Настя никогда не читала и не слышала слов Фурманова: «И если тебе придется погибнуть — умирай агитационно!» Но поступила именно так…　

— Шнеллер! Быстро! На колени! — приказал Гембек, когда узницу подвели к яме.　

Бисениек не подчинилась палачу. Повернувшись лицом к бараку, откуда на нее смотрели десятки глаз, она приняла смерть стоя. Последними словами ее были слова «Интернационала». Партийный гимн в устах подпольщицы звучал гордо и уверенно, как и в ту, незабываемую, ее девятнадцатую весну, когда питерская швея Настенька Финогенова ходила по питерским улицам вместе с красногвардейцами.