Почему мой брат оказался не моим братом

Если бы к нам в то утро не заглянула недобрая старуха, быть может, тайна моего брата так и осталась бы тайной и нам, конечно, никогда не пришлось бы помышлять о побеге из родного дома… Однако расскажу все по порядку.

В то утро — кажется, это был понедельник — я сидела за круглым столом и писала сочинение на английском языке… А мой брат стоял в соседней комнате у окна. Я видела его в зеркало. Меня очень занимало, почему он так долго стоит возле окна и что он такое интересное заметил, но я боялась шевельнуться. Стоит мне подняться из-за стола, потом мне уже ни за что снова не сесть за уроки.

Вдруг он громко прошептал:

— Наконец-то!

Тут, возможно, кто и усидел бы, но только не я. Хочешь не хочешь, пришлось выглянуть в окно. Как это я сразу не догадалась — в наш скворечник прилетели скворцы! Проворные птицы с махонькими крыльями то кружились у своего будущего островерхого новенького дома, то взмывали ввысь. Вот один из них сел на крышу скворечника, а второй юркнул внутрь. Они суетились, как девочки перед экзаменом.

— Весна пришла! — обрадовалась я, краешком глаза следя за озорными птицами.

Моего брата подчас невозможно заставить разговориться, иногда он молчит, словно в рот воды набрал; но иногда с ним что-то происходит, и он болтает почем зря.

— Кругом вон сколько снега! — буркнул он, указав на почерневшие слоеные бугорки. — Какая еще тебе весна!

Разве я могла с ним согласиться?

— В тени, конечно, растает не скоро, — не сдавалась я, — а ты взгляни на крыши — ни одного белого пятна! Все давным-давно растаяло…

Я не знаю, чем бы закончился наш спор, может быть и потасовкой, но в этот миг кто-то постучал в нашу дверь. Я сразу догадалась, что стучится посторонний: свой бы нажал на кнопку звонка.

— Ступай открой! — приказал Муса.

— Иди сам, — ответила я, на всякий случай отодвигаясь от него. — Твой черед.

Да разве его переспоришь! Пришлось-таки мне открывать дверь.

Я была права: в дверях стояла незнакомая старуха, невысокая, укутанная в большую черную шаль, какую обычно носят в самые злые январские морозы. Неужели она зябнет в апреле? Просто невероятно!

— Вам кого? — спросила я, совершенно уверенная, что она перепутала двери. Почему-то все чужие люди сперва стучатся к нам, хотя мы и живем на втором этаже.

— Не тут ли живет Шамсикамар-килен? — спросила она и, не дожидаясь моего ответа, шмыгнула в комнату.

Шамсикамар — наша мама, но эту старуху мы никогда в глаза не видали, поэтому больше всего удивила нас уверенность, с какой она вошла в нашу квартиру, точно в родной дом вернулась. Не спросив разрешения, бросила платок на спинку стула, повесила пальто на вешалку и, сняв подшитые валенки, поставила их рядышком возле двери.

Незваная гостья мне совсем не понравилась. Я даже подумала, что не стоило, пожалуй, и открывать ей.

Лицо у нее было совсем крошечное, с блюдечко, нос маленький и красненький, точно раздавленная земляника, а изо рта, когда она шамкала, торчал один-единственный желтый и кривой зуб с черной макушкой.

Надо было что-то сказать ей. Мама, встречая односельчан, обычно говорила: «Какой добрый ветер забросил вас в наши края?» — или просто спрашивала: «Как живем-поживаем?..»

Мне тоже хотелось быть вежливой и гостеприимной хозяйкой, как мама. Поэтому я мягко спросила:

— Скажите, пожалуйста, какой ветер задул вас к нам?

Старуха протерла слезящиеся глаза краешком белого платка, со стула пересела на диван и только после этого обратила внимание на меня.

— Ты, доченька, спрашиваешь, кто я такая? Я, моя милая, из того же аула, что и твоя мама. Значит, из Султанмурата… Приехала я сюда к сыну, он у меня по торговой части служит, да вспомнила про вас. До поезда у меня есть время — дай-ка, думаю, загляну к Шамсикамар-килен! Разве ее нет дома?

— Она на работе, — сказала я. — Вот-вот должна вернуться.

Моя мама всегда была рада односельчанам, не знала, куда их посадить, чем угостить… и разговорам не было конца! Я тоже решила занять гостью беседой, стала расспрашивать о том о сем, о житье-бытье. Но я никого в ауле не знаю, поэтому беседа у нас не клеилась.

Мама, когда уставала от разговоров, начинала угощать чаем. Мне тоже оставалось одно — вскипятить чайник. Обращаясь к Мусе, который все еще молча следил за гостьей, я сказала:

— За булкой сбегаешь или чайник поставишь?

Сами понимаете, не могла же я все это сделать одна! Муса, конечно, согласился сходить за булкой. Тем более что до булочной рукой подать: перейти улицу и войти в угловую дверь. Самое большее — три минуты.

Через четверть часа мы втроем уселись за стол. Брату и себе я поставила стаканы, а старуха потребовала чашку. Наверное, не привыкла пить чай из стакана. И пила-то она по-своему, по-деревенски: блюдечко держала в левой руке, а правой макала в чай кусок сахару.

Мама запаздывала. Может быть, у нее собрание. Мы все еще сидели за столом.

К счастью, выручила сама гостья. Вспомнив, что поезд уходит ровно в пять, а до вокзала надо шагать и шагать, она заспешила. Одеваясь, притворно укоряла себя:

— За чаем забываю все на свете. И надо же было так засидеться!

Оставалось ей сказать нам спасибо, распрощаться, взяться за ручку двери… Но, к сожалению, вместо этого она, как-то странно взглянув на моего брата, сказала:

— Сиротинушка ты мой, Урак, сиротинушка! Не могу без слез глядеть на тебя.

Муса, вытаращив глаза, уставился на нее.

— Почему вы считаете меня сиротой? — с улыбкой спросил он.

Старуха смахнула крупные слезы, неожиданно брызнувшие из ее маленьких глаз.

— Сиротой называют, мой мальчик, всякого, кто воспитывается у чужих людей. Если хочешь знать, твой настоящий отец умер, не пережила этого горя и твоя мать…

— Неправда! — гневно воскликнул Муса. — У меня есть и папа и мама!

Я сделала предостерегающий жест, чтобы Муса еще не вздумал сказать: «Глупости!» — как он частенько отвечал мне.

Но старуха не унималась.

— Атнагул и Шамсикамар — чужие для тебя люди, — продолжала она. — Они усыновили тебя, могли приютить и другие.

Щелкнув языком, я сердито возразила:

— Может, я тоже не настоящая?

— Нет, ты ихняя, настоящая, — спокойно ответила старуха. — Но вот Урак — не ихний. Что ни говори, сиротская жизнь есть сиротская жизнь. Одно только утешение, что ты попал к хорошим людям.

Как только за ней захлопнулась дверь, Муса, насупившись, молча начал одеваться.

— Куда ты собрался? — забеспокоилась я.

— Не твое дело!

Нет, не в моем характере отступать.

— Все-таки куда же ты собираешься? — переспросила я.

— Ухожу… совсем!

Этого я не ожидала, сразу даже не нашлась что и сказать. Но его-то я хорошо знаю, он человек слова. Я струхнула не на шутку. Куда же он? Почему так внезапно? Нет, нет, еще раз нет! Я его не отпущу.

— А вдруг старуха соврала?

— Она сказала правду, — ответил он, собирая свои вещи, которые очень любил: ручку-самописку, серую кепку, растрепанную книжку «Тигр снегов».

— Неужели ты не дождешься мамы?

— Нет.

— Почему?

— Как же я теперь подниму глаза на человека, который мне так долго лгал?

Тут со мной что-то случилось. Сердце будто перестало биться.

Сами понимаете, не так-то много времени требуется, чтобы собрать в один узелок мальчишеское добро. Я следила за каждым движением Мусы.

Но как только он схватился за ручку двери, я решила, что мешкать нельзя. Шаура я или не Шаура?

— Постой, — сказала я твердо. — Я с тобой.

— Глупости! — сухо усмехнулся он.

— Ты меня знаешь?

— Знаю, — ответил брат, покосившись на меня.

Конечно, он отлично знал мой характер, поэтому не на шутку встревожился.

Я тоже стала собирать свои вещи; коли уж решено уходить насовсем, то не оставлять же зимнее пальто, да и демисезонное нужно забрать. Я сложила в узелок все свои платья. Не забыла и чулки и носовые платки. В дороге пригодятся и ножницы и иголка с ниткой. Взяла две вилки и нож. Отсыпала в бумажку соли. Ботинки летние, ботинки теплые…

— А где же мои валенки?

Увидев целую груду узелков, маленьких и больших, Муса не выдержал. Как заорет:

— Хватит! Развязывай свои узлы и узелочки! Никуда не пойдешь!

— Отчего же? — совершенно спокойно спросила я.

— Куда я денусь с тобой, дурья голова? Не хватало только тебя с этим барахлом.

— Ах, вон что! — проговорила я. — Значит, ты обо мне беспокоишься? А ты не беспокойся, я как-нибудь за себя постою!

Но храбрилась я только для виду. Разве я сумею оставить маму одну, бросить родной дом? Говорить легко, можно и погорячиться, но, если коснется дела, я ни за что не смогу сбежать из дому. Это ясно как день.

Собрав все узелки, нагрузив себя сколько можно, я взглянула на брата. Мне вдруг показалось, что он растерялся, испугался по-настоящему, увидев меня собравшейся в дорогу.

Отшвырнув свою полевую сумку, подарок папы, он с удрученным видом опустился на стул.

— Ты-то чего сходишь с ума? — спросил он с горечью. — Тебе чего не хватает в этом доме?

Я искренне созналась:

— Тебя не хватает.

В другое время Муса, услышав от меня что-нибудь подобное, только криво усмехнулся бы, но на этот раз он расширенными от удивления глазами уставился на меня. Сразу даже не нашелся что ответить.

Воспользовавшись паузой, я успела сказать:

— Стоит ли, Муса, торопиться… Это же не раз плюнул и пошел! — Я подбирала подходящие к обстановке выражения. — Убежать никогда не поздно. А любое путешествие планируется. Об этом написано во всех книгах. Без плана никто не убегал. Даже Том Сойер.

Это я сказала на всякий случай, чтобы успокоить брата. А что касается Тома Сойера, я уже не припомню, как он убежал: с планом или без плана.

Я говорила и говорила, боясь, что Муса не станет меня слушать; мне хотелось выиграть время. «Хоть бы скорее мама вернулась!» — думала я.

Но, к моему великому удивлению, брат не вступил в перебранку, даже не стал защищаться и как-то быстро согласился со мной. Мне показалось, что он тоже не смог бы так легко бросить дом, хотя и пытался скрыть это от меня.

— Ладно, — вяло проговорил он, — пусть будет по-твоему… Но предупреждаю: маме ни слова. Попадет как миленькой!

Я понимающе кивнула. Но не одному ему заручаться моим словом, я тоже потребовала клятву:

— Поклянись, что не убежишь без меня!

Он отмахнулся с досадой, но все же буркнул:

— Честное слово.

— Пионерское?

— Пионерское.

Загрузка...