Дон Кавелли и папский престол

I

За пятнадцать дней до конклава

Бритоголовый мужчина в дорогом, явно сшитом на заказ костюме успел уже несколько раз нетерпеливо щелкнуть пальцами, прежде чем его секретарша, наконец, принесла документы, которые следовало изучить этим утром. Даже задержку на то время, которое девушка потратила, пока торопливо шла от двери к его огромному столу, он воспринял как личное оскорбление. Он раздраженно потянулся к первой из четырех папок. Ее ярко-красный цвет обозначал наивысший уровень срочности. Секретарша бесшумно выскользнула из кабинета, а он тем временем порвал указательным пальцем пленку, в которую была завернута папка, и открыл ее. Надпись на титульном листе гласила:

Мужчина недовольно скривился. Он всегда предпочитал простые названия, а не подобное витиеватое словоблудие. А то, что он никогда ничего не слышал об этом деле, хотя, судя по дате, оно началось уже несколько десятилетий назад, наводило на мысль об абсолютно ничтожном его значении. Но почему информация о какой-то давнишней малозначительной истории оказалась в красной папке? Если кто-то ошибся, а похоже, что это именно так, виновный, безусловно, заслуживает строгого наказания.

Досадливо нахмурившись, он отложил в сторону титульный лист и принялся читать вторую страницу: сначала шла краткая характеристика исходной ситуации, исходя из нее ставилась малореалистичная, но при этом крайне амбициозная цель. Обычная болтовня. Наметанным взглядом он пробежал по строчкам и, наконец, сосредоточился на третьем абзаце, озаглавленном: «Принятые меры».

Прочитав его, он целую минуту сидел с непроницаемым выражением лица, глядя на улицу сквозь пуленепробиваемые окна кабинета. Сердце билось так сильно, что его удары отдавались в висках. Осторожно ослабив на шее шелковый галстук, он вытащил из папки документ, на котором в качестве получателя был обозначен его личный секретариат, отложил листок в сторону, а все остальные бумаги просунул в щель прозрачного шредера. Только после того как все листы на его глазах полностью превратились в мелкую мишуру, он почувствовал, как сердце замедлило свой бешеный бег.

II

Накануне конклава, 18 часов 30 минут

Собрание кардиналов, которых созывают для выбора нового папы, принято называть конклавом — от латинского «cum clave», «запертый на ключ». Всех участников, прибывших на эту встречу, и в самом деле запирают на ключ в Сикстинской капелле, где они пребывают до тех пор, пока, согласно общепризнанной версии, на них не сойдет Святой Дух и они не изберут из своих рядов нового понтифика. И тогда над крышей капеллы поднимется белый дым, а с центральной лоджии базилики Святого Петра торжественно провозгласят: «Habemus Papam!» — «У нас есть папа!»

На протяжении последних десятилетий редко случалось, чтобы конклав длился дольше нескольких дней. Но история знает случаи, когда могло пройти много недель и даже месяцев, прежде чем после жесточайших споров и интриг наконец принималось единое решение. Все это время кардиналы принимали пищу, спали на узких кроватях и самым примитивным образом поддерживали гигиену, безвылазно находясь в помещении капеллы, запертые снаружи. Условия такой жизни не поддавались описанию. Безусловно, Сикстинская капелла является одной из самых роскошных построек в мире, но если говорить о бытовом комфорте, то жизнь в приюте для бездомных представлялась бы более приятной.

Лишь Иоанн Павел II изменил сложившееся положение вещей. При нем в 1992 году на юге Ватикана было снесено здание, построенное во времена Льва XIII[6]: в нем сначала размещалась больница Святой Марфы[7], а позже — приют для паломников «Дом святой Марфы». Четыре года спустя на этом месте построили комфортабельное пятиэтажное здание, носившее то же название и являющееся по факту высококлассным отелем на сто пять номеров люкс, двадцать шесть обычных одноместных номеров и, разумеется, с роскошными апартаментами. В обычное время эти помещения предназначались для гостей Ватикана и некоторых постоянных постояльцев из числа клириков, но в то время, когда собирался конклав, все комнаты отдавались в распоряжение кардиналов. Гостиничные номера им выделяли по жребию, вне зависимости от занимаемого положения. Само здание наглухо блокировалось швейцарской гвардией. Интернет, телефон, газеты, телевидение, радио и почта под запретом. Кардиналы не могут самовольно покидать гостиницу, поскольку им запрещены любые контакты с внешним миром. Перед каждым заседанием конклава их прямо у дверей «Дома святой Марфы» сажают в белые автобусы и везут во двор Сан-Дамазо, откуда, поднявшись на старом лифте и пройдя через Лоджии Рафаэля, кардиналы попадают в Сикстинскую капеллу. Там их запирают, и, после того как раздастся крик: «Extra omnes!»[8], все, кто не имеет отношения к выборам, покидают помещение.

Перед началом конклава в часовне не только устанавливают легендарную печь, в которой выборные бюллетени, не без помощи химических добавок, превращаются либо в снежно-белый, либо в черный дым, и монтируют деревянный помост, но также ставят «глушилки», которые надежно блокируют любую сотовую связь. Кроме того, всю комнату обследуют при помощи специальных устройств на предмет обнаружения подслушивающих «жучков».

Дело в том, что уже давно конклавы превратились в мировые медиасобытия. А значит, в Ватикане собираются не только обычные представители прессы (среди которых, к тайному сожалению некоторых священнослужителей, отсутствуют соблазнительные дамы свободных нравов), но и специально аккредитованные представители СМИ, чьей вожделенной добычей являются слухи и сплетни про жизнь кардиналов, Святого престола и Ватикана. И, естественно, их главная задача — донести всю эту конфиденциальную информацию до широкой общественности.

Журналисты со всего мира стекаются к площади Святого Петра; более богатые телеканалы платят немыслимые деньги за аренду балконов и окон, откуда открывается достаточно хороший вид на собор Святого Петра. Тут же крутятся многочисленные эксперты, которые готовы порассуждать о том, какая кандидатура, по их мнению, является наиболее вероятной. И вся эта суета длится до тех пор, пока не объявят имя нового папы и снова не окажется, что все эксперты и умники ошибались.

Так могло бы быть и на этот раз.

Кардинал Леонардо Монти стоял у окна своего четыреста третьего номера люкс «Дома святой Марфы», глядя на задний фасад собора Святого Петра, освещенный вечерним солнцем. Он еще никогда не участвовал в конклаве. Этот раз был первым и, по всей видимости, последним. Во время предыдущих выборов он еще не был кардиналом, а к следующим, скорее всего, ему будет уже больше восьмидесяти, что лишает его шансов и на то, чтобы выбирать, и на то, чтобы быть избранным.

Итак, завтра…

Он попытался упорядочить разрозненные мысли. Нечего и думать. У него нет шансов. И у большинства других кардиналов их тоже нет.

Наступает время, когда надо просто довериться обстоятельствам. Остается надеяться, что все устроится быстро и удачно: из их среды с Божьей помощью выберут самого достойного.

Конечно, в этот раз тоже есть несомненные фавориты. Кардиналы, которых все считают яркими лидерами или духовными авторитетами. Но разве кто-нибудь из них может быть уверен в своем избрании наверняка? Ничего еще не предрешено. При этой мысли Монти улыбнулся. У него не было собственного фаворита, он полностью доверится решению конклава. А если предложат его кандидатуру?

Такое вполне возможно. Конечно, не в первом туре выборов, и не во втором или третьем. Но что произойдет, если и дальше ни один из кандидатов не сможет набрать необходимое количество голосов? Тогда придет время компромиссных фигур. Время тех, о ком известно, что они не особенно жаждут реформ, но и не склонны к излишнему консерватизму. Звездный час людей, которые никогда не стремились к власти. И именно таким человеком был Леонардо Монти. Он никогда не пытался вылезти на передний план и нигде не занимал особого положения. Ему был симпатичен Бенедикт XVI[9], который считал себя простым и скромным работником Господня виноградника. Понимая, с каким количеством амбициозных кандидатов столкнулся тогда конклав, он искренне просил о том, чтобы чаша сия его миновала. Впрочем, как известно, его мольбу Господь не услышал; выбор пал именно на него. Возможно, сыграло свою роль то, что Бенедикт XVI достиг преклонного возраста — семидесяти восьми лет. Кардиналы, которым не хватало пары лет для того, чтобы иметь возможность претендовать на папский престол, любили выбирать тех, чей почтенный возраст позволял надеяться на ограниченный по времени понтификат. А вот избрание пятидесятивосьмилетнего Кароля Войтылы[10], который пробыл на Святом престоле двадцать шесть лет, положило конец многим карьерным мечтам. Сейчас все предпочитали голосовать за более почтенных кандидатов. Монти тяжело вздохнул. Вряд ли его шансы велики. Сначала будут выдвинуты фавориты, а кроме того, помимо него существовали и другие компромиссные кандидатуры.

Так что крайне маловероятно… Хотя нет ничего невозможного. Разве не неисповедимы пути Господни? Он подошел к стулу, стоящему рядом с письменным столом, и встал на колени, опустившись на красное ковровое покрытие. Он чувствовал настоятельное желание помолиться, чтобы его не выбрали, а если все-таки выберут, ему необходимо прощение, поскольку он собирается отказаться.

III

За четыре дня до конклава

Страж вошел в тир, который обустроили в его подвале так, чтобы об этом никто не подозревал, достал из кобуры револьвер, откинул барабан, тысячекратно отработанным движением вложил в него шесть патронов и аккуратно защелкнул вновь. Он не привык возвращать барабан в рамку резким движением, как это часто показывают в фильмах, — в долгосрочной перспективе такое обхождение вредило оружию. Он предпочитал «Смит и Вессон» тридцать восьмого калибра с четырехдюймовым стволом. Такая длина была разумным компромиссом: двухдюймовые стреляли слишком неточно, шестидюймовые, которые всем хорошо знакомы благодаря вестернам, довольно сложно спрятать, да и к тому же, если их нужно быстро достать, могут застрять в одежде. А Страж должен не только мастерски владеть оружием, но быть ловким и проворным.

Он нажал кнопку на стене, и четыре картонные мишени, закрепленные при помощи сложной системы тросов, блоков и шестеренок на дистанции в пятнадцать метров, начали двигаться по разным траекториям. Эти траектории никогда не повторялись, в результате к ним нельзя было приноровиться, так же как к поведению цели в реальной жизни. Он поднял револьвер и за две секунды произвел четыре выстрела по всем четырем мишеням. В воздухе повис едкий запах порохового дыма. Стражу он никогда не нравился.

Страж положил револьвер на маленький столик и посмотрел на мишени через высокоточный монокуляр, закрепленный на штативе. Он ни разу не попал в десятку, но все выстрелы легли в черную область мишеней. Это более чем хороший результат.

Если он потерпит неудачу, то явно не из-за недостаточной подготовки и, конечно же, не от недостатка решимости. Вряд ли это возможно, учитывая его опыт и навыки, но если все же подобное случится, последствия окажутся непредсказуемыми. Его задача, несомненно, чрезвычайно сложна, но он ни на секунду не забывал самый важный аргумент: на него рассчитывают.

IV

За шесть дней до конклава

Человек в священническом облачении смотрелся как персонаж фильма Федерико Феллини. Тощая фигура монсеньора Ринанцо, его изможденное лицо, впалые щеки, длинный тонкий нос, черные, глубоко посаженные глаза, беспокойно осматривающие все кругом, жирные черные волосы, зачесанные назад, залысины — все это производило впечатление какого-то бередящего душу уродства. Стороннему наблюдателю могло показаться очень уместным, что этот болезненного вида святоша заходит в одну из самых неприглядных среди более чем девятисот церквей Рима. Входная дверь закрылась за ним с усталым скрипом.

Внутри царила темнота, а в воздухе висел какой-то затхлый запах. Все вокруг выглядело старым, пыльным и грязным. Храм, построенный более ста пятидесяти лет назад, казалось, так и не реставрировали с той поры. То, что когда-то ярко сияло, — поблекло: позолота давно уступила место тусклому коричневому цвету. Бóльшая часть случайно забредших, заблудившихся туристов, едва глянув вокруг, тут же стремились покинуть это место. В этом не было ничего необычного. Римская молодежь, ходившая по воскресеньям на мессу, предпочитала более привлекательные интерьеры. Этот храм посещали немногие верующие — в основном очень пожилые люди, которые приходили сюда еще в детстве. Казалось, что это самая заброшенная церковь Рима, и именно поэтому монсеньор Ринанцо приходил сюда каждый понедельник. Торопливо, почти небрежно, он смочил свои пожелтевшие от никотина пальцы святой водой и перекрестился. Он привычно на мгновение задержался и осмотрелся вокруг, как делал это уже много лет подряд.

Бросив вокруг пару быстрых взглядов, монсеньор Ринанцо убедился, что церковь пуста.

За исключением какой-то старухи, которая молилась, встав на колени там, где располагались первые ряды храмовых скамей. Быстро и бесшумно он прошел к исповедальне и открыл дверь для священника. Единственную дверь во всей церкви, которая не скрипела: кто-то регулярно смазывал ее маслом. Он сел, тихо затворив ее за собой.

Как всегда, его рука нащупала под сиденьем конверт, приклеенный скотчем. Он отсоединил его и вытащил послание. Размотав липкую ленту, он снова прикрепил ее под сиденьем: самый простой и эффективный метод, который позволял показать, что это именно он забрал письмо, а не, например, уборщица. Все это не заняло и пары минут, настолько привычными и отработанными стали все его движения. Конверт казался больше, чем обычно, в нем помещались листы формата А4, а еще он выглядел значительно толще.

Он тревожно ощупал конверт, чтобы убедиться — «оно» на месте. Как всегда, «оно» находилось внутри послания. Монсеньор Ринанцо с облегчением вздохнул. Но оставалось еще кое-что, что его беспокоило. У него имелись строгие инструкции: не вскрывать конверты, которые приходили таким образом, до тех пор, пока он не окажется в своей квартире. До сегодняшнего дня он только так и поступал, но это необычное письмо ввергло его в состояние тревожного беспокойства. Все изменилось. Казалось, в воздухе повисла какая-то невнятная угроза, что-то большое, неотвратимое, что невозможно увидеть, а можно только почувствовать. Ему совершенно необходимо именно сейчас узнать, что происходит.

В нетерпении он разорвал конверт и вывалил его содержимое себе на колени. Бумаги были туго набиты в конверт, а письмо, как всегда, не содержало ни приветствия, ни подписи, только несколько небольших посланий, каждое из которых было подписано разными именами. Он поднял письмо и, сидя, повернулся так, чтобы сквозь деревянную решетку в двери на него мог попасть хоть какой-то свет. Прищурив глаза, он принялся читать.

Маленькая занавеска рядом с ним вдруг резко отодвинулась в сторону. У монсеньора Ринанцо чуть сердце не остановилось. Он замер, вглядываясь в лицо старухи, стоявшей на коленях в правой части исповедальни. Это было совершенно некстати. Он не имел отношения к этой церкви, и если бы сейчас появился местный священник, монсеньору Ринанцо пришлось бы придумывать объяснение, почему он занял чужое место в исповедальне. Нет, все это совсем не вовремя. Повинуясь многолетней привычке, он перекрестил назойливую прихожанку.

— Слава Иисусу Христу.

— Во веки веков аминь, — отозвалась старуха, осеняя себя крестным знамением. Он сразу понял, что перед ним одна из тех пожилых женщин, которые являются католичками на все сто пятьдесят процентов. Одна из тех, кто полдня бегает из одной церкви в другую, чтобы присутствовать на нескольких мессах, кто знает наизусть каждое церковное песнопение и подпевает громким голосом, ежедневно исповедуется, хотя, конечно, никаких серьезных грехов за ней давно не водилось.

Большинство священников бежали от них так быстро, как только могли, едва издали завидев одну из этих святош. Но теперь уже слишком поздно. Старуха стала плаксивым голосом рассказывать обо всяких пустяках, и, конечно же, ей необходимо много времени, чтобы полностью закончить рассказ о своих прегрешениях.

Монсеньор Ринанцо слушал вполуха, кажется, речь шла о ее кошках и соседке. Он заметил, что на лбу у него выступил пот.

Он торопливо запихал письма обратно в большой конверт и сунул его под сутану. Тут старуха, наконец, закашлялась, он воспользовался моментом, чтобы наложить на нее небольшую епитимию и отпустить грехи. Прежде чем она успела запротестовать, он распахнул дверь и с большой поспешностью покинул храм.

V

За тринадцать дней до конклава

Бритоголовый мужчина лежал на широкой кровати в одной из своих многочисленных спален. Повернувшись на спину, он уставился в потолок, украшенный затейливой резьбой. Его не трогал шелест волн, доносящийся со стороны его личного пляжа через приоткрытую на террасу дверь виллы. Нынешняя любовница, на сорок лет моложе его, тщетно пыталась привлечь к себе внимание.

«Далекий рассвет»…

Его не отпускала эта история. Любого, кто осмелился бы даже предложить подобную затею, он посчитал бы беспросветным дураком или даже опасным безумцем. Но этот проект был родом из совершенно других времен. В наши дни политика всегда идет по пути наименьшего риска. Каждый вопрос анализируется со всех сторон, проверяется экспертами, и решение принимается только в том случае, если успех почти гарантирован. Смелые решения? Это было когда-то. В то время…

«Далекий рассвет»…

Одно это название… Оно звучало так лирично и безобидно. Впрочем, это звучание обманчиво. Обман и есть главная цель таких обозначений. Как в случае с лозунгом «Пусть расцветают сто цветов!»[11]. Тогда со стороны властей прозвучало обращение к широким кругам интеллигенции — призыв свободно высказывать критическое мнение о текущей политике правительства, не опасаясь репрессий. Затем, когда наивные глупцы откликнулись и доверились партии, триста тысяч человек объявили врагами народа и посадили в тюрьму, а еще семьсот тысяч отстранили от государственной службы.

А вот еще один проект: «Большой скачок»[12]. Его тоже можно было считать совершенно безумным. Название звучало превосходно, но из-за вопиющей некомпетентности исполнителей он стоил жизни сорока пяти миллионам человек. Тем не менее даже сегодня, спустя десятилетия, эти названия продолжают достигать своих целей — обманывать тех, кто плохо осведомлен, и скрывать истинную суть произошедшего. Мао Цзэдун, более четверти века железной рукой правивший Китаем, создатель всех этих лозунгов и программ, сейчас с удовольствием потирал бы руки.

«Далекий рассвет» — еще один из амбициозных планов Мао. Заместитель директора Второго отделения — Главного управления иностранных дел — Государственного министерства безопасности издал ехидный смешок.

Действительно, план гигантский по масштабам, но в то же время до невероятности простой в исполнении. Впрочем, несмотря на эту простоту, а может, именно благодаря ей, этот проект оказался самым перспективным из всех. Единственным, который возможно было претворить в жизнь, даже спустя десятилетия после смерти Мао.

VI

Накануне конклава, 21 час 20 минут

Кардинал Монти не верил в сверхъестественные явления, такие как ясновидение или передача мыслей на расстоянии. Даже к чудесам, восхваляемым католической церковью, он, как и бывший папа римский Бенедикт XVI, относился скорее с сомнением. Однако сейчас, находясь здесь, в четыреста третьем номере люкс «Дома святой Марфы», он знал — да, он определенно знал! — что написано в письме, лежащем перед ним на полу. И дверь в номер он закрыл, находясь почти в состоянии транса.

За несколько мгновений до появления этого письма он поднимался в лифте, пребывая в самом благостном расположении духа. Тому причиной стал весьма приятный разговор, произошедший во время ужина. Почти два часа он беседовал с другими кардиналами о предстоящем конклаве. И хотя они высказывали совершенно противоположные точки зрения, так что, в конце концов, все показалось еще более запутанным, чем до разговора, но одно можно было сказать наверняка: они могли рассчитывать на несколько весьма интересных кандидатов. Все были преисполнены надежд, и он тоже.

И вот теперь случилось то, чего он всегда страшился. Все эти годы, на протяжении которых с ним не происходило ничего экстраординарного, в нем крепла уверенность в счастливом исходе. Вероятность того, что это все-таки произойдет, становилась все меньше с каждым годом. Но вышло наоборот. О нем не забыли, а просто дожидались подходящего момента.

VII

Накануне конклава, двумя часами ранее

Швейцарский гвардеец, стоявший у входа в «Дом святой Марфы», щелкнул подвижным кольцом на древке алебарды, что служило особым приветствием, которого удостаивались лишь высокопоставленные клирики: мимо него, как всегда торопливо, прошел ко входу второй секретарь камерария, неся под мышкой тощий кожаный портфель. Он коротко кивнул в ответ на приветствие и скрылся за дверью. Даже в обычное время его обязанности не оставляли возможности для личной жизни, а уж сейчас, когда престол оказался вакантен, количество работы, кажется, утроилось.

Помимо многочисленных повседневных дел, теперь он занимался еще и организацией конклава, подробно входя во все обстоятельства, которые имели отношение к происходящему в «Доме святой Марфы», и обеспечивая взаимодействие камерария с кардиналами. Поскольку во время конклава отключали все средства коммуникации, как снаружи, так и внутри «Дома», то приходилось ежедневно и практически непрерывно перемещаться между отелем и Губернаторским дворцом[13]. Только сегодня в течение дня он был здесь уже в пятый или шестой раз.

Широко шагая, он пересек выложенный белым мрамором холл, едва заметным кивком поприветствовал дежурившую на рецепции монахиню и вошел в лифт. В нетерпении он несколько раз нажал на самую верхнюю кнопку. Дверь закрылась, и лифт почти бесшумно скользнул вверх.

На пятом этаже располагался его временный офис, причем само слово «офис», даже в сочетании со словом «временный», все равно выглядело явным преувеличением. В Губернаторском дворце ему вместе с первым секретарем отвели прекрасно оборудованную комнату площадью где-то шестьдесят квадратных метров, с изумительным видом на Ватиканские сады. Здесь же, напротив, в его распоряжении оказался лишь закуток два на два метра, лишенный окон, в котором с трудом помещались ксерокс и аккуратно разложенные на полу стопки бумаги. В основном списки имен и расписания. Сейчас он не собирался заходить в эту комнату.

Выйдя из лифта, он мельком взглянул на наручные часы. Самое время. Сейчас девятнадцать часов пятнадцать минут, значит, кардиналы ужинали в столовой уже где-то с четверть часа и, скорее всего, останутся там еще надолго. В период конклава было принято проводить за едой обсуждения и консультации.

Секретарь расстегнул молнию на черной кожаной папке и вытащил прозрачный файл со списком имен всех кардиналов по алфавиту, с указанием номеров их комнат.

Некоторые номера были обведены карандашом.

Несмотря на то что никому бы и в голову не пришло заглядывать в этот список, он знал, что уничтожит его, как только в нем отпадет необходимость. Он остановился перед номером люкс пятьсот один. Кроме него, в коридоре не было ни души. Он осторожно приложил ухо к двери, прислушался, но ничего не услышал. Спокойно достав из папки письмо, он еще раз удостоверился, что имена в списке и на конверте совпадают. Затем он положил письмо на пол и просунул его под дверь номера.

Торопливо, но не настолько, чтобы привлечь внимание, он прошел по коридору и завернул за угол. Немного подождал, но похоже на то, что обитатель номера пятьсот один отсутствует. Что ж, так и было запланировано. Он снова вернулся в коридор.

Теперь его целью стала дверь номера пятьсот шестнадцать. Еще одно письмо быстро исчезло в щели под дверью. Через одиннадцать минут он уже спустился на первый этаж и засовывал под дверь последнее из двенадцати писем. Никто ничего не заметил. Только сейчас он обратил внимание на выступивший холодный пот. Он вытащил платок и насухо промокнул лоб. Оставалось спуститься в вестибюль и дойти до выхода. Он снова кивнул монахине за регистрационной стойкой.

— Спокойной ночи, сестра София.

Женщина тепло улыбнулась в ответ.

— Спокойной ночи, монсеньор Ринанцо.

VIII

Первый день конклава

Небо над Римом в это утро почернело, и дождь хлынул как из ведра, внезапно и сильно. Те, у кого не было машины или кому не посчастливилось втиснуться в переполненные автобусы, вымокли до нитки буквально за пару секунд. Как назло, хотя и вполне ожидаемо, такси тоже мгновенно пропали с улиц. Для многих происходящее оказалось достаточно веской причиной, чтобы, как только разверзлись хляби небесные, отказаться от всех своих планов, позвонить туда, где их ждали, и сказаться больными или сослаться на срочные дела.

Донато Кавелли в пятый раз быстро пробежал восьмисотметровый отрезок и перешел на более неторопливую рысь. Его маленький фонарик отбрасывал причудливые прыгающие блики на стены слева и справа, он слышал, как дождь яростно барабанит по крыше над его головой. Через каждые несколько метров на него попадали дождевые капли, залетавшие в узкий туннель через маленькие световые окошки. В обычные дни, или если дождь был не таким сильным, он через день бегал в самом любимом римлянами парке Вилла Боргезе[14]. Но в такую погоду, как сегодня, или когда было слишком холодно, он пользовался одной из многочисленных имевшихся у него ватиканских привилегий. Сейчас он бежал трусцой по Пассетто — некогда секретному, закрытому для публики, легендарному коридору, который папы при необходимости использовали для тайного бегства. Коридор тянулся около десяти футов, а затем скрывался в старой городской стене, соединяя ватиканский замок Святого Ангела[15] с Апостольским дворцом, и заканчивался отнюдь не в личной библиотеке папы, как полагали почитатели творчества Дэна Брауна, а в помещении, доселе никому не известном.

Донато Кавелли (как же он ненавидел это имя! Кроме матери, никто никогда не называл его иначе, как только Дон), как и все его предки начиная с 1513 года, прожил всю свою жизнь в Ватикане. Какие такие услуги оказал папе Юлию II его пращур капитан Умберто Кавелли, оставалось неясно, но слухи об этом ходили самые разные, один кровожаднее другого. Сегодня ничего уже нельзя было выяснить доподлинно, да, в общем-то, это и не важно. Значение имело лишь то, что привилегии, указанные в грамоте, выданной в свое время Юлием II и надежно хранящейся в римском банковском сейфе, все еще в силе. Срок действия грамоты, как в ней дословно говорилось, — до Страшного суда.

Поэтому, даже если присутствие Кавелли беспокоило некоторых священнослужителей Ватикана и они искренне полагали, что его следует как можно скорее выставить за ворота, они ничего не могли с ним поделать. Папская грамота, да еще выданная полтысячелетия назад и называвшая Страшный суд датой окончания договора, все еще оставалась в силе. Как это красиво говорится? «Roma locuta, causa finita!»[16] Традиции должны оставаться нерушимыми, поскольку именно на них основана вся власть Ватикана. Никто не понимает этого лучше, чем папа. За десятилетия у Кавелли нередко случались конфликты с членами курии, но никогда они не происходили по инициативе понтифика, который, как и его предшественники, признавал Кавелли и его права, понимая, что они являются маленьким камешком в мозаике, который нельзя удалить, не разрушив общую картину.

Юлий II распорядился, чтобы Умберто и его потомки не только получили право на проживание в Ватикане, но и имели «liberatus ab ullis calamitatibus», то есть «освобождение от любой нужды». Это обеспечило им и гражданство Ватикана, и постоянный доступ почти ко всем его помещениям, а также, что немаловажно, изрядный запас золота.

Кавелли никогда не беспокоили мысли о материальном, поскольку на средства, положенные пять веков назад его далеким предком Умберто в IOR — Istitute per Ie Ореге di Religione, то есть Институт религиозных дел, более известный как Банк Ватикана, — успели набежать не только проценты, но и проценты на проценты.

Хоть он и был католиком, но все же далеко не в той степени, в какой ими являлись все остальные жители этой маленькой страны. Впрочем, это обстоятельство не ставило его в оппозицию по отношению к большинству священнослужителей. Жизнь среди истово верующих людей, которые, как это говорится в комедии «Братья Блюз», имеют «миссию от самого Господа», он находил чрезвычайно приятной и даже, можно сказать, умиротворяющей. Здесь все шло своим чередом, все работало как точные швейцарские часы, будто подчиняясь природным законам, которые вечны и независимы от человеческой суеты. Приключения и неожиданности появлялись в жизни Донато Кавелли только в том случае, если он сам этого хотел.

Только во времена «свободного престола» менялось привычное течение времени. В Ватикане воцарялось непривычное настроение; смесь торжественной печали, тревожного беспокойства и почти эйфоричной надежды. Любое, самое банальное занятие приобретало особую важность, замедлялся темп городской жизни, становясь почти медитативным, и каждый встречный, даже если не знал вас лично, кивал совершенно особым образом, почти заговорщицки. В другое время Кавелли не сталкивался ни с чем подобным. Хотя он переживал подобные события несколько раз, он никоим образом не участвовал в происходящем, воспринимая как большой дар данную ему возможность наблюдать за всем со стороны.

При этом он никогда не позволял себе гадать на тему того, кто станет новым папой. По крайней мере, не делал этого публично. Конечно, у него имелось свое мнение, более того, чаще всего выходило, что избирали одного из трех кандидатов, которых он относил к перспективным. Впрочем, этот факт не вызывал у него излишнего самодовольства. Также, будучи профессором старейшего университета Рима — Ла Сапиенца, он неизменно воздерживался от того, чтобы отвечать на вопросы студентов и коллег о возможных преемниках на Святом престоле.

С одной стороны, Кавелли считали лицом осведомленным, поскольку он преподавал историю папства, а учитывая его жизненные обстоятельства, его считали непререкаемым авторитетом. В этом окружающие были одновременно правы и не правы. Кавелли и правда имел неограниченный доступ к ватиканской секретной библиотеке, куда другие ученые не могли попасть годами. Кое-что он узнавал неофициально от людей, которые жили в Ватикане: священников, монахинь и даже некоторых кардиналов — соседей по дому, — всех тех, с кем он дружил. Однако вздумай он официально обратиться в правление Губернаторства города-государства Ватикана, которое осуществляет исполнительную власть, ему бы даже не подсказали, который час.

Тем временем он почти добрался до конца Пассетто, находящегося на ватиканской стороне. Кавелли прошел мимо двери, которая несколько сотен лет назад являлась единственным входом в дом ватиканского палача Бугатти. За время службы, длившееся шестьдесят восемь лет, тот казнил более пятисот человек. Как это часто бывало, когда он оказывался возле этой двери, Кавелли вновь почувствовал неприятные ощущения в районе солнечного сплетения. В любом другом месте он отнесся бы к происходившему в этих стенах как к чему-то давно прошедшему, но в Ватикане, казалось, история всегда рядом. То, что он сам в ближайшие дни станет важной частью этих исторических событий, ему и в страшном сне не могло бы присниться.

IX

С 1974 года по настоящее время

Мао Цзэдун был, мягко говоря, совсем не простым руководителем. Великий Кормчий всегда требовал безусловного повиновения, считая само собой разумеющимся, что любая идея, возникающая в его беспокойном мозгу, должна быть немедленно реализована. Непокорности он не терпел, видя в ней саботаж вездесущих классовых врагов. Однако далеко не все его планы на деле оказались такими блестящими, как ему виделось с высоты занимаемого поста. Так, госсекретарь США Генри Киссинджер со смесью веселья и недоверия воспринял идею о том, что Мао совершенно серьезно собирается переселить в Америку десять миллионов китайских женщин. Но наиболее фатальным оказался приказ великого вождя собирать по стране на нужды военной промышленности все доступное железо, чтобы таким образом воспрепятствовать усилению империалистической Америки. Затея оказалась откровенно бредовой. Ее итогом стало то, что у бедных крестьян не осталось даже кастрюли, чтобы приготовить рис, а китайская оборонная промышленность не получила ничего, кроме бесполезного металлолома, совершенно непригодного для изготовления вооружения.

Любой специалист, достаточно разбирающийся в производстве металла, мог бы с самого начала рассказать Мао, какие последствия будет иметь подобное решение. Но специалистов никто не спрашивал. Конечно, виновные в развале оборонной промышленности были найдены быстро — контрреволюционные элементы на службе у западного империализма. В очередной раз Великий Кормчий, который желал для своего народа только добра, стал жертвой злых сил. Строгое наказание последовало незамедлительно. Но в то время как бóльшая часть простого народа не знала ничего, кроме пропаганды, прославляющей Мао, верила всему, что тот говорит, и поклонялась его божественному лику, люди из ближайшего окружения действовали несколько иначе. Точное выполнение приказов Мао вполне могло закончиться плачевно для особо старательных исполнителей, поскольку его желания менялись день ото дня. В результате среди партийной верхушки сложилась особая модель поведения — стратегия, которую можно было назвать деятельным бездействием.

Значительную часть новых директив и поручений старались выполнить мгновенно, чтобы в случае проверки сразу предоставить подходящий результат. Каждая отдельная команда прорабатывалась досконально, но проявлять какую-либо собственную инициативу никто не собирался. Дешевле было не высовываться, ведь, возможно, председатель Мао уже давно забыл о поручении или выдал другое, и излишнее рвение не принесет ничего, кроме наказания. Таким образом, людей все время держали в подвешенном состоянии. Суета не прекращалась, чиновники производили тонны аккуратно подшитых отчетов, согласно которым каждый из амбициозных проектов, несомненно, был близок к завершению, причем в самое ближайшее время. А точнее, в любой следующий момент или никогда. Число таких проектов росло в геометрической прогрессии. Одним из них и стал «Далекий рассвет». В случае успеха он принес бы Народной Республике ни с чем не сравнимую победу, а в случае неудачи — потерю престижа, беспрецедентную по своим масштабам.

Несмотря на то что Чжану в то время едва исполнилось двадцать четыре года, его назначили заместителем директора проекта. Если поначалу он не мог поверить такому незаслуженному везению, то вскоре понял, что это назначение вовсе не было повышением, вызванным тем, что начальство высоко оценило его способности. Просто в случае неудачи он должен был стать ее причиной, тем, на кого ее спишут.

Затем, по уже отработанной методике, был предпринят ряд усилий, каждое из которых при необходимости могло привести к небольшому сиюминутному эффекту или когда-нибудь, через много лет, к выдающимся результатам. То, что проект растянется на годы, предполагалось с самого начала, но название «Далекий рассвет» навевало уверенность в том, что рано или поздно он принесет свои плоды.

В то время Чжан совершенно не задумывался о смысле того, чем он занимается, а был исключительно озабочен тем, чтобы не совершить никаких явных ошибок или чего-либо, что впоследствии можно было бы хоть как-то к ним отнести.

Однажды, спустя несколько недель после смерти Мао, шеф не появился на работе. Никто, даже новый шеф, не проронил ни слова, как будто этого человека никогда не существовало. Новый начальник по вполне понятным причинам действовал еще осмотрительнее, чем старый. Он избегал любого личного участия в развитии проектов своего отдела, лишь передавал сверху вниз распоряжения, с тревогой ожидая, когда подчиненные доложат ему, что все выполнено наилучшим образом. Так в двадцать шесть лет Чжан фактически оказался директором «Далекого рассвета».

Это были беспокойные времена. Так называемая банда четырех, которая состояла из вдовы Мао и еще трех высокопоставленных политработников, достигла немыслимого могущества в последние годы жизни Председателя. А после его смерти была арестована, а ее участникам предъявили обвинение. Сразу же за власть в стране вступили в яростную битву три разные политические группировки: радикалы, старые революционеры и умеренные. Ошибиться и встать не на ту сторону означало подписать себе смертный приговор. Чжан стал еще более незаметным, чем раньше.

Он вовремя предоставлял всю информацию о текущем состоянии дел. Отчеты эти были составлены так хитро, что казались, с одной стороны, победными и внушающими оптимизм, а с другой — изобиловали высокопарными патриотическими фразами. Суть же проделанной работы оставалась совершенно непонятной. Составление этих документов играло значительную роль в работе Чжана и занимало немало времени, поскольку они должны были создавать впечатление, что все идет как запланировано, а значит, не следует вникать в дела глубже, рискуя разрушить работающую систему некомпетентным вмешательством. Классовый враг, каким бы ненавистным он ни был, придумал весьма мудрое правило для подобных ситуаций: «Никогда не вмешивайся в систему, если она и так работает».

В 1980 году, кроме Чжана, в министерстве не осталось никого, кто знал бы, в чем, собственно, заключается цель проекта «Далекий рассвет».

Не знали даже те, кому приходилось добровольно или не совсем добровольно работать на Чжана. Никто не получал информации больше, чем было необходимо, чтобы выполнить некую локальную задачу. Об истинных целях проекта либо не говорилось, либо информация о них искажалась. В это время Чжан в своих отчетах стал все чаще пропускать название проекта, оставляя только одиннадцатизначный учетный номер. Так был сделан еще один шаг на пути к анонимности внутри гигантского административного аппарата. Те немногие люди, с которыми он общался по долгу службы, смотрели на него со смесью недоумения и восхищения, видя в нем удивительный пример человека, не отбрасывающего тени и не оставляющего следов.

Единственное, что еще могло бы представлять для него опасность, — это сведения о высоких расходах, связанных с проектом. Ведь цифры есть цифры, и рано или поздно они привлекут внимание какого-нибудь начальника. Понимая это, он прибегал почти исключительно к помощи служащих министерства, пряча расходы в общем бюджете. Но обычно он просто убеждал людей работать на него, не требуя денег. Мао это очень бы понравилось: самый амбициозный проект из всех, каким когда-либо занималось Министерство государственной безопасности КНР, стоил не дороже пары электрических пишущих машинок.

X

Первый день конклава

Сложно представить более неблагоприятное и тревожное начало конклава. Памятуя о жизненном принципе Бенджамина Франклина, который утверждал, что долгий сон сродни богохульству, кардиналы ровно в восемь утра уже выстроились под проливным дождем у «Дома святой Марфы». Они готовились проследовать до двора Сан-Дамазо в поданных для них белых автобусах, в которых обычно возили туристов на экскурсии по Ватиканским садам[17]. Каждый из них уже поставил галочки в списках, составленных в алфавитном порядке. Списки были необходимы, чтобы никого не забыть. В прежние времена число кардиналов-выборщиков было куда меньше, но папа Сикст IV[18] рассудил, что чем представительнее будет конклав, тем меньше власти сосредоточится в руках каждого отдельного кардинала. Постепенно количество выборщиков выросло до ста двадцати человек.

Камерарий Де Дженнаро лично проверил все списки. Сначала казалось, что все в порядке, но потом он неожиданно заметил, что в списках не хватает одной галочки. Кардинал Сасси отсутствовал.

Камерарий с невозмутимым видом осмотрел толпу людей в красных одеяниях и с черными зонтиками, но кардинала Сасси среди них не было. Возможно, он просто еще не успел пробраться сквозь такое многолюдье. Де Дженнаро переводил взгляд с одного лица на другое, ощущая смутное беспокойство, пока еще ничем не подкрепленное, но все же…

Через некоторое время он окончательно убедился, что Сасси здесь нет.

То один, то другой кардинал уже начали вопросительно посматривать на камерария, недоумевая, почему они всё еще мокнут на площади. На секунду он решил было отправить автобусы. Возможно, Сасси просто проспал. Но нельзя же заставлять кардиналов и дальше стоять под дождем, без всякого объяснения причин? С другой стороны, а вдруг Сасси именно сейчас спускается в лифте и может появиться здесь в любую минуту.

Да, так оно и есть, Де Дженнаро знал это наверняка. Сасси относился к числу «папабильных»[19] кардиналов, и унизить его, уехать так и не дождавшись, чтобы он, как опоздавший школьник, самостоятельно добирался до Сикстинской капеллы, было просто немыслимо. Де Дженнаро посмотрел на циферблат наручных часов. Прошло уже четыре с лишним минуты. Он решил пойти навстречу Сасси, вдруг что-то случилось с лифтом? Он уже сталкивался с такими неприятностями и раньше, правда, это было не в Ватикане, но перестраховаться все же следовало бы.

Торопливо войдя в «Дом святой Марфы», он направился к лифту и нажал кнопку вызова — дверь лифта открылась. Выходит, что техника в полном порядке. А если Сасси поскользнулся на лестнице и упал? Ведь ему уже больше семидесяти лет. Камерарий почувствовал, как у него пересохло в горле при мысли о том, что кардинал тяжело пострадал и беспомощно лежит где-нибудь на лестнице. Внешне вполне овладев собой и стараясь ничем не выдавать своего беспокойства, он узнал на рецепции, какой номер занимает кардинал, и, стараясь не бежать, но невольно перешагивая через две ступени, стал подниматься по лестнице на верхний этаж, где располагался номер Сасси. Подойдя к дверям, он осторожно постучал, а когда ему никто не ответил, постучал еще раз, теперь уже громче. И снова лишь тишина послужила ему ответом.

Де Дженнаро плотно сжал губы; конечно, он знал, как следует поступать в таких случаях, но надеялся на то, что найдется другой выход из положения. Увы, его не оказалось. Очень неохотно он подошел к одному из настенных телефонов, которые были установлены в каждом коридоре, откашлялся и, набрав номер рецепции, попросил сестру Софию подняться наверх и принести ключ от номера. Прежде чем она успела что-то ответить, он повесил трубку.

А что, если…

Он отогнал от себя эту мысль и снова посмотрел на часы. Прошло уже семь минут. На его лбу выступили капли пота.

Раздался негромкий сигнал, означавший, что лифт поднялся на его этаж, дверь открылась, и сестра София направилась к нему. Лицо ее выражало смесь беспокойства и строгости. Де Дженнаро чуть заметно кивнул ей.

— Откройте, пожалуйста, дверь.

Сестра София бросила на него укоризненный взгляд, но сделала, как было велено.

— Ваше преосвященство, вы здесь?

Камерарий слегка толкнул дверь.

— Святая Богоматерь!

Сестра София перекрестилась. Сасси лежал на полу. Одет он был лишь в ночную рубаху и кожаные тапки. Его лицо исказила гримаса агонии, открытые глаза невидяще смотрели вверх.

«Точно Иисус на кресте», — невольно подумалось камерарию. Очевидно, что любая помощь уже запоздала. По всей видимости, Сасси мертв уже несколько часов. Душа кардинала вернулась обратно к Творцу. Наверное, сердечный приступ. Волнение в связи с предстоящими выборами, вероятно, оказалось слишком сильным для старика.

Конклав! Потрясенный, Де Дженнаро осознал, что он не может больше ждать ни минуты. Он пробормотал короткую молитву и закрыл мертвецу глаза. Затем он повернулся к сестре Софии:

— Накройте тело одеялом. После этого заприте номер и вызовите врача. Никому не говорите ни слова!

Его голос прозвучал так сухо, что он удивился и даже почувствовал себя виноватым.

Де Дженнаро поспешно покинул номер и вошел в лифт. Спускаясь вниз, он лихорадочно соображал, как правильно поступить. Разве не кощунство собирать конклав, пренебрегая даже смертью одного из участников? Вероятно, так оно и есть. Но тем не менее папские уставы не оставляют в этом случае ни малейшего сомнения — конклав должен состояться.

XI

За шестнадцать дней до конклава

«День икс» настал внезапно и без предупреждения. Чжан терпеливо ждал его все эти годы. Ждал с первого дня работы в министерстве и всю свою трудовую жизнь. Он мог уже несколько лет назад уйти в отставку. Начальники, которые очень хорошо к нему относились, уже несколько раз предлагали ему уйти на покой. Но Чжан остался. Остановиться сейчас, когда цель его работы, даже всей жизни, так близка? Невозможно! И вот вчера этот момент настал. Папа умер. Смерть его предшественника случилась слишком рано — планы Чжана еще не достигли той стадии, когда они могли бы осуществиться. Следующие выборы папы, возможно, состоятся не раньше чем через пять лет, а то и намного позже, и результат всех усилий может оказаться под вопросом. Сейчас или никогда.

Когда Чжан на своем смартфоне прочитал новость в ленте «Гугла» о смерти папы римского, он, к собственному удивлению, остался совершенно спокоен. Сначала он даже собирался дождаться, пока посудомоечная машина закончит цикл работы. Но передумал и решил, что просто предупредит уборщицу. С завидной невозмутимостью он написал ей записку, тщательно выводя слова аккуратным каллиграфическим почерком.

Затем вызвал такси и поехал в министерство. В кабинете он достал из сейфа тонкую папку, содержимое которой регулярно обновлялось в течение многих лет. Его личный список задач начиная со «дня икс». Все давно готово, теперь оставалось только передвинуть соответствующие рычажки.

Еще за четыре года до этого Чжана назначили заместителем атташе по культуре посольства Китая в Риме. Должность достаточно почетная, но в то же время незначительная, именно такая и была ему нужна. Никто в министерстве не придал значения этому назначению, а в посольстве в Риме никого не волновало, появится ли он там когда-нибудь или нет.

Кабинет и квартиру, предоставленные ему посольством, регулярно убирали, и никто не интересовался зря потраченными средствами, которые ушли на этого невидимого сотрудника, существовавшего, судя по всему, лишь на бумаге.

Он вынул из папки дипломатический паспорт, который хоть и был подлинным, но при этом его выписали на вымышленное имя. Фото в нем уже порядком устарело: волос стало меньше, да и щеки ввалились, но его все еще возможно было узнать. Он извлек из конверта подготовленный отчет, вложил его в красную папку, цвет которой обозначал наивысшую степень срочности, и запечатал ее специальной клейкой лентой, которую нельзя снять, не повредив. На папке он указал адрес приемной министра и специальную пометку, которая гарантировала, что она попадет не на стол к секретарю, а в собственные руки министра. Затем он вышел из здания и взял такси до аэропорта.

Чжан летел бизнес-классом, поскольку первый класс был бы неуместен и, следовательно, подозрителен для заместителя атташе по культуре. После промежуточной посадки в Баку через двадцать шесть часов самолет приземлился в Риме-Фьюмичино[20]. Благодаря дипломатическому паспорту Чжан очень быстро разобрался со всеми въездными формальностями, и уже через сорок минут взятое в аэропорту такси несло его по центру итальянской столицы.

Чжан устало смотрел в окно. Шумиха, которую подняли в мире вокруг этого города, оставалась для него совершенно непонятной. Он взглянул на часы на приборной панели и мысленно прикинул, что отчет уже лежит на столе министра, а значит, игра началась. Чжан нервно сглотнул. Дни тайного лавирования наконец-то закончились. Отныне его судьба целиком и полностью зависела от успеха этого проекта.

XII

Первый день конклава, утро

Первый этап выборов. Все прошло почти так, как и ожидал кардинал Монти. Под пение «Veni Creator»[21], кардиналы, облаченные в парадные одеяния, вошли в Сикстинскую капеллу. Потом они дали клятву, обязывающую их вечно хранить тайну происходящего в этих стенах. От этой клятвы их мог избавить лишь будущий папа римский. Кардинал-декан вознес молитву за покойного кардинала Сасси, и наступила минута тишины. Этих почестей было достаточно. Сейчас не время для поминальной службы. Она последует позже, а теперь пора выбирать нового папу римского. Настал момент, называемый Extra Omnes. После него все посторонние люди покидали капеллу, а тяжелую двойную дверь запирали снаружи. Камерарий Де Дженнаро произнес примерно двадцатиминутную вдохновенную речь, в которой изложил свои мысли о нынешнем положении церкви в мире, после чего вместе с церемониймейстером покинул Сикстинскую капеллу.

Теперь кардиналы остались одни. Церемония выборов официально началась. Предполагалось, что имеется четыре крупные фракции, каждая из которых поддерживала одного кандидата, а также пять кардиналов с неясным числом сторонников, у которых тоже были свои кандидатуры. Обоснования того, почему конкретно тот или иной кандидат больше других подходит для руководства церковью, не допускались.

Настала пора приступить к голосованию. Первый тур, как все знали, не мог сразу закончиться выбором папы. Никто просто не смог бы набрать необходимые две трети голосов. Фактически это голосование становилось своеобразной проверкой, выявлявшей тех кандидатов, кто в принципе имел шанс стать понтификом. Если бы в ходе первого тура остались лишь два кандидата, то последовало бы второе голосование. Но даже оно не привело бы на столь раннем этапе к объединению двух третей голосующих. В прошлом часто бывало, что оба лагеря оказывались настолько непримиримыми, что в конце концов ни один из фаворитов не мог получить папскую тиару, и приходилось искать некую компромиссную фигуру, у которой до этого не было ни единого шанса.

Кардинал Монти взглянул на листок, лежащий перед ним. Содержание письма, которое он получил, однозначно указывало на то, что ему запрещено голосовать за одного из фаворитов.

Он вспомнил конклав, на котором избрали Бенедикта XVI. Монти в нем еще не участвовал, однако теперь он уже знал, что тогдашний президент США Джордж Буш-младший настоятельно просил американских кардиналов не выбирать папой выходца из Южной Америки.

В какой степени это повлияло на исход выборов, сейчас уже не скажешь, но тогдашний главный фаворит — Хорхе Марио Бергольо — так и не был избран. Папой он стал лишь восемь лет спустя, когда Буш уже покинул Овальный кабинет. Но даже это вмешательство американского президента оставалось всего лишь просьбой. Возможно, очень настойчивой, но не более чем таковой. Сейчас же Монти получил однозначный приказ. Его рука немного дрожала, когда он потянулся к золотой ручке и под надписью «Eligio in Summum Pontificem», что означает «Я избираю верховного понтифика», вывел разборчивым почерком имя того кандидата, который, по его мнению, не имел ни единого шанса.

XIII

За девять лет до этого

В документах Министерства государственной безопасности Китая его со смесью раздражения и восхищения именовали Максом. Такое имя он носил в честь Максимилиана де Робеспьера — одного из ярких лидеров Французской революции, известного своей неподкупностью. То, что монсеньор Ринанцо действительно непогрешим, постоянно подтверждалось во всех отчетах. Его почту постоянно вскрывали, а телефоны прослушивали. За его интернет-активностью следили круглосуточно, но результат всегда был один и тот же: этого человека просто не за что ухватить. Он не посещал порнографические сайты, у него не было тайной любовницы или, что пришлось бы еще более кстати, тайного любовника. Он не играл в азартные игры и не делал ничего, что можно было бы даже с натяжкой назвать непорядочным или незаконным. Курение и умеренное употребление красного вина — вот и все его пороки. Провалились обе попытки воздействовать на него: сначала — прямой подкуп, а затем на корню сорвалась и затея с шантажом при помощи фотографий, которые должна была получить, но так и не получила молодая и привлекательная девушка-агент. Ситуация выглядела отчаянной.

Правда, он был не единственным в списке, трое других священнослужителей Ватикана, постоянно там проживающие, тоже классифицировались как «перспективные». О них не составило бы труда найти что-нибудь компрометирующее. Но четыре контролируемых кандидата — в разы лучше трех, поэтому, к несчастью монсеньора Ринанцо, активность вокруг него не утихала.

XIV

Первый день конклава

О смерти кардинала, конечно же, сразу сообщили полиции. Для порядка. Ватикан уже имел неприятный опыт: после смерти Иоанна Павла I[22], который был тяжело болен уже в момент своего избрания, сразу поползли дурные слухи. Это произошло только потому, что Ватикан не хотел признавать, что тело утром нашла монахиня, то есть женщина. Свидетели запутались в противоречивых объяснениях, неправильно истолковав соображения ватиканских священнослужителей, и вскоре пошли разговоры об убийстве. Нечистоплотные писаки тут же настрочили об этом десятки книг, некоторые из которых даже стали бестселлерами. Между тем однозначно было доказано, что смерть наступила от естественных причин. Однако среди тех, кто не был вхож в церковные круги, то есть среди большинства людей, слухи продолжали множиться. В Ватикане поклялись, что подобное никогда не повторится, и нынешняя тактика общения с прессой предполагала полную открытость.

Доктор Гаспари, примчавшийся сразу после звонка сестры Софии, зафиксировал тот факт, что Сасси действительно мертв и никакие реанимационные меры не нужны. Дело выглядело вполне понятным. У Сасси было больное сердце. Он уже пережил два инфаркта. На тумбочке лежала упаковка с лекарством и стоял стакан воды. Видимо, приступ начался так неожиданно, что он уже не мог дотянуться ни до того, ни до другого. Внешних повреждений на теле не обнаружено. Именно это доктор и собирался сообщить полиции. Возможно, она еще будет проводить собственное расследование, но вряд ли это что-то изменит.

Гаспари с пыхтением опустился в кресло и вытянул ноги. Сестра София стояла рядом с дверью и была готова оказать любую помощь. Какую именно, она и сама еще толком не понимала. Глядя на тело, она снова и снова покачивала головой, словно хотела выразить свое неодобрение по поводу произошедшего несчастья. Вдруг ее голова замерла.

— Доктор…

Гаспари устало воззрился на нее. У него сильно разболелись ноги.

— Гм?

Сестра София вытянула руку, указывая на голову Сасси.

— Что это такое?

Гаспари с трудом наклонился в сторону тела.

— Что именно?

— Вот это! На его губах!

Голос сестры Софии прозвучал очень резко, хотя она не отдавала себе в этом отчета. Гаспари близоруко сощурил глаза, но так ничего и не смог разглядеть. Он поднялся, при этом весь его вид выражал укоризну, подошел к трупу и, с трудом встав на колени, опустился на блестящий паркетный пол.

Сестра и в самом деле права. Нечто белое, тонкое, едва заметное торчало изо рта Сасси, прилипнув к нижней губе. Гаспари схватил кардинала за подбородок и, положив другую руку на лоб, медленно открыл ему рот. Показалась белая масса. Рот покойного был полон ею до самого горла. На губе оставалась лишь маленькая крошка. Перед смертью кардинал Сасси пытался прожевать бумагу.

XV

Девятью годами ранее

Кто придумал это игривое название, сейчас уже и не вспомнишь.

«Строптивая любовница».

Оно просто появилось, а затем быстро прижилось в министерстве. Оно выглядело таким восхитительно образным, а главное, запоминалось гораздо лучше, чем длинное научное название этого химического вещества. «Строптивая любовница» — специально разработанный опиат, схожий по действию с героином, но химически абсолютно чистый и вызывающий во много раз более сильное и быстрое привыкание. Одной-единственной дозы достаточно, чтобы получить зависимость. Кроме того, состав его оказался настолько сложным, что переход к заместительной терапии, например прием метадона, был в принципе невозможен. Если известен пол и вес человека, то можно совершенно точно предсказать, когда начнут проявляться симптомы абстиненции. Препарат нигде не приобретали, поскольку его изготавливали в собственных лабораториях исключительно для потребностей министерства. Он предназначался для людей, которых требовалось склонить к сотрудничеству, в том случае, если этого не получалось добиться при помощи денег, шантажа или внушая мысль, что человек сделал правильный моральный выбор. К таким людям, которых невозможно было завербовать, относился и монсеньор Ринанцо.

Дело прошло без особой суеты. Свой двухнедельный ежегодный отпуск Ринанцо всегда брал в октябре. И всегда ездил в одно и то же место, в Остию, примерно в тридцати минутах езды от Рима. Он неизменно селился в одном и том же отеле, выходящем окнами на пляж. Такая поездка оставалась для него самым любимым событием года, и он наслаждался отдыхом в полной мере, даже если это означало лишь сидеть в шезлонге у моря и читать книги, не имевшие отношения к богословию.

В первую же ночь в его комнату ворвались неизвестные и ввели ему наркотик. На дверь номера, который он не покидал несколько дней, была повешена табличка: «Просьба не беспокоить». Монсеньору Ринанцо в полной мере дали прочувствовать, какое пьянящее наслаждение может доставить ему «строптивая любовница» и какие муки приносит отмена вечернего свидания с нею. Как и все жертвы, он очень быстро в этом разобрался.

Потом ему объяснили, чего от него хотят в обмен на суточную дозу. На самом деле ничего чрезмерного — нужна информация, которая попадает к нему в руки во время работы в Ватикане, притом что он еще не очень сильно продвинулся по карьерной лестнице. Монсеньору Ринанцо пришлось подчиниться. Ежедневно он составлял рукописный отчет и оставлял его в исповедальне. Иногда он также получал специальные инструкции, но это случалось редко. Он утешал себя тем, что информация, которую таким образом предоставлял, на самом деле не являлась секретной. Бóльшая ее часть была либо совершенно незначительной, либо ее спокойно можно было получить из ежедневной газеты «Оссерваторе Романо».

Конечно, министерство не относилось к этим отчетам серьезно. Чаще всего они так и хранились непрочитанными. Здесь важно было скомпрометировать Ринанцо и держать его на коротком поводке, пока он по-настоящему не понадобится, чего, возможно, никогда и не случится. В конце концов, он был только одним из многих винтиков.

XVI

Первый день конклава, вторая половина дня

Неожиданно уже первый тур выборов выдался необыкновенно напряженным. После второго тура осталось всего два кандидата: либеральный кардинал Ариосто, который словом и делом всегда поддерживал курс на обновление церкви, начатый его предшественником, и от которого ожидали, что он станет продолжателем полезных нововведений. Второй кандидат — строго консервативный кардинал Диалло из Гвинеи, которого, как и большинство африканских священников, возмущало, что религия, которая с таким трудом делает первые шаги на их континенте, постоянно подвергается реформированию.

За Диалло отдали семьдесят восемь голосов, за Ариосто — сорок один. Затем, в третьем туре, некоторые из сторонников Диалло сменили лагерь, что не являлось чем-то необычным, поскольку многие кардиналы хотели помочь уважаемому коллеге сохранить лицо, для чего требовалось смягчить его поражение не столь сильным разрывом. Это могло привести к тому, что проигравший, ко всеобщему удивлению, вырывался вперед. Такое не раз случалось в прошлом. Ведь в третьем туре продолжали участвовать и те кардиналы, которые в самом деле хотели увидеть своего кандидата папой. В конце концов, Ариосто получил семьдесят пять голосов. Поскольку это все еще не составляло двух третей голосов от общего числа присутствующих, появилась необходимость провести четвертый тур выборов. Однако теперь все карты оказались открыты. Теперь настал черед сторонникам Диалло проявить великодушие и избрать Ариосто новым папой, чтобы не показывать всему миру то, насколько трудными оказались эти выборы. И вот в четвертом туре голосования сто четыре голоса были отданы за кардинала Ариосто.

Кардинал Диалло сохранял независимый вид и лишь смиренно кланялся во все стороны. Подобное поведение вовсе не было общепринятым. Но многие кардиналы являлись одновременно еще и профессорами, поэтому они начали, по старой академической традиции, стучать по столам, а затем послышались аплодисменты в честь проигравшего Диалло. Тот судорожно кивнул — ему все это было явно неприятно.

Кардинал-декан торжественно поднялся и повернулся в сторону кардинала Ариосто. Традиция предусматривала, что теперь следует спросить у избранного, принимает ли он волю конклава, а затем узнать, какое имя желает взять себе новый папа. Он задал первый вопрос, и Ариосто что-то тихо ответил. Кардинал-декан собирался уже задать второй вопрос, но вдруг заметил, что среди выборщиков возникло какое-то беспокойство. Он что-то пропустил? Что-то ускользнуло от него? Раздраженно оглянувшись, он снова посмотрел на Ариосто. Тот сидел, опустив голову. Он чуть громче повторил то, что уже сказал ранее. И как бы тихо ни были произнесены эти слова, они разнеслись по часовне, подобно удару грома:

— Non accipio electionem[23].

Он отказывался.

Вскоре тысячи верующих, терпеливо ожидавших на площади Святого Петра, снова увидели, как над Сикстинской капеллой поднимается черный дым.

XVII

За двенадцать дней до конклава

Не каждый переворот обязательно бывает кровавым. Некоторые происходят тихо и мирно, более того, совершенно незаметно для постороннего человека. Письмо, прибывшее утром с дипломатической почтой из Пекина и врученное новым заместителем атташе по культуре господином Чжаном его превосходительству послу Китая в Риме господину Ли, было составлено в самых изысканных и вежливых выражениях. В нем не содержалось никаких приказов и уж тем более никаких угроз. Министр лишь выражал надежду, что сотрудники посольства, в первую очередь уважаемый товарищ Ли, сделают все возможное, чтобы поддерживать господина Чжана во всех его делах.

Ли побледнел, прочитав письмо, но внешне сохранил полное самообладание. Черты его лица застыли в самой вежливой и благожелательной улыбке. Он слегка поклонился и заверил Чжана, что для него будет большой честью поддержать его, насколько позволят его слабые силы.

Чжан вежливо поблагодарил, поклонился и сразу же вернулся в свой маленький и невзрачный кабинет. Кабинет не соответствовал его новой должности, но полностью устраивал неофициального главу посольства Китая в Риме или, проще говоря, верховного представителя китайского Министерства государственной безопасности в Италии.

XVIII

Второй день конклава, 22 часа 10 минут

Помощь! Он нуждается в помощи. Монти снова и снова с небывалой ясностью осознавал, что один он не справится. С тех пор как получил письмо, он не находил себе места. Но как бы он ни искал решения, мысли ходили по кругу. По поводу каждого человека, о котором он думал, Монти задавался одним и тем же вопросом: «Могу ли я ему доверять?» И ответ каждый раз звучал так: «Возможно, нет».

Любой священнослужитель Ватикана мог быть вовлечен в это дело, а с людьми извне он не может связаться во время конклава.

Затем, совершенно неожиданно, на него снизошло озарение. Он поспешно потянулся к Elenco Telefonico — ватиканскому телефонному справочнику и нервно пролистал книгу до сорок пятой страницы, до буквы «К»: Кауццо, Каваллетти, Кавальо… Вот оно! Слава Богу, здесь есть номер этого человека! Кавелли, Донато, и следом шел пятизначный телефонный номер.

Он записал его на бумажке и обернулся к зеркалу. Нужно попрактиковаться, чтобы в любое время суметь придать своему лицу достаточно скорбное выражение.

XIX

Третий день конклава, 4 часа 50 минут утра

Очевидно, что кардинал Леонардо Монти тяжело болен. Он дышит как загнанная лошадь, тяжело и часто, а глаза постоянно полуприкрыты. Дежурный алебардист, охранявший дверь в «Дом святой Марфы», застыл от ужаса, когда около пяти утра вдруг увидел, как Монти выходит из гостиницы в таком удручающем состоянии. Он спросил у кардинала, не вызвать ли ему врача, но тот отказался и заверил, что с ним такое часто случается и что единственное, что ему сейчас поможет, это свежий воздух и прогулка. Затем он медленно повернул налево, в сторону Ватиканских садов.

Несколько мгновений гвардеец, словно окаменев, смотрел ему вслед. Во время конклава в дом не разрешалось входить ни одному постороннему человеку, и ни одному кардиналу нельзя было покидать его пределы, кроме тех случаев, когда их везли на автобусе до Сикстинской капеллы. До сих пор все кардиналы строго придерживались этого правила. Но теперь… Алебардист почувствовал, как его охватила дрожь. Во время обучения его готовили к самым разным ситуациям, но не к такому. Он должен что-то предпринять, но что? Этот кардинал занимал невероятно высокое место в церковной иерархии. В конце концов, он не смог бы силой или уговорами удержать его. И уж точно не в том подавленном и болезненном состоянии, в котором тот, судя по всему, находился. С кардиналом уже случился сердечный приступ во время этого конклава, а сейчас он выглядел так, как будто следующий приступ может начаться в любую минуту. Гвардеец резко выпрямился, стряхивая с себя оцепенение. Теперь кардинал Монти был уже в тридцати метрах от него. Следует побежать за ним и уговорить вернуться, а потом настоять на том, чтобы вызвать врача? В первый моменту гвардейца возникло искушение поступить именно так. Но затем он нажал кнопку рации. Дежурный офицер отозвался мгновенно. Не отрывая взгляда от удаляющегося кардинала, несчастный гвардеец доложил о том, что произошло. Сначала из рации был слышен только треск. Спустя минуту, которая показалась бесконечной, гвардеец снова услышал голос. Наконец, он услышал уверенный голос командира:

— Все нормально. Не препятствуйте ему. Вас немедленно сменят на посту, они уже в пути. А затем следуйте за кардиналом на максимально возможном расстоянии.

XX

Кардинал Монти медленно поднимался по небольшой каменной лестнице: преодолел первый пролет и стал подниматься по второму. Он почти физически ощущал взгляд гвардейца. Старый больной человек с трудом поднимается по лестнице. Выглядит ли это правдоподобно? Неужели его план провалился уже сейчас? После двух пролетов он остановился, как будто собираясь с силами. Достаточно ли убедительно? Максимально небрежно он развернулся в ту сторону, откуда пришел, чтобы помахать алебардисту. Надо дать понять, что с ним все в порядке. Алебардист отошел на несколько метров от входа и внимательно смотрел ему вслед. Монти поднял руку, словно благословляя гвардейца. Затем медленно продолжил прогулку: пересек площадь между вокзалом и Ватиканской студией мозаики, а затем направился вверх по тропе, лежащей между железнодорожными путями и Губернаторским дворцом. Отсюда начинались Ватиканские сады. Под небольшим мостиком он прислонился к стене, делая вид, что ему необходимо передохнуть, сам же тем временем огляделся кругом. Гвардеец следовал за ним. Он находился на расстоянии примерно шестидесяти метров и неуклюже, показательно игнорируя кардинала, осматривал окрестности. Он походил на игрушечную фигурку, которую Господь зачем-то поместил в совершенно неподходящем для нее месте — на макете огромной игрушечной железной дороги. Монти от досады и волнения прикусил нижнюю губу. Такого он не ожидал, точнее, он намеренно отвергал такую возможность, надеясь, что все обойдется. Он прошел под мостом и поднялся наверх еще по одной лестнице. Кардинал осторожно обогнал поднимающегося по лестнице коллегу из Эфиопии, затем резко свернул влево. Отсюда он уже отчетливо различал свою цель!

Постепенно он успокоился, мысли стали более четкими. Гвардеец продолжал почтительно держаться на расстоянии, а значит, его план все-таки удался. Еще пятьдесят метров. Он почувствовал, что маленький листок бумаги, который он прятал в левой руке, промок от пота. Оставалось только надеяться, что чернила не расплывутся окончательно и текст можно будет прочитать.

Осталось тридцать метров. Он с трудом сдерживался, чтобы не побежать.

Наконец, он достиг своей цели: перед ним располагалась рукотворная пещера — точная копия Лурдского грота[24], построенная в начале двадцатого века в центре Ватиканских садов. Этот грот был любимым местом отдыха нескольких пап, которые приходили сюда для уединенной молитвы, и с ним был связан целый ряд особо значимых для церкви событий. Монти остановился на почтительном расстоянии от грота, сделав вид, что погрузился в безмолвную молитву.

Помешает ли это гвардейцу подойти еще ближе? До сих пор, по крайней мере, он не делал таких попыток. Алебардист стоял посреди тропинки, по которой пришел Монти, и изо всех сил делал вид, что его здесь нет. Еще немного, и все получится. Задумчиво, как будто все еще оставаясь погруженным в молитву, кардинал вошел в грот. В ноздри ему ударил запах сырости. Медленно он подошел к алтарю, который в течение пятидесяти лет находился в подлинном Лурдском гроте, и лишь затем его перевезли в Ватикан. Но он пришел сюда, нарушив все правила, вовсе не ради этой реликвии. Кардинал осторожно скосил глаза влево. Да, теперь он вне поля зрения гвардейца. Мгновенно выйдя из состояния молитвенной задумчивости, он прошел мимо алтаря. Этот момент имел решающее значение для его плана: грот, будучи всего лишь копией вроде павильонов в Диснейленде, обладал огромным преимуществом перед большинством других естественных и рукотворных пещер мира — дело в том, что в ватиканском Лурдском гроте был телефон.

XXI

Третий день конклава, 5 часов утра

Кавелли, одетый лишь в пижамные штаны, стоял перед зеркалом и брился. Как всегда, он взмок от усилий. Ему никогда не нравились эти электробритвы. Из зеркала на него смотрел помятый незнакомец. Ему неоднократно говорили, что он похож на ныне покойного французского киноактера Жерара Филиппа, но ранним утром это сходство не просматривалось при всем желании.

Он ополоснул лицо ледяной водой, накинул халат и, взяв чашечку двойного эспрессо, вышел на свою огромную террасу, чтобы полюбоваться Ватиканскими садами. Порядок в них постоянно поддерживали тридцать шесть садовников. В этот час вокруг царила невероятная тишина, если не считать щебета попугаев-монахов[25]. Даже фонтаны еще не успели включить. Он любил эту особую атмосферу садов и сожалел лишь о том, что здесь не разгуливают страусы, газели и пеликаны, как это было до начала двадцатого века. Вдохнув полной грудью сосновый аромат, он сделал глоток эспрессо из своей любимой чашки. Он называл эту чашку ворчливой, поскольку ее фарфоровый бок украшало объемное изображение хмурого человеческого лица. Именно так он и чувствовал себя по утрам, но с тех пор как у него появилась эта чашка, все его недовольство, казалось, впитал в себя этот хрупкий фарфор. А Кавелли оставалось лишь мысленно посмеиваться, глядя на игрушечное недовольное лицо.

Он потянулся и от души зевнул. Окончательно проснувшись и придя в себя, он покинул террасу и прошел через гостиную и столовую. Размеры его жилища превышали четыреста квадратных метров. Затем Кавелли расположился в кабинете за антикварным письменным столом. Вчера вечером он не успел подготовиться к лекции, которую ему предстояло прочитать сегодня. Ее тема была связана с событиями 1460 года, когда папа Пий II[26] призвал к крестовому походу против османов, но смог вдохновить на это только одного-единственного правителя во всей Европе: Влада III, являвшегося историческим прототипом вампира графа Дракулы. Остается надеяться, что зловещая репутация господаря Валахии позволит ему привлечь побольше студентов. Собственно, он намеревался подготовиться еще накануне вечером, но по вторникам он ходил на тренировки по спортивной борьбе, и вчера его немного помял противник, вес которого приближался к двум центнерам. После этого Кавелли совершенно не был расположен работать и лег спать достаточно рано, пытаясь унять ноющие кости. Без четверти пять он проснулся, услышав под открытым окном своей спальни знакомые шаги клавигеро и его десяти помощников, которые шли открывать Музеи Ватикана. Начиная с пяти утра эти люди начинали открывать все музейные двери, используя две тысячи семьсот девяносто семь ключей. Чтобы справиться со своей работой, им нужно было пройти семь с половиной километров. Двенадцать часов спустя, когда музеи закрывались, все действия повторялись в обратной последовательности. Кавелли очень нравился этот самобытный способ побудки.

Кропотливо разбирая выцветший шрифт в лежащей передним старой книге в кожаном переплете, Кавелли делал для себя краткие заметки. Вскоре он понял, что срочно нуждается во второй чашечке эспрессо, чтобы не так сильно клонило в сон.

Он как раз направлялся на кухню, когда на столе зазвонил телефон. Так рано утром ему могли звонить, только лишь если кто-то ошибся номером. К сожалению, такие ошибки случались частенько, поскольку его номер был почти идентичен номеру Банка Ватикана, отличаясь лишь на одну цифру.

В утренней тишине звонок звучал как-то по-особому пронзительно. Быстро подбежав к телефону, он снял трубку.

— Кавелли у телефона.

Спустя несколько секунд стало понятно, что неизвестный абонент не ошибся и что это был самый странный звонок в его жизни.

XXII

Третий день конклава, 5 часов 15 минут утра

С каким-то неприятным холодком в груди Кавелли торопливо шагал по гравийным дорожкам в сторону Лурдского грота. Мысленно он уже в который раз спрашивал себя, что он здесь, собственно говоря, делает. Конечно, он знал позвонившего ему человека. Они с кардиналом Монти жили в одном доме, были знакомы, симпатизировали друг другу, но дальше дружеского общения на лестничной площадке их отношения никогда не заходили. А теперь Монти попросил его немедленно и по возможности незаметно прийти в грот. Это вовсе не походило на шутку; кардинал тяжело дышал, а в его голосе ощущались нешуточный страх и волнение. Проигнорировать эту просьбу, какой бы необычной она ни казалась, Кавелли просто не мог. В любом случае на расспросы не оставалось времени. После того как Монти сообщил, что у него дело чрезвычайной срочности, и назвал место встречи, он тут же повесил трубку.

Кавелли остановился и огляделся; поблизости, казалось, никого не было. Но все же, в целях безопасности, он выбрал обходной путь. Пробежав насквозь небольшую рощицу, скрывшую его от чужих глаз, он оказался на площади перед гротом. Кардинала Монти нигде не было видно. Кавелли быстро пересек площадь и вошел в грот. Следуя указаниям, полученным по телефону, он повернул налево и прошел в самую отдаленную его часть. Теперь снаружи никто не смог бы его заметить. Дальше оставалось только ждать. Несколько минут Кавелли простоял неподвижно. Это был один из тех редких моментов, когда он пожалел о том, что не курит. Если бы он стоял с сигаретой, то его ожидание не выглядело бы настолько лишенным смысла. Изредка со сводов срывалась капля воды, с тихим стуком ударялась о землю, и снова становилось тихо. Кавелли взглянул на наручные часы — девятнадцать минут шестого. Неужели это все-таки дурацкий розыгрыш? Пошутил кто-то из студентов? Он знал двоих или троих оболтусов, которые вполне могли учудить что-то подобное. Нет, вряд ли. Для этого им пришлось бы не только где-то разжиться конфиденциальной информацией, но еще и подняться в пять утра. Последнее совершенно невероятно. Стало холодно. Замерзнув, он поднял воротник куртки. Внутри стало нарастать глухое раздражение. Он подождет десять минут, и ни секунды дольше. Затем послышался звук медленно приближающихся шагов — кто-то шел по гравию, лежащему перед входом в грот.

XXIII

В ярком свете, идущем от входа, он разглядел высокую фигуру кардинала. Раздался тихий, но выразительный голос:

— Благодарю вас за то, что пришли, синьор Кавелли.

От дыхания кардинала в холодном воздухе заклубился пар. Кавелли кивнул в ответ. Монти повернулся и посмотрел на вход, как будто чего-то опасаясь.

— Нас не должны видеть вместе, и у нас очень мало времени. Я сказал охране, что мне необходим свежий воздух, но за мной постоянно следит гвардеец. Сюда он не войдет, поскольку думает, что я молюсь. После того как я позвонил вам, я прогулялся до башни Святого Иоанна[27], чтобы они вас не заметили, и теперь вернулся сюда, якобы для того чтобы продолжить молитву.

Кавелли в ответ на эту речь лишь неловко пожал плечами.

— Понимаю.

— Не знаю, к кому бы я еще смог обратиться, кроме вас. — Монти говорил так торопливо, что проглатывал слова. — Я никому не могу доверять, вы единственный, кому я могу открыться и кто при этом официально никак не связан с Ватиканом. Кроме того, вы были другом кардинала Фонтана[28]. Он вас очень уважал, а я очень высоко ценил его.

— Да, это правда, — Кавелли постарался не выдать своего замешательства. На мгновение снова нахлынули воспоминания о Фонтана и об ужасных обстоятельствах, которые привели к его самоубийству. К чему весь этот разговор?

— Во время конклава стало происходить что-то странное, — продолжал Монти. — Что-то неприятное. Уже два кардинала отказались становиться папами римскими. Вы понимаете? Отказались признать результаты выборов, такого не случалось почти тысячу лет. А теперь — два раза подряд! Этого просто не может быть.

— Ну, это, конечно, необычно, но…

Кардинал Монти поспешно поднял руку.

— Позвольте мне объясниться, у нас нет времени на исторические дискурсы. Я не знаю, что именно происходит, но я уверен, что есть по крайней мере пять кардиналов, которые получают приказы извне.

Кавелли недоверчиво нахмурился.

— Откуда такая уверенность, ваше высокопреосвященство? Как вы можете знать наверняка?

Монти прикусил губу и взглянул ему прямо в глаза.

— Я — один из тех пяти.

Кавелли во все глаза уставился на собеседника.

— Что такое вы говорите? Но как…

— Объяснять это сейчас слишком долго, — Монти достал из рукава сутаны несколько сложенных листов и вложил их в руку Кавелли. — Мне нужно идти. Возьмите их. Я записал здесь все, что вы должны знать.

И прежде чем Кавелли сумел что-то ответить, он повернулся и направился к выходу. Сделав два шага, Монти снова обернулся:

— Подождите десять минут и только после этого уходите.

Кавелли застыл, словно громом пораженный. Что это было? Он смотрел на бумаги в своей руке, не зная, что с ними делать. Затем неохотно сунул их во внутренний карман куртки и взглянул на часы. Через десять минут он вышел на улицу. Насколько хватало глаз, вокруг не было ни души. Письмо жгло карман. Больше всего хотелось как можно скорее побежать домой и прочитать послание, но приходилось сохранять спокойствие и не привлекать к себе ненужного внимания.

В обязанности дежурного швейцарского гвардейца и его подчиненных входило наблюдение за пятью тысячами камер в Ватиканских садах. Камеры эти отключались лишь тогда, когда в садах находился римский папа. И сейчас, согласно должностной инструкции, гвардеец потянулся к телефону, чтобы рассказать своему начальству о некоторых странностях, случившихся во время его дежурства.

XXIV

Третий день конклава, 5 часов 40 минут утра

XXV

Третий день конклава, вечер

В номере «Дома святой Марфы» возлежал в ванне кардинал Вилларини. Пользуясь случаем, он решил побаловать себя купанием с ароматной пеной. Как обычно в подобных обстоятельствах, он чувствовал некоторую вину за собственное сибаритство, поскольку считал пену для ванн неким греховным излишеством. Впрочем, он тут же успокоил себя мыслью, что не так уж часто позволяет себе подобную роскошь.

Кардинал запрокинул голову и блаженно прикрыл глаза. Он наслаждался изысканным запахом лаванды и вспоминал о том, как прошел конклав.

После того как вчера во время очередного заседания в Сикстинской капелле уже второй фаворит отказался от почетной миссии возглавить католическую церковь, среди кардиналов началось смятение. Утром кардинал-декан произнес прочувствованную речь о том, как следует понимать долг и послушание Божьей воле. Напомнил он и о смиренном девизе Иоанна Павла II: «Totus Tuus» — «Целиком твой».

При этом он выглядел настолько усталым и измученным, а во взгляде его читалось столько мольбы, что все невольно ощутили раскаянье и жалость. Немного успокоившись, он добавил, что вполне естественно испытывать трепет перед самым ответственным назначением в мире, но тому, кто возьмет на себя эту ношу, столь же естественно ожидать Божьей помощи.

Некоторое время длилась торжественная тишина, но ее неожиданно прервал кардинал Казароли, который в довольно простой, но резкой манере еще раз произнес почти то же самое, что и кардинал-декан. Это было совершенно излишне, но, как сказано в Евангелии от Матфея 12:34: «Ибо от избытка сердца говорят уста».

Не было человека, к которому эта фраза относилась бы в большей степени, чем к кардиналу Казароли с его канонической внешностью, напоминающей о дородных монахах, которых вы иногда можете увидеть в рекламе сыра или вина. Его доброе лицо имело самое простодушное выражение.

В итоге слова, которые в иной ситуации показались бы комичными или даже вызвали недовольство, произнеси их кто-то другой, в его исполнении тронули присутствующих кардиналов своей наивностью. Затем прошел еще один тур выборов, во время которого наибольшее количество голосов было отдано за кардинала Ваккелли. Однако до двух третей не хватило два голоса, и кардинал-декан объявил о начале следующего тура выборов. Этот тур, несомненно, принес бы Ваккелли победу. Но вдруг, к ужасу собравшихся, поднялся сам Ваккелли и, опустив голову, попросил воздержаться от того, чтобы голосовать за него. В следующее мгновение он упал в обморок. Пришлось вызвать врача и разойтись.

Во второй половине дня все снова собрались в Сикстинской капелле и выдвинули новых кандидатов, за которых предстояло проголосовать. Теперь все действовали еще менее решительно, чем раньше. В этот раз в число кандидатов впервые попал и Вилларини. Он снова вспомнил тот волнующий миг, когда его имя эхом отозвалось от стен капеллы.

— Вилларини…

Затем прошел первый тур. Из всех кандидатов было выбрано пять человек. Вилларини получил только двадцать девять голосов, считая его собственный. Двадцать девять из ста девятнадцати. Совсем немного, но тем не менее больше, чем у любого из четырех других кандидатов.

Во втором туре выборов он набрал семьдесят два голоса. Теперь до необходимых двух третей не хватало сущего пустяка. И эти голоса он, несомненно, получит во время завтрашнего конклава, в этом нет ни малейшего сомнения.

И уж он-то не откажется.

Он совершенно не ожидал, что его выдвинут. Но такие ситуации часто происходили с папами в Новое время. Разве они не удивлялись тому, что выбрали именно их? Неужели то, что происходит на конклаве, и правда результат божественного соизволения, а не выбора людей? До сегодняшнего дня он в этом сомневался. Но теперь он сам стал свидетелем этого чуда.

Лоренцо Вилларини — римский папа Пий XIII Что именно он станет делать в качестве главы Римско-католической церкви, он еще не знал, но был уверен в одном: папской должности следует вернуть былое величие. Со времени правления Иоанна XXIII[29] торжественный и внушающий благоговение церемониал существенно сократили. Отказались от sedia gestatoria — трона, на котором переносили римских пап, перестали целовать папскую туфлю и перстень, заменили традиционную красную обувь на обыкновенную и много чего еще сделали для того, чтобы римский понтифик стал походить на обычного священнослужителя. Современные папы из ложной скромности все больше старались показать свою близость к народу и человечность, как бы утверждая тем самым, что они — тоже всего лишь люди. Какое грандиозное недопонимание. Именно в этой скромности они были особо нескромны. Потому что, будучи людьми, они незаслуженно получали поклонение, не многим меньшее, чем предыдущие папы. Сами по себе они были совершенно незначительны. Великим было только их положение и предназначение, именно оно и заслуживало почтения и поклонения.

Тот, кто понимал свою высокую миссию, не мог быть скромен, а тот, кто не осознавал ее, являлся всего лишь смертной оболочкой бессмертной идеи, страдающей непростительным самомнением. Какая претенциозность! Все это следует поменять.

Папы, правившие в периоде 1870 по 1929 год, то есть между тем годом, когда Папская область прекратила свое существование[30], и подписанием Латеранских соглашений[31] с Бенито Муссолини, называли себя «ватиканскими узниками». Ни один католик за пределами Леонинской стены[32] никогда своими глазами не видел римского понтифика. Однако это отнюдь не повредило их авторитету. Напротив, этих людей почитали и уважали гораздо больше, чем современных пап, которые стремятся пожать каждую руку, протянутую им навстречу, и фотографируются во время государственных визитов в дурацких старинных колпаках[33]. Нет, Пий XIII не будет римским папой, доступным для всех желающих.

Некоторое время он еще предавался блаженным мечтам, а потом вылез из ванны, закутался в великолепный халат с вышитой на нагрудном кармане золотой монограммой и почистил зубы. «Последняя беззаботная ночь», — подумал он со сладким ужасом. С завтрашнего дня и навсегда он станет личностью мирового значения.

По пути к постели он заметил на полу светлое пятно, которое, однако, не смог четко разглядеть без очков. Он шагнул ближе и увидел конверт большого формата. Он с кряхтением наклонился, проклиная про себя организаторов конклава, которые не потрудились оставить письмо где-нибудь при входе, а просто просунули под дверь. Эти молодые люди явно не имели представления о тех адских муках, которые человеку его возраста причиняет больная спина. Он ухватил конверт и осторожно выпрямился. В верхнем левом углу кто-то вывел черной шариковой ручкой большими буквами: «Кардиналу Вилларини», а чуть ниже, от края и до края: «Riservatissima» — строго конфиденциально. Он сел на край кровати и вскрыл конверт. Наверняка в нем хорошие вести. Он чувствовал это совершенно определенно. Возможно даже, что внутри вложено описание церемонии, которая должна будет состояться после выборов римского папы. «Очень благоразумно», — подумал он с одобрением; сейчас он все прочитает и запомнит, чтобы завтра не допустить никакой оплошности. Стараясь побороть нетерпение, он спокойно вытащил из конверта синюю папку и открыл ее, чтобы ознакомиться с письмом без всякой суеты. Надпись на титульном листе заставила его недовольно нахмуриться, она состояла из одного слова, напечатанного в центре страницы: «Отклонить».

Нетерпеливо отложив листок в сторону, он принялся изучать содержимое папки. Перед ним лежали фотографии. Все большого размера, глянцевые и цветные. Отвратительные и непристойные. Что же это такое? Этого не могло произойти с ним именно сейчас! Откуда взялись эти снимки? Все, что на них изображено, — неправда. Все было не так. Да, за ним был грех, он проявил слабость, но он же лишь однажды проявил слабость. Конечно, безбрачие для священников считалось непреложным требованием католической церкви, но, когда ему было уже за семьдесят, Бог позволил этой прекрасной молодой женщине войти в его жизнь и искренне полюбить его… А он полюбил ее. Как бы такое могло случиться, если бы не Божье соизволение? Разве любовь не самая возвышенная и могущественная из всех сил на земле? Что же в этом неправедного? Все продолжалось каких-то полгода, а потом Мелинда неожиданно получила известие о том, что ее мать тяжело заболела. После этого она бросила изучение теологии в Риме и с тяжелым сердцем возвратилась в Сан-Паулу. Но не проходило и дня, чтобы он не думал о ней. Это было самое прекрасное время в его жизни. Счастливое и чистое.

А теперь он держит в руках эти фотографии. Бесстыдные и порнографические. Отвратительный старик похотливо развлекается с девушкой, которая ему во внучки годится. Но все же было не так! Или все было именно так, но он предпочел этого не замечать? Эти изображения наполняли его стыдом и горечью. Затем взгляд его снова упал на титульный лист: «Отклонить».

Кардинал застонал. Если эти фотографии станут достоянием общественности, особенно после его избрания папой римским… Это станет скандалом века.

«Отклонить».

Это слово кружилось в его голове, как пыльный вихрь. Что касается других кардиналов… Теперь он понял, почему они отказались — кто-то их шантажировал. Возможно, используя похожие картинки. А теперь настала его очередь. Как такое могло случиться? Он был всегда так осторожен. Они с Мелиндой встречались в одном и том же номере в надежной и неприметной гостинице. Как там оказалась камера? Никто не догадывался об их любви. Никто ничего не знал, кроме него и Мелинды.

Мелинда!

Нет, это невозможно, только не она, этого не может быть. Кардинал сидел молча, не шевелясь, и по его лицу текли слезы. Спустя, кажется, целую вечность он встал и сжег конверт и его содержимое в раковине. Потом вернулся в комнату, опустился на колени перед распятием на стене и принялся молиться: «Радуйся, Мария, благодати полная…»

Затем он поднялся, без всякого трепета взял со стола маленький ножик для фруктов, которым каждое утро чистил себе яблоко, и вернулся в ванную комнату. Вода в ванне уже остыла. Сев с краю, он включил горячую воду и стал наблюдать за тем, как она течет. Халат он решил не снимать. Забравшись в ванну, он засучил левый рукав и приставил к руке нож.

«Надо было налить больше лавандовой пены», — мелькнула его последняя в этом мире мысль.

XXVI

Четвертый день конклава, 6 часов утра

Кавелли бродил по Ватиканским садам, все еще лежащим в утреннем тумане. Он изо всех сил старался выглядеть как обычно. Наверное, за свою жизнь он бывал здесь несколько тысяч раз, но сегодня впервые его совесть была нечиста. В голове метались бестолковые мысли, и он никак не мог сосредоточиться.

Письмо.

Кавелли не знал, что обо всем этом думать. Скепсис, недоумение и страх сменяли друг друга с тех пор, как он прочитал послание кардинала Монти.

Может, старик не выдержал волнения, связанного с конклавом, сошел с ума и придумал теорию заговора? Однако при встрече он не производил впечатления сумасшедшего. Или он просто ошибочно оценил то, что произошло на конклаве? Это куда более вероятно.

А если он прав и кто-то действительно пытается повлиять на выбор нового папы? Кавелли очень не хотел склоняться к этому варианту. Да и как это возможно осуществить? Пятью голосами из ста двадцати нельзя изменить решение конклава. И какую цель преследовали эти люди?

Ну и, наконец, что это за силы, которые имеют такое влияние в церковных кругах и так много денег? Как далеко они зайдут, когда обнаружат, что кто-то стремится разрушить их планы? И, наконец, является ли вообще Кавелли противником этих сил?

Чтобы относить себя к таковым, надо по меньшей мере иметь какой-то план, а он еще и не начинал его обдумывать. Половину ночи он не спал, размышляя над письмом кардинала Монти. На следующее утро во время лекции он был настолько рассеян, что не раз ловил на себе недоумевающие взгляды наиболее внимательных студентов.

Но он все же отправился на вторую встречу к гроту. Только зачем? Что его так зацепило? Любопытство? Чувство долга? На что он рассчитывал?

«Я ни на что не рассчитываю, — думал он, приближаясь к месту встречи. — Я просто прогуливаюсь. А если там внутри меня ждет послание, я его прочитаю. Только и всего».

С замиранием сердца он вошел под скальные своды.

XXVII

Четвертый день конклава, 10 часов 15 минут

Паоло напряженно скривился, пытаясь вспомнить: на кого же похож этот человек? Но ничего так и не пришло в голову. Недовольно покосившись на большой металлический ящик, он резким движением задвинул его с такой силой, что тот взвизгнул, заскрипел и скрылся среди других таких же ящиков. Теперь его можно различить только по прикрепленной спереди табличке с номером. Кардинал Вилларини был обозначен номером С5.

Паоло достал из нагрудного кармана серого халата смятую пачку папирос без фильтра и закурил. Только так можно выносить здешний холод. Затем он потянулся к своему шкафчику и открыл его. Где-то у него завалялась визитка этой репортерши. Ее зовут Фиона какая-то там. Фамилию он опять забыл. Впрочем, для него так даже лучше.

Когда-то она приходила сюда, в его королевство холода и тишины. Рыжеволосая, дьявольски привлекательная женщина, фигурой похожая на Монику Беллуччи, а огромными губами — на Адриано Челентано. Он бы с удовольствием ее… Но нет, на это не стоит и надеяться. Он же знает, что такому, как он, до нее как до луны. Однако теперь у него, по крайней мере, есть повод еще раз поговорить с ней по телефону, хоть на мгновение вызвать ее интерес. Дело в том, что ему известно нечто такое, что наверняка придется по вкусу непреступной красотке.

К тому же она довольно щедро платит за полезную информацию из полицейского морга. Кардинал, который перерезал себе вены во время конклава, — явно та новость, которая пойдет на первую полосу газеты. Отыскав визитку, Паоло подошел к телефону и набрал номер. Теперь он? наконец, вспомнил, кого напомнил ему покойный кардинал.

Он похож на Иоанна XXIII, чье забальзамированное тело покоилось в стеклянном саркофаге в соборе Святого Петра. Вилларини выглядел сейчас точно так же. Паоло облизнулся от удовольствия, да, у него действительно припасено особое угощение для прекрасной дамы.

XXVIII

Пятый день конклава

Дочитав статью, Кавелли отложил газету в сторону и залпом допил остаток двойного эспрессо, кислый привкус которого говорил о том, что в этом уличном кафе не трудились подавать свежесваренный кофе, а просто постоянно подогревали его в дешевой кофеварке. Кавелли досадовал на себя. Было большой ошибкой читать эту статью. Он вообще давно не читал газеты, поскольку бóльшая часть того, что в них писали, портила ему настроение. Конечно, это относилось и к бульварной газетенке «Коррьере дель джорно». Однако так уж вышло, что ее оставил на столе предыдущий посетитель, а заголовок статьи — «Смерть во время конклава» — заинтересовал Кавелли.

Да уж, два мертвых кардинала за такой короткий срок, да еще во время конклава, — это по меньшей мере необычно. С другой стороны, большинству из кандидатов больше семидесяти лет, а участие в выборах главы церкви требует огромного напряжения сил. Выходит, что говорить о том, что произошло что-то сенсационное, не приходится. По крайней мере, в случае с Сасси естественные причины смерти весьма вероятны. Однако Кавелли смущала информация об этих клочках бумаги, найденных во рту кардинала. Неужели, умирая, он пытался уничтожить компрометирующие документы? Или всему случившемуся есть вполне безобидное объяснение? Да и есть ли хоть слово правды в этой скандальной газетенке? Самоубийство кардинала Вилларини — это уже совсем другое дело. Но и здесь снова возникает вопрос: правда ли это?

Естественно, никаких доказательств журналисты не предоставили, а от своих знакомых Кавелли ничего подобного не слышал. Что его больше всего раздражало в статье, так это подтекст. Конечно, все было сформулировано очень осторожно, так, чтобы на автора не подали в суд, но все равно выходило, что Ватикан обвиняют в том, что клирики намеренно скрывают преступления. Особенно Кавелли возмутили намеки на то, что в Ватикане живет множество умственно неполноценных людей, которые верят в проклятия. Ну, он-то точно знал, что это не так. А эта синьора Сильвестри, по-видимому, никогда ничего не слышала о таком понятии, как журналистская этика!

Но что, собственно, его так взволновало? Ему должно быть все равно: он просто живет в Ватикане, он не клирик и даже не выполняет там служебные обязанности. И все же…

Не в первый раз Кавелли признавался себе, что является католиком в гораздо большей степени, чем ему бы хотелось. Ватикан был его родиной, а люди этой маленькой страны, больше похожей на деревню, — его соотечественниками. Тот, кто нападает на них, нападает и на него тоже. В этом есть что-то личное. И подозрения кардинала Монти он тоже считает чем-то личным настолько, что готов приложить все усилия, чтобы пролить свет на это темное дело. Он сделает все возможное, чтобы помочь ему, даже если пока не знает как.

Он вспомнил второе письмо кардинала Монти. Тот, желая подтвердить свой рассказ, приложил к нему первое сообщение, полученное от кураторов. Кроме того, он сообщал, что еще один кардинал отказался от избрания. В связи с этим у Монти возникли определенные догадки, но все они носили чисто умозрительный характер. Было в письме и кое-что более конкретное: накануне вечером Монти не пошел на совместный ужин с другими кардиналами, а сел у окна своего номера и стал наблюдать за улицей через щель в занавеске.

Через десять минут после начала трапезы под его дверь снова засунули письмо, а его отчет вытащили наружу при помощи уже упоминавшейся ранее нити. Монти заметил человека, который вошел в «Дом святой Марфы» и покинул его через несколько минут после того, как на полу появилось новое письмо. Им оказался второй заместитель камерария, монсеньор Ринанцо. Конечно, нельзя утверждать наверняка, что именно Ринанцо выполняет обязанности почтальона, но пока это единственная ниточка, за которую можно ухватиться.

Кавелли задумался: знал ли он этого человека? По имени, конечно, знал, но вот лицо вспомнить никак не мог. Он запрокинул назад голову и прикрыл глаза.

С чего начать?

Он довольно хорошо знаком с камерарием Де Дженнаро, даже не раз бывал в его кабинете. Знал и его первого секретаря Андреани. Кавелли был в курсе, что есть еще и второй секретарь, которого он наверняка встречал. Но как же он, черт возьми, выглядит?

Он представил, как входит в Губернаторский дворец, поднимается по лестнице на третий этаж, проходит по широкому коридору и оказывается в приемной камерария…

Ничего. Как назло, ни один знакомый образ не промелькнул в памяти.

Тут Кавелли заметил, что у него урчит в животе. Настало время обедать. Он поманил официанта и расплатился за кофе. Газету он взял с собой и запихнул в ближайшую урну. По крайней мере, этот экземпляр больше уже никто не прочитает.

Он отошел в сторону, пропуская вперед нескольких священников, которые, похоже, пришли из Ватикана, чтобы пообедать в ближайшей траттории. Кавелли улыбнулся, кивнул и приветливо помахал им рукой. Некоторых из них он знал в лицо, а с одним частенько беседовал при случайной встрече. Тот всегда был удивительно любезен, если речь не шла о чем-нибудь официальном. Впрочем, это относилось к большинству клириков, которых он знал. В повседневной жизни они были спокойными и обходительными. Вот только это не касалось того человека, который прямо сейчас проходил мимо. Он всегда оставался серьезен, всегда спешил, без тени улыбки на лице, а в соблюдении всяческих предписаний был святее папы римского.

Кавелли нахмурился, уголки его рта опустились. Он почувствовал вдруг необъяснимую антипатию по отношению к этому монсеньору… Ринанцо. Он остановился как вкопанный. Наконец-то внешность и имя совпали между собой. Неудивительно, что он не мог вспомнить этого человека. Повинуясь порыву, Кавелли развернулся и последовал вниз по улице за группой удаляющихся священников.

Постепенно они, один за другим, исчезали в тех местных кафе, в которых слыли завсегдатаями. Те, кто еще не определился с тратторией, разбредались по близлежащим улочкам кто быстрее, кто медленнее, поодиночке или вдвоем. Ринанцо шел один. Неожиданно Кавелли стало смешно. Так-так, монсеньор отправился обедать. Как подозрительно! А не сесть ли за соседний столик и не посмотреть ли, что он будет есть — лингвини[34] или сальтимбокку?[35] Но то ли потому, что Ринанцо был ему, так сказать, подан на серебряном подносе, то ли потому, что не придумал ничего лучшего, Кавелли продолжал на большом удалении следовать за ним. Тем временем все священнослужители исчезли в тех или иных кафе, и только монсеньор Ринанцо, уже почти дойдя до конца улицы, все еще продолжал свой путь.

Его любимое заведение располагалось еще дальше от Ватикана? Это по меньшей мере довольно необычно, потому что обеденный перерыв здесь длится всего час, и — Кавелли знал это точно — даже малейшее опоздание не приветствуется. Тем временем Ринанцо остановился, расстегнул две пуговицы на сутане, вытащил темные очки и с педантичной тщательностью надел их. В его движениях сквозила какая-то подчеркнутая серьезность. Затем он свернул направо, пересек улицу и пошел по широкой пешеходной дорожке между замком Святого Ангела и Тибром.

«Почему он выбрал эту дорогу?» — спросил себя Кавелли. Намного короче пройти прямо через ворота Святой Анны и через площадь Святого Петра. Похоже, Ринанцо хотел, чтобы его коллеги думали, что он идет обедать, а на самом деле у него какая-то иная цель. Перед входными воротами он снова повернул направо и перешел реку по мосту. Не глядя на бесчисленных торговцев, расстеливших прямо на земле одеяла с дешевыми товарами, теперь он зашагал намного быстрее, чем раньше. Очевидно, он собирался пересечь улицу еще до того, как сигнал светофора переключится на красный, но когда он добрался до перехода, машины уже мчались по дороге в обе стороны. Так что теперь ему пришлось ждать. Кавелли остановился рядом с одним из торговцев и сделал вид, что рассматривает вырезанную якобы вручную деревянную тарелку. Пока продавец с воодушевлением расписывал достоинства своего товара, он косился краем глаза на светофор. Наконец, загорелся зеленый свет, и Кавелли бегом поспешил за монсеньором Ринанцо, не обращая внимания на потоки брани, которые обрушил на него разочарованный торговец.

Ринанцо немного прошел прямо по улице и свернул в боковой проулок. Кавелли помчался так быстро, как только мог, и притормозил перед самым поворотом. Он медленно выглянул из-за угла, как раз вовремя, чтобы увидеть, как Ринанцо снова исчезает в боковом проулке. Кавелли припустил еще быстрее и опять успел заметить, как исчезает объект его интереса. Игра повторилась и еще раз, но теперь за очередным поворотом Кавелли, наконец, увидел Ринанцо, спокойно стоящего в двадцати метрах от него и рассматривающего витрину магазина.

Кавелли снизил темп и через несколько шагов остановился у противоположной витрины на другой стороне улицы. В стекле отражался Ринанцо, который продолжал невозмутимо разглядывать выставленные товары. Кавелли перевел взгляд на вывеску, под которой тот стоял:

Ему потребовалось пару секунд, чтобы прочитать эти слова в зеркальном отражении. Свадебный салон… «Что, черт побери, он там может разглядывать с таким пристальным вниманием?» Еще немного поизучав витрину, Ринанцо, по-видимому, рассудил, что увидел уже достаточно, и очень медленно направился дальше, снова неожиданно свернув в сторону. Кавелли бросился следом и оказался на маленькой площади, в центре которой плескался небольшой фонтан. Площадь была пуста.

Кавелли как будто молнией пронзило от осознания: Ринанцо смотрел не на товары в витрине, он высматривал отражение своего преследователя.

XXIX

Шестой день конклава

Ночь почти миновала, прежде чем Чжан, наконец, получил тонкую папку со всей имеющейся информацией о Доне Кавелли. Доставив письма накануне вечером, монсеньор Ринанцо доложил, что за ним следил этот человек. Сказал также, что знает его в лицо и по имени.

Для начала люди Чжана просмотрели все доступные документы, касающиеся сотрудников Ватикана. Результат был нулевым. Человек по имени Дон Кавелли там не работал. Лишь спустя некоторое время возникла очевидная идея связаться с одним из аккредитованных в Ватикане китайских журналистов. Тот рассмеялся и не без самодовольства ответил на все возникшие вопросы. Выяснилось, что Кавелли — это особый случай, кто-то вроде ватиканского эксперта. Дон — это всего лишь краткая форма имени Донато, а в Ватикане он проживает, поскольку это его право закреплено какими-то средневековыми грамотами. Еще он профессор, читает лекции в Сапиенце. Кроме того, он, в том числе благодаря огромному наследству, чрезвычайно богат. Сотрудники Чжана быстро проверили все эти сведения. Информация о Кавелли нашлась в телефонном справочнике Ватикана, через сайт университета подтвердился и тот факт, что он штатный профессор. Установили даже то, что работает он за символическую плату в один евро за год. Видимо, для того чтобы не платить налоги государству. Курс, который он читает, называется «История папства». С сайта университета распечатали и фотографию Кавелли. Чжан внимательно рассмотрел снимок. Судя по морщинам вокруг глаз, ему около сорока, но выглядел он значительно моложе благодаря черным, слегка вьющимся волосам и застенчивой, но в то же время немного вызывающей улыбке. Его легко было бы представить в качестве беззаботного героя старого приключенческого голливудского фильма.

Чжан уже готов был признать, что монсеньор Ринанцо поднял ложную тревогу, и тут он увидел информацию об актуальном статусе счетов Донато Кавелли в банках Рима и Ватикана. Чжану пришлось дважды перечитать доклад, чтобы убедиться, что он понял все правильно. Несмотря на то что сумма была прописана черным по белому, она казалась почти нереальной, астрономической. Чжан задумался. Это меняет ситуацию; этот Кавелли может стать таким элементом в игре, которым нельзя пренебрегать.

Он закурил сигарету и потянулся к телефону.

XXX

В шесть утра площадь Пьяцца дель Пополо была еще совершенно пустынной. Толпы туристов, которые заполонят ее в ближайшие часы, пока еще мирно спали в своих гостиничных номерах. Кавелли очень любил ранний утренний Рим, который позволял ему отключиться от всего суетного. В это время город существовал лишь для него одного. Он быстро пересек площадь, пробежав мимо огромного обелиска[36], а затем помчался вверх по парадной лестнице, ведущей в парк Вилла Боргезе. Еще один последний подъем, и он на месте. В это время здесь тоже не было ни души. Днем здесь соберутся тысячи римлян, но даже они не сумеют заполонить это огромное пространство, ставшее излюбленным местом отдыха горожан.

Кавелли совершал утреннюю пробежку по широкой аллее, которая проходила через весь парк. Он снова и снова перебирал в уме события, которые произошли с ним вчера: монсеньор Ринанцо, видимо, заметил, что за ним следят, и скрылся. Плохо. Но, по крайней мере, теперь ясно, что ему есть что скрывать. Конечно, это не обязательно связано с тем, что происходит на конклаве, но если учесть информацию, полученную от кардинала Монти, да еще тот факт, что Ринанцо вошел в «Дом святой Марфы» незадолго до того, как было доставлено письмо, а вскоре после этого снова вышел, то к секретарю следует присмотреться. Как это называется в американских детективах? Вспомнил: «обоснованное подозрение». Таким образом, в этом деле появилась хоть какая-то зацепка, хотя приходится признать, что она совершенно ничего не прояснила.

Кавелли увернулся от мчащей на него велосипедистки, которая при этом еще и разговаривала по телефону. К сожалению, Ринанцо заметил его и, что еще более неприятно, вероятно, узнал. Имя Кавелли ему, скорее всего, не знакомо, но зато он точно осведомлен о том, что он как-то связан с Ватиканом. Следить за ним незаметно теперь не получится. Нужно обратиться к кому-то за помощью. Но на кого можно рассчитывать и кому можно довериться в этом деле?

Уже некоторое время Кавелли безотчетно испытывал какую-то необъяснимую тревогу, которую осознал только сейчас. Он был человеком, выросшим в Риме и ежедневно появлявшимся на площади Святого Петра и в других местах, которые просто кишели карманниками. Именно поэтому Кавелли обладал непроизвольным чутьем на тех, кто изо всех сил пытается слиться с толпой. Почти всегда их выдавал взгляд. Большинство людей либо заняты собой настолько, что вообще ничего вокруг не замечают, либо впадают в другую крайность — так засматриваются на памятники архитектуры, что постоянно рискуют попасть под машину из-за своей невнимательности. Но встречались и такие типы, как этот высокий парень, стоящий слева на обочине примерно в пятидесяти метрах от него. Руки он спрятал в карманах, а лицо закрыл натянутым на голову темным капюшоном. Он выглядел так, словно пытался незаметно наблюдать за окружающими либо чего-то ждал, стараясь при этом не привлекать лишнего внимания, но именно поэтому смотрелся совершенно чужеродно. Вдобавок этого мужчину окружала почти ощутимая физически аура насилия.

Кавелли обратил внимание, что, кроме них двоих, вокруг в парке никого не видно. При этом не было никакой возможности куда-то свернуть: он неминуемо должен пройти прямо мимо этого парня. Поворачивать же назад было бы глупо: подобные типы похожи на диких псов, они чувствуют запах страха, становясь от него еще более агрессивными. Или это просто разыгралось воображение? Скорее всего, мужчина ждет друга, при этом у него паршивое настроение из-за того, что тот опоздал.

Через пару мгновений Кавелли поравнялся с ним и уже почти прошел мимо, как вдруг краем глаза заметил, как что-то стремительно приближается к его лицу. Он только и успел чуть отдернуть голову, но было уже слишком поздно: кулак мужчины с огромной силой опустился ему на голову. Кавелли показалось, что у него в мозгу что-то взорвалось. Удар был такой силы, что сбил его с ног. Дон рухнул боком на мокрый асфальт, повредив руку и едва не вывихнув плечо. В мгновение ока человек оказался над ним и поднял ногу, чтобы ударить его по почкам, но, видимо, не ожидал, что его жертва все еще способна сопротивляться. Быстрым движением Кавелли откатился в сторону, оперся на левое колено и, схватив поднятую ногу противника, изо всех сил дернул за нее. Раздавшийся громкий вопль не смог заглушить то, как хрустнули связки, и через секунду нападавший с грохотом рухнул на землю. Теперь уже Кавелли нависал над ним. Захват между правой ногой и левой рукой не давал противнику ни малейшего шанса освободиться. С отвращением Кавелли отметил неуместный сладковатый запах шампуня, исходивший от волос мужчины. Правой рукой Кавелли зажал ему рот и нос. Незнакомец бешено сопротивлялся. Он катался и извивался, пытался укусить Кавелли за руку, ткнуть его кулаком в лицо и выдавить ему глаза, но освободиться из захвата так и не сумел. Буквально через пол минуты сознание его покинуло, и тело обмякло.

Кавелли выпрямился, тяжело дыша. Перед ним лежал человек лет тридцати, с заурядным лицом без каких бы то ни было особых примет. Нет, все же есть кое-что: у мужчины не хватало двух пальцев на левой руке.

Только в самый последний момент Кавелли заметил тень, мелькнувшую рядом с ним. Он ощутил острую боль в затылке и увидел, как к нему снова стремительно приближается земля. Последнее, что он запомнил, это голос, лишенный всякой враждебности, у себя над ухом:

— Оставались бы вы лучше дома, синьор Кавелли, там вы в безопасности.

А потом все заволокла тьма.

XXXI

По ощущениям, он находился в лодке, которая страшно раскачивалась и кренилась. Лодка плыла по штормовому морю? Снова и снова ее швыряло волнами в разные стороны, так что она могла опрокинуться в любую минуту. Он знал, если это случится, то бурное море поглотит его и утащит в самые темные глубины. Левый глаз почти не ощущался, а во рту стоял привкус крови. Пусть его оставят в покое и больше не трогают.

Осторожно приоткрыв правый глаз, он взглянул куда-то вверх. Над ним промелькнуло женское лицо, обрамленное короткими светлыми волосами. Женщина что-то говорила ему. Потребовалось несколько секунд, чтобы осознать: кажется, это женщина-полицейский. Видимо, она разговаривала с ним, и он изо всех сил попытался ее понять. Кавелли осторожно сел. Он, наконец, стал ощущать свой глаз. Тот был полностью залит кровью, но, возможно, она натекла из раны на лбу.

Должно быть, это случилось, когда он лежал на тротуаре. Кавелли с облегчением отметил, что голова у него, кажется, больше не кружится. Он медленно встал на ноги. Теперь он заметил и второго полицейского, который разговаривал с кем-то по рации. Нападавшие, естественно, скрылись. На земле валялась связка его ключей, по-видимому, выпавшая из кармана во время драки. Он хотел было наклониться за ней, но женщина-полицейский опередила его и помогла поднять. Правда, выглядела она так, словно сомневалась в том, что он является законным владельцем связки.

Затем его спросили, нужен ли ему врач и собирается ли писать заявление. Он отказался от того и от другого. Тогда с него сняли показания и попросили описать преступников. Кавелли рассказал все, что успел запомнить о человеке, который напал на него, не забыв упомянуть, что у того не хватало на руке двух пальцев. При этом полицейские обменялись многозначительными взглядами. Кавелли так и не смог растолковать, что бы это значило. После всех этих формальностей ему разрешили уйти. Очень медленно он двинулся в обратный путь. Мысли путались в голове. Может, все же стоило подать заявление? Скорее всего, это все равно ни к чему не приведет. Для полиции это нападение — одно из сотни ежедневных мелких преступлений, и расследовать их все нет никакой возможности. Если бы он рассказал всю правду, ему бы все равно никто не поверил. Так для чего?

Второй нападавший обратился к нему по имени. Его явное предупреждали, чтобы он держался подальше от кардиналов и выборов папы. По-видимому, это здравая мысль, тем более что нет никаких улик, кроме предположения, что монсеньор Ринанцо как-то замешан в этом деле. Теперь еще и эта попытка запугать его.

Правда, вот тут у его противников случилась осечка.

Кавелли не выносил попыток подчинить себя.