Дорога в Рождество

-7-

Уже месяц Алексей провел здесь, когда пришло письмо от Наташи. Он вышел в коридор, туда, где его никто не мог видеть, и дрожащими пальцами разорвал конверт.

«Милый мой Алешенька! Я так мучаюсь оттого, что не могу быть рядом с тобой! Я знаю, что ты не хотел никому плохого…» Так начиналось это письмо. Слезы набежали на глаза, и пришлось переждать минуту, чтобы читать дальше. Но то, что он прочел, поразило. Наташа писала, что ждет ребенка. Узнала она об этом перед самой защитой диплома, но не хотела сообщать такое важное известие по телефону. А когда ей сказали, что с Алексеем случилось несчастье, она быстро собрала вещи и побежала на вокзал. На улице ей вдруг стало плохо, «скорая» отвезла в больницу. Там Наташа и провела два месяца.

«Алешенька! Я каждую минуту думала о тебе, я хотела убежать из больницы и приехать к тебе, где бы ты ни был. Но это было опасно для жизни нашего ребенка. И я терпела… Знаешь, я его уже люблю! Он будет похож на тебя…»

Письмо выпало из рук. Какой ребенок? Никаких отцовских нежных чувств Алексей не испытывал. «О чем она думает? Разве время сейчас заводить ребенка? И как она может его любить, так любить, что не подумала о том, как мне нужна ее поддержка?» Растерянность, обида, недоумение — все эти противоречивые чувства, как ручейки, сливались в одну реку, именуемую «Я»: «Я не хочу ребенка. Я не готов к этому. Я хочу, чтобы Наташа заботилась только обо мне. Мне ребенок не нужен!»

— И я, дурак, написал ей, что нам сейчас не время заводить ребенка. Мол, и без него сплошные проблемы. Посоветовал сходить к врачу и решить все так, как решают разумные женщины. — Алексей замолчал, не глядя в глаза Галины Петровны.

— Так вот и написал? — Впервые в ее голосе послышался испуг. — Так ведь грех-то какой!

— Грех, тетя Галя. Это я сейчас знаю. А тогда думал — просто решение проблемы.

— Ну, а Наташенька-то твоя что же? Поди, не послушалась?

— Не послушалась.

Он замолчал. Боль в душе была такая, будто все произошло вчера. Наташа тогда прислала еще одно письмо.

«Алешенька, любимый. Тебе там, наверное, очень плохо. Так плохо, что ты сам не понимаешь, что мне посоветовал. Ведь это наш ребеночек — твой и мой. Ведь это частичка наша, человек маленький! Я даже не верю, что эти жестокие слова написал ты…» Каждое слово письма было проникнуто ее болью, ее слезами. Ее любовью к нерожденному еще ребенку.

Алексей был растерян. Впервые жена не соглашалась с ним, настаивала на своем. Что руководило его поступками? Ревность, мужское самолюбие, избалованная гордыня? Этого он не знал. Точнее, об этом он не думал, когда написал Наташе, что знать ничего не хочет об этом ребенке. Что если она хочет жить по-своему, то он не намерен ей мешать. Она может считать себя свободной и устраивать свою жизнь без него.

Больше Наташа не писала. Писала тетя Валя, пытаясь достучаться до его сердца и разума. Писала о том, что Наташа стала совсем бледная, а под глазами черные круги. Беременность протекала тяжело. Алексею было жаль Наташу, но он не писал ей. Ему казалось, что проявить слабость, нежность, жалость будет «не по-мужски».

Через полгода тетя Валя написала, что Наташа родила мальчика и назвала Сережей. А еще через месяц — что Наташе очень трудно материально, помогать некому. Поэтому та вынуждена была сдать квартиру и уехать в деревню к матери.

— С тех пор я о них ничего не знаю. Знаю, что был не прав. Да поздно уже.

— В церкви-то каялся?

— Каялся. А на душе все равно камень.

— Едешь-то к ней? Или куда еще?

— К ней поеду. Да только, может, не простит она меня. А может, у нее семья другая. Тогда мешать не буду.

— А куда пойдешь-то тогда?

— Да не пропаду. У нас бизнесмен один сидел недолго. Что-то с бухгалтерией у него не так вышло — посадили. Так он меня к себе на фирму звал работать, в автосервис.

— Ну, Бог даст, не пропадешь. А только если любит она тебя, то ждет… Давай-ка, ляг, поспи немного, — улыбнулась тетя Галя.

Она прибрала со стола и тоже прилегла.

Алексей задремал. Это был тот неглубокий сон — дорожный, который навевается стуком колес и легко прерывается то лязгом вагонных дверей, то криком диспетчера на какой-то станции.

Просыпаясь, Алексей снова и снова вспоминал события своей жизни — то самые радостные, то страшные. О будущем ом старался не думать. Вагон тихо покачивался на стыках рельсов. Лампа тускло горела под самым потолком, и ее свет проникал под закрытые веки. Свет был желтый, теплый, и казалось, что это солнечные лучи мягко скользят по земле, усыпанной осенней листвой. Качели раскачивались, мерно поскрипывая. Они взлетали все выше и выше, и приходилось зажмуриваться, потому что солнце светило прямо в глаза. Алеше казалось, что он летит в самое небо, как птица. И было весело и немного страшно. Совсем немного — ведь папины руки, раскачивавшие качели, такие сильные. И Алеша смеялся от восторга, от того, что небо — рядом и папа — рядом. И папа смеялся: «Лети, Алешка!» Но вот папин смех становился все дальше и тише… И папа исчезал. А качели качались все слабее… Они останавливались, и Алеша беспомощно оглядывался вокруг — такой маленький посреди незнакомого парка… И ковер из листьев уже не радовал красотой, а свет осеннего солнца был холодным…

Алексей открыл глаза. Поезд стоял на небольшом полустанке. Было тихо… Давно ему не снился отец. Пока Алеша был маленьким, он с нетерпением ждал встреч с папой. С радостью бросался ему на шею. Горько плакал, прощаясь. И снова ждал.

Немного повзрослев, он стал задавать отцу вопросы, на которые тот не мог или не хотел отвечать. А подросший сын требовал ответа. Ничего не говоря, молча ждал, что отец расскажет и о причинах ухода из дома, и о том, как живется ему в новой семье, и о том, какое же место в жизни занимает он — Алеша.

Постепенно он понял, что ответа не будет, но недосказанность встала между ними некой преградой. Преграда мешала, но разрушить ее, очевидно, не было возможности. Встречи стали нерадостными, казалось, что они видятся лишь по обязанности. Отец приезжал все реже, и когда Алексей стал взрослым, то и вовсе потерял связь с ним.

В последнее время он часто думал о взаимоотношениях с отцом. Пожалуй, причиной их отчуждения был его максимализм. Он не хотел понять, что есть вопросы без ответа. Чего он ждал: что отец станет оправдываться перед ним, мальчишкой? Не зная причин разрыва между родителями, он осуждал отца, и это казалось правильным. А теперь? Теперь он о многом сожалел. Возможно, не будь он столь категоричным, папа открыл бы ему много важного в этой жизни… Кто он был такой, чтобы судить? Теперь где-то живет его, Алешин, сын. И у этого ребенка нет даже воспоминаний об отце. Его никто не раскачивал высоко-высоко на качелях и никто не садил на плечи, чтобы показать, как огромен мир…

Алексей долго смотрел в окно, за которым ничего не было — лишь темнота да редкий свет фонарей, в котором кружила и кружила белая метель. Алексей не заметил, как снова задремал. А метель вздымала целые вихри белых снежинок, и казалось, что это какой-то танец. И вот уже слышалась музыка. Прекрасная музыка вальса. И кружится, кружится перед ним белая кружевная фата. Наташа! Такая красивая, милая, родная! И так прекрасны под фатой локоны ее золотых волос! А голубые глаза кажутся бездонными, в них можно утонуть, и хочется утонуть, и безразлично, что будет потом.

Он бережно поддерживает ее руку, а второй рукой чуть касается талии — стройной, хрупкой. И все смотрят на них с восхищением. А они кружатся в вальсе, кружатся. У него идет кругом голова, он теряет ее руку. И оказывается в темноте. Один. Откуда-то льется свет. Алексей находит окно, заглядывает в него. За окном — освещенный зал, и все так же играет музыка. И все так же танцует Наташа. Но кто-то чужой, чьего лица не разглядеть, держит ее руки. А она смеется и кружится. И ему страшно, и он кричит, но за окном его никто не слышит…

Кричал ли он на самом деле? Этого Алексей не знал, он очнулся в холодном поту. Губы продолжали шептать: «Наташа! Наташенька!..»

«Где и с кем она сейчас?» — этот вопрос не давал ему покоя все пять долгих тюремных лет. Он сам предоставил ей возможность жить дальше без него. Он не имеет права ее о чем-то спрашивать, в чем-то упрекать. Он один во всем виноват. И даже понимая это, он надеялся, что Наташа ждет. Может, только эта надежда и давала силы жить.

А если не ждет? Что ж, он повзрослел, он выдержит. Как-то устроит свою жизнь, будет работать, постарается не совершать новых ошибок. Но все эти мысли казались тускло-серыми, и в этой беспросветной серости светил лишь один лучик: «А может, все-таки ждет?» Думать об этом было очень тяжело, и Алексей стал молиться:

— Господи! Дай мне сил! Помоги принять Твою волю… Я не заслуживаю ничего хорошего. Я не достоин мечтать о счастье. Только дай силы справиться! Пусть она будет счастлива. И ребенок тоже. Пусть они будут счастливы, даже без меня, Господи!

Стало немного легче. В последнее время он часто обращался к Богу. Как-то, может, неправильно, своими словами, не осилив толстых книг. Он произносил те слова, которые, казалось, рождались в самом сердце. Отец Петр говорил, что можно молиться и так, что Господь слышит всякую молитву, если она от души. И все же советовал читать книги, написанные святыми людьми. Алексей читал и удивлялся: оказывается, и сто, и тысячи лет назад люди так же любили, и страдали, и совершали ошибки, и каялись. И получали прощение. Книги помогли многое понять. Ведь Алексею казалось, что судьба была несправедлива к нему. Люди, жившие рядом, оказались за колючей проволокой в результате сознательного преступления. Они по своей воле что-то украли, кого-то избили… А он ведь не хотел зла! Он случайно сбил человека, но причислен к преступникам! С этим трудно было смириться.

И не сразу пришло понимание, что кроме законов человеческих, изложенных в Уголовном кодексе, есть законы Божии. И он преступил их, и не раз, а несчастный случай на дороге был лишь результатом многих неверных шагов, сделанных по его собственной воле. И получалось, что достоин он и худшего наказания, и благодарить Бога нужно, что так скоро остановил его падение и дал разум, чтобы понять это. Алексей был благодарен отцу Петру за долгие беседы, в которых понемножку открывалась истина и рождалось желание не сожалеть о потерянных годах, а жить дальше в согласии с Богом и людьми.

Прощаясь с батюшкой, он все же спросил:

— А может, не бередить раны? Уехать куда подальше и не искать ее?

— От себя не уйдешь. Все равно покоя не найдешь, пока не узнаешь, что тебя простили. Иди вперед и дойди до конца пути. И, как Лот, не оглядывайся. Только верь, что на все Божья воля.