Дорога в страну четырёх рек

— Ну тогда хотя бы просто блинчиков, — наигранно капризно произнес папа, по-детски выпятив нижнюю губу.

— Но я не умею постные блинчики делать. Вот пирожки — пожалуйста, а блинчики у меня не получаются, не знаю, как их готовят…

— Мама, папа, а вам не кажется, что мы сейчас напоминаем семейство муми-троллей? Муми-мама, Муми-папа…

— А ты, дочка, кто, Муми-тролль? — поддержал шутку отец.

— Нет, я, скорее, фрекен Снорк, на Муми-тролля я не тяну. — И Олеся засмеялась.

— Ас чего ты взяла, что мы муми-тролли? — спросила мама.

— Да это я просто так, а то вы все о еде да о еде… — Олеся, совсем как в детстве, вприпрыжку шла рядом с родителями и размахивала сумкой.

На улице с каждым днем все сильнее чувствовалась весна. Пахло талым снегом, высоко в темно-голубом небе сияло яркое солнце и плыли лохматые, похожие на огромных нестриженых овец облака. На деревьях набухали почки, по асфальту тут и там неслись звонкие ручьи, а вчерашние огромные сугробы заметно просели и покрылись черно-серыми ледяными кружевами. Все вокруг пело и веселилось, кружило и ликовало. Воробьи радостно мыли перышки в лужах, а нахохлившиеся голуби уже взялись обхаживать своих голубок.

— Ну, вот уже и о еде поговорить нельзя, — пошутил отец. — А что в нашей семье можно обсуждать?

— Ладно, решено, — вмешалась мама. — Готовлю то, что Олеся заказала: пирожки и креветочный салат. Но на первое все будут есть суп. И без возражений!

— Мы не любим суп, — в один голос шутливо заныли папа и Олеся. Им всем было легко и весело.

День пролетел в приятных и легких хлопотах, и даже папа помогал на кухне. Вечером Олеся быстро доделала отчет, ни разу не вспомнив ни про начальника, ни про связанные с ним навязчивые фантазии. Ночью ее не терзали развратные сны, и Олеся сладко проспала до утра, пока ее не разбудила мама: пора было на работу.

Глава 19

Игнатий спешил на лекцию, он, как всегда, опаздывал. Опять засиделся за компьютером. Но на этот раз он не готовился к занятиям, а пытался выяснить, кто же такой пустынник Павел. Сведений про него в Интернете было немного.

«Да и тот ли это человек, который мне нужен? — размышлял Игнатий. — Нет, мне пора возвращаться в реальную действительность. Важнее не сны научиться разгадывать, а контролировать свое время. Я постоянно везде опаздываю, мне кажется, что у меня его много, а оно убегает, как в песок», — не переставал ругать себя молодой человек.

Тем временем к остановке уже подошел нужный Игнатию троллейбус. Игнатий побежал, боясь, что двери закроются прямо перед его носом.

И тут, когда до заветной подножки оставалось всего несколько прыжков, он с кем-то столкнулся.

— Ой! — раздался чей-то возглас.

Игнатий едва поймал падающие очки и водрузил их на переносицу.

— Простите, — сказал он, — переводя дух после пробежки, а заодно и взгляд с уходящего троллейбуса на стоявшего перед ним человека.

Это была девушка среднего роста, одетая в старые джинсы и ветровку из болоньи. Ее коротко стриженные волосы были взлохмачены и торчали в разные стороны. Такую прическу в его школьные годы называли «взрыв на макаронной фабрике».

Девушка со взрывом на голове стояла напротив, вытаращив глаза и открыв рот. Она с таким изумлением смотрела на Игнатия, что ему стало не по себе. Вначале он подумал, что девушка после хорошей дозы наркотика. Но глаза у нее были вполне нормальные, только сильное удивление в них отчего-то не проходило. Тогда Игнатий подумал, что он просто сильно ее стукнул при столкновении.

— Я вас не ушиб? С вами все в порядке? — спросил Игнатий, готовясь запрыгнуть в очередной троллейбус, который, на его счастье, подъезжал к остановке, как Жанна (а это была она) наконец спросила:

— Игнатий? Вас зовут Игнатий?

Игнатий вздрогнул и еще внимательнее стал вглядываться в лицо девушки, пытаясь вспомнить, где он мог с ней встречаться. Но у Игнатия была плохая память на людей. К тому же он работал в университете, и перед ним каждый день проплывали сотни лиц… Он путал студентов, постоянно переспрашивал их фамилии и даже получил в университете кличку Шурик — за сходство с рассеянным героем некогда популярных фильмов Гайдая.

Поняв, что девушка не из круга его знакомых, Игнатий решил, что это просто одна из его студенток.

— Простите, я на лекции спешу. Как вас зовут?

— Жанна, — ответила девушка, по-прежнему не сводя с него глаз.

— Жанна, еще раз простите, я чуть не сбил вас с ног. Думаю, еще увидимся в университете, — сказал Игнатий и помчался догонять отходящий троллейбус. Он влетел в закрывающиеся двери и весело помахал ей рукой.

Жанна еще долго стояла как вкопанная на остановке и смотрела ему вслед.

— Это он, это Игнатий, — шептала она пересохшими губами. — Это он. Не может быть, я написала портрет человека, который существует во сне и наяву…

Жанна все еще стояла посреди тротуара, пока ее снова сильно не толкнули. На этот раз на нее налетела толстуха с авоськами, мгновенно высказавшая все, что она о Жанне думает:

— Господи боже мой! Встанут растопырятся посреди дороги! Не видишь, люди идут?!

Жанна ничего не ответила, а побежала домой. Она забыла, что спешила в магазин, что хотела накупить кучу еды. Девушка ворвалась в квартиру и, не разуваясь, бросилась к мольберту, на котором стоял еще пахнущий маслом портрет незнакомца по имени Игнатий.

— Вот он какой, — произнесла Жанна, глядя на картину. — Только в жизни он в очках, а здесь — без, вот и вся разница.

В тот день Жанна дописала картину с ирландским кораклом и грифонами. В старинной ирландской лодке стояли Игнатий и Ариман. До магазина она добралась только к вечеру, когда совсем стемнело и голод стал невыносимым.

Поздно вечером она сделала себе яичницу с беконом, напилась молока и заснула безмятежным сном младенца. В ту ночь ей ничего не снилось.

Глава 20

Придя на работу и увидев там босса, Олеся с ужасом поняла, что наваждение возвращается.

Первым делом Андрей вызвал ее к себе в кабинет. Взгляд его был откровенно завлекающим.

— Как прошли выходные? — спросил он.

— Спасибо, хорошо, — краснея, ответила Олеся. Ей казалось, что все мысли написаны у нее на лице. Она сидела, опустив глаза, словно школьница в. кабинете директора.

— Как наш отчет, динамика? Анечка, кофе принеси нам и бутерброды, — весело прокричал Андрей по селектору.

Секретарша быстро принесла поднос и так же стремительно удалилась. Андрей сел на краешек стола напротив Олеси.

— Ну что? — неопределенно произнес он и взял Олесину ладонь в свою. У Олеси закружилась голова, казалось, она сейчас потеряет рассудок. Девушка чувствовала себя как завороженная.

Андрей как-то странно посмотрел ей в глаза, потом наклонился к Олесе… Его губы почти коснулись ее губ, она уже чувствовала его возбужденное дыхание.

— Господи, помоги, — успела прошептать Олеся. У нее хватило сил, чтобы резко оттолкнуть Андрея и выскочить из-за стола.

— Простите, — успела крикнуть она, выбегая из кабинета.

Оставшийся день она провела словно в бреду. Ее захлестнул шквал блудных помыслов, касающихся Андрея. Какой-то мерзкий голосок стал нашептывать ей, что, если она сейчас не вернется в кабинет начальника и не отдастся ему прямо там, ей будет очень плохо в дальнейшем. Заглушить демона было невозможно, он буравил мозг, словно червяк. Олеся пыталась читать Иисусову молитву, как учил ее духовник, но в ответ слышала в голове всяческие богохульства и сквернословие. Матерные слова перемежались с прочими непристойностями. То и дело девушка услышала откуда-то слева гадкий смешок, потом опять возникло искушение вернуться в кабинет к боссу.

К счастью, к себе Андрей ее больше не вызывал и к ним в отдел не показывался.

Он метался по своему кабинету и раздумывал, что бы это все значило.

Ему непонятно было, работает зелье или нет. Что-то внутри подсказывало ему, что Олеся сама придет к нему.

— Да, но она убежала, — произнес вслух Андрей и снова начал мерить шагами свой кабинет. — Мне кажется, ни фига оно не работает. Разводилово одно. Ну, я им устрою, если не сработает! Я этого Петерса со всей его шарашкиной конторой выведу на чистую воду. Я его по миру пущу!.. — Андрей был настолько взбешен, что даже не слишком понимал, что говорит.

Олеся дождалась шести вечера и как ошпаренная убежала из офиса, боясь по дороге встретить Андрея. Выйдя на улицу, она достала мобильный и набрала номер отца Михаила. Ой не брал трубку.

«Значит, на службе, — подумала Олеся, — тем лучше, застану его в храме». И она заспешила в церковь.

Отец Михаил действительно служил. И хотя Олеся приехала к самому отпусту, она еле дождалась батюшку из алтаря. Двух женщин священник отпустил быстро и сам подозвал Олесю.

— Ну, как ты сегодня? — с тревогой в голосе спросил он.

— Плохо, батюшка, очень плохо. Я не могу так больше. Еще чуть-чуть, и я не знаю, что будет, — произнесла девушка и заплакала.

— Ну, ну, будет тебе сырость разводить, — постарался утешить ее батюшка. — Знаешь, как некоторых святых блудный бес искушал? А что про нас говорить-то?

— А я не святая, — прошептала Олеся, вытирая слезы.

— А мы должны быть святыми, — строго произнес отец Михаил, — или ты тоже, как все, хочешь с краюшку да в раюшку? Не получится. Господь нас призвал к святости. Так что с сегодняшнего дня ты усиливаешь молитву. Одну кафизму, акафист Богородице и обязательно две главы Евангелия, а лучше больше, поняла?

— Поняла, — прошептала Олеся.

Следующий рабочий день прошел у нее в тяжких страданиях. Олесе казалось, что чем больше она молится, тем больше на нее нападают греховные помыслы. Они уже не оставляли ее, а атаковали без перерыва. А присутствие Андрея стало и вовсе невыносимым.

Вечером Олеся вновь пришла в храм к духовнику. На этот раз он не служил, а исповедовал. Она, как всегда, подошла последней.

— Вот что я тебе посоветую, — сказал отец Михаил, выслушав Олесю. — Думаю, надо тебе с работы уволиться. Поезжай на недельку в монастырь. Как раз сейчас Великий пост, самое время помолиться. Там помолишься, в себя придешь. Иначе, боюсь, ты не справишься. В общем, пиши завтра заявление. Работу с твоей светлой головой ты всегда найдешь, а вот жизнь поломать себе в одно мгновение можно…

Олеся ушла от батюшки в глубоких раздумьях. Она не знала, как объяснить родителям внезапный уход с работы. А посвящать их в произошедшую с ней историю ей совершенно не хотелось. Отец Михаил, словно угадав ее мысли, сам позвонил ей на мобильный:

— Да, вот что, — сказал он, не здороваясь. — Родителей на себя беру. Я Ларисе и Игорю Степановичу сам все объясню.

— Ой, спасибо, батюшка, я как раз думала…

— Не за что. С Богом! — И отец Михаил нажал кнопку отбоя.

Олеся переживала не только из-за работы, но и из-за предстоящей поездки. Мама никогда ее не отпускала пожить в монастыре, считала, что для ее не слишком крепкого здоровья это не полезно. Там ведь послушания, ранний подъем, трапеза более чем скромная, особенно Великим постом…

«Хорошо, что у нас один духовник, — думала Олеся по дороге домой, — не будет скандала, слез, упреков. Мама все равно сделает так, как ей скажет батюшка». Олесе стало легче. Теперь оставалось написать заявление и отнести его Андрею Анатольевичу.

Глава 21

Крисочка, — елейно-бархатным голоском пропел Петерс, просовывая голову, а затем и мешкообразное туловище в кабинет Кристы. — Ты делаешь успехи, детка, потому хочу сделать тебе сюрприз. Я решил подарить тебе ученицу.

Криста вскинула брови и хотела что-то ответить, но колдун не позволил.

— Тсс, — просипел он, приложив указательный палец к губам и состроив сладострастную гримасу. — Олимпия, иди скорее сюда.

В комнату впорхнула Олечка. Одета она была в блестящий балахон, который переливался и искрился, как у циркачки. Ее светлые волосы были распущены, в них были вплетены совершенно не сочетавшиеся с остальным нарядом черные розы.

— Вот, — торжественно произнес Петерс, — твоя первая ученица, прошу любить и жаловать. Думаю, ей стоит поприсутствовать на твоих сеансах, а затем она пройдет инициацию. Надеюсь, ты сможешь подготовить ее к столь великому таинству.

— О, мой господин, это такая великая честь для меня… такое признание с вашей стороны, что вы даете мне ученицу. Надеюсь оправдать ваши ожидания, — с благоговением произнесла Криста, вставая с места и отвешивая Петерсу глубокий поклон.

Маг ответил ей легким кивком и протянул руку Олечке. Та сделала что-то вроде реверанса и поклонилась колдуну и своей новой наставнице.

Внезапно полную умиления сцену прервал стук в дверь. В дверном проеме показалась плешивая голова второго помощника, Диптриха, который писклявым голосом произнес:

— Прошу великодушнейше прощения, но в приемной господина мага дожидается клиент… — Диптрих сделал паузу, словно вспоминая имя. — Андрей Белозерский — требует срочно принять.

Маг выдержал паузу и пафосно ответил:

— Сообщите ему, что госпожа Криста примет его минут через пять, мы сейчас заняты. — И маг сделал многозначительный жест, означавший, что Диптрих должен немедленно удалиться.

— О, господин маг, простите великодушнейше за беспокойство, но клиент немного не в себе: он скандалит и требует вас.

— Это что еще за фокусы? — возмущенно вскинул брови колдун, бросив на Диптриха испепеляющий взгляд.

Второй помощник сильно побледнел, но все же отважился просипеть:

— Клиент требует только вашего высокого присутствия, грозится подать в суд.

Петерс вознегодовал еще больше. Видно было, как ему, не сходя с места, хочется стереть неведомого наглеца в порошок. Но и Олимпию-Олечку пугать раньше времени обратной стороной их теперь уже общей профессии не хотелось. Колдун снизошел до великой милости:

— Ладно, пусть ждет, скажите ему, что скоро мы будем.

Диптрих поклонился так низко,"что его худое, как скелет, тело переломилось пополам, а лоб уткнулся в дорогой персидский ковер. В ту же секунду он исчез.

Разъяренный Андрей метался из утла в угол, когда в приемной бесшумно возник Петерс. Он стоял, как гора, скрестив руки на груди, и грозно смотрел на разбушевавшегося клиента.

— Вы звали меня? — громовым голосом спросил колдун. — Какое у вас дело, что вы в столь поздний час осмелились меня беспокоить?

— Если вы ждете извинений, что я осмелился беспокоить ваше высочество, или как вас там, в столь поздний час, то их вы от меня не дождетесь! — выкрикнул в запале Андрей.

— Вот как? — Колдун вскинул брови. — Мне не нужны ваши извинения, я даже без помощи охраны могу выбросить вас на улицу сию минуту. Но я все же соизволю выслушать вас. Итак, присаживайтесь, как говорят в миру, правды в ногах нет.

— В ногах правды нет, — огрызнулся Андрей и плюхнулся в кресло.

Колдун с важным видом занял свой трон, украшенный резными черепами и руническими надписями.

— Итак?

— Итак, — передразнил интонацию колдуна Андрей, — я заказал в вашей конторе услугу по привороту любимой девушки. Я выполнил все, что просила ваша ведьмочка, как ее, Криста? Прошел унизительную процедуру, выложил кругленькую сумму, а результата не получил! — Более того, — продолжил возмущаться Андрей, — любимая девушка сегодня уволилась из моей компании, и теперь я вовсе не смогу с ней видеться. Так что результат вашей работы не просто нулевой, а отрицательный! Я не за этим приходил к вам!

Закончив свою тираду, Андрей попытался вскочить с места.

— Сядьте и не дергайтесь, — приказал ему Петерс. — Если вы пришли за результатом, вы его получите, рано или поздно. При условии, что будете делать все, что вам говорят.

— А я уже выполнил все, что мне говорили! Но получил обратное! Вы сами убеждаете клиентов в том, что занимаетесь просто-напросто разводом и мухлежом. Это мошенничество! Может, вы не знаете, кто мой отец? Мой отец — Анатолий Белозерский. Мне достаточно ему только намекнуть, и вашу контору в миг все СМИ страны смешают с дерьмом. И я это сделаю, если в ближайшее время не получу нужный результат. Обещаю вам.

Колдун сидел молча, ни один мускул не дрогнул на его каменном, мертвенно-бледном лице, даже когда Андрей произнес свою самую страшную угрозу. Белозерский-младший привык, что имя его могущественного и влиятельного отца, владельца центрального телевизионного канала, трех рейтинговых радиостанций, нескольких влиятельных журналов и газет, у многих вызывает страх и трепет. Перед Анатолием Белозерским склоняли головы великие политики, деятели культуры и науки… Он мог провести мощную предвыборную кампанию президента или мэра, лидера партии, раскрутить никому не известную звезду так, что о ней начинала говорить вся страна, или, наоборот, организовать такой черный пиар, что человек начинал жалеть, что родился. Петерс не был исключением: он тоже понимал, что, несмотря на собственное могущество, в чем-то противостоять медиамагнату Белозерскому он не сможет. Колдун представил себе, какой вал разоблачительных передач и статей в один миг обрушится на его контору. И тогда прощай популярные ток-шоу, целые кинотеатры и стадионы, жаждущие все новых и новых сеансов магии от знаменитого Петерса… Этого допускать было никак нельзя.

Выслушав Андрея, колдун многозначительно скрестил руки на груди. Многочисленные перстни на пальцах блеснули таинственным светом.

— Мы поможем вам, не сомневайтесь, — как можно спокойнее и вкрадчивее начал он. — Должен сказать, что магия — гибкая вещь. Это не услуга сантехника, когда унитаз либо течет, либо нет. Эффект не всегда может проявиться сиюминутно, иногда надо подождать какое-то время. А учитывая то, что девочка уволилась… — Здесь колдун сделал многозначительную паузу. — Если девочка уволилась, могу заверить вас, что заговор действует. Просто она почувствовала к вам влечение и испугалась этого. Вы ведь, насколько я знаю, ее начальник. Скромная девушка, влюбившись в шефа, может элементарно спасовать. Тем более что сами вы не говорили ей о своих чувствах, о своих желаниях. Это элементарная психология, вы должны это понимать.

— Да, я не говорил ей напрямую. Но я дал понять ей, что она мне небезразлична. Я пытался, пытался… — Андрей запнулся.

Маг ухмыльнулся похотливой улыбкой. Его глаза говорили, что он понял, о какой попытке говорит его клиент.

— Да, но тогда получается, что вы сами ее спугнули, своей грубостью и неосторожностью. Получается, что напортачили вы, а не мы. Ведь женщины — существа загадочные, подчас не знаешь, что им может взбрести в голову. Но ничего, вы не отчаивайтесь. Подождите, мы еще поработаем над вашим делом, и вы увидите, как она сама приползет в ваши объятия. — Петерс, заранее предвкушая успех предприятия, потер ладони. — Только не надо бросать дело на полпути, это может быть чревато для вас неприятностями. Дело в том, что заклятия, оборванные на полпути, имеют свойство возвращаться к тому, кто ими воспользовался. И возвращаются они в виде различных болезней, неудач в бизнесе…

— Вы меня запугиваете?

— Ни в коей мере! Я обязан вас предупредить. Более того, насколько я знаю, мой помощник Ариман уже предупреждал вас. Вы же не вняли ему? Врач всегда предупреждает больного о возможных осложнениях в лечении, и никто не возмущается, что лекарства имеют побочный эффект. Никто не бросает лечение, а вы, встретив небольшое препятствие, малодушничаете. Ай-яй-яй. Нехорошо. — И колдун погрозил Андрею толстым указательным пальцем, на котором красовался самый большой и безвкусный перстень.

Андрей, у которого его выпад отнял, кажется, все силы, обреченно согласился:

— Ну, хорошо, подожду еще немного, но только если вы обещаете эффект.

— Будет вам эффект, самый эффектный эффект, не сомневайтесь. — И колдун засмеялся своему каламбуру мелким неприятным смехом.

Массивное тело его заколыхалось. Вдруг Петерс смолк, глаза его стали холодными и злыми.

— Надеюсь, я вам достаточно ясно все объяснил?

— Да, конечно, достаточно ясно. Я зайду через неделю, для меня это очень важно. Вы же сами сказали, что надо доводить дело до конца, — произнес Андрей, вставая с кресла, которое теперь выпустило его из своих объятий.

Колдун не пошевелился, он сидел как застывшая мумия. Его сильно навыкате глаза были наполовину прикрыты темными веками.

— Заходите, — громко ответил Петерс. А когда Андрей ушел, добавил:

— Если живы будете.

Глава 22

«Лекции шли тяжело. Игнатий чувствовал напряжение, он не мог сосредоточиться. Сегодня он совершенно не мог держать аудиторию. Студенты, видя рассеянность преподавателя, постепенно начали расслабляться: шуршали бумажками, хихикали, копались в мобильниках, ерзали и пересаживались с места на место. На галерке уже образовалась веселая компания задорных девчонок, усиленно строивших глазки своим приятелям. Игнатий несколько раз призывал аудиторию к порядку, но, стихнув на несколько минут, шум поднимался снова.

«Что сегодня со мной происходит? — думал Игнатий. — Я совершенно не могу читать лекцию, скоро меня освистают».

— Коллеги, прошу еще немного внимания, — крикнул из последних сил Игнатий, постучав указкой по кафедре. — До конца лекции осталось пятнадцать минут. Я понимаю, что это у вас четвертая пара и вы устали, но имейте уважение друг к другу и к своему преподавателю.

Последние слова он произнес почти в отчаянии. Игнатий окинул аудиторию близоруким взглядом, но вместо понимания увидел скучающие лица, отсутствующие глаза и жующие рты. Ему захотелось все бросить и уйти, хлопнув дверью так, чтобы с потолка посыпалась штукатурка. Но он Сдержал себя. Такое фиаско Игнатий терпел впервые, обычно ему легко удавалось удерживать внимание публики. Хотя читать лекции ему случалось и среди более разболтанной молодежи, уже после первой трети занятия студенты забывали про свои эсэмэски, а после пары буквально засыпали его вопросами. Игнатий получал от этого немыслимое удовольствие, ему нравилось дело, которым он занимался, и он любил предмет, который преподавал.

Но сегодня все было не так. Все пошло наперекосяк с ночи, когда ему приснился то ли сон, то ли явь. Неприятное ощущение от общения с мерзким Ариманом не давало ему покоя. Светозарный юноша, вручивший удивительный свиток, стоял перед глазами. Девушка со взрывом на голове, с которой он столкнулся на остановке, не выходила из ума. Она тоже была продолжением сна, Игнатий это уже понимал. Только вот не мог взять в толк, закончилось сновидение или он все еще находился в его власти. Видимо, эта рассеянная и жующая аудитория ему тоже снится, решил Игнатий. Сейчас смешаются все звуки и краски, а лица превратятся в свиные рыла с рогами и копытами.

Он машинально продолжил читать лекцию и поймал себя на том, что ищет сегодняшнюю незнакомку среди студентов. Что-то подсказывало Игнатию, что встреча с ней — знаковое событие в его жизни. Девушка с растрепанными волосами и странным взглядом еще сыграет в его жизни судьбоносную роль…

— Игнатий Павлович, вам нехорошо? Может, вам воды дать? — послышался где-то рядом участливый голос.

Игнатий вздрогнул. Перёд ним стояла одна из студенток, держа в руках пластиковую бутылку с минеральной водой. Только тогда он с удивлением увидел, что пара закончилась и студенты с шумом покидают аудиторию.

— Что вы сказали? — переспросил Игнатий.

— Я говорю, может, вам нехорошо?

— Нет-нет, все в порядке, я, кажется, задумался.

Тогда студентка прыснула от смеха и помчалась догонять своих подруг.

Глава 23

— Какого черта?! Криста!

— А что я такого сказала? — Криста обиженно пожала плечами.

— Да ты хоть понимаешь, кто его отец?! Нас с потрохами сожрут! Убирать его пока нельзя. Мокруха здесь не поможет.

Петерс метался по комнате, как огромный зверь в клетке. Его мантия развевалась, словно крылья некой птицы. А крючкоообразный нос дополнял сходство с кровожадным коршуном.

Криста полулежала на низкой и невероятно просторной кровати, застеленной черным бельем из тонкого китайского шелка. Ее полупрозрачный пеньюар из дорогущего кружевного шифона слегка прикрывал тело — ровно настолько, чтобы сильнее подчеркнуть наготу. Черные волосы были распущены и струились по молочно-белым плечам.

В ногах, сливаясь по цвету с бельем, тихо мурчал огромных размеров пушистый кот. Криста периодически запускала к нему за ухо руку с длинными, остро отточенными ноготками, нежно перебирая шерстку, — и кот от удовольствия прищуривал глаза, еще громче выражая почтение своей хозяйке. В другой руне ведьма держала бокал с французским вином, периодически отпивая из него аристократическими глотками.

— Не нравится мне все это. Как бы мы ни внушали этому мажору; что заговор действует, рано или поздно он поймет, что это не так. И тогда точно подключится его папанька, этот магнат. Он, конечно, не будет трубить, что мы надурили его сынка, но команда голодных псов-журналюг, жаждущих сенсации, по его команде нападет на нас сразу. И вытащит или состряпает что-нибудь жареное-пареное, что ударит по нашей репутации.

— Вот как? Великий маг боится медиамагната! — И Криста захохотала, запрокинув голову и откинувшись на атласные подушки, чуть не расплескав дорогое вино. — А как насчет того, чтобы навести на него порчу? Или подключить темных духов, Аримана, например? Разве орден в этом не поддержит нас?

— Криста, не будь дурой. Мы не можем выходить за рамки игры, иначе нам самим не поздоровится. Есть определенные законы, которые даже наш повелитель никогда не нарушает, тем более мы.

Маг сел в кресло и налил себе водки.

— Во-первых, орден уже не такой могущественный, как в древности. События двухтысячелетней давности покачнули нашу былую славу и могущество. Сейчас даже такие маги, как я, не имеют того высочайшего посвящения, какое было нормой прежде. Еще несколько столетий назад можно было встретить колдунов, которые могли принимать образ зверя или птицы, убивать одним взглядом, — теперь их не осталось. Люди содрогались от их могущества, они держали в страхе целые державы. Эти духи полностью подчинили себе род человеческий, целые народы, племена и даже цивилизации принадлежали ордену. — Эх, славные были времена, — вздохнул Петерс, опрокинув в себя рюмку водки.

— Врата были сломаны, увы, — продолжил маг. — Мы вынуждены это признать. Но война Денницы не закончена, наступит момент, когда он поглотит этот мир. Й тогда мы будем править новым порядком. Именно мы, посвященные, станем вечными властителями. Орден вновь наберет силу, это будет великая слава, великий звон победы. Последняя битва произойдет в долине Мигиддо, и мы победим. Тогда мы вновь возродимся, обретем истинную силу. Все законы будут изменены. Мир будет покорен нами, и уже никто не сможет нас одолеть. Мы, наконец, насытимся человеческими душами. Великий голод кончится, и это будет триумф. Славный пир, на который мы приглашены уже сейчас.

Глаза мага, с жаром вещавшего о победе сил зла, горели таинственным светом. Но уже через минуту глазницы его вновь потемнели, и лицо его вновь стало походить на застывшую маску мертвеца.

— За триумф! — Криста подняла бокал и залпом выпила остатки вина.

На минуту в комнате воцарилось молчание, тишину нарушал только мурлыкающий кот.

Петерс налил себе еще водки и выпил одним глотком.

— Да, но проблему все же придется решать. Причем заговор усилить больше нельзя. Я сегодня сделал самый сильный приворот, но она, оказывается, христианка, член ордена врага. И в этом вся сложность. Пока не наступила эра заката этого мира и время вечной ночи, мы не имеем над ними полной власти…

— Папочка, давай завтра заниматься этой проблемой. Твоя киска давно ждет тебя, — томно промурлыкала Криста. Она пошевелила бедрами и вытянула худую стройную ножку, давая понять, чего хочет.

— Нет, кисулька, не сегодня. — Петерс с озабоченным видом поднялся с кресла и холодно поцеловал ученицу в лоб. — Мне сегодня предстоит еще встретиться с владыкой и узнать от него, что делать дальше.

— Ну, папочка. — Криста обиженно вытянула губки. — Ты уже забыл, когда последний раз был со своей киской. — И она протянула к магу длинные тонкие руки, желая завлечь его в свои объятия. — Прошлый раз все было так сильно, так страстно. Я хочу страсти, я хочу огня…

— Я сказал — не сейчас. — И Петерс резко высвободился из объятий любовницы. — Дело важнее, не тебе объяснять.

Колдун выпрямился и быстрыми шагами направился к выходу.

Глава 24

Игнатий брел по улицам, не разбирая дороги. Его старые ботинки промокли почти насквозь, но он не чувствовал этого. После обеда заметно похолодало, подул промозглый ветер, и на улицах почти не осталось прохожих. Игнатий не поехал домой на троллейбусе, а решил пройтись, считая свое сегодняшнее состояние во время лекции следствием длительного переутомления. В последнее время он много работал над диссертацией. Плюс лекции в универе, практические занятия со студентами, зачеты, хронический недосып — все это могло негативно сказаться на самочувствии.

Игнатий никогда не обращал внимания на здоровье. Еще подростком он начал страдать сильнейшими головными болями. С годами он научился на них не реагировать, зато стало часто прыгать давление и болеть сердце. Впрочем, все это Игнатия не тревожило. Единственное, чего он боялся, это помрачения рассудка и, как следствие, неадекватного поведения. Он считал, что голова должна быть всегда ясной и работать как отлаженный механизм. А сегодня его рассудок внезапно дал сбой, что совершенно выбило Игнатия из колеи.

Он вроде бы шел по направлению к дому, но через час понял, что идет по незнакомым улицам, совершенно в противоположную сторону. Уже начинало смеркаться, к тому же пошел дождь, напомнивший Игнатию, что у него нет зонта.

Пока Игнатий решал, как поступить дальше, не начать ли срочно искать ближайшую станцию метро, случилось неожиданное — улицы начали принимать знакомые очертания. Игнатий понял, что находится в переулках Остоженки — да-да, там, где начался его вчерашний сон. Молодой человек даже понял, куда именно он идет — к дому с лепными звездами и нетопырями.

Игнатий рассмеялся:

— Теперь остается выяснить одну маленькую вещь: является ли мое теперешнее состояние продолжением сна. Либо, наоборот, это сон был явью и все происходит со мной на самом деле. Бред какой-то…

Игнатий остановился и изо всех сил хлестнул себя по щекам, потом еще раз. Он почувствовал боль, но больше ничего не произошло, так называемый сон не кончался.

— Как бы я хотел оказаться сейчас в своей кровати. Чтобы завтра позавтракать и мирно пойти на лекции, а не бродить здесь по этой слякоти, — произнес вслух Игнатий.

— Всегдашнее желание людей — проснуться в своей кроватке, поесть и делать то, что делают все, как стадо баранов, изо дня в день… — услышал он знакомый голос за спиной.

Игнатий вздрогнул и обернулся. Перед ним стоял Ариман собственной персоной. Все в том же лиловом пончо и странных джинсах, но на этот раз над головой он держал еще и огромный бордовый зонт. Игнатий еще никогда не видел таких зонтов. Что-то в нем было необычное… нечеловеческое. Прошло несколько мгновений, и Игнатий понял, что именно его удивило: зонт был живой…

Ариман тем временем напомнил о себе:

— Хочу еще раз представиться, ваш покорный слуга — Ариман. При этих словах он поклонился. — Давеча, если помните, мы немного общались. О, да вы, дорогой Игнатий, совсем промокли! Пожалуйте ко мне под зонт, нам все равно по пути. Вы ведь ищете дом с лепниной? Особнячок-с, он здесь, неподалеку.

Я как раз туда направляюсь. К тому же нам надо потолковать об одном очень занятном дельце…

Игнатий действительно промок и замерз. Темные улицы продолжал заливать дождь; между струями его еще и гулял промозглый ветер. Поэтому предложение укрыться под зонтом показалось Игнатию весьма заманчивым. Больше того, ему вдруг почудилось, что так он спрячется не только от потоков воды, но и от ветра и холода. Он хотел уже было сделать шаг навстречу Ариману, как вдруг встретился с ним взглядом.

Глаза нового знакомого Игнатия были пусты, словно за человеческим обликом скрывалась черная бездна.

«Это не человек!» — пронеслась в мозгу страшная догадка. В следующее мгновение он услышал спасительный голос:

— Не подходи к нему, беги!

Игнатий сорвался с места и помчался в противоположную сторону. Как добежал до метро, он не помнил, но, лишь оказавшись в его светлой и теплой утробе, Игнатий почувствовал себя в безопасности. Он перевел дух и уже спокойнее пошел к эскалатору.

Глава 25

Год назад

— Привет, Жанусик! — послышался в трубке бодрый знакомый голос, — Не узнала? Конечно, столько лет прошло. Ну что, угадаешь или подсказать?

— Димон! — вскрикнула Жанна.

— Удивлена? — захихикал голос.

— Если честно, то да. Какими судьбами? Как это ты вспомнил про меня?

— Соскучился, вот и позвонил. А ты все там же и так же? — явно иронизируя, спросил Димон.

— А я все там же и так же, — повторила за ним Жанна.

— Слушай, а хочешь я к тебе прямо сейчас приеду, а? Тебе чего захватить, шампусика или «крепыша»? — Димон не собирался ждать особого приглашения.

Повисла неловкая пауза. Жанна пыталась понять, хочет она или нет видеть у себя Димона.

Несколько лет назад они расстались очень нехорошо. Жанна была влюблена в Димку почти до беспамятства еще со школы. Но как обычно бывает, их роман закончился трагедией. Как натура впечатлительная, девушка страшно и долго ее переживала.

Жанна рослав детскомдоме. Когдадевочке было пять лет, ее мать лишили родительских прав. Какое-то время внучку растила престарелая бабушка, но потом, по немощи, была вынуждена отдать ее в детский дом. Мать вскоре скончалась от передозировки наркотиков, а потом умерла и бабушка, оставив Жанне однокомнатную квартиру в хрущевке на пятом этаже.

Когда Жанне исполнилось восемнадцать, она смогла покинуть ненавистный детский дом и переехать сюда. Детдом она и сегодня вспоминала с содроганием, хотя у нее там был близкий человек — директор Нонна Михайловна. Это она заметила художественные способности девочки и добилась того, чтобы живописи ее учили в лучшей в Москве художественной школе. Нонна Михайловна всегда верила в талант воспитанницы и прочила ей большое творческое будущее, за что Жанна была ей очень благодарна.

Вот там-то, в художке, Жанна и встретила свою первую любовь — Димку Шарова. Это был избалованный домашний мальчик, детдомовцы таких ненавидели — за то, что у них есть папа, мама, бабушка, дедушка, любимая собака, собственный мотик, плеер и прочие детские радости.

А Жанна любила Димку класса с седьмого. Вначале она тихо сохла по нему, а в классе одиннадцатом у них закрутилась настоящая любовь. Сразу после школы Жанна поступила в Суриковку и переехала, наконец, в свою собственную однушку — нищенскую, убогую, давно не ремонтированную, но свою собственную. И это было двойное счастье, потому что тогда у нее был еще и Димка. Казалось, это навсегда.

Именно Димке суждено было стать первым мужчиной Жанны. Тогда на все том же видавшем виды продавленном диване они предавались любви и наслаждались друг другом. Тогда они казались себе такими взрослыми, разбирающимися во всех тонкостях жизни. Как вдруг идиллия рухнула как карточный домик.

Димка ушел. Жанна как сейчас помнила тот октябрьский дождь, не перестававший лить вторые сутки подряд, когда Димка явился за своими вещами. Он ничего не собирался объяснять, просто собрал вещи в синюю спортивную сумку и оставил ключи в прихожей. Жанна осталась наедине со своим горем, дав волю слезам, как только за Димкой захлопнулась дверь. Она выла как зверь, каталась по полу, рвала на себе волосы, пока от бессилия не забылась тяжелым кошмарным сном.

Тогда она впервые увидела тот мир, который рисовала по сей день. Но самое первое видение отпечаталось в ее мозгу до мельчайших деталей. Место, в котором она очутилась, было странным. Какая-то хмарь вместо света. Серо-бурые то ли стены, то ли слои тумана. Время от времени рядом слышался звук лопающейся гитарной струны. Земля точно мертвая, ни травинки на ней. Да и земля ли это? Ноги стоят твердо, а топнуть или хотя бы провести ботинком черту невозможно. В воздухе — стойкий запах застарелой пыли…

Жанна очнулась на полу, и ей сразу захотелось написать то место, из которого она только что вернулась. Но сразу решиться на это она не смогла. Путешествия в страну странностей между тем продолжались. Бывали моменты, когда сны оставляли Жанну и она думала, что навсегда, но видения возвращались снова и снова.

Жанна пыталась забыть свою первую любовь, встречаясь с мужчинами из художественной тусовки, отправляясь в поездки автостопом по городам и весям. Этюды, песни под гитару, дреды и фенечки как символы внутреннего поиска… Горечь от предательства поутихла, но любовь не возвращалась, зато путешествия в страну странностей становились все навязчивее и регулярнее. После разрыва с Димкой работы Жанны перестали быть солнечно-радостными; впрочем, картины, полные мрака и темноты, пользовались даже большим успехом.

Однажды Жанна вернулась в свою квартиру после очередной тусовочной поездки. Девушка настолько устала от тяжелой дороги, что бросила в прихожей тяжелый рюкзак и заснула не раздеваясь. В ту ночь ее посетило самое яркое и страшное видение. Она стояла на краю пропасти, в которую с грохотом несся огромный водопад. Но леденила сердце даже не высота — бездна под ногами Жанны была заселена мерзкими духами. Они взывали к ней и манили к себе. Лишь невероятным усилием воли Жанна заставила себя очнуться от этого кошмара.

В то утро косички-дреды были нещадно срезаны и выброшены в мусорное ведро. Жанна встала к мольберту и принялась с поспешностью запечатлевать увиденное. Именно тогда она поняла, что ее сны — гораздо больше, чем просто сны, а отражение жуткой и вполне реально существующей действительности.

Вот уже год как Жанна жила затворнической жизнью. Старые друзья по тусовке были изгнаны из ее жизни вслед за дредами. Теперь она никому не звонила, кроме барыги Женича, никуда не ходила, кроме магазина, уволилась из художественной школы, где подрабатывала уроками живописи. Постепенно ей тоже перестали звонить, приходить и приглашать в поездки. Казалось, о ней всерьез и надолго забыли. И вдруг звонок — первая и до сих пор не забытая любовь.

У Жанны забилось сердце, во рту пересохло. Она сглотнула слюну, не зная, что ответить.

— Алло, Жанусик, ты меня слышишь? Ты там, что, умерла? Ну, короче, я щас приеду. Минут через сорок, о’кей?

Жанна не успела ничего ответить, как в трубке послышались короткие гудки.

Глава 26

— Пощади, владыка! — неистово кричал колдун, ползая по полу. — Пощади! — прохрипел он из последних сил. Очередной удар боли сразил его наповал. Петерсу показалось, что сейчас его живот лопнет и окровавленные кишки вывалятся на паркет, обдавая зловонием всю квартиру. Через секунду он очнулся и понял, что выпачкан собственными фекалиями, что они лезут даже изо рта. Это унижение было ужаснее любой боли и судорог.

А как красиво все начиналось, когда владыка благоволил к нему! Но это было в самом начале, когда он только принял посвящение. Петерс чувствовал упоение властью и силой, силой и властью. Это был полет, это была свобода, но после подписания окончательного договора, того самого, который является последней клятвой и считается точкой невозврата, все изменилось. Теперь встречи с повелителем приносили неимоверную муку и нечеловеческие страдания. Именно нечеловеческие, так как после подписания договора он перестал быть человеком. Он был уже полностью причастен темным духам, человеческим у него оставалось только тело. То тело, пусть уже и многократно поруганное, которое так ненавидит учитель. Потому как оно — творение врага.

— Пощади, — снова прохрипел маг. Его еще раз вырвало, на этот раз кровью, очередная страшная судорога пронзила тело. Но повелитель молчал.

— Прошу тебя… — взмолился обессиленный Петерс. Я ведь выполнил все условия — двенадцать человеческих жертв у твоего алтаря. Но силы мои иссякают. Я не могу сделать элементарный приворот только из-за того, что привораживаемая женщина находится в стане нашего врага.

— Я сыт бомжами и алкоголиками. Ты хотел задобрить меня душами человеческого отрепья? Душами низших отбросов, которые никому не нужны? Разве только нашему сердобольному Врагу, который, как Он говорит, любит всякую душу Своего творения. Но сейчас речь не об этом. Мне нужна последняя, тринадцатая жертва. Только тогда ты получишь власть над последователями Врага.

Воцарилась тишина, боль прошла. Петерс медленно поднялся и, шатаясь, побрел в ванную. Через час, закутавшись в теплый халат, он сидел в кресле перед камином. Его знобило, голова отяжелела, руки и ноги налились свинцом.

— Привет, Петерс, — послышался как всегда бодрый голос Аримана.

— А, это ты дружище? — устало проговорил колдун, приподняв отяжелевшие веки.

— Ты что-то плохо выглядишь, Петерс, — сказал Ариман, устраиваясь в кресле напротив. — У меня к тебе разговорчик серьезный, но ты, похоже, совсем раскис?

Петерс ничего на это не ответил, лишь повел бровью в сторону Аримана. Будь у него хоть немного больше сил, он бы ни за что не позволил разговаривать с собой таким тоном.

— Ты зря игнорируешь меня, Петерс. Разговор касается как раз твоего последнего общения с владыкой. Я принес тебе некоторые наводки, как действовать дальше.

Волю повелителя не исполнить было нельзя. И Петерс заставил себя ответить:

— Да? И что ты хочешь мне сказать? Я весь внимание.

— Тринадцатая жертва! Вот о чем я тебе хочу сказать. Меня послал владыка дать тебе подробные указания.

Петерс напрягся, видно было, как у него заходили желваки на щеках.

— Тринадцатая жертва, Петерс, — и ты получаешь власть над станом Врага. — Ариман захихикал своим мерзким смешком.

— О, Петерс, я вижу, ты боишься этого решающего шага. Знаешь, в чем твоя проблема? В том, что и принося эти двенадцать жертв, ты боялся. Ты выбирал самые отбросы человеческого общества потому, что это просто, доступно, а главное — безопасно. Ты трус, Петерс, жалкий трус. Владыка только по своему долготерпению принял от тебя эти жертвы.

— А как действует не трус? — спросил колдун, устало потирая переносицу.

— Ты меня спрашиваешь? О, Петерс, ты не перестаешь меня удивлять. Находясь на столь великой ступени посвящения, ты не перестаешь малодушествовать. Это позор, полное позорище для тебя лично. Вспомни нашего верного слугу, который, не имея ничего, выточил меч, нанеся на него имя и число имени верховного. И в самый главный и мерзейший праздник врага, когда его верные слуги думают, что празднуют победу над смертью и адом, нанес сокрушительный удар трем его избранникам, причем таким, которые находятся в высшем воинстве врага. Три монаха были в одночасье принесены в жертву. А ты? Оцени то, что делаешь ты…

— Я готов сделать все, что велит мне владыка, — как можно тверже произнес Петерс. — Тринадцатая жертва — ты сказал, что дашь мне разъяснения по этому поводу. Я жду их. — Колдун уже взял себя в руки и, зная, что Ариман специализируется на унижениях, прежде всего стремился прекратить их.

— О, Петерс, браво! — Ариман захлопал в ладоши. — Со мной, помощником своего владыки, с одним из верховных духов, ты разговариваешь как с мальчишкой? Твое дело — слушать и внимать, внимать и слушать, а не показывать свое скудоумие. Но я не буду больше тратить время впустую…

Глава 27

Год назад

Жанна ждала звонка в дверь и все же вздрогнула, когда он раздался. Димон появился через полчаса, даже раньше, чем обещал. У девушки забилось сердце, она вспомнила тот момент, когда Димка уходил. Жанна не хотела новых переживаний по этому поводу. Все эти годы она старалась вычеркнуть его из своей жизни и памяти. Ей это почти удалось. И тут его принесла нелегкая… Зачем? Если бы Димон не бросил трубку, она точно сказала бы ему, чтобы не приезжал, чтобы не смел переступать порог ее маленькой крепости, ее раковины, в которой она прятала свою жизнь и которую берегла, как зеницу ока, от жизненных штормов.

Жанна трясущимися руками повернула дверной замок.

— Привет, — как можно суше произнесла она, всем видом демонстрируя безразличие. — Ну, заходи, коль приехал.

— Жануха! — заверещал Димка, пытаясь обнять ее. — Сколько лет, сколько зим! А ты не изменилась — все такая же, как была тогда, в восемнадцать лет.

— Ты тоже не изменился, — уклоняясь от Димкиных объятий, сказала Жанна и поспешно ушла на кухню.

— Что-то ты неприветлива, а я вкусностей притащил два мешка и бухла, — тарахтел Димон, протискиваясь с пакетами по узкому коридору. — Ну прости, незваный гость хуже татарина, но я к тебе с самыми что ни на есть теплыми чувствами. — Давай забудем былое и выпьем за встречу, — говорил Димка, одновременно выкладывая из пакетов нарезки, закуски, ставя на стол бутылки.

Жанна стояла спиной к окну, скрестив на груди руки, и молча наблюдала, как Димон заполняет ее холодильник и раскладывает снедь на столе.

— «Крепыша» взял, «Мартель ХО», ты, наверное, отродясь такого не пила, а это «Асти», полегче, но тоже хорошая вещь. Нарезочка, колбаска копченая, сыр «Дор-блю». Слушай, Жануха, что ты стоишь как вкопанная? Помоги на стол накрыть! Впрочем, не надо, я и так все здесь помню. На кухне, я смотрю, у тебя ничего не изменилось за десять лет, даже посуда та же.

— А меня все устраивает, — наконец прервала молчание Жанна, нервно поведя плечами.

— Да я не в упрек. Садись за стол, все готово. А рюмки у тебя где? Все, нашел. Жанух, садись, наконец. Начинаем с крепенького, потом пойдем на понижение, — тараторил Димон, разливая коньяк по рюмкам.

У Жанны от запахов такой снеди закружилась голова, но она пока не спешила к столу.

«Может, выгнать его? — думала про себя Жанна, глядя на суетящегося Димку. — Чего приехал как снег на голову? Да еще с кучей жратвы… Может, и правда, соскучился?» Недолго поразмышляв, Жанна все же решила уступить своей гордости и посидеть с Димкой. Тем более что такая еда и тем более коньяк для нее действительно были редкостными деликатесами, она и вспомнить не могла, когда ела подобное.

— Ну, за встречу! — произнес Димон и, не дожидаясь ответа Жанны, залпом опрокинул в себя стопку конька. Потом крякнул, пожевал дольку лимона, не преминул сказать избитое: «После первой и второй перерывчик небольшой»…

— Теперь за тебя, Жанух. — Димон так же резко осушил и вторую рюмку. — Чтобы у тебя было все. Ну, давай приступим к трапезе, я голодный как волк.

Жанна выпила рюмку, пожевала кусочек сыра и, глядя на выпивающего и жадно уплетающего еду Димку, подумала: «Блин, и это ничтожество я когда-то любила. Как меняются взгляды со временем…»

Димка за десять лет сильно изменился: постарел, обрюзг, отрастил пивное брюшко. Вид у него был достаточно потасканный. А ведь ему не было еще и тридцати.

«Да, — продолжала думать Жанна, — и об этом убожестве я плакала».

— Слушай, Дим, а ты что приехал так внезапно? — спросила она, стараясь не показывать своего отвращения к сидевшему напротив типу.

Жанна умела ценить даже мало-мальски хорошее отношение к себе. Она встречала его очень редко, особенно когда жила в детском доме. А тут человек приехал, привез кучу вкусностей, забил ими холодильник. Теперь неделю, а то и две можно в магазин не ходить, смаковать деликатесы…

«Может, он прощения хочет попросить, — думала Жанна, пытаясь посмотреть на гостя другими глазами, — мало ли, может, совесть замучила…» Тут она встретилась с достаточно захмелевшим Димкой взглядом.

«Ну, нет, совесть тут ни при чем, раскаянием тут и не пахнет, — усмехнулась про себя Жанна. — Ладно, посмотрим, что дальше скажет».

Жанна, в тон Димону, залпом осушила вторую рюмку. С непривычки у нее закружилась голова, жар разлился внутри живота, и Жанна поняла, что ей сейчас станет хорошо.

— Ну, расскажи, Жанка, как жива-здорова? — приступил к разговору Димон.

— А что мне рассказывать, ты и так все видишь, ничего особенного. Ты лучше про себя расскажи, я ведь о тебе ничего за это время не слышала.

— Да что я, — Димон махнул рукой, как это делают алкоголики. — Жизнь — дерьмо, можно сказать, полная ж…

— Что так?

— А вот так, не складывается жизнь, не везет мне пока.

— В чем не везет?

— А во всем. Женился — развелся. На работу пошел — уволился, на другую пошел — уволили, на третью пошел — еле ноги унес. А сейчас вот подрабатываю маленько.

— А на какие шиши такое изобилие принес? Я думала, ты как минимум топ-менеджер, — слукавила Жанна, глядя на видавшие виды Димкины джинсы и дешевую китайскую толстовку.

— А это потому, что я не жмот, — важно произнес Димон. — Если у меня есть бабки, я покупаю, что хочу. Хотел тебе приятное сделать. Я ж тебе говорю — подработки разные бывают, сегодня одно дельце прокрутил, и к тебе. Хотя знаешь, Жанка, я к тебе по делу. Беда у меня. — И глаза Димки покраснели и налились слезами.

— Что за беда?

Димка пустил слезу, смахнул ее со щеки, словно застеснявшись, выдержал паузу и произнес:

— Мать у меня заболела — рак. Операция нужна, потом химия и это, как его, облучение.

— Ужас какой, — искренне посочувствовала Жанна. — А врачи что говорят?

— Врачи говорят, что прогноз хороший, вовремя обнаружили. Если все сделать, то жить будет, почти девяносто процентов дают. А если не делать, то умрет через год-полтора в страшных муках. Да вот беда, операция пятьсот тысяч стоит.

— Чего пятьсот тысяч? Долларов, что ли?

— Да нет, рублей, но их у меня нет, а мать спасать надо. И я один у нее. Отец на пенсии, сам еле-еле, а больше у нас никого, ни родственников, ни друзей.

— А что ж ты тогда деликатесов накупил, деньги тратишь? — спросила Жанна.

Димон удивленно посмотрел на нее:

— Слушай, Жанка, ты меня удивляешь! Эта жратва пять тысяч стоит, а мне надо пятьсот. Тут экономь, не экономь — не поможет.

— А что поможет?

— Ты поможешь.

Теперь уже Жанна вытаращила на Димку удивленные глаза:

— Я? Чем я могу помочь? У меня заработки еще более случайные, чем у тебя.

— А мне твои заработки и не нужны, от тебя вообще ничего особо не требуется. Слушай, Жанка, умоляю тебя, помоги мне мать спасти, помрет ведь.

— Так что тебе надо-то?

— План такой: я, типа, возьму в банке кредит на эту сумму. А тебе только всего лишь поручителем выступить.

— Поручителем? Это как?

— Жанка, ты чего, в лесу живешь? Это элементарно, ты, типа, за меня в банке поручаешься, ну, подписываешь бумаги, что давно меня знаешь, что я этот кредит им отдам. Ну, то есть ручаешься за меня. Вот и все. Элементарно, Ватсон.

— Слушай, ну, я не знаю даже, может, ты еще кого-нибудь найдешь, посолиднее, что ли, — запереживала Жанна. — Я боюсь, меня не возьмут к тебе в поручители. У меня вид непредставительный.

— Да не нужен там твой вид, блин, представительный. Им главное — гражданство да прописка московская. У тебя это все есть.

— Ну а отдавать-то ты как кредит собираешься? Ты ж говоришь, что работы у тебя нет нормальной? — задала ему Жанна очень практичный вопрос.

— О, это ваще не проблема. Помнишь Мишку Рогозина, ну одноклассника моего? Мы еще с ним однажды замутили, он тачку отцовскую разбил, так я ему помогал «мазу» придумывать. Сказали, что, мол, угнал кто-то машину. А я ее в заброшенный гараж засунул. Ну, дня через три его отцу менты позвонили и сказали, что, типа, тачка ваша нашлась, только битая немного. Так вот он мне до сих пор благодарен. У него теперь бизнес рыбно-икорный на Камчатке, ну, ты понимаешь, на икре с рыбой люди миллионы заколачивают. Бабки рекой льются. В общем, он мне предложил войти в долю, ну, там, людей нужных найти, с кем надо свести. Короче, через год-полтора я заколочу ляма два как минимум. Кредит через год точно выплачу. Но это через год, такие дела быстро не делаются. А мать оперировать срочно надо, с раком не шутят, он год ждать не станет. — И глаза Димона вновь покраснели.

— Ну, если только ради твоей матери. Если честно, не хотела бы я что-то подписывать, — замялась Жанна, чувствуя в просьбе Димона какой-то подвох.

— Жанусь, ты у меня одна осталась, пожалуйста, помоги ради матери.

С этими словами Димка взял ее ладони в свои и поцеловал пальцы. У Жанны забилось сердце, откуда-то нахлынули старые чувства. Голова кружилась уже не только от выпитого. Димка говорил какие-то ласковые слова, потом остался на ночь… Утром ушел как ни в чем не бывало. А на следующий день они поехали в банк, и Жанна подписала там какие-то бумаги, а какие, и сама не поняла.

Глава 28

Итак, не будем тратить время впустую, все это разговоры в пользу бедных. К тому же мне изрядно надоело тратить на тебя время, — заносчиво проговорил Ариман. — Работаешь, работаешь, а получается, что все старания напрасны, потому что такие, как ты, своими неумелыми действиями все запарывают. Ты, наверное, уже и забыл, что наша задача — приблизить конец этого мира, приблизить наступление великого торжества тьмы над светом. А из-за таких, как ты… — Ариман вдруг замолчал.

Петерсу очень хотелось поскорее закончить тяжелый для него разговор. Он повторил то, что говорил раньше:

— Если наш господин требует тринадцатую жертву, он ее получит.

— Что ж, давай попробуем, — усмехнулся Ариман. — Он по-прежнему сидел в кресле, но стал почти невидим, словно от него осталась одна тень, как и подобает темному духу. — Тринадцатая жертва — это мужчина и женщина, — произнес он торжественно.

— Мужчина и женщина? Значит, это две жертвы! — удивленно воскликнул Петерс.

— Ты будешь со мной спорить? Сиди и внимай тому, что слышишь, — прикрикнул на него Ариман. — Тринадцатая жертва — это мужчина и женщина, которые нужны нашему владыке. Если они не будут уничтожены, они станут одной плотью и по заповеди Врага родят ребенка, который вырастет и приведет к Врагу целый народ. А народец этот живет пока полностью под нашей опекой, ходит во тьме и собирается ходить в ней до скончания века. Что нового для тебя в том, что Враг заповедовал слугам распространить Свое учение по всему миру? Мы во что бы то ни стало должны это предотвратить. Убей их, принеси их в жертву нашему господину. Они не должны встретиться, их ребенок не может появиться на свет. И еще: если женщина успеет стать членом ордена врага, все пропало. Жертву надо принести до того, как она примет крещение.

— Кто же эти мужчина и женщина?

— А это ты уже должен понять сам. На то ты и маг высокого посвящения. — Ариман усмехнулся, и Петерс снова почувствовал себя униженным. — Ты сразу почувствуешь, что это она, едва встретившись с женщиной. Но начать искать ее ты должен уже сегодня. Времени у тебя нет. Я буду так добр, — Ариман снова осклабился, — что постараюсь облегчить тебе работу, устранив мужчину. Мне очень мешает его Ангел Хранитель, о котором сам парень даже не подозревает, но я, как всегда, справлюсь. Твоя же задача — вычислить женщину и принести ее в жертву. Надеюсь, тебе все понятно?

— И еще запомни, — не унимался Ариман. — Они не должны успеть окончательно перейти во вражеский стан. Если это произойдет, мы будем бессильны помешать Врагу в Его промысле. Выполнишь свою миссию — станешь одним из величайших магов на земле. Не успеешь до мерзейшего вражеского праздника — будешь уничтожен. Как видишь, все согласно договору, так что ничего личного, все по закону.

Последние слова Ариман проговорил с видимым удовольствием. А закончив, наконец, свой монолог, окончательно стал невидимым.

Маг сидел неподвижно, прикрыв глаза. Он не знал, что Ариман, как слуга отца лжи, солгал ему, будто, выполнив страшную миссию, колдун получит власть над христианами. Это и впрямь было вожделенной мечтой Петерса. Но только мечтать об этом мог и сам отец лжи…

Петерс еще долго сидел у потухшего камина. Он пытался понять, где искать нужную ему женщину. Приступать к делу надо было немедленно.

Глава 29

Игнатий вернулся домой, напился горячего чая, с головой забрался под одеяло и заснул крепким сном безо всяких сновидений. Таким сном, какой случается после сильного переутомления или длительного недосыпа. Он проспал как минимум десять часов и проснулся от того, что яркое мартовское солнце слепило ему глаза. Игнатий помчался на кухню, чтобы сварить себе кофе и приготовить завтрак. Есть ему хотелось так, как будто он был голоден три дня.

Вчерашние события казались Игнатию далекими и не слишком реальными. Сегодня, глядя на залитый солнцем город и вдыхая чудесный аромат закипавшего в турке кофе, он думал, что и странный сон, и его хождения по улицам — всего лишь наваждение от переутомления. Надо будет подумать, как упорядочить день, чтобы находилось время для отдыха, решил он.

А пока Игнатий пил кофе с жирными сливками и, не отрываясь, смотрел в окно. Там в сизой утренней дымке раскинулся его любимый город. Игнатий жил на двадцать третьем этаже, и из его окон открывалась потрясающая панорама. Он видел дороги, знаменитые московские высотки, свой любимый универ, Останкинскую башню, напоминавшую шприц… Ему с детства казалось, что этот шприц вот-вот проткнет небо и сделает ему укол. Чуть ближе виднелись купола старинного монастыря, и уже совсем рядом — излучина Москвы-реки. Льда на реке уже не было, но судоходство еще не началось. Игнатию очень нравилось смотреть, как начинают бегать по реке трамвайчики, прогулочные катера и длинные баржи, груженные песком.

Эту квартиру он очень любил именно за то, что она находилась на последнем этаже, дававшем возможность любоваться пространством неба реки и города. Здесь, на кухне, были потрясающие закаты, а в комнате, где он спал, удивительные рассветы, приглашающие начать новый день.

Былау Игнатия и еще одна тайна. Он любил бывать на крыше своего дома. Крыша запиралась на большой амбарный замок, но от него у Игнатия были ключи. Однажды за небольшую мзду он купил их у местного дворника-таджика Бахрома. Правда, кроме Игнатия, всегда находились желающие попасть на крышу, особенно в дни праздничных салютов, поэтому замок периодически спиливали или срывали. Тогда Бахром вешал новый замок, а дубликаты ключей передавал Игнатию.

Часто, устав от трудового дня, Игнатий брал с собой бутылку белого вина, немного сыра на блюдечке и отправлялся на крышу. Он смотрел на первые зажигавшиеся над Москвой звезды, как в окнах домов загораются многочисленные огни, мигают светофоры на перекрестке, едет бесконечная вереница машин через мост над Москвой-рекой… В этот момент Игнатий чувствовал себя самым счастливым человеком, причастным некоей тайне. Вот прекрасный город — он лежит перед ним словно на ладони, открытый всем ветрам, под синевато-черным куполом звездного неба. Вот жизнь этого города, огни в окошках, за которыми люди со своими судьбами. Они ужинают, общаются, собираются^спать… А здесь крыша, и она тоже живет своей собственной жизнью, неведомой для тех, кто остался внизу.

Включается мотор лифта, крякает, посвистывает и замолкает. Доносятся запахи с кухонь, воркуют голуби на чердаке, и дует ветер. Свободный, вольный ветер, такой, какого не бывает там, внизу, на улицах города…

Игнатий ложится на черный рубероид, еще теплый от солнца, закладывает руки за голову и смотрит в синеющее небо. В такие моменты хорошо размышлять над смыслом жизни и чувствовать прикосновение к чему-то вечному, что находится там, дальше, гораздо выше этой крыши московской многоэтажки…

Мысленно побывав на любимой крыше, Игнатий подумал, что пора проверить замок и, если его поменяли, сходить за новым ключом к Бахрому. А потом он примется за привычные дела и все забудется — все, что произошло за последние дни. Вот сейчас наконец он выспался — не работал всю ночь напролет над диссертацией, не готовился к лекциям. Одним словом, отдохнул, стряхнул с себя усталость и теперь готов взяться за работу с новыми силами.

Игнатий налил себе еще кофе, сделал бутерброд с сыром и закрыл глаза от удовольствия.

— Хорошо то, что хорошо кончается, — сказал он вслух. — Никаких Ариманов, никакой Страны четырех рек и прочего не существует. От неприятных снов остаются такие же воспоминания. Но и они со временем проходят. У меня защита через два месяца, а я забиваю голову всякой чушью. Надо реально мыслить и быть реалистом.

— Реальность не всегда зависит от человеческого субъективного мнения, как бы человеку этого ни хотелось, — послышался голос совсем рядом.

Игнатий вздрогнул.

— Игнатий, тебе есть над чем задуматься. Твое сердце ищет истину. Ты, носящий на себе имя Богоносца, должен искать Страну четырех рек. В ней ты найдешь драгоценный камень, в котором заключена суть твоей жизни. Иди, Господин рассвета открыл для тебя путь.

— Но почему я? Я не готов. Сейчас у меня много дел. Лучше как-нибудь потом…

— За тебя просил святой Игнатий, и ты должен идти сейчас же. Все времена сошлись в это мгновение. Да и какое дело может быть сравнимо с бессмертием?

— А если я не захочу, что мне будет?

— Если не захочешь, вода твоя обратится в пыль, сердце будет пронзено черным мечом и все радости обратятся в величайшую беду.

— Но что мне делать? Где дорога в эту страну? Я не встречал упоминаний о ней на картах. И в исторических книгах тоже… Идти туда, не знаю куда, чтобы найти неизвестно что?..

— Посмотри, что у тебя в руках. Возьми и читай. Действуй, и Верховный Властелин будет с тобой.

Игнатий стоял у окна и держал в руках Библию.

— Так просто, — улыбнулся про себя Игнатий. Он еще раз потрогал коричневый переплет книги и задумался над услышанным.

«Значит, вот оно как. Путь указывает эта Книга. Никогда бы не подумал, что это так просто. Что идти далеко не нужно, вот она», — размышлял про себя Игнатий.

Глава 30

День начался с неприятного звонка. Звонили из банка, того самого, в котором год назад Димка взял кредит, а Жанна расписалась как его поручитель. Равнодушный голос молодой девушки сообщил, что Шаров Дмитрий Евгеньевич не произвел ни одной выплаты по кредиту и теперь кредитный долг, согласно договору, переходит к поручителю.

ЖанНа была в шоке. Она ходила по квартире взад и вперед, пытаясь осмыслить то, что услышала. На возражение Жанны, что у нее нечем платить, банковская служащая все тем же невозмутимым тоном ответила, что у поручителя имеется в собственности недвижимость в виде квартиры, поэтому поручитель в состоянии в ближайшее время погасить кредит со всеми процентами.

— Господи, ну за что?! — восклицала Жанна, кусая пальцы. — Как он мог так поступить? Он опять меня предал, кинул. Подлец. Как я могла тогда так повестись? Мать его стало жалко. А может, у него что-то случилось, что он не смог выплатить кредит? — На нее нахлынула волна жалости к неудачнику Димке, который ни работу, ни личную жизнь устроить не способен. Жанна бросилась лихорадочно искать телефоны Шарова.

С того дня, как она подписала поручительство, они с Димоном не виделись и не созванивались. Жанна давно уже не переживала по поводу отсутствия контактов с ним, это общение ей уже было не нужно. По своей наивности она быстро забыла, что подписывала в банке бумаги. Димка тогда напел ей, что это, мол, ни к чему не обязывает, пустые банковские формальности. Дескать, за все отвечает тот, кто берет деньги. А дальше шли прибаутки про больную маму, про операцию, про мамино скорое выздоровление и, конечно, про приятеля Мишку, который взял Димона в икорно-рыбный бизнес. После банка они посидели в кафе — скорее так, для приличия, чтобы не разбегаться сразу. Димка продолжал заливать о том, как он теперь заживет, что икорный бизнес беспроигрышный вариант, что он, как только бабла настрижет, отблагодарит и ее, Жанну.

— Я тебе ремонт в квартире сделаю классный, обстановочку замутим, вот увидишь. Потом махнем куда-нибудь, хоть на Канары, а можно на Гоа. Египет дерьмо, в Египет я тебя не повезу. Жанка, прикинь, мир посмотрим, яхту кайфовую снимем, будем на ней кататься, — без устали тарахтел Димка, потягивая пиво из полулитровой кружки.

Жанне он тогда заказал суши-роллы, которые она никогда в жизни не пробовала. Она молча ела диковинную еду, улыбалась и не слишком внимательно слушала бывшего возлюбленного. Жанна и верила, и не верила ему, единственное, чего она никак не могла предположить, — что он ее вот так подло обманет.

«А может, у него что-то случилось? — пыталась ухватиться за соломинку Жанна, которая все еще надеялась на Димкину порядочность. Она лихорадочно листала записную книжку, куда записала его телефоны. — Надо ему позвонить и все выяснить. Это недоразумение какое-то, не может быть, чтобы меня заставили продать собственную квартиру из-за какого-то чужого кредита».

Тогда они вышли из кафе и спокойно расстались. Димка обещал звонить, сообщать о здоровье мамы и успехах на рыбном поприще. Он не стал провожать Жанну до дома — чмокнул ее в щеку и помчался в сторону метро.

— Жануська, пока! До скорого! — крикнул он ей уже через дорогу.

Жанна быстро забыла ту встречу. Димон ей не звонил, она ему тоже, это был ее принцип. К тому же Жанне было ни до кого, она уже начала жить своей странной ночной жизнью.

Оба его телефона были заблокированы.

— Я так и знала, — произнесла Жанна в отчаянии, отшвырнув трубку. — Этот козел опять меня кинул.

Потом она порылась в записной книжке еще и нашла старый домашний номер Шарова. На него она не звонила уже больше десяти лет, с тех пор, как они расстались. Жанна набрала номер. Трубку сняли на удивление быстро.

— Алло, — ответил пожилой женский голос.

Через пять минут Жанну охватило еще большее отчаяние. Оказалось, что мама Димона практически здорова, ей не нужна была никакая операция, а ее ненаглядный сынок дома не появляется. Мама, так же как Жанна до недавнего времени, свято верила, что сын уехал на заработки на далекую Камчатку делать тот самый икорно-рыбный бизнес.

Жанна нажала кнопку отбоя и обхватила руками голову. Она все еще не могла поверить, что Димка конченый подлец, пытаясь утешить себя мыслью, что кредит он действительно собирался выплачивать сам. Просто в силу каких-то обстоятельств не смог это сделать…

«Может, у него что-то случилось, — думала Жанна, — ведь его самого могли кинуть, он такой доверчивый».

— Да, но мне теперь расплачиваться за чужие глупости! — вспомнила она свое главное горе. — Жила себе горя не знала, а теперь нате, платите по счетам, продавайте хату, ступайте на улицу.

Жанна заплакала как ребенок — заплакала не от того даже, что ее так легко и просто обманули, а от того, что она одинока настолько, что ее любой может обвести вокруг пальца. И все только потому, что на этом свете у нее нет ни одной родной души. До сих пор Жанна верила хоть в какую-то общечеловеческую справедливость — и вот получила очередную пощечину от жизни. Просто потому, что была добра и доверчива.

Немного придя в себя, Жанна набрала телефон Женича.

Трубку долго не снимали, и, когда Жанна хотела уже нажать кнопку отбоя, послышался сонный голос:

— Алле, чего надо?

— Женич, ты? — почти заорала Жанна.

— Ну я, мать твою наперевес. Чего трезвонишь так поздно, белены объелась? Ты на часы давно смотрела?

— Прости, Женич, я поздно? — недоумевала обескураженная Жанна, морщась от безысходности.

— Жанка, ты опять с дуба рухнула. Еще как поздно, ночь на дворе. У тебя совсем крышу снесло, творческая личность. Что у тебя опять? Давай быстро.

— Ой, Женич, прости, я разбудила тебя, давай завтра позвоню.

— Да ладно, все равно уже сон перебила. Говори, что у тебя, что за переполох. Если опять натюрморты, то не возьму, те еще не продались. — И Женич демонстративно зевнул в трубку.

— Нет, Женич, не натюрморты. Ты говорил, что мистику спрашивают, так вот у меня мистика. Много, Женич, много мистики.

— Ты, Жанка, мать твою, видать, обдолбалась. Не было у тебя мистики, ты мне все натюрморты впаривала, — пробормотал барыга и уже хотел повесить трубку.

— Я не обдолбалась, — неожиданно резко сказала Жанна. — И если я тебе натюрморты впариваю, это не значит, что у меня ничего другого нет.

Женич тоже не ожидал от нее жесткости в голосе.

— Ладно, Жанка, не дуйся, мы с тобой не первый год вместе щи хлебаем. Что за мистика, выкладывай. Почему молчала?

— Не хотела продавать, вот и молчала.

— А сейчас че, захотела? — И Женич мерзко захихикал.

— Захотела.

— Ладно, завтра я заеду, позырю, что у тебя. Может, и возьму, но ничего не обещаю. Ну, давай, покедова, бабанька. — И Женич нажал отбой.

Жанна еще долго ходила по квартире и не находила себе места. Она ненавидела Женича с его толстым вечно потным телом, ненавидела его ублюдочное выражение «мать твою наперевес». Впрочем, ей ли теперь обо всем этом думать, главное — деньги достать.

Одышливый Женич заявился к Жанне уже утром. Взобравшись на пятый этаж, он практически совершил подвиг, после которого никак не мог отдышаться.

— Жень, может, тебе воды или чая? — услужливо предложила Жанна.

— Водички, водички мне, а можно и водочки, — пропыхтел Женич и плюхнулся на диван. Диван издал громкий жалобный стон — Жанне показалось даже, что ему пришел конец.

— Насчет водочки шучу, я днем не пью. Ну, показывай, показывай, что у тебя, — уже почти отдышавшись, произнес Женич, жадно оглядывая комнату.

Жанна поставила перед барыгой три картины, самые первые.

Женич заерзал на диване, засопел. Потом достал очки, водрузил их на нос и с важным видом принялся смотреть.

— Я не понял, Жанка, а где ты раньше была? На эту ж тему сейчас у всех стоит. Мистика, запредельщина всякая… А, Жанка? Ты че молчала-то?

— Женич, я не поняла, ты берешь или нет? Или я другим звоню, — резко перебила его Жанна, нервы у которой были на пределе.

— Э, ты погоди! «Другим звоню», «другим звоню»! — перешел на фальцет Женич. — Я же еще ничего не сказал, спросил только, что молчала и не продавала. Я же вижу: не вчера ты их написала. — И Женич поднял на нее вопрошающие глаза.

— Так ты берешь или нет? — Жанна совсем выходила из себя.

— Да, беру, беру все три за полтос.

— Что, с дуба рухнул? Какой полтос, сотня, и без разговоров. У меня другие за сто двадцать забирают, — опять соврала Жанна. — Это я тебе еще так, по дружбе, — добавила она, давая понять, что сегодня у нее разговор короткий.

Женич широко раскрыл глаза, а вместе с ними и мокрый рот:

— Жанка, ты меня грабишь! Ты меня без ножа режешь. Да я тебя… Ничего себе по дружбе. — Он вытер пот и еще больше запыхтел, раздумывая. — Ладно, полтос сейчас, остальное через неделю.

— Через два дня, — произнесла Жанна. — И точка.

— Идет, — прошептал Женич, только при условии — ты покажешь, что у тебя еще есть. Я вижу, что это не все.

Жанна открыла еще несколько картин, стоявших у стены.

Женич вскочил с дивана и принялся разглядывать работы.

— Охренеть, охренеть. Сюрреализм офигенный, Сальвадор Дали в юбке! Давай пока никому не показывай, я у тебя все возьму, — бубнил он, смахивая пот, который уже струями катился в глаза.

— Скорее, реалистическое изучение перспективы, — хмыкнула Жанна.

— Не важно. Важно, что это тема, это круто и это берут. А это что за портрет? — спросил Женич, кивая на мольберт.

— Портрет, — произнесла Жанна, пожав плечами.

— На Ван Гога похоже, у тебя дикое смешение стилей, — хмыкнул Женич. — Знакомый, что ли?

— Яне знаю его, — как можно равнодушнее ответила художница. И поспешила тут же добавить: — Он не продается.

— Ты сумасшедшая, точно. Впрочем, все художники немного того. Не боишься кончить, как Ван Гог? Ладно, давай картины, я пошел, портрет все равно не взял бы, не беспокойся. Вот бабло, можешь не пересчитывать, точность — вежливость королей.

— Остальное послезавтра, — напомнила Жанна, выпроваживая потного коммерсанта за дверь.

— Без ножа режешь, без ножа. Ладно, ладно, заметано, — крикнул ей Женич.

— Вот сука, — бубнил Женич, тяжело спускаясь по лестнице. — Кто-то надоумил ее, точно. В ценах разбираться стала, блин. Но эта ее мазня того стоит, главное, чтобы другим не додумалась предложить. Надо напрячься и выкупить у нее остальное.

Глава 31

— Я не ясновидящая, я не прокручиваю в голове картинки и не просматриваю в пси-поле кино о прошлом и будущем. Но мне это и не нужно. Все, что необходимо мне для моей работы, я вижу и знаю и так: Моя главная задача состоит в том, чтобы решить проблему клиента, повлиять на обстоятельства его жизни, а не рассказывать ему его вчерашний день по минутам. Ясновидящая Ванга могла видеть людей и то, что с ними происходило, через время и пространство. Многие ее предсказания сбываются. Но она не могла влиять на ход событий. А я, ведьма, это очень хорошо умею, — в упоении от себя самой вещала Криста на занятии с Олимпией.

Ольга слушала Кристу с раскрытым ртом, ловила каждое слово наставницы. Ей хотелось поскорее научиться всем магическим обрядам, которые так ловко совершала ведьма.

Криста тоже была увлечена занятиями с Ольгой-Олимпией.

— С помощью любовной магии можно: создать обстоятельства в тонком мире, благодаря которым человек встретит свою вторую половинку, или убрать преграды, мешающие ее встретить; наладить отношения в семье, нормализовав утерянные связи или убрав информационные каналы, отвечающие за споры и ссоры; вернуть любовь человека, возобновив связи в паре, установить программу на брак («обряд на брак»); убрать соперника, разорвав все связи любимого человека с ним и поставив программы по их отдалению друг от друга; повысить степень совместимости между людьми (т.е. гармонизировать союз), что очень благоприятно влияет на отношения и переносит их на новый уровень, или, наоборот, в случае с соперником, сделать совместимость максимально отрицательной, чтобы люди не могли быть вместе, — самозабвенно учила Криста.

Ведьма была рада, что у нее, наконец, появилась ученица. Значит, мэтр ее ценит — настолько, что считает ее способной обучать других. Криста решила приложить максимум стараний, дабы оправдать надежды своего покровителя. В то же время ее очень раздражало, что маг беззастенчиво спит с Ольгой. Даже понимая, что ревность — это игра против правил и что маг имеет право спать с любой своей ученицей, Криста мучилась банальной женской ревностью. И ничего не могла с собой поделать.

Мастер один для всех, и нет такой ведьмы их круга, чтобы имела права на него. Это закон. К тому же ревность — страсть низших существ. А они избранные, они высшие, они живут по другим законам. Ведьма старалась держать себя в руках, ведь если мэтр догадается, что Криста ревнует его к Ольге, жестокого наказания не избежать. Поэтому Кристе изо всех сил приходилось изображать из себя не только наставницу, но и чуть ли не лучшую подругу этой самой новенькой Олимпии, которая неизвестно откуда взялась. Впрочем, Криста помнила, что однажды она пришла на переговоры к мастеру с каким-то молодым человеком. Молодой человек непонятно куда делся, а Ольга осталась и превратилась в Олимпию, только потому, что так захотел повелитель.

Про Николая Ольга забыла, словно его никогда в ее жизни не было. И не только про него, она забыла про свою прежнюю работу, подруг, знакомых, даже родителей. Впрочем, она и раньше им редко звонила.

Из родительского дома в Белгороде Ольга уехала в семнадцать лет. В Москве поступила в институт, после окончания пошла работать — с твердой мыслью остаться в столице навсегда. Вначале она жила в студенческом общежитии, потом снимала комнату с двумя приятельницами. Позже сняла комнатушку только для себя, а когда устроилась работать в рекламное агентство, перебралась уже в отдельную квартиру. Когда же она сошлась с Колей и он предложил ей жить вместе, с удовольствием переехала к нему. Коля был москвич со своей жилплощадью, и Ольга очень надеялась, что рано или поздно он позовет ее замуж. К тому же она любила Колю и ей не приходилось мучиться вопросом, насколько цинично жить с мужчиной из-за квартиры и желания получить московскую прописку.

Однако теперь ее совершенно не интересовало, где Коля и что с ним. В ее жизни теперь все было новое: и люди, и вещи, а главное — ей открылся прежде совершенно неизвестный ей мир: магии, таинственных знаний, избранничества. Какое дело было ей теперь для остальных, тех, кто всю жизнь ковыряется в земле, ходит на работу, банально выходит замуж и рожает детей. Да, пока она была всего лишь ученицей, почти ничего не умела, но уже перешла некую черту, за которую простым смертным вход воспрещен. Ей оказали великую честь, признали ее медиумические способности и приняли в орден избранных.

— Мы те, кто вершит историю, меняет судьбы людей, имеет истинную власть над этим миром, — говорил Петерс Ольге в самые первые дни их знакомства. — Недаром те, кто считает себя сильными мира сего, его властителями, обращаются к нам со своими проблемами. Потому что мы — истинные властители и повелители вселенной, а они — так, прах, поставленный над еще более низшим прахом.

Эта речь так вдохновила Ольгу, что овладеть теми знаниями, которыми владел колдун и его помощники, ей захотелось немедленно. Еще две недели назад, сидя в своем офисе и живя с Колей в его квартире, она и не предполагала, как сильно и невероятно может измениться ее жизнь в считанные минуты.

Теперь у Кристы прибавилось забот. Надо было заниматься имиджем новоиспеченной Олимпии, покупать ей соответствующие наряды, водить к стилисту и маникюрше… Какое впечатление может произвести колдунья с короткими ногтями, смешно и подумать. Большая часть клиентуры — женщины, а женщины в первую очередь смотрят на ногти, тем более когда делаешь пассы. Зато Олимпии трехсантиметровые наращенные ногти не понравились, она постоянно ныла, можно ли укоротить их хоть немного. Криста из этого сделала вывод, что с Ольгой надо быть построже, тем более что новенькая уж как-то чересчур сблизилась с мэтром.

Нельзя было сказать, что Криста любила Петерса. В их мире не могло быть и речи о любви или влюбленности.

— Любовь — удел слабых, — эту фразу любил повторять Петерс, говоря, что это один из законов их жизни, жизни избранных.

— Если колдунья допускает в свое сердце любовь или даже намек на любовь, то она перестает быть колдуньей и теряет свои медиумические способности, — продолжал он. — Тот, кто дает силу и власть, тот, кто открывает дары ясновидения и яснослышания, — чужд любви. Этот дух полон жажды, страсти, ненависти, огня, желания, стремления, чего угодно, только не любви в любом ее проявлении.

Ольга же пока ничего не понимала в новых законах и порядках. Она пребывала в состоянии восторженной эйфории. Это злило Кристу, ей казалось, что ее новая и единственная ученица — полная дура, и совсем непонятно, что эзотерического нашел в ней мэтр. Впрочем, у профессора была своя логика, которой он не считал нужным делиться ни с кем. У него всегда было тринадцать учениц, Ольга же оказалась четырнадцатой. Это могло означать либо то, что мэтр планировал избавиться от одной из них, либо что он действительно подарил Олимпию Кристе, как лучшей своей помощнице, имеющей в глазах мэтра особую значимость. Эта мысль больше всего нравилась Кристе и тешила ее самолюбие настолько, что ведьма была готова обходиться с Олимпией ласково и нежно, несмотря на всю ненависть и ревность, которую порой к ней испытывала.

У Кристы по весне прибавилось и основной работы. Женщины как по команде с началом солнечных дней потянулись в агентство — привораживать любимых, возвращать блудных мужей и снимать венцы безбрачия, корректировать отношения и судьбу, привлекать удачу, наводить порчу и устанавливать защиту… Мэтр давно не занимался такой чепухой, переложив ее на плечи своих учениц. Петерс работал над более значимыми вопросами, как он выражался, сложными и запутанными случаями, а также вип-персонами, которые тщательно скрывали от многочисленных папарацци свои визиты к знаменитому колдуну.

Но самого мэтра не радовало, то, что в конторе кипит работа. Он ходил мрачнее тучи: время неумолимо шло, а его главные проблемы не решались. Тринадцатая жертва не давала магу покоя ни днем, ни ночью. Да еще этот клиент с его могущественным папочкой… Маг всецело верил, что тринадцатая жертва откроет новые горизонты, но ее пока нет, а Андрей не сегодня-завтра мог устроить шумиху, равносильную полному краху агентства. Больше того, Петерсу недавно предложили вести новое реалити-шоу на одном из центральных каналов. И каналом этим, как назло, владел отец Андрея!

Мысль об этом повергала колдуна в ступор. Новое реалити-шоу обещало быть грандиозным, беспрецедентным проектом. Предполагалось пригласить всех известных экстрасенсов, магов, знахарей, эзотерике® на своеобразное состязание. А арбитром решено было выбрать Петерса, таким образом, он априори становился главным среди всех. Упускать такую неслыханную удачу и перспективу бешеной славы было нельзя. Но и папик Андрея не упустит возможность опозорить его на весь мир — там же, во время съемок шоу. Если только приворот конторы Петерса не начнет, наконец, работать как следует…

В воскресенье Петерс попытался еще раз повторить приворот, призвав на помощь все подвластные ему темные силы. К вечеру он обессилел так, что еле добрался до своей квартиры. Криста названивала ему весь вечер, но Петерс был не в состоянии даже разговаривать с ней, а тем более вести в ресторан. Ему было не до Кристы, не до ужинов и их продолжения. Дома, словно зверь, он забился под одеяло. Его била крупная дрожь, ломило суставы, и он начинал все острее понимать, что приворот не действует, а самое ужасное — не подействует уже никогда. Все рассыпалось как карточный домик.

Глава 32

Женич не спал. Шел второй час ночи, а он все ворочался на кровати в своей запущенной холостяцкой квартире. У кровати стояла початая бутылка «Курвуазье», огрызки лимонных долек были разбросаны по липкому, давно не вытиравшемуся журнальному столику. Там же скопилось огромное количество разнокалиберных стаканов, рюмок и чашек, таких же грязных и липких, как и сам стол. С тех пор, как от Женича ушла жена, его квартира превратилась в подобие жилья бабушки Федоры из знаменитой сказки Чуковского. Но вечный бардак его нисколько не смущал, сам он не замечал его, а друзей в свое холостяцкое логово никогда не приглашал — с тех самых пор, как жена хлопнула дверью.

Он не спал, потому что думал, как раскрутить Жанну. Сегодня утром, купив у нее три картины и перепродав их за невероятную цену крупному бизнесмену, он понял, что Жанна — та самая золотая курица, которая будет нести очень дорогие золотые яйца. При этом даже не подозревая, обладательницей какого богатства она является.

«Надо устроить ей персональную выставку, устроить рекламу, пригласить журналюг. Пусть фотографируют, пусть напишут. Календарь выпустить перекидной», — думал Женич, ворочаясь с боку на бок и пытаясь все-таки уснуть. От этих мыслей и выпитого коньяка он чувствовал перевозбуждение. Сна как не бывало, ему хотелось срочно звонить знакомым журналистам, фотографам, куда-то бежать, договариваться…

«Вот бы в Манеже выставку устроить или в Доме художника. Но в Манеже персоналку нереально будет, это имя надо иметь и денег уйму. Жанна не Шилов и не Глазунов, но с чего-то надо начинать. Лучше Манеж, пусть не персоналка, а в рамках другой выставки, надо узнать, какие выставки там намечаются в ближайшее время», — думал Женич.

Он слез с кровати и, пыхтя, направился на кухню. Распахнул холодильник, достал колбасу, нарезал хлеб. Налил виски, бросил лед и тяжело опустился на стул, вытирая рукавом рубахи потный лоб. Он часто кусочничал по ночам, от чего беспрестанно набирал вес. Но Женич был настолько слаб характером, что не мог отказать себе в ночной еде, да и днем ел немало. Его организм давно дал трещины и течи, его здоровье, ухудшалось необратимо, но Женича это нисколько не смущало, он продолжал есть и выпивать с аппетитом слона. У него давно не было женщин, и еда с выпивкой стала для него последним и единственным удовольствием в жизни. Конечно, после удовольствия от зарабатывания денег, их он любил, пожалуй, больше, чем еду. Он никогда не задумывался над смыслом жизни, разговоры о высоком и духовном вызывали у него непреодолимую тоску.

Конечно, Женич не всегда был таким толстым и больным. Когда-то он обладал вполне нормальной комплекцией, даже занимался боксом в студенческой сборной. Он был оптимистом, его любили девушки. Со своей бывшей женой он познакомился еще в институте, на знаменитой картошке. Сколько легенд о ней сложено! Студенты выезды на картошку любили — это было романтично, можно было не учиться почти целый месяц. Тепло бабьего лета, песни под гитару у костра, портвейн «Три семерки», купленный вскладчину в ближайшем местном сельпо, свободная любовь где-нибудь на песчаном берегу мелкой быстрой речки… Студенческие годы он считал самыми счастливыми в своей нелегкой жизни. Беззаботность которой кончилась вместе с окончанием института.

В стране начались катаклизмы, рухнул нерушимый Союз. Молодые инженеры уже были никому не нужны, как, впрочем, и не молодые, и такие же учителя и врачи. Огромное количество людей ринулось в мутные воды рыночной экономики. История Женича была похожа на историю Татаринова, главного героя Пелевина из «СР», только, в отличие от главного героя, высоких взлетов у Женича так и не случилось. Он торговал в ларьках и на рынках, терпел унижения, пытался ездить с челноками в Турцию и Польшу, пробовал даже открыть свое дело. Сделать это не удалось, да он и сам не знал, что бы такое ему открыть. К тому же он, как огня, боялся рэкитеров, которые в то время чинили в стране полный беспредел. Маялся, мыкался, часто перебивался случайными заработками, нередко они с женой бедствовали. Потом она ушла, не выдержала. Нашла себе бандита на черном джипе. Скоро его убили, она нашла себе еще кого-то и так далее. Женич вычеркнул ее из своей памяти, она предала его. Женич быстро опустился, стал набирать вес, заработал диабет и гипертонию. Но, несмотря на болезни, продолжал много есть и столько же выпивать.

Как раз в то время, когда ушла жена, Женич уже пробовал торговать, как он выражался, «произведениями искусства». Так и остался в этой нише, не желая больше искать что-то еще. У него появились свои художники, постепенно росла клиентская база. Он давно устал от жизни и не хотел почти ничего нового, разве что заработать еще больше денег или открыть новую звезду. Но все его знакомые художники не были похожи на звезд: талантливые, как правило, оказывались неудачниками и законченными пьяницами, бездарности хотели много денег за свою мазню. И вдруг вчера, увидев новые картины Жанны, Женич понял — это то самое, мечта его жизни, которую он уже собирался похоронить. Жанну можно было раскрутить не хуже Никаса Сафонова. Это было открытие, и это открытие попало именно в его руки. Теперь они станут богатыми и знаменитыми. Он не будет больше ездить на старом «вольво», он не будет жить в этой грязной хибаре. Купит таунхаус в зеленом пригороде или квартиру-студию где-нибудь в тихом старинном переулке. Наймет прислугу, будет ездить на крутейшей тачке. Женич уже представил себя в этой самой машине, как к ним с Жанной бросаются журналисты, умоляя дать интервью, у них постоянно персональные выставки. Работы идут с аукционов, и не только в нашей стране, но и за границей, о них пишут глянцевые журналы и серьезные художественные издания и желтая пресса — они ничем не будут брезговать, ради известности. Женич даже застонал от таких сладостных мыслей, казалось, что в руках у него уже была не синица, а целый журавль.

«Утром позвоню своему человечку в Манежку», — думал Женич, опрокидывая порцию виски в свое нутро.

— Эх, хороша, зараза, — произнес Женич, смачно закусывая бутербродом и наливая себе еще.

— Ну, за Жанку, чтобы нам подфартило, — проговорил он и залпом осушил еще стакан.

Заснул он уже на рассвете, и снились ему сущие ужасы. Он видел картины Жанны, кишащие чудовищами: монстры вылезали из подрамников, словно из окон, и бросались на посетителей выставки. Ему снилась сама Жанна в черном вечернем платье, с длинными смоляными волосами: в руке она держала бокал с вином, которое почему-то дымилось, как жидкий азот. Чудовища с картин кланялись ей в ноги, а она поднимала бокал с вином и пила из него. Потом она стала улыбаться Женичу, и он увидел у нее на зубах брэкеты, которые вскоре исчезли, обнажив звериные клыки. Художница смеялась нечеловеческим смехом, показывая на Женина мизинцем, — и из мизинца тут же вырос огромный коготь; По команде Жанны чудовища бросились на несчастного барыгу и попытались растерзать его. В тот самый момент, когда Женич почувствовал на своей шее клыки, услышал рык и почувствовал у самого лица зловонное дыхание пасти, он очнулся ото сна.

Он вскочил на кровати, потер руками глаза и произнес:

— Надо же чушь какая! Наверное, третью бутылку не надо было открывать.

Женич вспомнил, что собирался позвонить человечку из Манежки. Рука потянулась к телефону. На часах было пятнадцать минут десятого.

Женичу действительно подфартило. Оказалось, что в Манежке через неделю ожидается грандиозная художественная выставка под названием «Мистерика». Как раз на Жанкину тему! И Женичу по знакомству могут выделить целый зал: договор насчет него вчера сорвался и, пока не поздно, зал можно занять. Это была неслыханная удача, словно сама золотая рыбка приплыла лично в руки Женича.

— Гера, за любые деньги, — кричал в трубку барыга. — Я беру этот зал. Слышишь, никому его не отдавай, я беру, беру его! Гера, у меня суперэкспозиция, такого, мать твою наперевес, никто не видел. Это находка, Гера!

Женич выдохнул и повесил трубку. Теперь осталось уговорить Жанку: с ее загонами не факт, что она сразу согласится.

К Жанне он решил поехать лично и незамедлительно, а чтобы она точно согласилась, прихватил с собой обещанные пятьдесят тысяч за картины.

Он буквально взлетел на пятый этаж, забыв про одышку, долго и нервно нажимал на пипку звонка. Звонок тренькал, но не звонил, тогда Женич начал барабанить в дверь:

— Жанка, открой, это я, Женич!

Жанна распахнула дверь. Она была заспанная и в пижаме, волосы ее стояли дыбом и напоминали уже большой взрыв во Вселенной, не то что на макаронной фабрике.

— Женич, ты чего так рано, случилось что? — Жанна протерла глаза и попыталась пригладить растрепанные волосы.

— Да пусти ты, наконец, деньги я тебе привез. — И Женич протиснул свою тушу в крошечную прихожую. Жанна отступила и с удивлением уставилась на него:

— Что это с тобой? Деньги, так быстро, ты же послезавтра обещал?

Но Женич уже деловито прошел в комнату и плюхнулся на диван, прямо на разобранную постель.

Жанне стало неудобно. Белье было старое, застиранное, со стойким сероватым оттенком, к тому же не первой свежести. На наволочке на самом видном месте была дыра.

Коммерсант уловил смущение художницы и поспешил ее успокоить:

— Да не стесняйся ты. У меня такая же постель, мы же с тобой холостяки, два сапога пара. А бардак у меня в квартире еще похуже твоего, приезжай — посмотришь. Вот деньги. — И Женич достал из нагрудного кармана туго скрученную зеленой резинкой пачку.

Жанна стояла как вкопанная и продолжала таращить на Женича удивленные глаза.

— Бери деньги и садись. У меня есть охренительные новости, такое предложение, от которого не отказываются. Считай, Жанка, что ты уже знаменитая. Короче, я для тебя выставку замутил, почти персоналка. Знаешь где? Только не падай — в Манежке! — почти прокричал Женич в восторге от самого себя и хлопнул ладонями по коленкам.

— Чего? — Жанна еще больше вытаращила глаза и пыталась понять, что происходит. Барыгу Женича словно подменили: деньги привез и говорит про какую-то выставку.

— Твои картины пойдут на выставку в Манеж!

— Мои картины?

— Ну а чьи, не дяди Васи же, мать твою. Ты что, на всю голову долбанутая? — вскипел Женич. — Я тебе ясно говорю: в Манежке под твою мистику целый зал дают, там выставка через неделю на эту тему намечается.

— Не может быть, — прошептала Жанна. — У меня имени нет, кто меня в Манежке ждет? Ты шутишь, наверное.

— Блин, дура! — Женич едва совсем не вышел из себя, но вовремя остановился. Главное было Жанну не спугнуть. — Прости, Жан, сорвалось, слушай еще раз…

Когда Женич ушел, Жанна, словно сомнамбула, продолжала ходить по квартире. Она всматривалась то в одну картину, то в другую, пыталась представить, как они будут выглядеть в багетах и как воспримут их посетители выставки. То, что сказал Женич, было, с одной стороны, невероятно, но с другой — отказываться от такого предложения глупо. Был момент, когда Жанна хотела отказаться из принципа и сказать, что эти картины она не продает и не выставляет, но эту мысль мгновенно перебила другая.

Жанна поняла, что это шанс, может быть единственный. Ей надоело жить крысиной жизнью в квартире, подобной крысиной норе. Она ходит в обносках, у нее даже колготок нет, потому что единственная пара джинсов у нее на все случаи жизни. Она устала от постоянного безденежья, от всего, что ее окружает, от времени, которое приходит и уходит, но не приносит с собой ничего, кроме суеты и томления. Да еще этот пресловутый кредит. Когда она вспоминала, как ее обманул Димон, сердце в груди противно сжималось, а к горлу подкатывал ком и наворачивались слезы. Это ее шанс вырваться из порочного круга. Димон взял кредит в пятьсот тысяч, сто она сегодня уже заработала. Если дело пойдет так и дальше, она быстро рассчитается с проклятым банком и еще сама сможет нормально зажить…

Деньги, что принес Женич, казались Жанне баснословными, она еще никогда так удачно не продавала свои работы. Скоро у нее закружилась голова, и Жанна поняла, что уже час дня, а она до сих пор не ела и не пила и ходит в пижаме из угла в угол. Впрочем, углов в квартире давно не осталось, все было заставлено холстами на подрамниках. Жанна даже не считала, сколько у нее скопилось картин. Она принялась считать, потом сбилась со счета, начала заново, пока не рухнула в бессилии на так и не прибранную постель и не поняла, что ей все же надо срочно хотя бы выпить кофе.

В холодильнике Жанна нашла остатки еды, той самой, которую купила неделю назад с прошлой «получки». Это в тот день она встретила на улице Его, незнакомца из сна. Жанна машинально жарила себе последние три яйца и думала о нем, о своем Игнатии. Она уже позабыла про выставку и про то, что заработала сто тысяч, про подставу Димона и звонок из ненавистного банка — она думала о Нем. Жанна погрузилась в мечты.

Ей казалось, что она и Игнатий давно знакомы и любят друг друга. Вот они идут по берегу моря, взявшись за руки, по той самой песчаной кромке, которая поминутно омывается нежными волнами, потом обнимаются и забывают обо всем на свете. Жанна так давно не была влюблена и ни к кому не испытывала по-настоящему теплых чувств, что сейчас ей казалось, будто все это у нее есть или произойдет совсем скоро. Тем временем сковорода стала чадить, и девушка с сожалением подумала, что видение кончилось, не успев начаться. И нет романтической истории, а есть она, ее убогая кухня и подгоревшая яичница. А еще есть эти картины, словно живые, высасывающие из нее все силы. Делающие ее жизнь жалким существованием и заставляющие сноваи снова погружаться в тот мир, о котором она не хотела бы ни знать, ни даже догадываться.

Глава 33

Олеся ехала в монастырь. Отец Михаил обо всем для нее договорился. Позвонил знакомой настоятельнице, чтобы приняла Олесю особенно тепло и не перегружала ее послушаниями. Поговорил с родителями, не разъясняя им подробно ситуацию. Родители скрепя сердце отпустили дочь на недельку, хотя мама, конечно, плакала, провожая Олесю на автобус. Отец был сдержан и молчалив.

Олеся еще ни разу не была в монастыре. Нет, она ездила на экскурсии и в паломничества по святым местам, но, чтобы остаться в стенах монастыря на какое-то время, этого еще не было. Девушку немного страшила неизвестность — в основном из-за того, что она не знала всех монастырских правил и могла попасть впросак. Впрочем, отец Михаил напутствовал ее с теми словами, что все происходящее с ней в последнее время — гораздо страшнее. И Олеся крепилась как могла. На прощание отец Михаил шепнул ей, чтобы она пожила в монастыре до Пасхи. На работу ей пока не надо, а родителям тоже лучше отметить Пасху вдвоем. Батюшка пообещал еще раз поговорить с ними на эту тему.

Автобус выехал за город, Олеся не отрывала взгляд от окна. Она так давно не выбиралась на природу, не видела лес и поле. В последнее время, кроме дома и работы, она не видела ничего. Девушка уже и не помнила, когда была за городом. Стала припоминать — оказалось, в прошлый отпуск летом, когда ездила с друзьями на пикник. У родителей Олеси не было дачи, и все свободное время семья проводила в городе.

За окном проплывали незнакомые деревни, отделенные от дороги огромными, но уже успевшими подтаять серо-коричневыми сугробами. Молчаливый и даже угрюмый лес стоял в нетерпеливом ожидании весны. Он словно ждал приказания свыше, чтобы выйти из спячки, но команды пока не поступало, и деревья грустно качали на ветру голыми ветками.

Олеся смотрела в окно и вспоминала, как уволилась из компании. В тот день шефа не было, и она положила заявление на стол его заму. Олеся считала большой удачей, что ей удалось избежать встречу с боссом. Правда, Андрей вчера весь день названивал ей на мобильный, но Олеся сначала не брала трубку, а потом и совсем отключила телефон, чтобы ничто напоминало ей о том, что она оставила в городе. Девушка хотела избежать каких бы то ни было контактов с прошлым.

Тем временем автобус уносил ее все дальше и дальше от Москвы. Монастырь, в который она ехала, стоял в совершенно диковинной глуши, среди сплошных лесов, болот и темных озер. Олесю должна была встретить машина в городке N от самой игуменьи и довезти ее до монастыря, так как в глухой угол этот даже автобусы не ходили. Девушка предвкушала множество новых впечатлений. И ей начинало казаться, все недавние переживания и не ее вовсе, а она читала книгу об этом или смотрела кино.

Мать София, настоятельница Свято-Никольской женской пустыни, встретила Олесю с радостными объятиями. Сразу проводила гостью на трапезу, а затем провела в комнату в сестринском корпусе. Здесь же проживали еще две паломницы.

— Соседки у тебя хорошие, — пояснила мать София. — Очень славные девочки. И комнатка уютная, светлая. — Ты располагайся, отдыхай, как дома, а то до вечерней службы осталось всего два часа. Полежи с дорожки, а потом в храм. У нас обычно каждый день службы, утром Литургия, но сейчас Великий пост, поэтому Литургия по средам и пятницам — Преждеосвященная и Василия Великого — в субботу-воскресенье. А в другие дни службы постовые, тоже длинные. Кто не на Литургию, тот на полунощницу идет, это совсем рано, в пять утра. А сестры у нас встают и в четыре. Но паломниц мы не заставляем подниматься так рано, они мирские, непривычные, тяжело бывает. Поэтому ты не стесняйся, спи до семи или до восьми. После службы обед, а потом послушания. Вечером служба. А перед сном в девять опять в храме собираемся — правило вечернее и монашеское читаем. Вот и все время в службе Господу проходит, для этого и живем при монастыре. — Ладно, потом разберешься во всем, — закончила свой монолог настоятельница. — Не буду тебя больше забалтывать, отдыхай.

Олеся осталась одна и только теперь почувствовала, как устала. Видимо, сказалась не близкая дорога и волнение накануне. Она всегда плохо спала перед значимыми событиями, а поездка в монастырь для нее была более чем важной.

Кровать в комнате была застелена простым покрывалом, две другие кровати, которые, по словам настоятельницы, занимали паломницы, тоже были идеально прибраны. На тумбочках она не увидела никаких личных вещей, только иконки и пару книжек с молитвословом. Олеся легла на кровать и неожиданно быстро провалилась в сон.

Ей приснился Андрей, он почему-то сидел в клетке для зверей, плакал и протягивал к ней руки. Олесе стало так жаль его, что она побежала искать ключи от этой клетки… Так и продолжался сон с бесконечным поиском отмычек, пока Олесю не разбудил колокол, звонивший к вечерне. Она вздрогнула и соскочила с кровати. В комнате было немного зябко, а из-за того, что на улице стемнело, помещение казалось чужим и унылым.

— Зачем я здесь? — вдруг задала она себе вопрос. — Для чего? Не нужно было сюда приезжать, от себя не убежишь. Я пытаюсь укрыться от проблем в монастыре, но они остаются со мной.

Олеся легко поддалась убеждениям отца Михаила, подумав, что так действительно будет лучше. Но здесь, в монастыре, где сестры в четыре утра идут в храм на молитву, она неожиданно для себя пожалела об этом. От одной мысли, что надо встать в такую рань, когда на улице еще непроглядная темень и бьет крупная дрожь от недосыпания, выходить в промозглый холод, а потом стоять в церкви и пересиливать находящий сон, Олесю даже передернуло.

«Это ужас какой-то, как они здесь живут, — думала Олеся. — Сплошная казенщина, никакого личного пространства».

Наконец, девушка поднялась — уже вовсю звонили к вечерне. Она отыскала в сумке платок и побрела в храм.

Церковь, освещенная множеством лампад, заполнялась темными фигурами. Кто-то ставил свечи, кто-то делал поклоны. Кругом царили тишина и благоговение. Пел хор, женские голоса были очень высокими и какими-то полупрозрачными. Пение хора показалось Олесе непривычным по сравнению с тем, как пели в ее родном храме. Да и все остальное было для нее в диковинку: женщины, и не только монахини, были одеты в основном в черное, в такие же платки, надвинутые по самые брови. Было здесь и несколько деревенских баб в цветных платках и драповых пальто. А больше сего привлекли внимание Олеси мальчик и девочка лет двенадцати, очень худенькие, с одухотворенными бледными личиками, похожие на фарфоровых херувимов.

Олесе было неуютно, она всего боялась, озиралась по сторонам. Послышались возгласы священников, началось каждение. Хор пел стройно, но очень тихо.

«Завтра уеду, — подумала Олеся, переминаясь с ноги на ногу. Она давно перестала следить за ходом службы, которая показалась ей чересчур длинной. — Надо же, как есть хочется». И девушка стала вспоминать блюда, которые мама готовила дома.

«После службы должна быть трапеза, но как же они терпят так долго!» — продолжала думать она.

Голод между тем становился все сильнее, ноги устали и начали ныть. А служба все шла и шла своим чередом. Женщины молились, многие били поклоны, у некоторых в руках были длинные четки. Херувимообразные дети тихо молились в дальнем углу. Олеся пошла искать скамейку, чтобы хоть как-то скоротать время.

«Завтра уеду, не смогу я здесь. Тем более до Пасхи», — решила она уже окончательно.

Эта мысль ее утешила, ведь мучиться осталось немного. И вдруг в голову полезли те самые развратные помыслы. Олесю это ужаснуло, она так радовалась, что за весь день ни разу не вспоминала шефа, разве что он привиделся ей в недолгом дневном сне.

Олесю вновь потянуло к нему, туда, где огни, где шум большого города. А ведь можно всего лишь набрать знакомый номер в мобильном и сказать, что она ждет его. Он примчится на своей большой блестящей машине, и они вместе поедут, поедут… быть может, к нему на дачу. Андрей часто рассказывал в офисе о своем загородном доме. Он остановит машину, подаст ей руку…

— Деточка, вот ты где, — услышала Олеся знакомый голос. Перед ней стояла мать София в черной рясе с крестом, так похожим на священнический. Мать София внимательно посмотрела на девушку своими светло-серыми, словно выцветшими, глазами. Догадывалась ли она, о чем думала Олеся?

— Деточка, идем на трапезу. Служба закончилась. А я тебя искала. Что же ты не подошла ко мне сама? Ну, ладно, ладно, идем, — словно сама с собой говорила монахиня, ведя Олесю за рукав к выходу.

При слове «трапеза» у Олеси сразу поднялось настроение, она воспряла духом и забыла, о чем думала только что.

На ужин в монастырской трапезной подавали тушеную картошку с грибами, соленые огурцы и квашеную капусту. Была еще особым образом приготовленная фасоль и чай с сахаром и печеньем. Олесе это скромное великопостное угощение показалось невероятно вкусным. То ли от того, что она была сильно голодна, то ли потому, что в монастырях,всегда еда вкуснее, даже простая каша кажется изысканнее ресторанных блюд.

Игуменья София усадила гостью рядом с собой и лично предлагала «добавочки». Ей было около шестидесяти. Но выглядела она несколько старше, была небольшого роста и слегка полновата. Известно было, что в миру она была профессором химии и даже имела патент на открытие. Никто не знал, почему она внезапно ушла из науки. О таких вещах монахинь расспрашивать не принято, если только они сами не посчитают нужным рассказать о своем пути. Монах умирает для мира, давая обеты и рождаясь для совсем иной жизни. А значит, его прошлая жизнь не превращается просто в воспоминания, но умирает вместе с ним.

Эта мысль с трудом умещалась в голове у Олеси, ей пока было трудно понять мотивацию людей, вставших на путь монашества. Но она искренне надеялась, что когда-нибудь сможет постичь эту тайну.

Мысль завтра же уехать из монастыря перестала досаждать Олесе. Да и невежливо было бы это по отношению к гостеприимной настоятельнице. Олеся успокоилась. «Будь что будет, — решила она, — пока останусь здесь, надо помолиться немного».

Глава 34

Доедая пережаренную яичницу, Жанна улыбалась, глядя в окно, за которым разгорался еще один солнечный день. Март клонился к своему завершению, и погода была по-настоящему хорошая, весна словно оправдывалась за первые промозглые и ненастные недели. Таял снег, весело неслись ручьи. Все кругом сияло и пело — да, именно сияло и пело.

«Скоро снег сойдет, и наступит настоящая весна — с зеленой травой, разливом рек, лесными запахами, — думала Жанна, прикрывая от удовольствия глаза. — Надоела вся эта мистика, ночные кошмары, весь этот запредельный мир. Распродам все картины и рвану куда глаза глядят, как только сойдет снег. На волю, на пленэр, на свежий воздух. Писать и писать природу, красоту: солнце, небо, лес, поющих птиц, первоцветы в простой банке у открытого окна… Все писать, что вижу и чего не вижу, но только красоту. Долой мрак, он уйдет из моей жизни навсегда!»

Жанна налила себе чаю, отрезала толстый кусок белого батона и, густо намазав его сгущенкой, с видимым удовольствием откусила. Сгущенка была ее лакомством с детства, таким редким в детдоме. Еще меньше Жанна видела там ласки и любви. Зато много было борьбы за выживание, за лучший кусок в столовой, за независимость от сверстников и старших ребят.

Жанна откусила еще кусок от сладкого ломтя и вспомнила бабушку, с которой прожила до пяти или шести лет. Именно она делала девочке такие бутерброды к чаю и жарила яичницу с докторской колбасой. Бабушка была нежная и ласковая. Это единственный светлый кусочек ее детства, который остался в памяти.

— Выставка, — произнесла художница вслух, прищуриваясь от солнца, которым был залит двор ее пятиэтажки. — Неужели я буду выставляться? Никогда бы не подумала, что в жизни может быть такая удача.

Жанна уже давно думала, что ничего хорошего у нее быть не может. Она так сжилась с мыслью о своем одиночестве, ненужности и никчемности, что последние годы просто плыла по течению, позабыв о том, как интересно и насыщенно можно жить.

На следующее утро позвонил Женич и сказал, что через десять минут приедут грузчики и заберут все картины Жанны на выставку. Художница даже испугалась: у нее мелькнула мысль, что Женич задумал кинуть ее таким замысловатым способом. Потом она представила, что банк арестовал ее квартиру. Затем в ее мозгу пронеслись еще более ужасные вещи — что теперь ей придется скитаться на вокзале с бомжами, собирать бутылки на помойке и прочее в том же духе.

Пока она размышляла на эту тему, в дверь позвонили и в узкую прихожую набились люди в оранжевых комбинезонах. Они быстро прошли в комнату и стали деловито выносить те холсты на подрамниках, что стояли вдоль стен. Жанна в панике металась среди рабочих и пыталась что-то говорить или делать замечания.

Комната быстро опустела и теперь казалась огромной, такой, что появилось эхо. Многомесячная пыль, слежавшаяся под картинами, каталась из угла в угол. Каждый звук гулко отражался от стен. Одна-единственная картина — портрет неизвестного юноши все еще стояла на мольберте посреди комнаты. Один из рабочих уже протянул к ней руки, как Жанна, словно кошка, одним прыжком заслонила собой мольберт:

— Эта картина не выставляется, — грозно прорычала она.

— Как? Нам сказано Евгением Евгеньичем, что вывозим все, — произнес оранжевый комбинезон.

— Эта картина не закончена, — соврала Жанна, еще более настойчиво преграждая путь рабочему.

— Девушка, наше дело маленькое, нам сказали — мы вынесли. Звоните начальнику.

— И позвоню, — закричала Жанна, хватая телефонную трубку.

Но трубка зазвонила сама.

— Алло, Жанусик, ну как, погрузили? — раздался взволнованный одышливый голос.

— Женич, мы не договаривались, что портрет выносим!

— Какой портрет?

— Юноши!

— А, этот, Ван Гога? — И трубка хихикнула.

— Не Ван Гога, а Неизвестного!

— Ладно, Жан, что ты опять в пузырь лезешь. Не неси портрет, раз не хочешь. Остальное погрузили?

— Погрузили.

— Ну и отлично, но лучше, если и портрет погрузят.

— Нет, он не выставляется.

— Ну, как знаешь, — устало просипел Женич. — Завтра выставка начинается, ты должна быть на открытии. Потом пресс-конференция с журналистами. Короче, готовься, да и оденься нормально.

— А у меня надеть нечего, — с вызовом ответила Жанна.

— Блин, мать твою, я тебе бабла привез, купи себе что-нибудь, наконец, — беззлобно сказал Женич. — Ладно, пока. Завтра утром я за тобой заезжаю, тогда хотя бы причешись, если надеть нечего.

Через пятнадцать минут опять раздался звонок от Женича.

— Жанка, я тут в оргкомитете сижу, мы совсем не решили, как тебя будем представлять на выставке.

— В смысле? — не поняла Жанна. — Как представлять? Жанна Иванова, как в паспорте.

— Нет, им не нравится Иванова: банально слишком. Надо что-то другое придумать, творческий псевдоним нужен.

— Но есть же художник Иванов, и никому не кажется это банальным, — возразила она.

— То художник Иванов, а то Жанка из хрущевки. Ты подписываешь картины «Ж. И». «И» у тебя почти как «Н», давай назовем тебя Жанна Новая. По-моему, это круто звучит, именно «новая», никому не известная, но новая, таинственная неизвестность, новая веха в живописи, новая струя в искусстве… — Заметано, будешь Новой, — вдохновился собственным креативом коммерсант.

— Нет, не годится, — опять возразила Жанна, уже просто из банального упрямства и чувства противоречия.

Она терпеть не могла, когда ей что-то навязывали, а тем более решали за нее. А тут такая наглость. Ее просто решили переименовать, как вещь, как собачку, как улицу, в конце концов.

— Почему?

— Не нравится, я привыкла к своему имени.

— Жанка, ты точно трахнутая на всю голову. Еще к твоему имени, знаешь, кто привык? Тараканы на кухне. Ты хорошая художница, но креатива в тебе нет, поверь мне, своему продюсеру. Ладно, мы тратим время, тут люди ждут. Итак, заметано — Жанна Новая.