Дорога в страну четырёх рек

Спасибо тебе, что ты меня утащил с этой выставки. Я так сегодня устала. Знаешь, я привыкла сидеть взаперти в четырех стенах. А тут вдруг выставка, куча народу, тэвэшники, журналюги, интервью штук пять было как минимум. У меня голова кругом. А тут еще колдуна жди какого-то. Пришел бы какой-нибудь старый пердун, напыщенный индюк. И слушай его до посинения, поддакивай, головой кивай, улыбайся.

— Ты так смешно выражаешься. Так это твоя первая выставка? — удивился Игнатий.

— Первая, самая что ни на есть первая.

— Странно, я думал, ты постоянно выставляешься. Такое было ощущение, что твои работы давно раскручены и все их знают. Правда, прости, я в современном искусстве полный профан, могу глупость какую-нибудь ляпнуть. Тебе заказать десерт?

— Заказать, конечно! — воскликнула Жанна с совершенно детским восторгом. — Во-первых, я люблю сладкое, во-вторых, с тобой так интересно.

— С тобой тоже очень интересно, — улыбнулся Игнатий. — Удивительно, но мне совершенно не надо под тебя подстраиваться, хотя у меня сложный характер. Меня многие не понимают. Я, наверное, тоже ненормальный, по крайней мере некоторые так считают. Особенно моя семья. Меня мои родные совершенно не понимают, но под них я даже подстроиться не могу.

— У тебя сложные отношения с папой и мамой?

— Не то слово. Еще у меня два брата, они и отец бизнесом занимаются, а я историк, шизик, по их мнению. Ботаник, очкарик и все в том же духе.

— Мне это знакомо, проходила. Меня Димка шизой считал. А родителей у меня не было, в детском доме росла.

— Я бы никогда не подумал. Ты, скорее, напоминаешь богемную девушку из хорошей семьи, которая в знак протеста носит хипповые свитера и растоптанные кроссы.

Жанна засмеялась.

— Растоптанные кроссы — это от безденежья. Не думала, что со стороны я произвожу такое впечатление. У меня мать умерла от наркотиков, отца никогда не было. Была бабушка, с которой я жила до пяти или до шести лет, потом она совсем стала немощная, и меня забрали в детский дом. А вернулась я в квартиру, где мы жили, уже через двенадцать лет. Знаешь, я не узнала эту квартиру — это был какой-то ужас. Мы и раньше не шибко хорошо жили, потому что мать кололась и буянила, а потом, пока меня не было, кто-то эту квартиру сдавал. Я когда вернулась, это была настоящая помойка: вся мебель поломана, холодильник разбит, грязь кругом. Первым делом давай убираться. Потом соседи стали приходить, они нас помнили, особенно бабушку. Бабушка умерла через два года, как меня в детдом забрали. Вот соседи толпой пошли: кто чайник несет, кто тумбочку старую, кто стулья, кто занавески. Притащили холодильник — ЗИЛ, такой горбатый, он у меня до сих пор на кухне стоит. Да у меня все это до сих пор, я так ничего не меняла и не покупала. В общем, устроилась я. Мебель все равно жутко старая была, я ее разрисовала в лубочном стиле, чтобы не так тоскливо было по углам смотреть. Прикольно получилось. Если будешь у меня, посмотришь. Хотя там смотреть нечего. Все равно отстой.

— Я тогда училась в Суриковке, — продолжала Жанна, для которой важно было рассказать о себе Игнатию все. — Мы мотались постоянно с мольбертами на пленэр. Мне в квартире некогда было сидеть. Потом любовь моя заявилась. Димка. Ему с родичами жить надоело. У него мама вся такая правильная, занудная до оскомины, бабка ворчливая, собака противная. Ну, вот он от них и сбежал ко мне. Я уж не знаю, любил ли он меня, но я его страшно любила, до беспамятства…

Она спохватилась, прикрыла рот ладошкой и сказала:

— Ой, прости. Я тебя, наверное, загрузила своим трепом.

— Что ты! — искренне возразил Игнатий. — Мне очень интересно, я никогда не встречал такую девушку, как ты. Рассказывай дальше, для меня это правда важно.

Тем временем принесли десерт: чай и тирамису.

— Попробуй, это очень вкусное пирожное. Или торт, я точно не знаю, как правильно его называть. Но ты такое, может быть, еще не пробовала, — добавил Игнатий, придвигая к Жанне вазочку с десертом.

— Я даже названия такого не слышала. Слушай, у меня сегодня день чудес. Во-первых, меня слушают и не считают шизой, во-вторых, меня кормят чем-то вкуснейшим, чего я никогда и не пробовала. Знаешь, в детдоме самым большим лакомством было пироги и сырники со сгущенкой. Иногда на дни рождения давали кусочек торта, но от него всегда жир застывал на зубах. Но нам все равно казалось это очень вкусным, мы всегда были какие-то голодные, что ли. Гречка, макароны, суп, пюре… Жареная картошка из области невероятного. Я ее только у нашей директрисы пробовала. Она меня иногда к себе домой брала. Если бы не она, не видать мне Суриковки. Наших всех в ПТУ отправляли. Маляр-штукатур, швея-мотористка, повар — это для девочек, а ребятам — слесари-сантехники всякие, сварщики.

Игнатий с нежностью смотрел на Жанну. Ему все больше хотелось ее обнять, она была такая наивная и доверчивая, как большой ребенок. Впрочем, на свои годы она и не выглядела, максимум на шестнадцать-восемнадцать лет. Худая, щуплая, ее кожа отливала какой-то мраморной бледностью. На худом лице горели огромные серые глаза, обрамленные густыми черными ресницами. Она была даже хорошенькой, несмотря на свою угловатость. Руки у нее были тонкие, почти прозрачные, с худыми длинными пальцами, которые все время что-то нервно теребили. Сейчас она крутила в руках чайную ложку, которой периодически брала десерт.

— Как же это вкусно, — растягивая от удовольствия слова, произнесла Жанна. — Когда я вернулась из детдома, я поняла, что совершенно не умею готовить. Я так и не научилась. Я могу сварить макароны, открыть тушенку и все это перемешать. Кстати, вкусно, особенно где-нибудь в походе.

— Я так давно не была нигде. — Жанна все говорила и говорила и не могла остановиться. — Мое затворничество началось года два назад. Я впала в какую-то жуткую депрессию. Впрочем, я впадала в нее и раньше, когда ушел Димка, например. Но тогда меня спасли мои друзья-художники, я их называла «передвижники». Это такие типы, полубродяги-полухиппи. Обычно грязные, с длинными волосами, с гитарами, с мольбертами, мотаются по всей стране автостопом. Непонятно где спят, непонятно что жрут, всегда без денег, как бомжи. Но жизнь у них веселая, насыщенная. Правда, я тогда чуть на травку с ними не подсела, но потом быстро поняла, что это опасно для меня. Мама-то моя от наркоты умерла. Ну, типа, я подумала, что наследственность и все такое. Правда, курить я так и не бросила. А ты куришь?

— Нет, и не курил никогда, — сказал Игнатий, отхлебывая чай.

— Никогда-никогда?

— Даже не пробовал, — ответил Игнатий с улыбкой.

— Ну ты даешь! — воскликнула Жанна почти с восторгом. — Первый раз такого встречаю. А ты не против, если я закурю?

— Нет, конечно, кури.

Жанна щелкнула зажигалкой и затянулась.

— Слушай, я тебя не заморочила своей болтовней? Мне кажется, у меня от моего затворничества крыша поехала. Вот я все и болтаю, давно с людьми не разговаривала. — И Жанна засмеялась.

— Нет, я все жду, когда ты мне расскажешь, как у тебя получилось с картинами твоими. Я так и не понял, зачем ты рисуешь ад?

У Жанны лицо сразу стало серьезным. После такой расслабляющей болтовни ни о чем ей очень не хотелось возвращаться к тяжести текущих дней. Но она чувствовала, что именно Игнатию должна рассказать об этом. Хотя бы потому, что Игнатий тоже был участником ее видений.

Игнатий — одна из загадок, которую сама она не могла разгадать. Жанна написала его портрет по памяти, а оказалось, что он — живой человек, который даже живет неподалеку. Самым простым объяснением было, конечно, то, что они могли где-то пересекаться. И, встретившись с ним, скажем, в том же троллейбусе, она не могла не обратить на него внимание: слишком необычное у Игнатия было лицо. Потом его образ мог отпечататься в подсознании, а потом проявиться в сновидении… Все вроде логично, но как быть с его именем — откуда она его знала? Вопрос оставался вопросом…

Жанна стряхнула пепел в пепельницу.

— Тебе действительно это интересно? Это не очень приятная тема, и я хочу как-то с этим покончить.

Голос девушки изменился, стал более низким. Только что она щебетала, как весенняя птичка, и вдруг стала мрачнее тучи. Видно было, что для нее это действительно болезненный вопрос.

— Ты прости меня. Я дурак, испортил тебе настроение, если тебе неприятно, давай не будем вовсе на эту тему, — сказал Игнатий, очень смутившись. — Просто ты начала сегодня об этом говорить, а потом так и недорассказала. А я такой пень, совершенно не умею чувствовать собеседника.

— Все ты умеешь, — жестко сказала Жанна, последний раз затянулась и загасила окурок в пепельнице. — Именно тебе я хотела рассказать все от и до. Но Пока не говорила главного. Слушай теперь внимательно, от начала и до конца. Может, ты поможешь мне распутать этот клубок и вырваться из этой паутины. Я знаю, что мы с тобой не просто так сегодня встретились, не для того вовсе, чтобы сидеть здесь трепаться о всякой ерунде и есть вкусную еду. У меня есть твой портрет.

— Что ты сказала?

— У меня есть твой портрет, — повторила Жанна и внимательно посмотрела Игнатию в глаза.

Глава 48

Андрей зажмурился и приготовился к прыжку, как вдруг услышал хорошо знакомый ему женский голос:

— Я не отдам его тебе просто так, бесяра!

Андрей чуть не вскрикнул от неожиданности.

Обернувшись, он увидел свою давно умершую бабушку Дусю. Она стояла в комнате напротив Аримана и очень строго смотрела на беса. Лицо ее было значительно моложе, чем тогда, когда маленький Андрюша видел ее последний раз, и седины в волосах не было. Волосы были густые, темно-русого цвета, собранные в тугой тяжелый пучок, как на фотографиях ее молодости.

Ариман, злобно щелкнув зубами, бросился в ее сторону. Андрею показалось, что он сию минуту растерзает светлый образ, но бес отпрянул так, как будто врезался лбом в невидимую стену.

— Пошел вон отсюда, ты его не получишь. Он не твой, — еще раз твердо произнесла бабушка.

— Ну, это мы еще посмотрим, — злобно прошипел Ариман.

Бабушка Дуся его крестила, может быть, она же была и его крестной. Андрей точно этого не знал и никогда этим не интересовался. Он не помнил, как его крестили. Ему было года полтора или два. Но саму бабу Дусю, самую добрую и самую нежную бабушку из далекого детства, помнил очень хорошо.

Она жила в маленьком приморском городке. Ее низенький, утопающий в зелени сада, словно сказочный, домик стоял на горе. Сразу за забором, увитым плющом, начинался крутой горный склон, а с крыши домика открывался потрясающий вид на морскую синеву, уходящую к самому горизонту. Сад, окружавший домик, тоже рос на крутом склоне, со множеством террас и каменных лесенок и тропинок, выложенных тем же горным камнем. Росли в нем диковинные для средней полосы деревья: хурма, смоква, мандарины и персики. Вкус хурмы, которую бабушка присылала зимой, Андрей запомнил на всю жизнь. В саду всюду пели птицы, ворковали горлицы, кричали цикады, и Андрею казалось, что где-то в зарослях бабушка точно скрывает цветик-семицветик, — так она походила на старушку из сказки.

В последнее лето перед первым классом она купила ему ранец и прописи, и Андрей, сидя в старой полуразвалившейся беседке, увитой виноградом, старательно выводил палочки и крючочки. Рядом на столе стояла тарелка с теплыми, только что испеченными пирожками с вишней. Сок из них протекал по бокам и оставлял бордовые пятна на румяных пирожковых бочках. Бабушка наливала Андрею молоко от соседской однорогой коровы, подавала пирожки и ласково улыбалась, глядя, как он уплетает все это с большим аппетитом.

А еще она водила его в церковь. Последний раз Андрей был в храме именно с ней, почти тридцать лет назад. Та церковь стояла на соседней горе, такая голубая, с золочеными маковками куполов. Чтобы дойти до нее, надо было круто спуститься вниз по улочке, на которой они жили, а потом подняться по таким же узким переулкам. Это занимало много времени, бабушка часто останавливалась на подъеме и долго дышала.

Все, что он запомнил из церковной службы, — это робкое тонкоголосое пение, запах ладана, батюшка в блестящих одеждах, с седой бородой и луч солнца, пробивавшийся в мутное оконце под самым куполом и падавший на золоченую чашу в руках священника. Чаша сверкала от солнца, а батюшка, стоя на возвышении, произносил непонятные слова. Затем они подходили с бабушкой к чаше, священник протягивал причастие в ложечке и произносил: «Причащается раб Божий Андрей во оставление грехов и жизнь вечную».

Это Андрей запомнил навсегда, эти слова словно врезались в его детскую память. Они не были похожи на другие привычные и понятные фразы типа: «Андрей иди обедать, борщ остывает», «Помой ручки, опять ты выпачкался, иди умойся», «Спокойной ночи, внучок», «Доброе утро, как спалось?» и так далее. Эти слова были словно из другого мира, как и сама бабушка, как голубая церковь, как священник с золоченой чашей.

Они спускались с горы после службы. Весело светило южное солнце, с моря дул нежный бриз, начинали стрекотать цикады, в высоких кипарисах курлыкали горлицы. А у Андрея в голове крутилась одна фраза: «.. .во оставление грехов и жизнь вечную».

— Бабуля, что такое жизнь вечная? — спросил Андрей, держась за ее руку.

— Жизнь вечная — это то, что ждет нас за порогом смерти, — отвечала бабушка.

— А оставление грехов что такое?

— Грехи — это дела, которыми мы обижаем Бога. А оставление — это значит, что Господь через причастие прощает нам их.

Кончилось лето. Андрею надо были идти в первый класс, его увезли в Москву. В слякотном, грязном и промозглом декабре Андрей, как всегда, ждал посылку с хурмой и грецкими орехами от бабушки, мечтал о лете, о теплом синем море, о низеньком домике на горе, о саде, о беседке под виноградом… Он так хотел увидеть спелую оранжевую хурму с тонкой полупрозрачной шкуркой, подержать в руках светло-коричневые орехи, которые издавали дивный аромат и напоминали о нежности рук бабушки и ворковании горлиц в кипарисах.

Но вместо посылки мама получила телеграмму, из-за которой долго плакала, а потом поспешно собрала вещи и уехала. Андрей не знал, что она уехала хоронить бабушку. Взрослые не сказали ему об этом. Они думали, что ребенку не следует знать о смерти. Эта их ложь была куда хуже, чем сама смерть.

— Жизнь вечная — это то, что ждет нас за порогом смерти, — однажды сквозь сон услышал Андрей голос бабушки. «Она ушла в жизнь вечную», — подумал Андрей.

Когда приехала мама и начала врать что-то про командировку, Андрей ей не поверил, просто промолчал. Но однажды он услышал разговор взрослых, нечаянно подслушал. Мама с папой громким шепотом обсуждали, что после смерти бабушки мамин брат требует раздела имущества, из-за чего придется продавать домик и делить деньги. Дальше Андрей не мог слушать, он зажал уши руками и бросился в детскую. Наплакавшись вволю, он понял, что бабушка ушла навсегда, а с ней и дивный сказочный мир.

Но дети устроены так, что быстро все забывают. И уже следующее лето Андрей весело проводил в подмосковной Малаховке на огромной даче другой бабушки — бабы Шуры. Баба Шура в церковь не ходила, она была коммунисткой, и ничего общего с бабой Дусей у нее не было. Для Андрея наступило другое детство и другая жизнь.

В тот момент, когда Ариман прошипел: «Это мы еще посмотрим», Андрей покачнулся. В голове у него помутилось, в глазах почернело. И он, как подкошенный, рухнул на пол, больно ударившись лбом о паркет.

Очнулся он в полной темноте от жуткого холода. В коридоре жалобно скулила собака. Андрей даже сразу не понял, почему в квартире так холодно. Он сел, осторожно ощупал большую шишку на лбу. На ватных ногах поднялся, закрыл окно и побрел в ванную.

Андрей еще долго стоял под горячим душем. Он трижды почистил зубы, но все равно ему казалось, что тухлая тряпка, которую он проглотил в кабинете колдуньи, так и лежит у него внутри. Вдруг он услышал голос из детства: «Во оставление грехов и жизнь вечную». И повторил эту фразу несколько раз.

— Конечно! — воскликнул Андрей. — Какже я сразу не додумался! Колдовство — грех, тухлая тряпка. От греха мылом не вымоешься и зубы не вычистишь, нужно только одно: чтобы я услышал: «Во оставление грехов и жизнь вечную».

Через час Андрей на огромной скорости гнал свой «кайен» по загородному шоссе. Он знал, куда едет, это почти сто километров от Москвы. Маленькое село, белая церковь на горе и бревенчатый дом рядом. Там служил его одноклассник, бывший Степка — хулиган и балагур, теперь отец Стефан. Отслужив в армии, он ушел учиться в семинарию и стал священником. И многие тогда считали, что он рехнулся, поэтому ушел в попы.

Андрей считал так же. Однажды даже заезжал к нему в деревню по дороге с какой-то загородной тусовки. Заехал из любопытства, посмотрел на бывшего Степку, теперь батюшку с бородой, на его матушку глянул, скромную и стеснительную, и уехал. По дороге то и дело хмыкал.

«Вот странные, — думал тогда Андрей. — В глушь забрались и сидят там, как крысы. Никакой жизни не видят».

Сейчас Андрей летел по ночному шоссе в эту деревню. Тряпка пока лежала внутри и пованивала. Было еще тошно, но уже была надежда. Жизнь не безнадежна. Бабушка своей молитвой вытащила его, когда он уже занес ногу над пропастью ада.

Глава 49

Николай лежал в палате и смотрел в потолок. В голове крутился обрывок песни: «В комнате с белым потолком, с правом на надежду».

«У меня даже права на надежду здесь нет. Ее отобрали, отобрал этот проклятый колдун», — думал Коля в отчаянии.

«Милый доктор с черными усами сделает все, чтобы меня продержать здесь как можно дольше. Неужели Оля была у него и просила меня полечить? Почему она тогда не зашла ко мне? Или хотя бы принесла передачу. У меня ничего нет, даже зубной щетки и бритвы. У всех соседей тумбочки ломятся от домашней снеди. Это на нее совершенно не похоже. Мы же любили друг друга, не может быть. За что?» — вопрошал Коля, разглядывая еле заметные желтоватые разводы на потолке.

Как говорят в фильмах: в этот день ничто не предвещало беды. Коля вспомнил, как несколько лет назад смотрел американский документальный сериал под названием «911». Каждая серия (или почти каждая) начиналась именно с этой фразы. Николай вспомнил тот последний день с Олей, когда ничто не предвещало беды.

С утра светило такое яркое солнце, и настроение было пошлине весенним. Они завтракали, весело варили кофе и даже занимались любовью. На работе все было прекрасно, а поездка к колдуну сулила очень выгодный контракт, который мог принести не только деньги, но и повышение по службе. К тому же была пятница, и Коля рассчитывал с Олей сбежать пораньше с работы. Чтобы вечером пойти в клуб или бар, одним словом, прошвырнуться и развеяться после рабочей недели. Но все рухнуло практически в одно мгновение…

Никто и не предполагал, что переговоры с потенциальным заказчиком могут закончиться катастрофой. Жизнь рухнула в одночасье. Колдун забрал Олю, как коршун похищает маленького птенца. А ведь Коля хотел На ней жениться. Он уже собирался сделать ей предложение и даже купил кольцо, только она еще об этом не знала. Коля все выбирал момент, хотел предложить руку и сердце в романтической обстановке.

Потом она окончательно перебралась бы в его квартиру, уже на правах жены. Через год, а может, через два у них родился бы замечательный ребенок. Коля прервал мечтания, он еще не придумал сценарий для этого романтического момента. Но больше всего ему хотелось вернуться в недавнее счастливое прошлое, отмотать время, как видеопленку, и вернуться в тот день, когда ничто не предвещало беды. Вот они сидят на кухне, залитой весенним солнцем, и он решает никуда не ехать, звонит на фирму и отдает потенциально выгодный заказ другому менеджеру. Пусть другой едет в колдовское логово, а он будет счастлив с Олей.

«Единственный способ выбраться отсюда поскорее, — рассуждал Николай, — это усиленно изображать выздоровление. Ничего не говорить про колдуна, про похищение. В глазах психиатра это мания чистой воды. Здесь, в психушке, каждого второго кто-то преследует, кого-то похитили, кто-то выходит на контакт с инопланетянами. Неужели врач поверит в историю про колдуна? Тем более если Оля действительно сама приходила в больницу и просила помочь. Белая горячка, с кем не бывает. Полечат и выпустят».

«Энцефалограмма плохая, но за это тоже насильно никто держать не будет, — продолжал он свой внутренний монолог. — Главное — вести себя тише воды ниже травы, говорить, что чувствуешь себя хорошо, никаких навязчивых мыслей не имеешь. Мол, с алкоголем твердо решил завязать, да и раньше не злоупотреблял. Просто был сильный стресс на работе, вот не рассчитал дозы, запил, с кем не бывает…»

И только Коля над этим подумал, как ему стало плохо и случилось то, что надолго продлило его пребывание в стенах психиатрической больницы.

В палате было душно, в спертом воздухе смешались человеческие миазмы, запах лекарств и хлорки — классический набор больничных запахов, три в одном. Коля решил приоткрыть хотя бы форточку и встал с кровати. Но у окна, забранного крепкой решеткой, не было даже намека на малейшую щелочку, все задраено, как у иллюминаторов на подлодке.

А за мутным стеклом все так же падали хлопья весеннего снега, ветер раскачивал деревья. По больничному двору, поджав хвост, пробежала дворняга и исчезла за углом. Она была свободна, она не сидела здесь взаперти, у нее не было диагноза, который поставили несчастному Коле. За больничным забором медленно двигались автомобили. Там, за бетонной оградой, люди куда-то ехали, спешили по делам, решали свои проблемы, и им не было никакого дела до обитателей унылых зданий с зарешеченными окнами.

Николаю вдруг стало нечем дышать, казалось, еще чуть-чуть — и он задохнется. Его легкие заполнял удушливый газ, как резервуары заполняет жидкий бетон. Коля схватился за горло, словно его душили, и помчался в коридор. На посту сидела огромных габаритов медсестра в розовой медицинской пижаме.

— Девушка, — завопил Николай дурным голосом. — Откройте окно, я задыхаюсь! Мне нечем дышать, это какой-то газ, мне нечем дышать!

Медсестра окинула его невозмутимым взглядом и пробасила:

— Больной, здесь не санаторий, здесь свежим воздухом не дышат.

— Мне плохо, я задыхаюсь! Откройте окна! — орал Коля.

— Дима, Ленчик, на первый пост. Здесьунасу больного истерика, — проговорила куда-то медсестра, нажав на невидимую кнопку.

Затем она нажала на другую кнопочку и ласково произнесла:

— Артур Геннадьевич, подойдите к нам. У нас здесь истерика с больным Соловьевым.

Вместо свежего воздуха Коля получил укол успокоительного и был водворен обратно в палату. Голова стала тяжелой, словно набитой опилками, как у игрушечного мишки. Руки и ноги его отяжелели, хотелось спать и больше ни о чем не думать.

Пациент Соловьев погрузился в тяжелый и зыбкий сон. Ему снились коридоры, длинные и пыльные лабиринты коридоров, по которым он бессмысленно бродил. Он снова чувствовал невыносимую духоту, да еще бесконечная пыль, словно липкий абразив, забивала ноздри и засыпала глаза. Коля бежал по нескончаемым коридорам, он не знал, куда ему нужно бежать, но понимал, что выбираться надо во что бы то ни стало. Духота наваливалась, дышать стало невозможно. Воздух, если эту адскую смесь вообще можно назвать воздухом, стал густым, словно кисель. Этот кисель с трудом проникал в гортань и комом сворачивался в легких, заполняя их, будто цементная жижа.

Глава 50

— У меня есть твой портрет, — повторила Жанна, затушив сигарету.

— Что значит — мой портрет? — не понял Игнатий.

— Дело в том, что ты — или человек, один в один похожий на тебя, — был героем моего сна. Все, что мне снится, я стараюсь нарисовать. Как правило, пока воспоминания свежи, я встаю и сразу бегу к мольберту, чтобы запечатлеть все, что видела. Получилась целая коллекция картин, которые ты видел на выставке. Ужасных картин, на мой взгляд. Я никогда не хотела изображать ничего подобного. В одном из снов я видела Аримана и тебя. Даже не в одном. Ариман — это злодей. Нет, скорее всего, это злой дух, а вот зачем ему понадобился ты, я не знаю. Я только видела, что ты уплывал с ним на лодке куда-то в туманную страну. Твое лицо я очень хорошо запомнила и сразу его написала. Потом я встретила тебя на остановке и была в шоке, что человек из сна — не выдумка моей больной фантазии, а реально существующее лицо.

— А откуда ты узнала, как меня зовут?

— Точно не знаю, — пожала плечами девушка. — Вначале я написала портрет неизвестного юноши, но потом у меня в голове прозвучало твое имя — Игнатий. — Последнее слово Жанна произнесла с нежностью.

— Так вот, — продолжила художница, — если ты думаешь, что все это выдумки, то ты не прав. К сожалению, это правда, и, по мне, век бы этой правды не знать. Это такие страшные миры, что любой триллер покажется после них доброй детской сказкой.

Я не буду рассказывать всего, ты кое-что видел на картинах. Но есть одна загадка. Когда я туда попадаю, всегда вижу там реку. Но, наверное, я путано объясняю? Ты еще не думаешь, что по мне «дурка» плачет?

— Нет, я тебе верю, — очень серьезно ответил Игнатий.

— Так вот, я знаю, что не могу перейти эту реку. Почему — не знаю, но там есть еще один мир. В который у меня нет доступа, нет ключа, средства для перехода на другую сторону. Что нужно для этого, я точно не знаю. Но словно стена вырастает, не пускает что-то. А мне туда, в Страну четырех рек, очень хочется. Может, это и есть рай? А? Как ты думаешь?

Игнатий вздрогнул.

— Страна четырех рек? Откуда ты знаешь это название? — громко спросил он.

Ему начало казаться, что разговор с Жанной — очередное продолжение его видения. Все опять перемешалось: реальность и запредельный мир. Вернее, между ними стерлись всякие границы.

— Не знаю я! — воскликнула Жанна, которую немного напугала реакция Игнатия. — Появилось откуда-то в голове, и все. Но хватит, хватит! Я хочу с этим покончить. Продам эти жуткие картины, квартиру продам, и в Венецию. Уеду в Венецию.

В словах Жанны слышалось отчаяние.

— Подожди. — Чтобы успокоить девушку, Игнатий взял ее прохладную ладонь в свою. — А скажи, что я делал в твоем сне? Ну, или парень, похожий на меня?

Жанна не стала отнимать руку. Его ладони были сухие и горячие, как будто у Игнатия был жар.

— Не знаю, ты просто там был, — задумчиво ответила девушка. Ей хотелось прижаться к Игнатию, чтобы наконец почувствовать себя в безопасности, под надежной защитой.

— А Ариман, он что делал?

— А вот он меня меньше всего волнует, — поморщилась Жанна. — У меня от него были самые гадкие ощущения. Давай не будем о нем. Да, о тебе во сне было так, что ты должен мне в чем-то помочь, может быть, перейти эту реку. Вот, кажется, и все.

Игнатий задумался. Если бы не его встреча с Ариманом на улице, да еще видение про свиток, он счел бы Жанну полупомешанной фантазеркой. И посоветовал бы ей писать не только картины, но и фантастические рассказы.

Но теперь было о чем задуматься. До недавнего времени он жил исключительно в мире науки, где совершенно не было места даже мыслям о чем-то потустороннем. Если эта область существовала, она его не касалась совершенно. Теперь Кто-то или что-то пытались заставить его задуматься над этим. Да еще встреча с этой необычной девушкой. Все это явно имело какой-то смысл. Над чем конкретно следовало задуматься? Над вечностью? Игнатия звали не в те миры, которые видела Жанна. Это он точно знал. Хотя именно те миры многих интересуют гораздо больше, чем Бог.

«Стоп, — сказал сам себе Игнатий, — что ты сказал? Повтори». Он часто разговаривал сам с собой. И такие моменты обращался к себе на «ты», разговаривая так, словно перед ним был другой человек.

«Интересует гораздо больше, чем Бог», — повторил он последнюю фразу.

— Вот что должно меня интересовать, — сказал он уже вслух. И увидел удивленные глаза Жанны.

— Что должно интересовать? — переспросила она с тревогой.

— Бог должен г интересовать нас в первую очередь, — повторил он уже для Жанны. — Все это не просто так происходит, — продолжил он свою мысль.

— Что значит «не просто так»? — перебила его Жанна. — Я уже думала, что у меня бред, как у сумасшедшей. Что у меня помутился рассудок, поехала крыша, раз я стала это все видеть и рисовать. Ты даже не представляешь, как я хочу с этим покончить. И как я устала…

— Ты устала от того, что живешь в беспрерывном кошмаре, — убежденно сказал Игнатий. — Но прекратить его можно одним способом — начать интересоваться Богом. Жить для Него, что ли. Тогда кошмар уйдет сам собой. А убежать от него в Венецию или еще куда ты не сможешь. Он все равно будет с тобой, станет тебя преследовать, даже если ты откажешься изображать ад на полотнах. Именно поэтому ты хочешь в своих снах перейти реку и оказаться в Стране четырех рек.

— Знаешь, мне кажется, что Страна четырех рек — это вечность. И это есть царство Бога, — сделал открытие Игнатий.

Жанна смотрела на него, вытаращив глаза.

— А ты тоже сумасшедший, как и я. Мы нашли друг друга?

— Нет, мы не сошли с ума, мы нашли истину. — Игнатий был как никогда серьезен. — Если Бог нас зовет, значит, Он дает нам и средства для осуществления этого пути, пути к Нему. Знаешь, я это понял не сию минуту. Но после того, что ты мне рассказала, у меня отпали последние сомнения в правильности моих мыслей. Я открою тебе секрет. И если после этого ты сочтешь меня психом, то можешь встать и уйти.

— Подожди, я была уверена, что это насчет меня ты покрутишь пальцем.у виска, — засмеялась Жанна.

— Ну а теперь моя очередь переживать из-за этого. Дело в том; что я встречал АримаНа наяву — в жизни, на улице. Я гулял, сильно продрог, у меня промокли ноги. .. Кажется, это было в тот вечер, после встречи с тобой на остановке. Да-да, именно тогда. И вот я встретил этого самого Аримана. Что-то подталкивало меня встать вместе с ним под зонт, казалось, там теплее и даже ветер не дует… Я уже шаг навстречу сделал, но, к счастью, взглянул в его глаза. И понял, что не человек это, а самое настоящее воплощение зла. Тут меня такой ужас охватил, что я не помню, как ноги унес.

— Ни фига себе! — воскликнула Жанна.

— Но это еще не все, до истории с зонтом я этого типа в видении видел или во сне.

И Игнатий рассказал про свиток и про дорогу в странность. Жанна слушала его с раскрытым ртом.

— Ну, знаешь, у меня слов нет. Тогда я уже никак это объяснить не могу, массовым помешательством только, — сказала она, закуривая еще одну сигарету.

— Я не верю в массовые помешательства, — задумчиво сказал Игнатий. — Как говорится, с ума поодиночке сходят, а когда два незнакомых человека, находясь в разных местах, видят одно и то же, это уже что-то другое.

— А вот ты мне скажи, — оживилась Жанна. — Он тебе предлагал пойти с ним на какое-то дело, типа, условия обсуждал, куда-то завлечь пытался. Да еще и из кубков вы что-то пили. Вообще, сюжет такой, что специально не придумаешь. Но вот только я не поняла, что он от тебя хотел, зачем всю эту бодягу разводил?

— Жанна, я и сам не понял. Я только предполагать могу, что… — Игнатий вдруг замолчал.

— Ну, не томи, что молчишь? — нетерпеливо поторопила его Жанна.

— Я не знаю, здесь загадки сплошные. Впрочем, я уверен, что они хотели с моей помощью какие-то свои делишки обделывать. А обставить собирались все так, что я пропал без вести, Вот и повел меня Ариман в тот бар. А я убежал от него.

— Ты его круто обломал! — воскликнула Жанна, а потом добавила: — Столько людей без вести пропадает, и с тобой так было бы. И мы не встретились бы никогда.

— Скорее всего, не встретились, — задумчиво проговорил Игнатий. И уже веселее добавил: — А хорошо, что мы встретились!

— Слушай, а мы ведь даже за встречу не выпили, — воскликнула Жанна. — Я сидела и ела, как удав, весь вечер.

— Это можно поправить. Давай закажем по бокалу вина, — предложил Игнатий.

Из кафе они вышли, когда было уже совсем поздно. И еще долго гуляли по ночной Москве. Непогода успокоилась, установилось полное безветрие. Казалось, даже немного потеплело. Впрочем, молодым людям было так хорошо вдвоем, что накрой их сейчас арктический циклон, им все равно не было бы холодно.

Метро уже закрылось, они поймали такси, и Игнатий проводил Жанну до ее дома.

— Запиши мой телефон, пригодится, — сказал Игнатий.

— Давай. — Жанна включила мобильник, который сразу пропищал, сообщая, что у нее пятнадцать непринятых вызовов от Женича.

— Представляешь, мне Женич пятнадцать раз звонил. Ой, что теперь будет! Он меня сожрет.

— Забудь, — сказал Игнатий. — Что ты трясешься из-за этого Женича? Теперь ты ему нужна, а не он тебе. Пусть бегает, он заинтересован получить деньги с твоих картин.

— Ой, и еще два Вызова с неизвестного номера. Странно, кто бы это мог быть? Ладно, я побежала, уже поздно. Если что, я на пятом этаже, двадцатая квартира. — Жанна бросилась было к подъезду, но Игнатий поймал ее за руку.

— Счастливые часов не наблюдают, — сказал он и, набравшись смелости, поцеловал в губы.

Они еще долго стояли у подъезда и целовались, как школьники. Жанна забыла о времени и пространстве. Потом молодые люди еще долго держались за руки, не в силах расстаться, пока, наконец, Жанна не вырвалась и со смехом не побежала к подъезду.

Глава 51

В тот вечер, когда Жанна так неожиданно удрала с выставки, Женичу пришлось изрядно понервничать. Все ждали появления знаменитого колдуна. По этому поводу в Манеж вновь стали подтягиваться журналисты, приехала съемочная группа какого-то новостного канала, Художники опять заняли места у своих картин, не было только Жанны. Женич понимал, что ковать железо по раскрутке нового бренда «Жанна Новая» надо было, пока горячо, но, как назло, она исчезла.

«Сейчас напряженно поработаем, а потом будем пожинать лавры. Чем больше узнают о Жанне, тем лучше, поэтому даем интервью всем и как можно больше», — рассуждал сам с собой коммерсант.

Колдун появился минут через двадцать после исчезновения Жанны и первым делом стал интересоваться ею. Столь чрезмерный интерес к никому не известной художнице показался проницательному Женичу очень подозрительным. У него было собачье чутье на деньги, и он сразу понял, что здесь дело явно не в деньгах. Женич сразу увидел, что колдуна интересуют не столько картины Жанны, хотя он изображал к ним неподдельный интерес и выразил желание купить картину с кораклом за баснословную сумму, сколько сама художница. Женич же сам планировал собирать золотые яйца от раскручиваемой им курочки, и очень испугался, что колдун, как более пронырливый и успешный, уведет у него Жанну.

«Она ведь дура полная, — ругался на чем свет стоит Женич. — В людях совершенно не разбирается, ее сцапают, как лиса петушка в сказке, и унесут в тридевятое царство». Женича охватила тревога, ему казалось, что хитрые лисы уже близко и со всех сторон подбираются к его сокровищу.

«С одной стороны, колдун — известнейший в стране человек, и, если он так интересуется Жанной, то можно с ним как-то скооперироваться в ее раскрутке, — напряженно думал Женич. — С другой стороны, зачем колдуну между ним и художницей лишние посредники? Уберут меня с дороги, как пить дать, уберут».

Но больше всего Женич хотел бы знать, зачем Жанна этому парапсихологу. Это был самый главный вопрос, ответив на который можно было понять, стоит игра с магом свеч или не стоит. Женич очень не любил загадки, тем более когда речь шла не просто о деньгах, пусть очень больших, а о деле, на которое он так многое поставил.

Женич жутко психовал, он то и дело набирал номер Жанны, но она была недоступна. Женич ругался последними словами, потел и нервничал еще больше. У него опять появилась одышка, взмокла спина, ему захотелось принять душ. А Петерс все не уходил и то и дело справлялся, не появилась ли Жанна. Женич вешал ему очередную порцию лапши на уши, что она будет минут через пять, и сам психовал еще больше.

Но окончательно он испугался, когда колдун стал требовать адрес и телефон Жанны: мол, ему нужно с ней встретиться. Женича забила нешуточная дрожь, он твердил магу, что все встречи только через него, ее продюсера, и без него Жанна не желает ни с кем встречаться. Тогда маг стал смотреть на него таким взглядом, что у Женича подкосились ноги: ему показалось, что его гипнотизируют. Взгляд у мага был мерзкий, глаза — паучьи, Женичу даже показалось, что его с ног до головы обмазывают какой-то липкой дрянью. Тут он понял, что ошибочно было рассчитывать на колдуна как на средство продвижения бренда. Этого точно не будет, и нужно хотя бы окончательно не провалиться.

Женич занял круговую оборону: он закрыл глаза, стиснул зубы и стал усиленно внушать самому себе, что ни один гипноз его не берет. Потому как он, Женич, материалист до мозга и костей. Голова у него отчего-то кружилась, сердце готово было выскочить из груди, но Женич держался, как партизан. Лучше умереть, решил он, чем отдать золотую курочку, которую искал столько лет. Неизвестно, чем бы все это закончилось, но подошли телевизионщики с того самого новостного канала и стали брать интервью у знаменитого эзотерика. Затем они переключились на Женича, и он, быстро взяв себя в руки, с упоением рассказал о Жанне Новой — восходящей звезде современного искусства живописи. Когда телевизионщики закончили, Женич увидел, что маг давно исчез, как будто его здесь и не было. Женич тревожно огляделся по сторонам и снова достал телефон. Жанна по-прежнему была недоступна.

— Вот сука! — выругался Женич. — Я тут за нее один отдуваюсь, а она шляется где-то.

Внезапно ему показалось, что Жанне может грозить опасность. Надо бы наведаться к ней домой после закрытия выставки, подумал Женич. А заодно отчитать ее как следует за наглую выходку. Но после тяжелого дня он почувствовал себя таким уставшим и опустошенным, что сил осталось только на три вещи: в душ, выпить и спать.

Женич взял такси и отправился домой. Надо было отдохнуть перед новым трудовым днем. Выставка будет продолжаться еще пять дней, это тоже непросто. Женич смотрел из окна на вечернюю Москву и пытался привести нервы и мысли в порядок. Еще и обдумать тактику раскрутки восходящей звезды нужно…

Сегодняшний день, по мнению Женича, был чрезвычайно продуктивным. Столько интервью ему давать еще не приходилось: телевидение, газеты самые разные… Неподдельный интерес со стороны коллекционеров. Единственный неприятный момент — это колдун. Ну и побег самой Жанки.

«Ладно, — успокаивал себя Женич, — ну его на фиг, этого колдуна, пусть идет лесом. Жанну я ему не отдам, без него прекрасно справимся и раскрутимся. Покупатель он тоже никакой, у него жадность на роже написана. Если и купит одну картину, хорошо. Он не коллекционер, и картины его меньше всего интересуют».

«Я его сразу раскусил. У меня глаз — алмаз, я этих проходимцев насквозь вижу, — разошелся Женич. — Они у меня как на ладони все. Я сразу вижу, будет человек брать картину или нет, возьмет одну или это будет постоянный клиент. А уж таких, которые просто голову морочат, сразу отметаю, время на них не трачу».

Женичу стало приятно от таких мыслей про себя любимого. Он всегда был очень высокого мнения о своих талантах, а главное — очень ценил свою тонкую интуицию. Сказать по правде, интуиция у него действительно была, особенно в том, что касается денег. Но почему-то, несмотря на все его бизнес-жилки, деньги у него никогда не задерживались и больших доходов не было. Зарабатывают ведь хорошо те, кто перед деньгами не имеет особого благоговения, для Женича же деньги были главным в жизни.

И изменить здесь что-либо было выше его сил. Женич знал, что и дальше будет работать с жадными бездарями и талантливыми неудачниками, ездить на старой машине и жить в берлоге. Надежда на счастливый случай в лице Жанны казалась реально осуществимой, но что-то подсказывало ему, что и это предприятие обречено на провал. Хотя ему так не хотелось в это верить. Женич ехал в такси и внушал себе, что с сегодняшнего дня у него начинается совершенно новая жизнь, жизнь-мечта.

— Мечты сбываются, — сказал Женич вслух, поднимаясь на свой этаж.

Глава 52

Андрей гнал по ночному шоссе, потом свернул на проселочную дорогу. Машину начало подбрасывать на кочках и рытвинах, пришлось резко сбавить скорость. Андрей сильно волновался: что он скажет своему однокласснику, теперь уже отцу Стефану. К тому же была глубокая ночь, ему придется будить человека. Но то, что он пережил несколько часов назад, заставляло его забыть о приличиях и предрассудках.

Раньше Андрей и представить себе не мог, что он, богатый и преуспевающий человек, считающий религию утешением для слабых, бедных и немощных, поедет на исповедь к священнику. Кто угодно, только не он. Теперь же он понимал, что именно для него назад дороги нет. Он не сможет вернуться в свою квартиру, куда так нагло наведывается мерзкий Ариман, где он чуть не расстался со своей жизнью, до тех пор, пока не избавится от колдовского наваждения.

«Я чуть было не погиб из-за него, — думал Андрей, осторожно ведя машину по раскисшей дороге и объезжая одну за другой огромные лужи. — Спасибо бабушке. Что же это все-таки было, может, галлюцинация? Ведь не верил я в явления мертвых. Да и в бесов не верил и в ангелов, всегда считал, что это плоды фантазии людей. Мертвые являются, потому что живым хочется быть с близкими людьми, бесы вообще сказки про Бабу-Ягу…» — Тут Андрей осекся, машина сильно чиркнула днищем об какой-то бугор.

— Ну и дорога, как по ней люди ездят? У меня, конечно, не вездеход, но и не пузотерка. И то ехать невозможно! — Андрей выругался.

Кругом была мгла. Дорога из-за недавнего снегопада окончательно превратилась в жидкую кашу, то и дело попадались огромные ямы и рытвины. Машина еле ползла.

— Еще не хватало здесь на брюхо сесть! — сказал Андрей, чувствуя, с какой натугой «кайен» ползет по непролазной грязи. — Где я буду трактор среди ночи искать? Да и пешком по такой дорожке не пройти. — Андрея охватил ужас от одной этой мысли.

Так он проехал еще несколько километров. Оставалось совсем немного. Пересечь поле, а дальше на пригорке должна быть деревня, где живет отец Стефан. Но дорога окончательно превратилась в болото. Колеса то и дело буксовали, наконец, машина увязла окончательно и встала как вкопанная.

— Приехали! — заорал Андрей и в бессильной ярости ударил по рулю. Еще и еще раз он пробовал вытащить машину из трясины, но колеса лишь бессмысленно крутились, наматывая на себя густую грязь. Мотор жалобно выл.

— Бесполезно, придется идти пешком. — Андрей открыл дверь. Иномарка зарылась в грязь по самые пороги. Кругом была темнота, холодный ветер и колючий косой дождь.

— Ну и погодка, лучше не придумаешь. Занесло меня среди ночи. Дурак, какого ляда я сюда поперся, — ругался Андрей, брезгливо опуская ногу в дорогом кожаном ботинке прямо в грязь. Нога моментально провалилась почти по колено.

— Сидел бы дома, — продолжал ругаться Андрей. — Навыдумывал себе непонятно что. Все это галлюцинации, пить надо меньше. А теперь я из-за своей собственной дури сижу в глуши по пояс в грязи среди ночи. Придется идти искать этого Степку, не ночевать же в поле.

Андрей опустил в жижу вторую ногу и с отвращением поморщился: ноги мгновенно промокли, ботинки от налипшей грязи стали тяжеленными. Стало нестерпимо холодно, городская ветровка не спасала от проливного дождя. Андрей поежился и побрел в сторону деревни.

Ноги то и дело увязали, чтобы сделать очередной шаг, их приходилось с силой вытаскивать. Жидкая грязь противно чавкала и норовила оставить Андрея без ботинок. Ему захотелось плакать от беспомощности и от злости на себя за столь безрассудный поступок.

«Может, вернуться в машину и дождаться утра?» — осенила его запоздалая мысль. Но просидеть еще несколько часов в насквозь промокшей одежде и обуви показалось ему невозможным.

— Нет, все же лучше побыстрее разыскать Степу и обогреться у него. Ну и что, что на дворе ночь, я объясню, что это помрачение ума. — Андрей брел, съежившись и засунув руки в карманы, и разговаривал сам с собой.

Его била крупная дрожь. Еще час назад, когда Андрей выезжал из Москвы, он твердо знал, что должен поступить именно так. Это правильный и единственный способ спасти свою жизнь. Ему ни минуты больше не хотелось оставаться в своей квартире. Теперь же, оказавшись в холоде и мраке, он считал свой поступок безумием. В голове бился один вопрос: зачем ему это? Зачем?

Андрей представлял, как хорошо было бы ему лежать сейчас в своей теплой постели. Пожалуй, можно было бы позвать Билли, пес с удовольствием развалился бы на хозяйском ложе. Андрей укрылся бы одеялом потеплее… А сейчас он бредет по раскисшей грязи и не может ни добраться до деревни, ни уехать назад. Ужасная ситуация, а главное — глупая. А ведь ему предстояло среди ночи заявиться в дом к людям, разбудить их. А потом еще рассказать священнику о тех странностях и безумствах, которые с ним произошли.

— Может, все же вернуться в машину? — У Андрея уже зуб на зуб не попадал, ноги увязали в грязи все глубже. — Пересижу как-нибудь до утра, а потом доберусь до деревни, найду тракториста… Заплачу ему тысячу рублей, тысяча для деревенских огромные деньги! Заплачу тысячу, а лучше две, чтобы быстрее было, выдерну машину и уеду домой. А к Степке заходить не буду, чтобы не позориться. Он ничего и не узнает. Мало того, что перед отцом опозорился с походом к колдуну, теперь он меня на посмешище выставит с походом к священнику.

Эти мысли лились в голове Андрея нескончаемым потоком. Пока пробирался через поле, он привел сотни аргументов, почему не надо было сюда ехать и какой он глупец.

— Вот, это самая правильная мысль, — вдруг услышал Андрей знакомый вкрадчивый голос. — Не надо ходить к священнику, это позор. Надо сделать так, чтобы священник даже не узнал, что ты был здесь.

Андрей вздрогнул и обернулся:

— Кто здесь?

Он посмотрел по сторонам, но кругом была кромешная тьма. Впрочем, глаза уже немного привыкли к мраку и различали ленту дороги, уходящую вдаль. Сквозь плотные тучи слабо просвечивала полная луна, свет от нее, по всей видимости, и давал возможность видеть хоть что-то в этой мгле.

— Полнолуние, — сказал Андрей, и звук собственного голоса немного ободрил его. — Говорят, некоторые в полнолуние с ума сходят. Вот и я, наверное, схожу с ума. А это слуховая галлюцинация. Опять Ариман, будь был неладен.

В этот момент Андрей представил себе картину, так явно и ярко нарисовавшуюся перед глазами, что его охватил ужас.

Под окнами на газоне, распластавшись, в луже крови лежит человек. Лицо и руки его заляпаны грязью. Ветер треплет ограждение из красно-белой пластиковой ленты. Стоит милицейская машина и скорая — нет, даже не скорая, а труповозка. Много людей с телекамерами — видимо, съемочная группа с телевидения, толпа зевак. Тело накрывают черным полиэтиленом. Молодая журналистка с покрасневшим от холодного ветра носом вещает в черный микрофон:

— Сегодня около половины двенадцатого вечера из окна одиннадцатого этажа семнадцатиэтажного элитного дома, находящегося по адресу… выпал молодой человек. От полученных травм он скончался на месте. Личность погибшего удалось установить: им оказался сын известного медиамагната Анатолия Белозерского. Тридцатипятилетний Андрей Белозерский проживал в этом доме в собственной квартире. Следствие отрабатывает несколько версий: несчастный случай, самоубийство или предумышленное убийство. Не исключается также заказное убийство, известно, что Андрей Белозерский был владельцем консалтинговой компании…

Андрей с силой зажал уши и чуть не закричал. Ему показалось, что он действительно там лежит.

— Какой ужас, какой ужас, а вдруг я и правда умер? И мне теперь все это мерещится? Ну, видят же люди после смерти освещенные тоннели, а я вот тут бреду в темноте по лужам. А на самом деле я уже умер.

Андрей даже ощупал себя. Тело вроде принадлежало ему, оно мерзло и мокло, значит, на самом деле он не умер. Просто он увидел то, что должно было произойти с ним чуть больше двух часов назад. Эзотерики называют это временным карманом, когда человек видит события, которых он по каким-то причинам смог избежать.

— Почему же я не погиб? — вдруг задал себе вопрос Андрей, устремив глаза в темное небо. Там бледным белесоватым пятном расплывалось мутное пятно луны.

— Бабушка Евдокия, баба Дуся… Если бы она не сказала тогда тех слов, я лежал бы там, на газоне, под окнами своего дома.

Он снова увидел распластанное тело под черным полиэтиленом. Сквозь толпу зевак и журналистов продирается бледный, как полотно, отец. Губы плотно сомкнуты, лицо перекошено. Кто-то из журналистов узнает его и пытается задать вопрос. Отец нервно отталкивает от себя руку с микрофоном и проходит за красно-белое ограждение.

— Эй, вы куда? Туда нельзя, — кричит кто-то из стражей порядка.

— Я отец, — хриплым и незнакомым Андрею голосом говорит Белозерский-старший.

Его пускают к телу, он приподнимает полиэтилен, падает на колени, прямо на мокрую землю, и содрогается от рыданий. Андрей видит его широкую спину, обтянутую дорогой кожаной курткой, и ему становится безумно жалко отца. По его щекам текут слезы. Он никогда не видел, чтобы всегда холодный и циничный Анатолий Белозерский плакал. Молодая журналистка толкает оператора с видеокамерой и громко шепчет ему на ухо: «Снимай, возьми крупный план. Это Анатолий Белозерский. Витя, постарайся лицо взять. Лица, лица не видно».

— Не могу лицо, — отвечает оператор Витя, молодой парнишка, жующий жвачку, с ежиком стриженых светлых волос и покрасневшими от холода пальцами. — Там ограждение, ближе не могу. Все, как смог, лучше не будет, — бубнит оператор, не переставая жевать жвачку.

Андрею стало жутко от такого цинизма. Ему хотелось подбежать к оператору и журналистке и набить им морду. Нет, он только оператора изобьет, девушку бить не будет. У него сжались кулаки, негодование охватило его душу.

— Слава Богу, я жив, — сказал Андрей, вновь подняв глаза к небу.

Он побрел дальше. И увидел еще одну картину.

Дорогой полированный гроб из красного дерева. Траурная церемония. Отец, осунувшийся и посеревший, поддерживает под локоть мать. Они впервые за двадцать лет стоят рядом. Стоило ему умереть, чтобы они хотя бы на время оказались вместе. Мать в кружевной траурной шали, сильно постаревшая, с опухшим от слез лицом. Андрею стало жалко своих родителей. Ему захотелось подойти и обнять их, сказать, что он жив, что самого страшного не произошло, а только могло произойти. Он хотел сказать, что любит их обоих. Он никогда не говорил им этого, и они никогда ему этого не говорили. Андрей всегда считал, что каждый из них живет своей жизнью. Им нет дела до сына, как ему нет дела до них. Ему надо было умереть, чтобы понять, как они любят его и как он любит их.

Рядом мелькают лица его сотрудников. Цветы, много цветов… Вот лицо Карины Теймуразовой, она стоит далеко от отца и косится на мать Андрея, которую отец держит под руку. Карине нет дела до смерти Андрея, она смотрит в сторону своего любовника и боится его потерять. Холодные глаза она прячет под черной вуалью, ей хочется поскорее отсюда уехать.

Опять сотрудники, кто-то из друзей и одноклассников, какие-то родственники, с которыми Андрей давно не виделся. Множество лиц, старательно скрывающих равнодушие под маской скорби. Кто-то банально хочет за поминальный стол. Но Андрею все равно, кто что скрывает, он ищет глазами ее. Олеси нет. Она ничего не знает, ей не смогли сообщить, потому что она уехала и ее телефон вне зоны действия сети. Это потом она приедет на его могилу, положит большой букет кроваво-алых роз, смахнет невидимую слезу и уйдет. Это будет уже после Пасхи, когда наступит настоящее тепло, запоют птицы, начнут распускаться первые ярко-зеленые клейкие листочки, остро пахнущие древесной смолой.

А что же будет с ним самим? И туг Андрей увидел еще более жуткую картину. Казенное здание, серозеленые облупленные стены и лестница, ведущая вниз. Бесконечная лестница, ржавые перила, ступеньки в выбоинах. И пыль, крутом мелкая, как абразив, пыль, которая забивает ноздри и легкие. Дышать с каждым шагом становится все труднее. Андрей задыхается, но спускается по этой лестнице ниже и ниже. Дальше его ждет страшный холод и мрак, вечный мрак, о котором он уже знает. Он идет в Тартар, где всегда холод и мрак и никогда не бывает света.

Андрей вздрогнул от ужаса. Немного придя в себя, осмотрелся вокруг и увидел вдали несколько слабых огоньков. Это была деревня.

Через полчаса Андрей стучал в темные окна домика отца Стефана. Стучать пришлось долго, наконец, в сенях послышались шаги, зажегся свет.

— Кто там? — услышал Андрей хрипловатый со сна голос.

— Это я, Андрей, твой одноклассник. Белозерский.

— Белозерский? — Дверь распахнулась, на пороге в домашнем застиранном подряснике стоял растрепанный Степка, отец Стефан. — Какими судьбами? Среди ночи, случилось что? Проходи в избу скорее, ты промок весь насквозь. Я тебе носки шерстяные достану.

— Прости, машина застряла.

— А, перед нашим полем? Там все застревают. Ничего, завтра вытащим. Иди в избу скорее, что стоишь, как бедный родственник.

Глава 53

Жанна вошла к себе в квартиру. Быстро разделась, умылась и легла спать.

Она чувствовала себя самым счастливым человеком, впервые за много лет. Ей даже казалось, что она влюбилась. Сон не шел, Жанна лежала с открытыми глазами и вспоминала все подробности сегодняшнего вечера. Они целовались с Игнатием — думая об этом, Жанна улыбалась в темноте. Она предвкушала, что может быть дальше, как начнут развиваться их отношения. Думать об этом ей было и страшно, и сладостно, но так хотелось пофантазировать на эту тему. Ей так хотелось любить и быть любимой.

— Как это банально, — сказала самой себе Жанна. — Наверное, нет женщины, которая не хотела бы этого. Неужели счастье наконец-то улыбнулось мне? Даже не верится.

— Нет, не буду обольщаться, — погрустнела она. — Не надо вообще думать на эту тему. Я уже один раз любила и очень сильно обожглась. Теперь надо дуть на воду. Не верю я в то, что меня могут полюбить, я гадкий утенок. Димка никогда не любил меня. Так только, играл со мной, развлекался, спал, и все. А потом подло ушел.

Прежняя обида захлестнула ее. Прежде Жанне казалось, что она многое и навсегда забыла, но сейчас боль вернулась с прежней силой. Она вспоминала тот дождливый осенний день, когда Димка ушел, молча собрав вещи. Ей тогда не хотелось больше жить. А как он обманул ее с кредитом… Даже не подумав о том, сможет ли она выкрутиться.

— Мерзавец, подлец, — с досадой произнесла Жанна. Сколько раз она говорила эти слова в его адрес.

— А Игнатий не такой, — тут же вспомнила она. — Он благородный, он похож на рыцаря или даже на принца.

— Откуда ты знаешь, какой он! — возмущенно возразила она самой себе, поскольку вести диалог с самой собой ей было не в новинку. — Все мужики сво…

Тут она осеклась, про Игнатия ей совершенно не хотелось так думать. Конечно, он не такой, как Димка, он совсем-совсем другой. Но это не значит, что у Жанны с ним что-то получится… И то, что они сегодня целовались у подъезда, тоже ничего не значит. Для мужчины поцелуи подчас ни о чем особом не говорят. Это девушки думают: раз поцеловал, то уже и до венца недалеко. Нет, Жанна стреляный воробей, она на эту удочку не клюнет и на призраки любви не поведется. Она теперь прожженный циник, она не верит в высокие чувства, чистые отношения и прочее из этой оперы. Постепенно ее мысли вернулись к сегодняшней сумасшедшей выставке.

«Столько событий сразу», — думала Жанна. Потом она опять вспомнила лицо Игнатия — в тот момент, когда он появился на выставке, — и в груди приятно защекотало.

Затем она стала думать о Жениче: все же нехорошо было с ним так поступать. Завтра он устроит скандал, и надо будет оправдываться, извиняться, а это очень неприятно. Да, но если бы она не ушла с Игнатием, у нее не случилось бы такого замечательного вечера.

В ее жизни, пожалуй, еще не было ничего подобного. Прежде всего такого общения — искреннего, непринужденного. А ради этого можно и перед Женичем извиниться. В конце концов, выставка будет идти еще несколько дней и можно искупить свою вину ударной работой.

Постепенно мысли стали путаться, Жанна проваливалась в сон. Она еще не заснула, как вдруг услышала странный звук. Вначале сквозь полудрему ей показалось, что во входную дверь скребется собака. Жанна приподнялась на локте и прислушалась. Минуту стояла гробовая тишина, девушка даже подумала, что ей послышалось. Но звук повторился, уже более настойчиво. Жанна в ужасе вскочила с постели, машинально схватив телефон с тумбочки.

Сердце от страха у нее билось так, что стучало в ушах и висках. Кто-то ковырялся в замке и упорно пытался его открыть.

Этот замок стоял в двери с незапамятных времен, ставили его еще при бабушке. И он был настолько старый, что практически пришел в негодность. Чтобы его открыть, недостаточно было повернуть ключ — надо было особым образом и с определенной силой надавить на него и пошевелить вправо-влево. Жанна давно к этому приноровилась и открывала дверь быстро, хотя каждый раз собиралась замок сменить. Но у нее все было как всегда, также как с капюшоном от куртки, с зонтиком или вечно текущим на кухне краном, который если замотать тряпкой, то не слышно, как из него капает. Руки у нее не доходили до всего этого, да и лень было заниматься хозяйством. Замок работал, сама Жанна его открывала, а вот если дать ключи постороннему, он мог дверь и не открыть. Сейчас именно неисправность замка могла спасти ее. Тот, кто его пытался войти внутрь, не знал о его особенностях.

В замке продолжали ковыряться все настойчивее. Первым желанием девушки было закричать, но крик застрял в горле, как в страшном сне.

«Может, это очередной кошмар», — подумала Жанна. По спине покатился холодный пот. Она бесшумно скользнула в прихожую, быстро вошла в ванную и прижалась к стене.

У ее хрущевки была самая обычная планировка. Из крошечной прихожей вела дверь в ванную, совмещенную с уборной, а проходить на кухню надо было через комнату. В ванной давно, опять же с незапамятных времен, не было двери. Ее когда-то снесла с петель пьяная мать. Вешать дверь назад не стал» и вынесли на помойку. Вход в ванную завешивался простой занавеской. Ничего другого Жанне и не надо было. От кого она стала бы запираться в собственной ванной? Сейчас она стояла, вжавшись спиной в стену, и мучительно думала, хорошо это или плохо, что нет двери.

Замок щелкнул еще раз, и дверь распахнулась. В темную прихожую кто-то вошел. Она услышала тяжелое дыхание, взломщик стоял совсем рядом, за тонкой перегородкой между прихожей и ванной. Жанна зажмурила глаза и сама почти перестала дышать. Во рту пересохло, голова закружилась. Некто постоял несколько секунд, которые показались Жанне часами, и двинулся в направлении комнаты.

На этот раз Жанна увидела его силуэт — это был грузный высокий мужчина в длинном плаще. Незнакомец поравнялся со входом в комнату, Жанна на мгновение выглянула из своего убежища. Комнату озарял свет полной луны. В руке у взломщика что-то блеснуло: это была длинная тонкая спица. Девушка едва не закричала от ужаса: она поняла, что ее хотят убить. Что было сил Жанна рванула вон из квартиры, почти скатилась по лестнице с пятого этажа и побежала через дворы в сторону дороги.

Она бежала до тех пор, пока не почувствовала, что задыхается. Жанна остановилась и огляделась по сторонам — за ней никто не гнался. Только теперь она обнаружила, что судорожно сжимает в руке телефон. Аппарат, как всегда, был отключен. Трясущимися руками она попыталась его включить — трубка не включалась. Это был очень старый мобильник, который Жанна купила рублей за пятьсот в ларьке у метро. На какой-то другой у нее не хватило денег. Трубка постоянно глючила, сама собой выключалась и подолгу не хотела работать. Вот и в этот раз кнопка включения западала. Жанна едва не плакала. Она снова и снова нажимала на потертую зеленую кнопочку.

Наконец, телефон включился. Батарея была почти полностью разряжена — Жанна, как всегда забыла зарядить мобильник. Пальцы не слушались, и она с превеликим трудом отыскала среди контактов номер Игнатия. Он долго не отвечал, Жанна была в отчаянии. Где живет Игнатий, она не знала, в квартиру возвращаться было нельзя. Наконец, она услышала знакомый голос.

Глава 54

Андрей прошел в темную избу. Пахло натопленной печкой и еще чем-то неуловимым деревенским, чем всегда пахнет в избах.

Отец Стефан заговорил шепотом:

— Матушка с детьми спят, проходи на кухню. Может, тебя накормить?

— Нет, не могу есть, — ответил Андрей, — мне надо поговорить с тобой. Со мной произошло нечто. — Тут Андрей запнулся, словно размышляя, продолжать ему или нет.

«Может, просто попросить помощи? — заговорило в нем сомнение. — Переночевать, утром вытащить машину и уехать домой. Зачем выкладывать то, что так трудно объяснить?»

И все же Андрей отогнал эту мысль. Он представил, как сложно будет держать в себе все то, что с ним произошло и давило на душу многотонным грузом. Ему казалось, что, если он расскажет Степке все, ничего не утаивая, станет хоть немного легче. В любом случае терять ему уже нечего.

— Я весь внимание, — развел руками его одноклассник.

— Даже не знаю, с чего начать, — произнес Андрей.

— Может, тогда завтра поговорим? А сейчас спать пойдем, я тебе постелю. Горница у нас свободная, — предложил отец Стефан.

— Нет, давай сейчас. С мыслями только соберусь. — Андрей в напряжении потер переносицу. — Я сегодня чуть было не покончил с собой.

— Вот так дела, спаси Господь, — прошептал отец Стефан и перекрестился.

Тихо тикали ходики на стене. Порыв ветра ударил в окно, что-то заскрипело на крыше. Андрей прислушался и, собравшись с мыслями, начал:

— Но если по порядку, началось с того, что я полюбил одну девушку.

Дальше Андрей без утайки рассказал обо всем, что произошло с ним за последнее время. Про колдуна, приворот и то, чем все закончилось.

Отец Стефан молча слушал, лишь изредка качая головой и вздыхая.

— Ну что я могу тебе сказать… — наконец произнес священник. — Тебе надо причаститься. Твой рассказ я могу принять как исповедь, если ты раскаиваешься в содеянном.

— Да-да, я раскаиваюсь. Я хочу избавиться от этого дерьма, я не могу с этим жить. Меня поминутно душит эта тухлая тряпка, я физически ощущаю гниль от нее внутри себя. Ты не представляешь, как это мерзко! — горячо произнес Андрей.

— Представляю, и даже очень. Тогда я у тебя принимаю исповедь?

— Прямо сейчас?

— Да, прямо сейчас, а что медлить? Сегодня Великая Суббота, утром будем служить Литургию. Вот и причастишься, а сейчас я у тебя приму исповедь.

Отец Стефан надел домашнюю требную епитрахиль, прочитал разрешительные молитвы.

Затем он постелил Андрею в горнице:

— Давай ложись. Поспать надо, а то осталось три часа до службы. Даже если не хочется, постарайся уснуть, я тебе советую. Да, вот сухая одежда, переоденься, а свою раскинь у печки.

Отец Стефан уже собрался уходить к себе.

-— Подожди, Степ! — попросил его Андрей. — Еще один вопрос. Скажи, бабушка и этот Ариман — галлюцинации?

Отец Стефан вернулся и сел на кровать рядом с Андреем:

— Как тебе сказать…

— Скажи как есть, меня это очень волнует.

— Не думаю, что это расстройство сознания или галлюцинации. Судя по тому, что ты рассказал, тебе действительно было явление бабушки. Умершие часто молятся за нас Богу, так же как и мы должны молиться за них. Праведники часто вмешиваются в нашу жизнь, пытаясь от чего-то уберечь, умолить Господа помочь нам. Как ты говорил, бабушка твоя была церковным человеком, скорее всего, праведной жизни. И теперь имеет некое дерзновение пред Богом. Чем она и поспешила воспользоваться, видя нависшую над тобой смертельную опасность. К тому же ты говоришь, что она была твоей крестной, а это тоже особая духовная связь между вами. Это таинственная область жизни, мы про нее мало знаем. Но то, что ты спасся по молитвам твоей бабушки, в этом я почти уверен. Никакая это не галлюцинация. Она спасла тебя от страшного греха, который, если бы ты его совершил, не был бы прощен тебе. Теперь ты ей обязан. Пообещай, что будешь теперь всегда молиться за нее.

— Тогда обещаю и тебя прошу: поминай Евдокию, ладно?

— Ладно, буду поминать. Что касается этого, как его, беса…

— Аримана, — подсказал Андрей.

— Не важно, как он себя называет, бес — они есть бес. Прибегнув к их услугам, ты автоматически оказался в их власти. Они сразу расценили тебя как свою добычу, потому и делали с тобой, что хотели. Только не рассчитали, что в это вмешается Господь.

— Так что же, получается, любой человек, прибегающий к такого рода услугам, подпадает под их власть?

— На этот вопрос нет однозначного ответа. Не совсем подпадает, потому как подлинной власти они не имеют. Это Господь попускает им действовать в той или иной степени, по мере отступления человека от Бога. Но в любом случае, если человек прибегает не к Богу, а к темным силам, он оказывается зависимым от них, так как отказывается от помощи Божьей. А эти силы очень и очень жадны до человеческих душ, потому как своих сил не имеют и, как вампиры, жаждут чужой жизни. Знаешь, еще в Ветхом Завете Господь сказал Своему народу следующее: «Когда ты войдешь в землю, которую дает тебе Господь Бог твой, тогда не научись делать мерзости, какие делали народы сии: не должен находиться у тебя приводящий сына своего или дочь свою чрез огонь, прорицатель, гадатель, ворожея, чародей, обаятель, вызывающий духов, волшебник и вопрошающий мертвых; ибо мерзок пред Господом всякий, делающий это, и за сии-то мерзости Господь Бог твой изгоняет их от лица твоего».

Ты только вслушайся, какие страшные слова: мерзок пред Господом делающий это. Думаю, тут есть над чем крепко задуматься. Поэтому бес Ариман тоже не галлюцинация. Все эти их штучки и приемы давно известны — с самого начала человеческой истории. С тех времен, когда они подняли бунт перед Богом, а потом соблазнили Еву и Адама. К сожалению, все старо как мир.

— Я не хочу тебя запугивать, — продолжил отец Стефан, — но, к сожалению, от общения с ними повреждается душа. И чем тяжелее повреждение, тем тяжелее и длительнее лечение и реабилитация, говоря медицинским языком. Бесы долгое время считают таких людей своими, поэтому ты должен быть готов к этому. Но Господь милостив, ты сам сегодня в этом убедился.

Тебе было явлено такое чудо — спасения от гибели! Так что я тебя поздравляю с новым днем рождения.

— Спасибо, — без тени улыбки ответил Андрей. — Действительно, второй день рождения…

— Ну все, давай будем спать. С утра служба длинная — Великая Суббота. А ночью Пасха. Машину вытащим после службы, не волнуйся. Я тебе другую дорогу покажу, здесь еще одна есть, она получше будет.

— Я не волнуюсь, и до Пасхи хочу у вас остаться. А потом мне надо поехать и найти Олесю. Мне надо у нее прощения попросить, — сказал Андрей.

— А ты знаешь, где она? В каком монастыре? — спросил отец Стефан.

— Нет, не знаю.

— А телефон ее родителей есть?

— Есть, только мне они ничего не скажут.

— Ну, тогда мне скажут! — весело произнес отец Стефан, уже выходя из горницы.

— Спасибо тебе, Степан, — с чувством сказал Андрей.

— Да не за что, — ответил, улыбаясь, батюшка. И многозначительно добавил: — Спокойных снов.

Через несколько минут Андрей уже спал. Впервые за много времени его сон был безмятежным, почти младенческим. Проснулся он от того, что отец Стефан тряс его за плечо:

— Вставай, дружище, уже утро. Пора на Литургию.

Андрей открыл глаза и даже не сразу понял, где находится. Отец Стефан, умытый и причесанный, в черном подряснике, уже готов был идти на службу. Из-за тонкой перегородки слышались детские голоса. Андрей вскочил с кровати, влез в батюшкины галоши (его ботинки после вчерашнего были безнадежно испорчены), умылся водой из колодца и помчался в храм вслед за ушедшим священником.

Глава 55

— Жанна? Что случилось? — послышался в трубке встревоженный голос Игнатия.

— Пожалуйста, спаси меня! — закричала Жанна. — Меня хотят убить, он проник в мою квартиру. Забери меня, я на остановке… — Жанна не успела договорить, как мобильник жалобно пискнул и отключился. Батарея разрядилась окончательно.

«Я не успела сказать, где буду его ждать, — подумала Жанна, бегом направляясь к троллейбусной остановке. — Надеюсь, он догадается, что это та самая остановка, где мы первый раз встретились».

Жанна прибавила ходу. Она все время озиралась по сторонам, боясь вновь увидеть страшную фигуру в черном плаще. Ей было холодно, дождь все не кончался, пронизывающий ветер пробирал насквозь. На ней была пижама и тапки. И было удивительно, что они не слетели по дороге, ведь Жанна так быстро бежала, что не чувствовала под собой ног.

Остановка немного защищала от непогоды. Жанна села на скамейку в самом углу и, обхватив руками плечи, стала ждать Игнатия. Он появился минут через десять, которые показались ей вечностью. Увидев бегущего Игнатия, Жанна бросилась ему навстречу.

— Что, что случилось? Ты совсем раздета! — Он снял с себя куртку и укутал ее, как ребенка. Жанну трясло, у нее стучали зубы от холода.

— Бежим скорее ко мне. Дома все расскажешь.

Он обнял ее за плечи, и они побежали. Жил Игнатий всего в десяти минутах ходьбы от дома Жанны. Они заскочили в подъезд, вызвали лифт.

— Бедная, ты вся синяя и дрожишь, — с жалостью смотрел на девушку Игнатий. — Ничего, сейчас поднимемся, и я напою тебя горячим чаем. Расскажи, что произошло?

Жанна, заикаясь, начала рассказывать, как в ее квартиру проник незнакомый человек, в руке которого она увидела остро заточенную спицу.

— Ужас какой! — восклицала Жанна, всхлипывая. — Ну кому я могла понадобиться?! Это все выставка.

— Почему выставка? — спросил Игнатий, открывая дверь и пропуская Жанну в квартиру.

— Ну как почему? Там столько всяких чокнутых сегодня слонялось. Может, это маньяк какой. Выставка сама по себе чокнутая, там ужас что сегодня творилось. Полные залы праздно слоняющихся полудурков и психов.

— А может, это кто-то из конкурентов?

— Да какая, на фиг, конкуренция, кому я нужна со своей мазней! — с негодованием в голосе воскликнула девушка.

— Впрочем, это не так важно, — сказал Игнатий, пытаясь уверенностью в голосе успокоить Жанну. — Главное, что все обошлось и закончилось хорошо. Завтра пойдем в милицию и напишем заявление.

— Какой же ты наивный! Ну какая милиция? Чтобы нас там на смех подняли? Не пойду я в милицию.

— Тогда давай так — утро вечера мудренее. Сейчас ты идешь отогреваться в ванную. Потом мы будем пить чай, и спать. Я себе на кухне постелю, у меня там диван, а завтра решим, как со всем этим быть. Тебе все равно надо как-то домой возвращаться. Если хочешь, мы завтра с тобой вместе на выставку поедем. Как раз суббота, я не работаю.

Жанна отогрелась под горячим душем, вышла на кухню, завернувшись в махровый халат Игнатия.

— Ну вот, ты уже не синяя и не дрожишь. Тебе какой чай, черный или зеленый? Тебя покормить? — Игнатий усиленно хлопотал на кухне, стараясь угодить Жанне.

— А можно кофе сварить? Я так кофе хочу,, надо в себя прийти, — попросила Жанна, усаживаясь на стул у окна. — Ого, как ты высоко живешь. Я никогда на такую высоту не забиралась. И она залюбовалась ночным видом из окна.

— Ты только заметила? Двадцать третий этаж. Все, кто ко мне приходит, восхищаются видами. Я свою квартиру за это и люблю. Тебе бутеры сделать?

— Я с перепугу ничего не заметила, только сейчас. И бутеры буду.

— Ты еще крышу не видела. — Игнатий поставил перед ней тарелку с бутербродами. — Давай кофе попьем, и я тебе покажу нашу крышу. Мне дворник Бахром на днях новые ключи дал. Пойдешь?

— Спрашиваешь! Пойду, конечно! Только я раздетая, дашь мне что-нибудь?

— О чем речь. Я сейчас. — И Игнатий умчался в комнату, но уже через пару минут вернулся. — Ну вот, спортивный костюм, почти новый. Он мне мал, сел после стирки в машине, а тебе в самый раз будет. И кроссы новые. Представляешь, купил себе кроссовки осенью, а они оказались малы, сорокового размера. Я тогда думал, как меня угораздило так ошибиться. У меня самого сорок первый. Вот теперь пригодились, не зря купил. Но тебе, наверное, все равно большие?

— Как раз будут, — произнесла Жанна с полным ртом, забирая кроссовки из рук Игнатия. — У меня тридцать девятый, лапа огромная. Туфли не купишь, только кеды с кроссами. — И она наконец засмеялась.

— Ну, как я тебе? — спросила повеселевшая Жанна, переодевшись.

— Супер.

— Ты обещал крышу. Идем?

— А ты авантюристка, — засмеялся Игнатий, протягивая ей свою куртку: — Надень, там ветер и холодно.

— Эх, скорей бы настоящая весна. Так хочу тепла, поехать рисовать куда-нибудь, так все надоело, — бормотала про себя Жанна.

Они вышли на крышу. Ветер здесь гулял нешуточный. В домах уже почти погасли огни, только дороги были ярко освещены желто-оранжевыми огнями. Дождь прекратился.

— Может, пойдем назад? — спросил Игнатий. — Я боюсь, что ты замерзнешь.

— Нет, здесь так классно! — Жанна словно забыла все, что произошло с ней меньше часа назад. Она подбежала к самому краю и, облокотившись на парапет, стала смотреть вдаль.

— А можно я приду сюда рисовать? — спросила она, обернувшись к Игнатию.

— Ты меня спрашиваешь? Без вопросов.

— Ну, ключи от крыши же у тебя, — с некоторым кокетством произнесла она.

Игнатий приобнял ее за плечи, ему вновь захотелось поцеловать Жанну.

В этот момент поблизости раздался неприятный баритон:

— А вот и наши голубки пришли на крышу. А я думаю, что это их в норке нет?

Игнатий, в первую минуту оторопевший от неожиданности, взял себя в руки и крепко обнял Жанну.

— Ты кто такой? И что тебе от нас нужно? — крикнул Игнатий высокому незнакомцу.

Колдун стоял шагах в десяти от них, скрестив руки на груди. Его черный плащ развевался на ветру как парус. Издали он напоминал огромную хищную птицу, ждущую свою добычу.

— Отдай мне девчонку и можешь катиться на все четыре стороны! — крикнул колдун в ответ.

— А больше ничего не хочешь?

— Это ты мне говоришь, молокосос? Повторяю последний раз. Мне нужна девчонка.

Жанна затряслась от ужаса и побледнела.

— Не бойся, — шепнул ей на ухо Игнатий.

— Я не боюсь, — еле слышно выдавила из себя Жанна.

— Я жду! — грозно повторил маг. Он стоял в том месте, где был единственный выход с крыши.

— Пошел ты знаешь куда! — крикнул ему в ответ Игнатий.

В то же мгновение колдун бросился на молодых людей. Игнатий с силой оттолкнул Жанну в сторону:

— Беги к выходу, я его отвлеку!

Но Жанна, сделав несколько шагов в сторону, остановилась как вкопанная.

Петерс вцепился в Игнатия мертвой хваткой. Прижал к парапету и пытался скинуть с крыши. Завязалась ожесточенная борьба. Жанна заметалась по крыше в поисках кирпича или хотя бы бутылки, чтобы подбежать сзади и ударить злодея. Но крыша, как назло, была абсолютно пуста. Черный рубероид, антенны, провода, разноцветные граффити вперемешку с непристойными надписями — все мелькало перед глазами, словно в калейдоскопе.

Жанну охватила паника. Она хотела закричать, позвать на помощь, но крика опять не было. В какой-то момент ей показалось, что колдун вот-вот одолеет Игнатия и скинет его с крыши. В этот миг случилось, то, чего никак не ожидала ни Жанна, ни колдун, упоенный схваткой и предвкушением близкой победы.

Игнатий как-то по-кошачьи вывернулся, затем сделал еще несколько молниеносных движений, и с силой швырнул колдуна от себя, словно пушинку, стряхнув с себя огромную тушу. Петерс упал навзничь, ударившись о крышу затылком.

— Бежим скорее, — крикнул Игнатий Жанне и, схватив ее за руку, помчался к выходу.

Лифт не вызывался. Кнопка предательски запала.

— Скорее по лестнице. У нас всего несколько минут, пока он не очухался.

Оказавшись на улице, беглецы едва переводили дух.

— Куда мы теперь? — спросила Жанна, задыхаясь.

— Для начала к метро.

— Ты с ума сошел. Метро уже закрылось. Второй или третий час ночи.

— Точно. Я забыл, — сказал Игнатий на бегу и прибавил ходу.

— Подожди, я не могу так быстро. Я задыхаюсь! — закричала Жанна.

Игнатий немного сбавил темп.

Жанне не терпелось спросить:

— Что это было?

— Что конкретно?

— Ну, ты уложил этого монстра. Он же в два раза больше тебя. Я думала, еще чуть-чуть — и он скинет тебя с крыши.

— Я тоже думал, что он скинет меня. Слишком разные весовые категории. Это вообще киборг какой-то, я такого еще не встречал. Как из стали сделан.

— А что это за прием был?

— Прием? А, ну да. Это борьба джиу-джитсу.

— Ты владеешь этой борьбой? — удивленно воскликнула Жанна.

— А ты думала, я стопроцентный ботаник?

— Если честно, да. Я думала, ты ботан. У тебя вид классического ботана в очках.

— Не суди по внешнему виду. Ты же обо мне мало что знаешь. Мои родители были помешаны на том, чтобы дать детям хорошее образование, чтобы дети были всесторонне развиты. Борьбой я занимался много лет, пока не ушел в науку. Сейчас нет времени, очень редко тренируюсь. Но вот видишь, пригодилось. Второй раз в жизни.

— А первый раз?

— Первый раз на меня напали трое хулиганов в нашем дворе. И тоже помогло. Это древняя самурайская борьба, основанная на технике обороны от противников с оружием и без. Есть разные техники, но это долго рассказывать. Сейчас это неважно.

Они подошли к метро. На улице было безлюдно, работал всего один круглосуточный ларек. Ветер трепал надорванный рекламный плакат. У обочины примостился бомбила на раздолбанных «жигулях».

Игнатий подошел к «жигулям».

— Друг, до Перовского парка за двести подбросишь? — спросил Игнатий, наклонившись к окну.

— Садысъ, дарагой, с ветэрком поедэм, — ответил ему голос с сильным кавказским акцентом, явно обрадовавшийся единственным припозднившимся пассажирам.

Глава 56

Андрей стоял у колодца и любовался занимавшимся рассветом.

Сегодня он впервые за последние несколько недель не чувствовал гнетущей тягостной тоски. И протухшей тряпки внутри больше не было. Хотелось жить дальше. Андрей с упоением вдохнул прохладный воздух и пошел к церкви.

Служба была долгой. Последний раз Андрей был в храме с бабушкой. Всю Литургию у Андрея было ощущение, что он переместился с земли на небо. Так радостно ему не было давно, особенно после причастия. Молодой человек вновь услышал заветные слова, которые запали ему когда-то в душу: «.. .во оставление грехов и жизнь вечную». В этот момент он почувствовал, как колдовские чары над ним окончательно рассеиваются — как исчезает дым или утренний туман от лучей восходящего солнца.

После службы отец Стефан повел Андрея обедать. В доме батюшки упоительно пахло выпечкой. Матушка хлопотала на кухне. Дети были уже накормлены и ушли гулять во двор. Уютная комната была залита весенним солнцем. Горшки с цветами, белая кошка, сидящая на подоконнике, яркие ситцевые занавески… Круглый старинный стол на массивных ножках, накрытый скатертью, иконы в углу с теплящейся перед ними лампадкой, аналой и разложенные на нем книги, старые книжные шкафы и часы с кукушкой, чисто выбеленная печь-голландка — все это о чем-то говорило Андрею, все это было родом из детства. Молодому человеку показалось, что он попал в маленький и тихий семейный рай. Он понял, что здесь живут простые и очень счастливые люди.

А ведь совсем недавно он думал, что счастье — в материальном благополучии, дорогих автомобилях и апартаментах, путешествиях и гламурном окружении. Для Андрея в деревне жизни не было, там, по его представлениям, жили примитивные существа из прошлого века, отсталые, темные и забитые. Теперь он смотрел на это все совершенно другими глазами. Ему даже захотелось уехать от московской суеты и самому пожить так: топить печь, смотреть по вечерам на огонь костра, приносить в избу дрова и воду, вдыхать ароматы леса и наслаждаться внешней и внутренней тишиной.

Андрей вспомнил, как вместе со всеми удивлялся поступку Степана, когда тот, окончив престижный МАИ, вдруг ушел в семинарию. Вторая волна обсуждения (и осуждения) прокатилась, когда московские знакомые узнали, что Степан стал священником и уехал жить в деревню. Ладно бы остался в столице, в привычной среде обитания, говорили о нем. Но в глушь-то зачем? Он и топора-то никогда в руках не держал. У родителей его дача была в престижном Переделкине. А там — какие топоры и колодцы? В общем, так и порешили: умом человек тронулся.

Теперь Андрей понимал, зачем уехал из мегаполиса Степан. Нет, не ради того, чтобы жить в избе с печью и ситцевыми занавесками. И не за свежим воздухом или романтикой. Степан уехал за тем, что испытал Андрей часом раньше, когда служили Литургию. За небом, за молитвой, за отсутствием суеты, за благодатной тишиной — не физической, а той, которая иногда наступает в нашем сердце. Человеку, не испытавшему сладость общения с Богом, это невозможно понять. И объяснить это невозможно, пока каждый не откроет это для себя сам.

Сейчас Андрей был счастлив, он испытал эту сладость, которую невозможно променять ни на что на свете. Он сидел за столом, который спешила накрыть матушка. От вида закусок Андрею страшно захотелось есть: манили к себе и свежеиспеченные постные пироги, и квашеная капуста, шел пар от только что сваренной картошки с зеленым луком и укропом, и, кажется, просились на вилку соленые грибы. «Такой простой стол, а с какой любовью и теплом приготовлен, — подумалось Андрею. — Никакой ресторан с устрицами и трюфелями не сравнится с деревенской едой».

Отец Стефан заметил, что Андрей голоден, стал поторапливать матушку.

— Надюша, иди к нам скорее. Не убегут твои кастрюли. — Батюшка прочитал молитву, и все уселись за стол.

— Вот моя половинка, Надюша. Что бы я без нее здесь делал? — произнес отец Стефан, обняв матушку за плечи.

Матушка покраснела и опустила глаза.

— Да ладно, и без меня управился бы, — отшутилась она.

— А ты, Андрей, оставайся на пасхальную службу. Потом разговляться будем вместе. Мы рады будем, — продолжил отец Стефан.

— Ну да, до завтра я остаюсь, — согласился Андрей. — А в воскресенье поеду, к Олесе поеду. Надо найти ее, прощения попросить.

— Найдешь, найдешь, все будет хорошо, Сейчас пообедаем, пойдем к нашему трактористу Валерке. Он твою машину вытащит.

— Надюш, неси наш самоварчик, — попросил батюшка жену. — Будем удивлять нашего гостя. Отец Стефан заметно развеселился.

— Да было бы чем удивлять, — произнесла матушка, удаляясь на кухню. Вернулась она с настоящим юсамоваром — он и в самом деле был редкостным. Такие Андрей видел только на выставках.

— Вот, Андрей, наша традиция. Мы когда в этот дом въехали, то на чердаке среди хлама нашли этот самовар. Почистили, отмыли и на полку поставили — для красоты. А потом думаем, что это у нас самовар простаивает, надо его освоить. Освоили, и это чудо, ты попробуй, какой чай. Совсем другой вкус, нежели с плиты. Самовар шишками топится. А чай у нас на травах, лесных, тоже сами собираем. Мы про городские заварки и забыли давно.

Пока священник разливал чай по чашкам, матушка принесла мед и варенье.

— Вот еще моя гордость — собственный мед. Тоже люди добрые посоветовали ульи завести. Попробовали — понравилось, мед теперь свой, — продолжал монолог отец Стефан.

— Да ладно тебе, — остановила его матушка. — Что ты нашего гостя смущаешь? Расхвастался. Это у нас батюшка всем так говорит. И самовар, и мед у него свои. — И матушка прыснула от смеха.

— Уж и похвастаться нельзя, — возразил отец Стефан. — Может, я Андрея к нам в деревню так зазываю? Летом приезжай, пойдем на рыбалку на глухое озеро. Там и банька есть на берегу. Ухи наварим, попаримся, в озеро поныряем. Грибы прособираем. Знаешь, как здорово? У тебя, пожалуй, такого отдыха еще не было. У тебя, Андрюха, все Канары, да Альпы, а вот ушица да банька — это удовольствие уже другого уровня. Приедешь — поймешь.

— Да, точно, баньки на берегу озера не было. Ну, все, ты меня уговорил. Приеду на твою уху, — сказал Андрей, отхлебывая ароматный чай. — Мне уже и уезжать от тебя не хочется.

— А что? Давай насовсем перебирайся к нам. Здесь изба есть пустая, у меня алтарником будешь. А то я один в алтаре, а матушка на клиросе. Прихожан-то у нас раз-два и обчелся. Только из Москвы вот знакомые приезжают, типа тебя. — Священник говорил так, что непонятно было, шутит он или предлагает серьезно. Скорее всего, шутил.

Андрей улыбался. Ему было хорошо с этими людьми. Он уже давно не чувствовал себя так легко и непринужденно. Чай из самовара, мед с пасеки, бесхитростные разговоры — все оставляло в душе ощущение теплоты.

После обеда пошли за трактористом. Старенькая синяя «Беларусь», задорно фырча, лихо, как игрушку, выдернула «кайен» из грязи. Потом отправились домой отдыхать перед праздничной ночной службой. Приближалась Пасха.

Глава 57

Беглецы быстро уселись на заднее сиденье «жигулей». Внутри машина представляла из себя еще более плачевное зрелище, чем снаружи. Из засаленных дырявых чехлов отвратительными кусками вылезал желтый поролон. В машине нестерпимо воняло: в нос ударяла смесь выхлопных газов, бензина, дрянного табака и еще чего-то специфического, чем всегда пахнут салоны видавших виды авто. Машина натужно ревела и пыхтела, как бы давая понять, что она давно отжила свое и теперь каждая поездка стоит ей невероятных усилий.

Носатый водитель что-то стал напевать на своем языке, затем обратился к пассажирам:

— Дарагой, я закурю, нэ возражаешь?

— Да, конечно, — пробубнил Игнатий.

— Дарагой, я музику включу, нэ возражаешь?

— Включай, — равнодушно произнес Игнатий. Из колонок раздался хриплый голос, вещавший про этап, северный ветер и Владимирский централ.

«Это даже хорошо, что он музыку врубил, можно поговорить спокойно», — подумал про себя Игнатий.

— Я знаю эту сволочь, — сказал Игнатий Жанне.

— Какую?

— Того, кто на нас напал. Эта рожа часто мелькает по телику. Это известный на всю страну черный маг Петерс. Кажется, тот самый, которого ты ждала на выставке. Теперь догадываешься, для чего ты ему была нужна? Я не знаю, почему он охотится именно за тобой. Но лучше было бы, если бы это был маньяк…

— Не может быть! — воскликнула Жанна. Губы у нее задрожали. — Значит, все это из-за выставки, я так и знала. От нее одни проблемы, недаром я не хотела на нее идти, как чувствовала. Хорошо, что ты меня тогда увел оттуда.

— Ничего не бывает случайного.

— Зря мы его не заперли на крыше. Надо было запереть, пока он был в отключке, и вызвать милицию, — сказала Жанна, глядя в мутное окно, за которым мелькали спящие городские кварталы.

Стекла в машине когда-то были тонированные, но пленка от времени вздулась пузырями и порвалась в нескольких местах. Из-за этого через окно почти ничего не было видно.

— Жанна, ты меня удивляешь, — ответил ей Игнатий. — Он же знаменитость, милицию только извинится перед ним, найдя его на крыше. И скорее всего, нам еще и достанется за нападение на такого известного человека. Он скажет, что медитировал на крыше, общался с космическими силами, выходил в астрал, или что-то там еще в его духе. А мы на него напали, избили, ограбили…

— Но мы его не грабили!

— Жанна, не тупи! — строго сказал ей Игнатий. — Кстати, ключи… — Он похлопал себя по карманам куртки. — Похоже, я их там, на крыше, выронил. И от квартиры, и от крыши. Ну когда с Петерсом боролся.

— А мобильник с тобой?

— Нет, мы же думали, что на минутку на крышу идем. Он дома остался, у меня нет привычки носить его с собой все время.

Жанна, которая смертельно устала от беготни и кажущихся бесконечными переживаний, спросила Игнатия:

— А куда мы едем? Почему ты говорил про парк?

— Это, пожалуй, единственное место, где мы будем сейчас в безопасности. Относительной, конечно. В парке есть церковь, в которой работает ночным сторожем один мой студент. Он истинно верующий человек.

— А почему именно церковь? — не унималась Жанна.

— Я когда догадался, что это связано с магией, сразу понял, куда надо бежать. Там колдун вряд ли будет нас доставать, потому что это не их территория. Дорога в Страну четырех рек начинается там.

— Как ты сказал? — переспросила Жанна. — Я уже слышала эту фразу.

— Помнишь, тогда в кафе ты говорила мне, что в твоих снах тебе не хватает ключа? Что у тебя нет доступа в эту страну. Так вот, мы едем туда, где можно этот ключ взять. Тебе надо окреститься. Ключ — это твое крещение.

— Крещение?! Никогда бы не подумала, что оно будет ответом на ту загадку. Но ведь крестятся не для того, чтобы спасти свою шкуру. А по вере, — возразила Жанна.

— Ты права, не для того. Но тебе больше года давали понять, куда надо идти, в твоих видениях. Так что сегодня или никогда…

Водитель тем временем довез их до Перовского парка. Но высадить собирался совсем не с той стороны.

— Приехалы, дарагой, — произнес кавказец, сделав многозначительный жест.

Игнатий стал всматриваться в незнакомую местность. С одной стороны дома и гаражи, с другой — парковая зона.

— Куда ты нас завез?

— Так сюда заказывалы, дарагой.

— Нам церковь нужна. Здесь у парка должна быть церковь.

— Если нужен церков, показывай дорогу — давэзу.

Игнатий совершенно не умел показывать дорогу. Он никогда не водил автомобиль и был никудышним штурманом. Тем не менее они тронулись с места, поехали дальше. Сквозь мутные стекла Игнатий мучительно пытался разглядеть в окрестностях хоть что-то знакомое. Наконец, ему удалось наполовину опустить стекло дверцы, в салон ворвался поток влажного воздуха. Они долго еще петляли, сворачивали в какие-то переулки, выезжали к парковым просекам, но ничего похожего на церковную ограду не было.

— Я понял, церковь с другой стороны парка, — сказал Игнатий. — Но как туда ехать и как объяснить этому аксакалу дорогу, я не знаю.

— Что же тогда делать? — спросила Жанна.

— Пока ничего, может, он нас вывезет. Видишь, как старается.

«Аксакал» от напряжения выключил музыку и перестал курить, он сосредоточенно рулил, вглядываясь в дорогу, освещаемую одной-единственной фарой. Старенький двигатель надрывно ревел, периодически предательски чихая и фыркая и норовя заглохнуть.

— Так, стоп! — крикнул Игнатий бомбиле, который собирался в очередной раз куда-то свернуть. — Все, приехали, выходим! Я знаю, как отсюда идти.

Остановились, Игнатий протянул деньги. Водила недовольно замахал руками:

— Надо бы добавыть, дарагой, долго ехалы.

— Нечего добавлять, бери, как договорились. Ты нас не привез куда надо, — отрезал Игнатий.

На самом деле у него просто больше не было денег. Эти-то оказались в кармане куртки совершенно случайно.

— Парк просили — парк привез, — обиделся водила, убирая две сотни в карман.

Игнатий с Жанной наконец выбрались из вонючего нутра «жигулей». Кругом было все еще темно, ветер трепал мокрые от дождя деревья. Бомбила с рыком, как заправский гонщик, сорвался с места и скрылся за поворотом, оставив после себя густые клубы сизого дыма. Воцарилась тишина.

— Куда мы теперь? — спросила Жанна, с надеждой глядя на Игнатия.

— Здесь идет пешеходная дорожка прямо к церкви. Идти минут двадцать. Там еще железнодорожные пути будут, от них совсем рядом. Идем. Игнатий взял Жанну за руку, и они быстро пошли по асфальтированной дорожке вглубь парка.

Глава 58

Работающих фонарей в парке почти не было. Вначале Игнатию и Жанне показалось, что кругом кромешная тьма, но через некоторое время глаза привыкли и стали различать очертания деревьев и кустарников. К тому же тучи постепенно разошлись — и на небе воцарилась полная луна. Длинные темные тени деревьев причудливо ложились вдоль тропы.

— Я боюсь. Мне страшно, — сказала Жанна и мертвой хваткой вцепилась в Игнатия.

— Не бойся. Тут недалеко. Это так кажется. Нам идти все время по этой дорожке, даже сворачивать никуда не надо.

— Игнатий, там кто-то стоит! — закричала Жанна. Ее затрясло от ужаса. Он идет сюда! — Она остановилась как вкопанная.

— Может, выгуливают собаку, — попытался успокоить ее Игнатий. Он поправил очки и стал всматриваться вдаль.

Темная фигура быстро приближалась к ним. Силуэт угадывался все яснее, это был высокий мужчина в развевающемся на ветру плаще. Сомнений не оставалось, это был Петерс.

— А вот и вы. Думали уйти от меня? — Колдун захохотал. — Вам некуда деваться!

Игнатий оглянулся по сторонам. По краям пешеходной дорожки были навалены сугробы снега, после вчерашнего снегопада они заметно увеличились в размерах.

— Как он нашел нас? — с ужасом шептала Жанна. Она расплакалась бы, но даже на это уже не хватало сил.

— Не важно. — И Игнатий резко дернул ее за руку, рванув прямо через сугроб.

Бежать по снегу было крайне тяжело. Ноги вязли в рыхлом подтаявшем снегу. Жанна чуть не упала, Игнатий вовремя подхватил ее.

Петерс не ожидал столь неожиданного маневра от своих жертв. Он ринулся было за ними, но его грузное тело быстро увязло в весеннем сугробе.

— Скорее, скорее, — торопил Игнатий Жанну, которая в изнеможении переставляла ноги в глубоком снегу.

Они пробирались сквозь чащу деревьев. Ветки больно били по лицу, ноги застревали между выступавшими из земли корнями. Беглецы ничего этого не замечали.

— Здесь есть коллектор, я это место хорошо знаю.

— Откуда?

— Потом скажу.

Вдруг идти стало намного легче, похоже, они снова вышли на тропу, утоптанную множеством ног. Игнатий и Жанна ускорили темп.

— Сейчас будет коллектор. Вот он, — сказал Игнатий.

Показалась темная крышка люка, рядом с которым видно было множество следов. Похоже, коллектор был популярным местом, его услугами пользовалось немало народа. В разные стороны разбегались несколько тропинок, одна из которых вела, очевидно, к железнодорожным путям.

— Помоги крышку приподнять, — попросил Игнатий. — Она не чугунная, легко снимается, но надо вдвоем.

Из темного нутра колодца в нос ударил резкий запах сырости.

— Я туда не полезу, — засопротивлялась Жанна, с ужасом глядя в колодец.

— Мы полезем туда вместе, — твердо сказал ей Игнатий. — Иначе колдун будет здесь через несколько минут и порежет нас на лоскуты или заплатки. Здесь ребята прошлый раз фонарик оставили. — Он уверенно опустил руку в какую-то щель и извлек сверток в полиэтиленовом пакете.

— Нашел! — радостно воскликнул Игнатий и пощелкал выключателем — фонарик работал. — Хорошо, что не отсырел.

— Давай, ты лезешь первая, — скомандовал он Жанне, которая немного приободрилась. — Я посвечу тебе под ноги. Не бойся, я полезу следом и закрою крышку люка. Лесенка тут нормальная, все проверено. Внизу вода течет, но ее должно быть немного, по щиколотку. Что ж, придется потерпеть, сапоги нам точно не оставили.

— Там какашки? — с ужасом спросила Жанна, цепляясь за скользкие металлические перекладины.

— Нет. Это ливневый коллектор. Нет там какашек.

— Это обнадеживает, — пошутила Жанна, которой не хотелось в глазах Игнатия выглядеть полной трусихой.

Игнатий спустился в колодец и закрыл крышку над головой. Внизу действительно журчала вода.

Когда они спустились по лестнице, Игнатий осветил фонариком коллектор изнутри. Он представлял собой достаточно и широкую трубу, почти в рост человека. Стены были покрыты мерзкими черными наростами, кое-где свисали длинные корни пробившихся в подземелье растений. Под ногами тек мутный поток воды, несший мелкий мусор и нечистоты. Дышать было тяжело, воздух, перенасыщенный влагой, казался густым.

— Нам туда.

Луч фонарика выхватил из темноты длинный коридор, уходящий вглубь. Игнатий крепко стиснул руку Жанны, и они медленно двинулись вперед.

— Осторожнее, здесь скользко, — предупредил Игнатий.

— Ты что, диггер? — спросила Жанна и вздрогнула, не узнав свой голос. Каждое слово здесь отдавалось глухим эхом.

— Говори тише, лучше шепотом. Здесь звук заметно усиливается. И наш товарищ колдун может услышать. Нет, не диггер. Ты обо мне действительно мало знаешь. Просто мы с ребятами часто играем в экстремальную игру. Может, ты слышала — «Ночные снайперы»?

— Нет, первый раз слышу про игру. Расскажи, откуда ты знаешь этот подземный ход.

— Мы недавно здесь играли, недели две назад. Поэтому я и парк знаю, и этот коллектор мы облазили вдоль и поперек. Меня мои студенты однажды пригласили на игру, мне понравилось. Собираются несколько команд, человека по четыре в каждой, иногда больше. Два обязательных условия — машина на команду и выход в Интернет. Потому что все задания и координация игры идет через Сеть. Третье условие — наличие мозгов. Я думаю, что студенты позвали меня из корыстных соображений, а именно из-за третьего пункта. Эта игра не только экстремальная, но и интеллектуальная. Надо разгадывать очень сложные задачи, которые требуют не только смекалки и догадливости, но и знаний.

— Как интересно! Я бы тоже пошла, только знаний у меня нет, и я боюсь всяких таких мест. — Ой, крыса! — закричала Жанна и отпрыгнула в сторону.

— Тише ты! — зашипел на нее Игнатий. — Что она тебе сделает, она дохлая.

— Вот видишь, я для игры не гожусь, — с грустью сказала Жанна.

— К сожалению, сейчас нам не до игры. Прошлый раз здесь была одна из локаций.

— Что такое локация?

— Ну, это этап игры, или уровень. Каждый уровень сложнее последующего. А всего 4—5 локаций.

— А что может в них входить?

— Ну вот смотри. Вначале все собираются, для переклички, в определенное время. Обычно это десять часов вечера. Команды получают код доступа на сайт, и там высвечивается первое задание, как правило, в иносказательной форме. Например, это может быть отрывок из художественного произведения, в котором надо разгадать, куда мы едем и кого ищем или еще что-то в этом роде. Это может оказаться флеш-мобом или еще чем-то.

— Что такое флешмоб? — Жанна, похоже, забыла про усталость и даже про Петерса, настолько ей было интересно.

— Ну, это долго рассказывать. Допустим, тебе надо найти человека в толпе. У тебя для этого есть только ряд подсказок. Чем быстрее ты найдешь нужного человека, тем быстрее получишь задание на следующую локацию. Игра же еще и на время идет. И так на каждом уровне: надо разгадать, найти место, найти коды в этом месте, ввести коды на сайте, получить следующую локацию. Вроде все просто. Рассчитано примерно на всю ночь. Обычно игра заканчивается к четырем-пяти утра.

— А локации где бывают? Не только же в коллекторах?

— Осторожно, дохлая кошка, не наступи.

— Фу, гадость, с нее уже шкура слезает, — прошептала Жанна.

— Локации могут быть где угодно. Это заброшенные дома, стройки, высотки, коллекторы, железная дорога. Кстати, прошлый раз, когда мы играли, здесь у нас было почти ЧП. Вначале локация была здесь, а потом на железной дороге. Здесь же недалеко. Так вот, там есть место, где стоят отцепленные платформы. И ребята из параллельной команды нашли на путях труп. Вроде вызывали милицию. Наша команда тогда уже уехала, мы тогда все четыре кода очень быстро взяли, а они никак не могли четвертый найти, пришлось им даже слить четвертый. Это незаконно, но команды иногда так выручают друг друга. Так вот, я про труп…

— Кошмар какой. Не лучше моих снов. Это ужасная игра. Не хотела бы я найти труп, — перебила его Жанна.

— Так вот, знаешь, что потом выяснилось? — не дал ей вернуться к снам Игнатий. — В этой команде одна девочка играет, кажется, Валей зовут. Она работает в следственном комитете, кем — не знаю. И вот она ребятам сказала, что труп оказался не простой — ритуальное убийство. Сейчас ритуальные убийства встречаются часто. Нас тогда тоже в ментовку вызывали, но мы как раз ничего не видели. Тогда всех вызывали, потому что там рядом все было нашими следами истоптано… Да и коды на платформах.

— А теперь за нами охотятся. Тоже для ритуала? — спросила Жанна.

— Не боись, прорвемся, — шутливо ответил Игнатий. — А вот и наши надписи. — И он направил луч фонарика куда-то под потолок, где краской были выведены несколько латинских букв и цифр.

— Это что значит?

— Это пароль был, который надо было взять, потом по нему мы переходили на следующую локацию. Так, здесь развилка, нам направо. Немного осталось. А выйдем уже за железкой, прямо в овраг.

Они шли по коллектору еще какое-то время. Наконец тяжелый спертый воздух сменился более свежим.

— Чувствуешь, подходим к выходу? А ты боялась, — произнес Игнатий и приобнял Жанну. — Ну, пойдем быстрее.

Вскоре они вышли наружу. Труба коллектора заканчивалась в глубоком замусоренном овраге. Жанне и Игнатию пришлось еще карабкаться по скользким грязным склонам оврага, и только потом они выбрались на дорогу.

— А вот и храм виден за поворотом. — И Игнатий радостно указал в сторону видневшихся за деревьями куполов с крестами.

Беглецы подошли к металлической ограде и нажали кнопку домофона на калитке.

Глава 59

Олеся уже привыкла к монастырю, к его распорядку, к сестрам. Она даже удивлялась тому, что первые два дня чувствовала себя здесь ужасно некомфортно и хотела уехать. Шла Страстная неделя, было много служб, все длинные. Но теперь они не были ей в тягость.

Олеся часто заходила в келью к отцу Павлу. Первый раз пришла, когда, прочитав брошюру, принесла ее назад. Батюшка принял девушку очень ласково и долго с ней разговаривал. Олеся стала заходить к нему каждый день. Мать София, видя, что у паломницы в этом появилась потребность, стала давать ей задания. Отнести отцу Павлу что-то или, наоборот, забрать. Старец из кельи почти не выходил, обед сестры носили ему домой. И они же под руки водили его к службе. А в четверг мать София попросила Олесю помочь с генеральной уборкой, чтобы привести в порядок келью батюшки к Пасхе.

Постепенно мучительные мысли об Андрее стали оставлять Олесю. Она много молилась и просила ее избавить от наваждения. И вот наступил тот день, когда она поняла, что его больше нет. Правда, накануне ей приснился страшный сон — что Андрей умер. Она даже батюшке рассказала об этом, а он успокоил: не обращай внимания. Жив он, это только сон. Олеся еще долго не могла успокоиться, но перед пасхальной службой и это беспокойство как рукой сняло.

Отец Павел просил ее не уезжать сразу после Пасхи, а остаться на день-другой.

— Потом уедешь. Успеешь, не торопись, — сказал старец и благословил девушку.

— Родители, наверное, меня уже потеряли, — попыталась возразить Олеся. — Они и так первый раз на Пасху без меня.

— Пусть привыкают, не вечно же ты с ними жить будешь. Рано или поздно покинешь родителей, к мужу уйдешь.

— Ой, батюшка, да какой муж! — воскликнула Олеся. — Я и не думаю об этом, мне и так хорошо.

— Вот когда не думают, тогда получают, — загадочно произнес старец. — Ну, ступай с Богом.

Олеся шла назад по дорожке из желтого щебня, смотрела себе под ноги и думала: «Я думала, батюшка начнет уговаривать в монастыре насовсем остаться, а он вот что сказал».

Девушка подняла голову и увидела на высоком тополе грачей.

— Надо же, грачи прилетели, — проговорила вслух она.— Значит, настоящая весна началась. Да и Пасха уже завтра. Так хорошо.

Андрей впервые в жизни был на пасхальной службе. Раньше он видел ее только по телевизору и с трудом понимал, для чего все это нужно. Вернее, понимал по-своему. Люди собираются ночью, идут со свечами… Да, это, наверное, красиво, они ощущают сакральность или что-то подобное, радость, в конце концов.

Любая служба в храме казалась ему массовкой. Каждый развлекается как может, думал в то время Андрей. У людей много развлечений и хобби, они вносят разнообразие в нашу жизнь, а следовательно, ее украшают. Ну, что ж, чем больше разнообразия — тем лучше, думал Андрей. А карнавал это, маскарадное шествие или крестный ход, какая разница? Это то, что дает зрелища. Вся жизнь — театр? Кто это сказал, Андрей не помнил, но был с этим высказыванием согласен на все сто.

Теперь, впервые переживая пасхальную службу, он понимал, что в его душе происходит что-то совершенно невероятное. Это невероятное было продолжением и развитием того, что он пережил однажды в детстве, услышав слова священника: «.. .во оставление грехов и жизнь вечную». На долгие годы оно было наглухо задавлено и забыто, но жило, как некое семя, дожидающееся своего часа. Чтобы потом, дождавшись, прорасти и развиться.

Андрей начинал понимать, что вся его теория театрального действа рассыпается как карточный домик. Что не все так просто, как он себе объяснял. И уж тем более карнавал в Рио или Венеции и пасхальный крестный ход — явления диаметрально противоположные, а не одно и то же в разных выражениях и формах.

Сейчас он мог сказать о себе одно: его душа ликовала. Он жадно вслушивался в каждое слово, каждый возглас и песнопение. Андрей с упоением вдыхал запах ладана, смотрел на множество горящих свечей, и ему казалось, что в этом маленьком храме, затерянном среди лесов и полей, происходит главное действие на земле. Оно имеет прямое отношение к вечности — к той самой, неведомой и невероятной, необъятной для простого понимания вечной жизни. Что это было, наваждение или открытие истины? Он не знал, не думал над этим. Но понимал, что он наконец прикоснулся к тому, от чего не отказываются и от чего не уходят, — к сладости богопознания и богообщения. И все, что случится в его жизни в дальнейшем, будет происходить с ним посредством того, к чему он сейчас стал причастен.

Теперь не он был хозяином самого себя, как говорил ему недавно бес Ариман: его вел Тот, в Чьих руках держится все. Это осознание было для Андрея самым важным открытием, радостным и обнадеживающим открытием. Так обнадеживается человек, бродивший по пустыне, когда, не зная ни дороги, ни смысла своего пути, вдруг встречает на своем пути надежного проводника.

Уже на рассвете они разговлялись все вместе в маленькой комнатке в притворе храма. К отцу Стефану на Пасху приехало много гостей, в том числе из Москвы. Все подъезды к храму были заставлены машинами. Христосовались, поздравляли друг друга. Люди ликовали и радовались. Затем разошлись и разъехались отдыхать по домам. Андрей вновь заснул в горнице, которую ему любезно предоставил отец Стефан.

Встали поздно. Матушка уже накрыла на стол. Продолжалась пасхальная трапеза. На столе, посапывая, стоял легендарный батюшкин самовар. Дети, два мальчика и девочка, умытые и причесанные, чинно сидели за столом.

— Андрей, мы тебя заждались завтракать, иди скорее к столу. Христос Воскресе, — радостно произнес отец Стефан, увидев своего гостя неловко топчущимся в дверях.

На столе царило изобилие: здесь были и творожная пасха, и традиционные куличи, горячие, только что испеченные оладьи с густой деревенской сметаной, ароматная буженина, салаты, мясные закуски, домашний паштет.

— Воистину воскрес, — произнес Андрей, усаживаясь за стол.

— Во-скре-се, — по слогам повторил батюшка. — Принято говорить «Воскресе».

— Исправлюсь, — весело ответил Андрей.

— Ну что? Ищем твою Олесю? Тебе пора к ней ехать. Думаю, что сразу от меня и поедешь.

— Как? — воскликнул Андрей. — Вот так, в твоих галошах, ехать к девушке?

— Ишь, жених нашелся, — засмеялся батюшка. — Вот в галошах и поедешь, а ты хотел домой заехать и в ботиночки из крокодиловой кожи переобуться?

— Ну, не из крокодиловой, — растерялся Андрей. — Но переодеться-переобуться-то надо.

— Ты кушай, кушай и слушай, — наставительно продолжил отец Стефан. — Пока ты спал, я узнал, где она сейчас. Этот монастырь всего в пятидесяти километрах от нас. Так что за ботиночками из крокодиловой кожи тебе лучше не заезжать. К тому же после Пасхи она должна вернуться в Москву, а это, сам понимаешь, не в твоих интересах.

— Степ, а как ты узнал? — Андрей даже забыл про еду.

— Элементарно, Ватсон, это дело техники. Позвонил ее духовнику отцу Михаилу и все узнал. Так что собирайся и езжай. Только доешь все, а то моя матушка грозная, из-за стола не выпустит.

Матушка, как всегда, прыснула от смеха, прикрыв рот ладошкой.

Глава 60

Они долго жали на кнопку звонка. В темном дворе не было заметно никакого движения. Храм был закрыт, в церковной сторожке, где должен был ночевать смотритель, не горел свет.

— Может, там нет никого? — засомневалась Жанна.

— Гриша должен быть. Он почти постоянно здесь дежурит в последнее время. У него в семье тяжелая ситуация. Родители не поняли и не приняли его приход к вере. Скандалы начались постоянные, особенно со стороны матери. Он мне как-то жаловался, что дома находиться почти невозможно. Гриша туда ездит, конечно, но только днем — помыться, одежду взять, книги. А так он здесь почти все время. На игру только иногда уезжает. Он из нашей команды, кстати, очень толковый парень. Спит, наверное, может, устал.

— Тоже мне, сторож называется, — в сердцах сказала Жанна. — Если дрыхнет, что это за сторож? Может, через забор? — предложила она.

Игнатий стал оглядывать забор, где ограда пониже. Но в окне сторожки наконец вспыхнул свет. Дверь открылась, и заспанный голос крикнул:

— Эй, чего нужно? Кто там ломится среди ночи?

— Гостеприимный мальчик, — язвительно прошептала Жанна.

— Гриш, ты? Это я, Игнатий!

— Игнатий Алексеевич! — Дверь распахнулась, и на дорожку выбежал худенький паренек, на ходу просовывая руки в рукава куртки.

— Какими судьбами, среди ночи? — удивленно спросил Гриша, отпирая калитку и пропуская незваных гостей.

— Знакомься, это Жанна.

— Очень приятно, — пробубнил Гриша, бросив равнодушный взгляд на девушку.

— Можешь нас спрятать до утра?

— Идемте в сторожку.

— Ужас, вы где это были?! — воскликнул Гриша, разглядывая путников на свету.

— Ты не поверишь, мы только что вылезли из коллектора.

— Соскучились по игре или адреналин качали? — засмеялся Гриша, ставя закопченный эмалированный чайник на кривую электроплитку.

— Знаешь, мы адреналин качаем со вчерашнего вечера. И нам уже не до смеха, — произнес Игнатий, усаживая Жанну на старый плюшевый диван.

И Игнатий рассказал все по порядку, начиная со злополучной выставки. Гриша слушал его с раскрытым ртом и вытаращенными глазами.

— Во дела, — произнес, наконец, Гриша, запуская пальцы в растрепанные волосы. — Я думал, такое только в кино бывает.

— Игнатий Алексеевич, да у вас обоих ноги мокрые насквозь, — воскликнул Гриша, спохватившись.

— Слушай, сколько раз я говорил, не называй меня по имени-отчеству.

Но Гриша уже не слушал, а копался в каких-то черных полиэтиленовых мешках, стоявших в углу тесной сторожки.

— Сейчас-сейчас, — бормотал себе под нос Гриша. — Вот носки новые, правда мужские, женских нет. Это у нас пожертвования для бездомных собирают. Как раз вчера принесли. Наденете?

— Наденем, конечно.

— А тапочки тоже есть новые, наденете? — И Гриша потряс перед собой парой клетчатых тапок. — Больше, правда, ничего нет.

— Давай-давай, нам не до жира, быть бы живу, — сказал Игнатий.

— А ведь выставка, про которую вы говорили, аккурат в Страстную Пятницу открылась, — вдруг сделал неожиданный вывод Гриша и пошел снимать вскипевший чайник. — Чай будете с вареньем? — спросил он.