Дорога в страну четырёх рек

Женич отключился, не дав Жанне сказать больше не слова.

— Мать твою, — прошипела Жанна, которая обычно не сквернословила. — Чушь какая-то! Имя им не нравится, творческий псевдоним подавай.

Жанна осталась одна в опустевшей квартире — только с мольберта на нее смотрел неизвестный юноша. В какой-то момент Жанна решила, что не будет с ним расставаться и возьмет с собой на выставку.

— Ты мне будешь помогать, — произнесла Жанна, глядя в большие карие глаза незнакомца.

Глава 35

Всю ночь Олесю терзали уже ставшие почти привычными фантазии об Андрее. Она металась по кровати, словно в бреду, пока ее соседки, утомленные дневными послушаниями и длинными церковными службами, спали как убитые. Олесе хотелось выйти во двор, подышать влажным лесным воздухом, но она подумала, что двери в корпус наверняка закрывают на ночь.

В комнате было очень душно. Олеся встала и, опершись на подоконник, хотела открыть форточку. Но оказалось, что окна еще не расклеивали с зимы. От этой неудачи Олеся еще больше приуныла. В свете желтоватого фонаря блестели мокрые голые ветви соседнего тополя, слегка покачивающиеся на ветру. Таял снег, была влажная мартовская ночь.

«Уйти бы сейчас прямо туда, в темноту, в лес», — в отчаянии думала Олеся, сжимая руками пульсирующие виски.

За монастырским забором угадывалась черная кромка близлежащего леса.

«Нет, лучше к нему, он приедет за мной на машине и умчит меня вдаль».

В голову лезли самые мерзкие фантазии. Потом Олесе начало казаться, что Андрей действительно где-то совсем рядом, там, за монастырским забором, ждет ее, мерзнет под промозглой изморосью. С большим трудом Олеся заставила себя лечь, пытаясь читать молитву, но слова путались и забывались. И чем сильнее она пыталась молиться, тем упорнее разум сопротивлялся ей. Некая невидимая сила продолжала ввинчивать, словно штопором, в ее воображение моменты острой страсти, казавшиеся особенно сладостными.

Ненадолго Олеся забылась беспокойным и непристойным сном, но вскоре ее разбудил церковный колокол — звонили к заутрене. Девушка вскочила, быстро натянула на себя юбку и тихо выскользнула в коридор. Соседки еще спали.

Олеся выскочила из корпуса. Свежий ветер дул в лицо. Рассвет еще не занимался, влажный белесый туман затянул, словно полупрозрачными кисейными шалями, очертания светлых монастырских корпусов. Галечные дорожки, обрамленные заметно просевшими за эту ночь сугробами, блестели в свете редких желтых фонарей.

Олеся сбежала с крыльца. Громада монастырского собора с тускло освещенными окошками грустно смотрела на нее. Девушка хотела умыться ледяной водой, ей все еще было душно. Ей казалось, что огонь горит во всем ее существе, обжигает и иссушает душу. Олеся голыми руками раскопала один из сугробов, достала горсть снега почище и растерла его по лицу. Снег, подтаявший от весеннего тепла, превратился в жесткую и колючую ледяную массу. Кожа вспыхнула, как от ожога. Олеся бросила остатки снега и помчалась к храму.

В церкви горели свечи, пахло ладаном. В полумраке виднелись с десяток фигур молящихся. Здесь царили покой и умиротворение, только в душе Олеси бушевала буря, пылал неукротимый огонь, который она не в силах была погасить.

Девушка бросилась на колени подле иконы Богородицы и заплакала.

Глава 36

Андрей проснулся с тяжелой головой и отвратительным чувством неудовлетворенности. Он лежал на своей огромной кровати и с тоской вспоминал вчерашний день и сегодняшнюю ночь, часть которой провел в ночном клубе с двумя развязными девицами. Имена их он вспомнить не мог, помнил только, что девицы поминутно вешались ему на шею.

Андрей вылил вчера почти литр коньяка, и домой отвозил его папин шофер Вова: выгрузил сынка босса в спальне, сняв с него ботинки, и удалился. Еще помнил, что одна из девиц, гулявших с ним в клубе, очень настойчиво пыталась поехать с ними и упорно лезла в машину. Но Вова достаточно грубо ее отшил, а Андрей был в таком состоянии, что ему было глубоко безразлично, обиделась девица или нет.

Все, что имел единственный сын крупного медиамагната, было у него от отца. Даже водитель был папин, иногда это обстоятельство бесило Андрея. Он приходил в бешенство, когда его считали мажором, и честно хотел добиваться всего сам. Но все складывалось как-то так, что обстоятельства этого не позволяли.

Два года назад папа прдарил ему прекрасную квартиру в элитарном доме. Потом подарил ему неплохой бизнес, чтобы Андрей был при деле и не болтался без толку. Бизнес, впрочем, Андрею нравился, как и остальные папины подарки. Год назад на день рождения Андрей получил в подарок новенький «порше-кайен» — самый навороченный, какие только были в природе…

Андрей принимал подарки, но одновременно чувствовал от этого некоторую ущербность. Если отец всего добивался в этой жизни сам, по крайней мере поначалу, то Андрею все досталось даром. Он никогда ни к чему не прикладывал особых усилий, даже институт — один из лучших в стране — распахнул свои двери перед ним просто так. От Андрея требовалось учиться по минимуму, чтобы не позорить отца. Впрочем, он учился вполне достойно.

Когда ему была подарена фирма, Андрею несложно было прикладывать к ней немного мозгов, чтобы не спустить ее в унитаз. От природы он был умным мальчиком, и, если бы не папа, возможно, и сам добился бы многого, а так… Казалось, отец словно доказывал ему, что без него Андрей никуда, без него он никто. Так иногда бывает: родители боятся, что их отпрыски могут оказаться умнее, талантливее и успешнее их самих.

— Вова, сукин сын, — произнес Андрей, пытаясь подняться с постели. Голова противно кружилась, руки дрожали.

Андрей кое-как поднялся с кровати и поплелся в ванную. В прихожей он наткнулся на лабрадора Билли, который смиренно сидел и ждал, когда же хозяин соизволит вывести его по большой нужде. Лабрадор тоже был подарком отца. Папа не спрашивал, хочет ли сын собаку и какую именно, но на прошлый Новый год, когда Андрей собирался на какую-то новогоднюю тусовку, приехал отец, уже хорошо подвыпивший, держа в руках черного, слегка дрожащего щенка.

— Подарок тебе, сын! — радостно заорал с порога отец, протягивая толстолапого щенка. — Ну, все, сын, я в Останкино, опаздываю уже. У нас грандиозный корпоратив намечается. — И, развернувшись на каблуках, вышел из квартиры.

Ошарашенный Андрей остался стоять посреди прихожей, а щенок тут же сделал большую лужу на полированном полу.

— Блин, какой, на хрен, щенок! — заорал Андрей вслед отцу.

Он не собирался заводить собаку. Нет, в детстве он хотел щенка, но так и не выпросил у родителей, а теперь вот папа, через двадцать лет, вспомнил о желании сына. Сразу после собаки Андрей мечтал о настоящем футбольном мяче, а потом о велосипеде. Когда ему исполнилось пятнадцать лет, он сильно захотел скутер. В то время бизнес у отца уже процветал, и Андрюша на день рождения получил настоящий японский скутер «Ямаха», на зависть всему двору. Тогда они жили в добротном сталинском доме на Ленинском проспекте.

А почти сразу после того дня рождения отец ушел от матери. Развод родителей Андрюши не коснулся, его самого в это время закрутила жизнь. Он был красив и богат, девчонки буквально гроздьями вешались на нем, парни отчаянно завидовали. У него было все, о чем многие даже и не мечтали: самые модные шмотки, японская стереосистема, плееры, скутер и даже компьютер, штука по тем временам редчайшая. Но для него не это было главным, он с головой погрузился в любовные приключения.

Со своей первой девчонкой — ее звали Наташка — он испробовал все запретные плоды. Они встречались то у него, то у нее на квартире, пока родители были на работе, или тайно ехали на дачу и упивались своей первой захватывающей любовью. Пожалуй, это был самый романтичный период в жизни Андрея. Дальше все пошло по накатанной. Наташка сменилась Катей, Катя — Галей, а последующим он и вовсе потерял счет.

Девочки его любили, а он их с годами все меньше и меньше. С каждым новым знакомством он всё больше убеждался: все женщины одинаковы, и хотят одного — денег и секса. Некоторые более редкие особи хотят вначале секса, а потом уже денег, но это не имеет принципиального значения. У всех одинаковые приемы, ужимки и капризы. Почти все одинаково заигрывают, одинаково флиртуют и одинаково стонут в постели. Они все похожи, как куклы Барби в магазине. Впрочем, он и сам таких выбирал, Андрей ни за что не стал бы встречаться с девочкой, если у нее чуть кривоватые ноги или не слишком тонкая талия, не самое красивое лицо или неухоженные волосы.

Ровно в восемнадцать лет у Андрея появилась первая машина — «фольксваген-гольф». Но поскольку сын в то время уже учился в престижном вузе, очень скоро отец подарил ему новенькую черную «бэху». Тогда это было очень модно, из всех динамиков и ларьков гремела популярная песня про черный «бумер», а фильм с аналогичным названием был в зените популярности. Молодежь подражала героям картины манерами и одеждой, а спрос на черные ВМW на российском авторынке взлетел в разы. Андрюша гонял на своем бумере, катал в нем своих многочисленных Барби и наслаждался жизнью.

Так в гульбе и кутерьме незаметно пролетели еще пятнадцать лет. Андрею стукнуло тридцать пять, теперь он руководил довольно крупной консалтинговой фирмой. Но по-прежнему менял женщин и машины, носился по тусовкам и модным курортам. Одним словом, продолжал прожигать жизнь, ни в чем себе не отказывая, словно следуя хорошо прижившемуся рекламному слогану: «Бери от жизни все». И он брал.

И вот в его жизни, где все было доступно и все можно было взять, только руку протяни, появилась Олеся. Вначале он и не заметил новенькую сотрудницу, но однажды сердце при виде ее отчего-то екнуло. Ему показалось, что именно она — женщина его мечты.

Она не была похожа на давно надоевших резиновых Барби, она была живая и настоящая. Андрей видел, что Олесю совершенно не интересуют деньги, а если интересуют, то в последнюю очередь.

Кроме того, она была совершенно лишена кокетства и жеманства. С ней бесполезно было флиртовать, она абсолютно не умела этого делать и не велась ни на что подобное. Каждый раз, встречая ее у себя в офисе, Андрею хотелось дотронуться до Олеси, чтобы убедиться, что она не призрак и не сказочное существо, Что в ней было такого, он и сам понять не мог, но ему хотелось быть с ней рядом, говорить или даже просто молчать…

Андрею казалось, что Олеся похожа на некое небесное существо. Если и существуют ангелы, думал он, они обязательно похожи на нее. Он постоянно пытался сблизиться с девушкой, перейти границы деловых отношений, узнать ее поближе, но Олеся его к себе не подпускала. Она ставила между ним и собой невидимый барьер, давая понять, что на работу она ходит только работать. Это очень огорчало Андрея, ведь он привык получать все и сразу без особых усилий.

А через некоторое время он окончательно понял, что безнадежно влюблен. Это случилось за долгие годы, прошедшие после первой любви. Все прочие увлечения были зовом плоти, желанием удовольствий.

Вот уже больше года как он перестал приглашать к себе подруг и проводил вечера в обществе Билли. Андрей даже сбросил десять килограммов веса: то ли от неразделенного чувства, то ли от того, что приходилось совершать утренние пробежки с собакой. Так или иначе, он улучшил свою спортивную форму и стал еще более привлекательным.

Приняв душ, Андрей все же решил вывести лабрадора на прогулку: видно было, что бедняга терпит нужду из последних сил, бросая на хозяина жалобноумоляющие взгляды.

— Ладно, ладно, пойдем, — ворчал Андрей, натягивая куртку. — Не было у бабы забот… так папик подкинул. И откуда ты взялся на мою голову?!

Билли услышал, что Андрей говорит с ним, радостно запрыгал по прихожей.

Хозяин с собакой вышли на улицу, Пес, как ошпаренный, бросился к ближайшим кустам. Андрей присел на лавку, набрал полную грудь влажного весеннего воздуха. Стало чуточку легче. Бегать и прыгать с Билли после вчерашнего бодуна ему совсем не хотелось. Голова по-прежнему гудела, безумно хотелось выпить крепкого кофе. Глаза слипались, рот раздирала зевота, противная тошнота подкатывала к горлу.

Из кустов, весело ломая ветки, с написанным на морде наслаждением от облегчения выскочил Билли. Обнюхав хозяина, он дал понять, что готов отправляться на поиски приключений. Но Андрей был не намерен продолжать прогулку. Пес тут же загрустил и с опущенным хвостом нехотя поплелся в подъезд.

Андрея одолевали тягостные мысли. С одной стороны, он был по-настоящему влюблен в Олесю — влюблен так, как никогда и ни в кого прежде. С другой стороны, он безумно хотел обладать ею, заполучить в собственность, как квартиру или машину. Это была яростная похоть, которая не стихала ни днем, ни ночью и уже не давала ни работать, ни отдыхать. Появилась она, как только Криста приготовила то самое злополучное зелье. Андрей понял, что после этого его отношение к Олесе резко изменилось — на смену желанию чистой и возвышенной любви пришла мерзость. Причем он знал, что если заполучит теперь Олесю и проведет с ней вожделенную ночь, она тут же станет ему глубоко не интересна. Но ведь не такого оборота событий ему хотелось!

Кроме того, Андрей осознавал, что на деле не сможет выполнить те угрозы, которые на днях озвучивал в колдовской конторе. Его отец скептически относился ко всякого рода потусторонним явлениям, не признавал, как говорится, ни Бога, ни черта и ни за что не стал бы помогать сыну в сомнительном деле. Конечно, как человек публичный, Белозерский-старший любил разоблачать шарлатанов, чтобы подчеркнуть свое всемогущество, но Андрей просто не сможет признаться отцу в том, что он ходил в контору оккультных услуг. И для чего? Чтобы приворожить одну из своих сотрудниц, которая дала ему, неотразимому и богатому красавчику, решительный отпор? Признаться в такой глупости значило бы навсегда уронить себя в глазах отца.

Белозерский-старший отказал бы ему и из других соображений, продолжил свои невеселые размышления Андрей. Слишком весомой и заметной фигурой был этот Петерс, чтобы организовывать ему черный пиар. Еще неизвестно, каких весомых и известных фигур он пользовал. Устраивать разоблачительную кампанию колдуну значило бы косвенно выставить дураками и профанами всех тех, кто прибегал к услугам мага. А это уже означает подставить под удар и самого себя.

На это хитрющий стратег Белозерский никогда не пойдет. Кем бы он был сейчас, если бы не умение лавировать в море конкурентной борьбы, а главное — не ссориться с нужными людьми? Уж точно не крупнейшим медиамагнатом. Так что, приходил к горькому для себя выводу Андрей, скорее всего, колдун и его контора останутся без наказания, а сам он — без отмщения.

Сегодня Андрей окончательно понял, что важнейшую в его жизни проблему ему придется решать самому, без помощи могущественного папы и контор оккультных услуг.

— Колдовство — это полная лажа, — произнес Андрей, наливая ароматный кофе из кофе-машины. — Билли, ты понял, что это полный бред, разводилово чистой воды?

Андрей слушал свой голос, обращенный к собаке, и очень хотел, чтобы его слова на самом деле были правдой. Но, увы, в душе он прекрасно понимал, что попал далеко не к шарлатанам.

Пес, услышав свое имя, завилял хвостом и прошел в кухню, сев напротив хозяина.

— Конечно, я забыл тебя покормить, — сказал Андрей и насыпал сухого корма в собачью миску. — Эх, мне бы твои проблемы! Вышел во двор, потом поел. И никаких тебе сердечных мук, да, Билли?

Но пес был уже увлечен едой и не слышал рассуждений хозяина. Андрей сел допивать остывший кофе, но ему хотелось выговориться, и он снова повернулся к питомцу:

— Вот ты скажи, Билли, бывают у собак такие проблемы, как у нас, людей? Не бывают. Разве ты будешь плакать по сучке, которая тебе отказала? Нет, не будешь. А знаешь, какие у людей с этим проблемы, какие трагедии в жизни? Некоторые из окон выбрасываются. Билли, ты меня слушаешь или ты дальше своей миски ничего не видишь? Друг человека, называется, какой ты, на хрен, друг, если даже выслушать не можешь!..

Тут пес, словно вняв мольбам хозяина, оторвался от миски и, стуча когтями по кафельному полу, подошел к Андрею, чтобы ткнуться мордой в его колени.

— А, пришел-таки. Утешить меня хочешь? — произнес Андрей, положив ладонь на теплую голову четвероногого слушателя. — Ну, тогда я тебе дальше вот что скажу.

— Эта Олеська — она классная баба. Таких на свете не бывает, она словно неземная какая-то. Ее деньги совсем не интересуют, ты даже не представляешь, какая она, тебе своими собачьими мозгами не дано до этого допереть…

А дальше Андрей понес полную околесицу, больше похожую на пьяный бред, чем на рассуждения здравомыслящего человека. Билли при этом положил хозяину голову на колени и преданно смотрел в глаза. Так что могло показаться: собака действительно все понимает, очень сочувствует и сопереживает.

— Я в тупике, Билли, я не знаю, как дальше жить. Ты можешь себе представить, что такое не знать, как дальше жить? Не могу я без нее, Билли, не могу!

По щекам Андрея потекли слезы. Билли, словно что-то поняв, оперся передними лапами о колени хозяина и стал лизать его мокрые щеки.

— Фу, Билли, фу! — опомнился наконец Андрей, отодвигая от себя собачью морду. — Ты хороший друг, конечно, но давай без этих слюнявостей. Так, где-то у меня выпить было.

Андрей встал и направился к бару. Нашел там початую бутылку «Хеннесси», разлил остатки по бокалам.

— Выпьешь со мной? — спросил он, обращаясь к собаке.

Потом опрокинул в себя бокал коньяка, пожевал лимон.

— Ты, я вижу, не будешь. Ладно, давай за тебя выпью, — и залпом осушил второй бокал, который поставил было перед собакой.

— Знаешь, Билли, — произнес Андрей, больше всего желая поскорее опьянеть и забыться. — У меня ощущение, что я сделал редкостную гадость. Это хуже, чем если бы я попытался что-то украсть. У меня такое ощущение, что я выпил дряни из туалетного ведра, сожрал содержимое ночной вазы. Теперь ты понимаешь, как мерзко у меня на душе?

Пес вытянул умную морду, склонил ее немного набок.

— Вот именно, поэтому я не знаю, куда жить дальше. Это тупик, то, что я сделал, это тупик, понимаешь, здесь нет вариантов! Я даже думал покончить с собой, может, это единственное, что осталось…

Интонация в голосе хозяина встревожила собаку — Билли заскулил.

— А, ты все понял? Значит, ты не тупая скотина. Ладно, ладно, я подумаю над твоим предложением. Пожалуй, ты прав, покончить с собой — это тоже не выход. Только где тогда выход?

В голосе Андрея снова послышалась невыразимая тоска, пес стал жалобно поскуливать.

— Ты тоже не знаешь, что делать. И я не знаю. — Андрей тяжело вздохнул и выпил содержимое последнего бокала.

Глава 37

Выставка в Манеже под названием «Мистерика» совершенно неожиданно имела ошеломляющий успех.

В день открытия выставки, несмотря на проливной дождь, Манежка кишела телевизионщиками, фото- и просто журналистами. Еще за час до открытия уже выстроилась огромная очередь. Ожидался приезд каких-то высокопоставленных гостей, народ теснился, публика все прибывала и прибывала. Парковок не было, из-за этого у Манежа образовалась огромная пробка, начинавшаяся от Большого Каменного моста и набережных Москва-реки.

Такого ажиотажа вокруг, казалось, рядовой художественной выставки не было давно. Изобразительное искусство давно и многим казалось ретроградным и вымирающим. Куда ему до международных автосалонов или, на худой конец, экономических саммитов. А тут такой успех. Объяснить его можно было только мистической тематикой вернисажа. И не только тематикой: совершенно необъяснимо было, кем именно выставка организована и почему она состоит из работ никому не известных авторов.

К моменту открытия выставки погода заметно ухудшилась. Небо непроницаемым ковром затянули серые тяжелые тучи. Словно и не было вчера настоящего тепла и радостного солнца. Вместе с солнышком исчезли и звонко щебетавшие мартовские птахи. Утро напоминало скорее ноябрьское, таким колючим был дождь и пронизывающим — ветер;

Народ, привыкший к хорошему за вчерашний день, был одет явно не по погоде. В очереди от души ругали метеорологов, в один голос прогнозировавших, что в Москве будет солнечно и ясно, и зябко кутались в легкие плащи и курточки.

Наконец в десять часов двери выставочного зала открылись, и основательно промерзшая толпа тяжело двинулась внутрь Манежа. В ту же минуту задул еще более пронизывающий ледяной ветер, а дождь сменился белой колючей крупой.

В конференц-зале тем временем собралось множество народу. Вести пресс-конференцию должны были глава Союза художников России Иван Вельский и знаменитый черный маг, эзотерический психолог Петерс Лонгус Черный со своей свитой. Были здесь и другие экстрасенсы и маги, художники, чьи картины были представлены на выставке, а также представители телевизионных каналов и многочисленные журналисты.

Жанна проснулась от настойчивого телефонного звонка. Телефон звонил беспрерывно. На какое-то мгновение он замолчал, но, как только Жанна собралась повернуться на другой бок, чтобы вздремнуть еще немного, аппарат ожил вновь.

— Алло, — еле слышно, не открывая глаз, прошептала в трубку Жанна.

— Твою мать! — Трубка буквально взорвалась возле уха от крика Женича. — Какого… — Далее следовали трехэтажные обороты, которые в народе широко используются для выражения особенно сильных эмоций типа негодования или гнева.

— Твою мать, какого… ты спишь? Я тебе вчера сказал, три раза повторил, мать твою наперевес, чтобы ты сегодня к девяти тридцати была в Манеже. Здесь пресс-конференция начинается!

После чего Жанна услышала уж что-то совсем ужасное, в переводе на человеческий язык означавшее, что надо скорее одеваться, так как разгневанный Женич вынужден послать за ней такси.

— Нет, не надо такси, дольше будет. Я сама доеду, к тому же в центре всегда пробки в это время, — пролепетала мгновенно проснувшаяся Жанна.

— Да, пожалуй, не надо, — немного поостыл Женич. — Здесь правда все стоит с девяти. Значит, так: руки в ноги и дуешь сюда. Но до метро такси возьми, а то я тебя знаю, полезешь в троллейбус. В общем, все, давай. Как подъедешь — набери меня, я тебе беджик вынесу. И не вздумай в очередь лезть!

— Там еще и очередь? — недоуменно пробормотала Жанна, но в трубке уже послышались короткие гудки.

После взбучки Жанна мгновенно пришла в себя.

— У меня выставка, первый раз в жизни, а я проспала. Как я могла, как могла! — сокрушалась девушка.

Она металась по квартире, пытаясь понять, что ей надеть, ища хоть одну мало-мальски приличную вещь. Жанна открыла шкаф — из него вывалилась куча скомканного тряпья, весьма непотребного вида.

— Так, на помойку все это. — Жанна в сердцах пнула кучу ногой, но, заметив в ней что-то очень яркое, выудила свой старый и когда-то очень модный финский свитер. Жанна носила его во времена дред и фенечек, когда автостопом колесила с хиппи по стране.

Встряхнув свитер, она подошла к окну: целый и даже не побит молью, пожалуй, единственная пригодная вещь в ее гардеробе. Жанна, не раздумывая, натянула его. За окном тем временем бушевала снежная пурга.

— Вот это да, метель! А ведь вчера весна была! — воскликнула Жанна.

Через пятнадцать минут она как ошпаренная бежала к метро. Наставление Женича сесть в такси она забыла. У нее не было привычки брать машину, и, как это делается, она представляла смутно. А троллейбус Жанна решила не ждать, потому что ей показалось, что бегом она доберется быстрее.

Холодный дождь с мокрым снегом бил девушке в лицо, вода затекала за шиворот, старые кроссовки мгновенно промокли. Шапку Жанна не нашла, в ее бардаке сложно было найти вещь, которая не использовалась более двух недель или не валялась на самом виду. Зонт сломался еще прошлой осенью, да так, что его отказались чинить в мастерской. Денег на новый зонт она не нашла и решила, что прекрасно обойдется курткой с капюшоном. Но и с капюшоном случился конфуз. К куртке он не был пришит, а пристегивался молнией. Молния однажды сломалась, и, пока Жанна собиралась сдать куртку в ремонт, капюшон бесследно пропал. Тогда Жанна решила, что обойдется шапкой, главное, чтобы на голову не капало и не лило, но и шапка две недели назад исчезла. Ну а этот факт Жанну не взволновал вовсе, так как наступила весна и шапка была не нужна по крайней мере до осени.

Жанна вся промокла, у нее беспощадно замерзли уши, а волосы превратились в мокрую мочалку. В этот момент, на ее счастье, подошел троллейбус. Жанна, не раздумывая, запрыгнула в переднюю дверь и обомлела: на переднем сиденье, углубившись в какую-то толстенную книгу, сидел он. Тот самый молодой человек из ее видений, портрет которого она написала совсем недавно и который стоял у нее сейчас на мольберте посреди комнаты. Рядом было свободное место, но Жанна этого не заметила: она во все глаза уставилась на молодого человека. Впрочем, он так был увлечен чтением, что не обратил внимания ни на нее, ни на ее настороженно-удивленный взгляд.

— Игнатий? — тихо позвала она.

Он оторвался от книги и посмотрел на нее сквозь толстые стекла очков.

Лицо показалось ему знакомым. Да это та самая девушка, с которой он на прошлой неделе столкнулся возле троллейбусной остановки! И сегодня она была почти такая же, как тогда.

— Жанна, — протянула руку девушка.

Игнатий робко пожал ее пальцы, они были тонкие и холодные.

Жанна улыбнулась.

— Игнатий, — ответил он. — Впрочем, вы знаете, как меня зовут. Простите, откуда вы узнали мое имя, мы были знакомы?

Игнатий поправил очки и внимательно всмотрелся в ее бледное лицо. За окнами бушевала настоящая снежная буря.

— Нет, мы не были знакомы, но я вас знаю, — сказала Жанна.

Воцарилась пауза, молодые люди по-прежнему пристально смотрели друг на друга. Жанна хотела что-то еще сказать, но ее перебил хриплый динамик: «Метро».

— Ой, нам выходить. — Жанна вскочила и стала продвигаться к дверям.

Метель разыгралась не на шутку. Снежные хлопья засыпали все вокруг.

— Жанна! — крикнул как можно громче Игнатий. — Стойте, подождите!

Он догнал ее:

— Возьмите мою шапку. Вы замерзнете, заболеете.

— А как же вы?

Жанна смотрела на Игнатия и улыбалась. Его темные волосы мгновенно припорошило снегом, снежинки ложились на его длинные ресницы. Он протянул ей вязаную шапочку, такую смешную, с детским помпоном. Жанне стало легко и весело. К метро спешило множество людей, и только двое молодых людей не торопились уходить от снегопада и улыбались, глядя друг на друга.

— Спасибо, — произнесла Жанна, взяла шапку и кое-как водрузила на голову. Я на выставку еду, в Манеж. Я там выставляюсь, приезжайте, — крикнула она уже почти на бегу.

Игнатий хотел спросить еще что-то, но Жанна быстро скрылась в толпе.

«Манеж, выставка», — стучало у него в голове.

Лекции прошли быстро, Игнатий даже не заметил, как пролетело время. Он вышел из здания университета — уже темнело, загорались первые фонари. Ветер так и не стих, он стал еще более холодным и пронизывающим. На улицах города вновь бушевала зима. Игнатий машинально порылся в сумке в поисках шапки, но вспомнил, что отдал ее той самой девушке по имени Жанна.

«Манеж, выставка», — снова пронеслось в голове. Игнатий точно знал, куда ему нужно.

Глава 38

После выпитого коньяка Андрею захотелось прилечь. Сна не было. Он включил телевизор и бессмысленно защелкал пультом. Один канал сменял другой, как картинки в калейдоскопе. Вдруг слух резануло знакомое имя — черный маг Петерс Лонгус Черный.

— А, знакомая скотина, — прошептал Андрей и сделал погромче.

На канале начиналось новое, обещавшее стать грандиозным ток-шоу под названием «Непознанное и невероятное — 2». Задолго до выхода этой программы СМИ трубили, что этот проект займет первое место в рейтингах. И конечно, предрекали аналитики, обгонит долгожителя всех реалити-шоу МАХ-2, где молодые люди несколько лет непрерывно выясняли отношения. Это самое пресловутое МАХ-2 упорно било все рекорды, вопреки скептическим прогнозам, что вот-вот его закроют, что всем надоест смотреть на бесконечные драки и кастрюльные сцены молодых бездельников.

Теперь же создатели МАХ-2 серьезно опасались, что состязание колдунов всех уровней потеснит их позиции. Вся страна прилипнет к телеэкранам, с замиранием сердца наблюдая, как маги всяческих мастей начнут предсказывать будущее, находить пропавших людей и вещи или отыскивать тайные захоронения.

Андрей напряженно наблюдал за начавшимся действом. Вначале все участники собрались в одном зале, ожидая Петерса. После его появления участников и арбитров представили друг другу, еще раз объяснили правила состязания и объявили первое задание.

На экране появилась пожилая женщина с измученным лицом. Она сидела за столом, на котором были разложены фотографии некоего молодого человека. Комментатор пояснил: на снимках — сын этой женщины. Несколько месяцев назад он выпал из окна и разбился. Маги, колдуны, экстрасенсы и прочие чародеи должны определить по представленным фото, что именно произошло с молодым человеком, жив он или мертв и так далее.

Участники шоу выходили к публике по очереди. Кто-то из них раскладывал карты, кто-то шептал над фотографиями невнятные заклинания. Большинство не забывали делать эффектные пассы руками, один маг воскурил благовония и, вдыхая их, закатывал глаза. Среди приехавших на ток-шоу был даже чукотский шаман в национальных одеждах. Всю программу он не расставался со своим бубном, а когда настала его очередь, стал колотить в него, скакать вокруг стола и издавать горловые вопли.

Андрей был сыт этой вакханалией по горло и уже хотел переключить на другой канал, как вновь показали Петерса, который стал комментировать работу магов, находя у каждого множество недочетов и признаков непрофессионализма.

Волхвы-чародеи утверждали совершенно противоположные вещи. Одни говорили, что мальчик жив, но пропал без вести. Другие настаивали, что юноша умер или, как убеждала колдунья по имени Марьяна, покончил с собой.

— Вижу черные круги вокруг его головы, — шептала рыжая Марьяна, сильно накрашенная молодая ясновидящая, которую представили как потомственную ведьму, получившую свой дар от бабушки.

— Вижу, как он падает с высотй, да, он падает с высоты, — словно в экстазе повторяла колдунья. — Он покончил с собой из-за неудавшейся любви. У него была девушка? — обратилась она с вопросом к несчастной матери.

— Да, была, — ответила женщина голосом зомби.

Тут вмешался комментатор:

— Итак, Марьяна подошла ближе всех к разгадке. Она единственная из всех десяти участников не только определила по фотографии, какой смертью умер молодой человек, но и указала причину его смерти.

— Несомненно, в этом поединке побеждает Марьяна, — произнес Петерс, который сидел рядом с комментатором.

Затем показали удивленных скептиков, которые пробормотали что-то невнятное.

— И это «Непознанное и невероятное — 2»! — заорал ведущий в микрофон. — Оставайтесь с нами на канале АСТВ, реклама пройдет быстро.

Андрею стало не по себе.

— Как я мог! Как я мог! — повторял он. — Как я мог повестись на такое мракобесие. На дворе двадцать первый век, а я пошел к колдунам за приворотным зельем!

Андрею стало стыдно перед самим собой, перед Олесей. Он выключил телевизор, с отвращением отшвырнул пульт и, как маленький, забился с головой под одеяло. Хотелось плакать, как в детстве, от обиды и бессилия. Хотя на кого обижаться, если сам оказался глупцом. Андрей пошел на кухню и плеснул в бокал еще коньяка. Залпом выпил, закусил сыром и поймал на себе сочувственный взгляд Билли, который лежал в углу, положив квадратную голову на тяжелые лапы.

— Эх, — махнул Андрей рукой, — все равно ты до конца не поймешь.

На кухне висела еще одна «плазма». Андрей отыскал на грязном столе пульт и вновь включил тот же канал.

Шла реклама. Толстушка в белой блузке восторженно объясняла целевой аудитории, как здорово у нее все отстиралось. «Тогда мы идем к вам», — прозвучал уверенный слоган.

— Вот еще одно безумие, — проворчал Андрей.

Но реклама кончилась, и опять продолжилось ток-шоу.

— Итак, мы переходим к следующему, более сложному уровню, — кричал в микрофон ведущий.

Петерс сидел с довольной ухмылкой и потирал ладони.

— Вот уже два игрока выбыли из нашего поединка. Увы, они показали свою полную несостоятельность. По-прежнему лидирует Марьяна, — комментировал колдун.

— Видимо, он на нее запал, — засмеялся Андрей, отхлебывая коньяк уже прямо из горла.

Билли в ответ на комментарий хозяина одобрительно застучал хвостом по кафельному полу.

— Следующее задание! — проревел ведущий.

Стали показывать сюжет про дом с привидениями, в котором не могут ни спать, ни есть, ни жить несчастные хозяева.

— Даже священники отказались освящать эту нехорошую квартиру, — послышался голос комментатора.

— Мы просили батюшку, а он так и не приехал к нам, — подтверждала хозяйка квартиры.

— В углу сами по себе загорелись тапочки, а у кошки шерсть дыбом встает, когда это все начинается, — доносилось до Андрея.

— Что они несут?! — Андрей вновь выключил телевизор.

В этот момент зазвонил домофон. Андрей поплелся в коридор. Ну да, отец, и, как всегда, без предупреждения. У Андрея окончательно упало настроение, если ему вообще было куда падать. Визиты отца его всегда напрягали, ничего хорошего они не сулили, особенно такие неожиданные. Так в прошлом году он без предупреждения притащил Билли. От отца можно было ожидать всего.

Вошел отец, распростер руки для объятий.

— Ну, привет, сын, давно не виделись. Я вот решил тебя навестить, наслышан про твои вчерашние подвиги в ресторане, — говорил отец, сбросив пальто на руки Андрею таким жестом, как будто это и не его сын был вовсе, а портье.

— Вовчик доложил? — недовольно спросил Андрей, повесив отцовское пальто на плечики и проходя за родителем на кухню.

— Ну а кто еще? Он же тебя вчера в полубессознательном состоянии оттуда эвакуировал. Ну, ладно, ладно, с кем не бывает. Я тоже иногда надираюсь, но в меру, — произнес отец с важным видом, многозначительно подняв указательный палец.

— Виски будешь?

— Буду, конечно. А закуска у тебя есть? Или ладно, давай двойной виски со льдом и воду с газом. — И Андрей почувствовал себя уже официантом.

Медиамагнат Анатолий Белозерский пил исключительно дорогой виски.

Он был человеком с очень высокой самооценкой. И очень любил превозноситься над теми, кто находился рядом, даже если это был единственный сын. Поэтому, узнав, что у Андрея не все благополучно, он сразу отправился выяснить причину этого самого неблагополучия. Не столько для того, чтобы поддержать и приободрить своего отпрыска, сколько для того, чтобы убедиться, что его сын в очередной раз неправильно живет и делает глупости, которых он, Анатолий Белозерский, никогда не допускает. Ну а поставив диагноз другому, так приятно убедиться лишний раз, что у тебя самого все в жизни круто. Андрей прекрасно знал эту склонность отца и заранее внутренне сжался, приготовившись к обороне. Он понимал, что отец никогда не приедет, если у сына все хорошо, по той же самой причине.

Андрей налил отцу виски, плеснул себе еще коньяку и уселся за барной стойкой напротив.

— Ты жениться-то не надумал? — спросил Белозерский-старший, начиная издалека.

— Нет, не надумал. А ты сам-то не надумал? — пытаясь перебить начавшийся отцовский допрос, спросил Андрей.

— О, я-то… — Анатолий Белозерский выпил виски и крякнул. — В моем возрасте уже не женятся.

— Что так? Женятся в любом возрасте.

Анатолий Белозерский, как только расстался с матерью Андрея, а это было двадцать лет назад, всегда был окружен вниманием женщин. Он был весьма недурен собой, а главное при деньгах, причем при очень больших деньгах. Любовницы сменялись у него одна за другой, и с каждым годом молодели. Последние несколько месяцев все желтые газеты и журналы комментировали его появления на светских раутах с девятнадцатилетней фотомоделью жгучей брюнеткой Кариной Теймуразовой. Конечно, ни о какой женитьбе на Карине речи идти не могло. Андрей спросил просто так, лишь бы переключить внимание отца со своей персоны.

Андрей снова щелкнул пультом. На канале АСТВ продолжалось колдовское ток-шоу. Дом с привидениями обследовали все чародеи, и опять лидировала рыжеволосая Марьяна, которая явно импонировала главному арбитру и черному магу Петерсу. Марьяна со свечами в руках покачивалась, словно в трансе, с закрытыми глазами и вещала загробным голосом:

— В этом доме пятьдесят лет назад было совершено убийство. О нем никто не узнал, и теперь душа убитой девушки мстит всем живущим в доме.

— Это была девушка? — переспросил ее ведущий.

— Да, девушка, она была изнасилована и задушена, — не открывая глаз, проговорила ведьма.

— Вот, папа, посмотри, и эта дикость идет по твоему каналу! — воскликнул Андрей.

Выпад его был настолько неожиданным и неприятным для отца, что тот широко раскрыл глаза.

— А чего ты так встрепенулся? — спросил сына Анатолий Белозерский. — Какая разница, что там показывают, это же рейтинг. Это востребовано, причем очень востребовано, это бизнес, это приносит деньги. А деньги, сынок, не пахнут. Или ты у нас стал борцом за моральные устои общества? А? Что-то не похоже на тебя. Знаешь, есть такое выражение, советую тебе его запомнить и зарубить на носу: «Пипл хавает». Вот если «пипл хавает», то не мешай ему хавать. Тогда будет тебе благо. — И отец засмеялся самодовольным неприятным смешком.

Его гордость не знала границ, он презирал людей, особенно не его круга, считая их либо обслуживающим персоналом, либо инструментом для достижения своих целей.

Анатолий Белозерский был человеком горделивого ума. Все, что он не мог понять своим рассудком, он отвергал как абсурд. Он и подобные ему люди рассуждают примерно так: если эта мысль родилась в моей гениальной голове, значит, это хорошая мысль, а раз это хорошая мысль, значит, истинная. Такова простая логика жизни. Медиамагнат привык все отмерять только своим «я». Это был единственный критерий, который он признавал, единственный авторитет. Белозерский был атеистом, он отрицал все, что не мог увидеть или пощупать, но главное было не в этом. Он считал себя богом.

Он часто повторял, что любая религия придумана для того, чтобы человек не превращался в скота и не вставал на четвереньки, потому что по сущности своей человек есть скотина. Поэтому религия нужна для скота, а свободному человеку она не нужна. Свободный человек выше этого, он не станет вставать на четвереньки, ему не нужны страшилки в виде адских картинок с чертями и котлами. Так же как не нужны ему заманчивые пряники в виде басен про рай. Свободный человек рассудителен и рационален.

— Недаром попы называют себя пастырями, — распинался как-то сильно подвыпивший медиамагнат на одной вечеринке, где вдруг вспыхнул спор о церкви и священниках.

Он не делал разницы между христианством, буддизмом, исламом или оккультизмом, все доктрины он считал теми выдумками, которые в той или иной степени порабощают человека. Вернее, не дают скотине окончательно превратиться в животное, удерживая ее в неких рамках. А адепты всех этих доктрин приносят доход тем, кто держит эти доктрины в своих руках. Именно поэтому он, могущественный Анатолий Белозерский, не верит ни в Бога, ни в черта, а верит только в себя и свое «я».

Андрей от выпитого коньяка уже весьма захмелел.

— Мне стыдно, что на канале моего отца показывают эту дикость, — произнес Андрей заплетающимся языком, указывая пультом в сторону телевизора.

— Стыдно? Ему стыдно, понимаешь! — Не привыкший слышать критику в свой адрес медиамагнат был в бешенстве. — А чего это ты вдруг застыдился? Значит, к самому Петерсу ему не стыдно было бегать, а смотреть на Петерса на моем канале ему стыдно.

Глаза Анатолия Белозерского налились яростью.

— Откуда ты знаешь? — прошептал Андрей, медленно опускаясь на стул. Хмель из его головы мгновенно ушел.

— А вот и в точку! — заорал отец и тут же засмеялся гомерическим хохотом. — Вот и в точку, а я-то думал, наврали мне про сынка. Не поверил было, что мой сынок к колдунам ходит.

— Я-то, собственно, за этим и приехал, чтобы выяснить, правда это или нет, — продолжил он уже с явной злостью в голосе. — Это ты меня позоришь на весь свет! Сын известного медиамагната по бабкам бегает — да где это видано?

Андрей был не то что обескуражен — раздавлен. Он давно не чувствовал себя таким ничтожеством, таким жалким глупцом. Он потерпел очередное фиаско. Вначале Олеся, теперь отец унизили его по полной программе.

Впрочем, гнев отца очень быстро сменился торжеством. Он получил порцию свежих доказательств своего величия и превосходства над сыном. За этим, собственно, и ехал.

Глава 39

Олеся стояла на вечерней службе. И снова ее одолевало сильнейшее желание уехать из монастыря завтра же.

«Ни дня больше, ни дня, — твердил в голове назойливый голос. — Мне здесь не место, зачем я сюда приехала? Это ужас какой-то. Бесконечные службы, чужие люди, я здесь совсем одна. А дома родители больные, работу надо искать. Нет, лучше на старую вернуться. Андрей Анатольевич меня возьмет с радостью…»

При мысли об Андрее на Олесю нахлынула новая волна любви — или вожделения, она не могла понять. Щеки ее горели, хотелось к нему, хотелось думать о нем, вспоминать черты его лица. В голову опять полезли всяческие фантазии, от самых невинных, вроде того, что они вдвоем, взявшись за руки, идут по берегу моря, до самых грязных и пошлых, о которых и думать было стыдно.

— Уеду, завтра уеду, — твердила она, как мантру.

Служба закончилась, послушницы гасили свечи.

Народ медленно выходил из храма.

— Олесенька, я тебя везде ищу, пойдем на трапезу. Как твои дела? Освоилась?

Рядом с Олесей стояла мать-игуменья.

— Пойдем, пойдем, — шептала она, беря Олесю за руку и ведя к выходу.

— Матушка София, я уехать хочу, вы меня простите, но я завтра… — Олеся не договорила, настоятельница перебила ее.

— Знаю, знаю. — Вместо того, чтобы спросить «почему» или «что случилось».

Олеся немного опешила, а игуменья продолжила:

— Давай так. Завтра после утренней службы пообедаем, а потом сходишь к нашему монастырскому духовнику, отцу Павлу. Как он тебе скажет, так и сделаешь. Он батюшка старый, опытный, высокой духовной жизни.

Олеся хотела возразить, сказать, что хочет уехать утром, но промолчала. Неудобно было перечить игуменье, которая так об Олесе пеклась и заботилась.

«Ладно, схожу, а потом уеду», — подумала она про себя и немного успокоилась.

Эта ночь прошла так же беспокойно, как и предыдущая. Олеся металась, вскакивала, ей было то душно, то холодно. Она вставала, подходила к окну, за которым выл ветер, всматривалась в темноту. Ей казалось, что где-то там Андрей, с ним случилась беда, он просит помощи. Потом девушка вновь ложилась, и на нее наваливались все те же беспокойные и развратные сны.

Утром она проснулась разбитой и уставшей. Соседок уже не было. Олеся взглянула на часы и поняла, что проспала большую половину службы.

«Все равно сегодня уезжаю, пойду на службу, только чтобы найти настоятельницу», — думала она, медленно одеваясь. Возле умывальника висело небольшое зеркало, Олеся взглянула в него и отпрянула. На нее смотрело одутловатое, с красными отечными веками лицо.

— Ужас какой! На кого я похожа… Нет, домой, домой. И спать, спать…

Олесе безумно хотелось выспаться, но не здесь. Ей хотелось домой, на любимый диванчик, чтобы укрыться своим одеялом и забыть все. Ей казалось, что, как только она окажется у себя дома, все пройдет и забудется, как затянувшийся кошмар.

Олеся поплелась в сторону церкви. Погода совсем испортилась, весна вновь сменилась зимой. Холодный колючий ветер со снегом кидал в лицо охапки обжигающей ледяной крупы. Идти никуда не хотелось, одно было желание — поскорее уехать. Но как уедешь без разрешения матери игуменьи? К тому же место очень глухое, автобусы отсюда не ходят, надо договариваться насчет машины. Олесе казалось, что она в тупике. Просто так ее отсюда не отпустят…

Неподалеку от храма Олеся увидела идущую навстречу мать Софию и внутренне сжалась. Ей предстоит объясняться, оправдываться и просить отправить ее домой. Олеся чувствовала себя обязанной. Ей искренне хотели помочь, ее приютили и приласкали. Она же собирается отплатить за все это черной неблагодарностью. Девушка уже хотела было придумать историю про обострение давней болезни, назвать другие веские причины, по которым ее точно не стали бы задерживать и уговаривать остаться еще…

Не успела Олеся открыть рот, как мать София схватила Олесю за руку и повела к стоящим несколько в стороне деревянным домикам:

— Батюшка ждет уже. Идем скорее.

Олеся даже сразу не поняла, кто кого ждет и что за батюшка, но потом вспомнила, как накануне мать София говорила про духовника — отца Павла.

«Ну, вот, — вздохнула про себя Олеся. — Теперь к батюшке идти, там на обед позовут, а потом начнут уговаривать остаться еще на денек».

Мать София шла так быстро, что Олеся за ней еле поспевала. Игуменья держала руку девушки мертвой хваткой, словно боясь, что та вырвется и убежит.

— Вот келья батюшки, — проговорила игуменья, взбираясь по деревянным ступеням крыльца.

— Молитвами святых отец наших… — Мать София постучала в деревянную, потемневшую от времени дверь.

— Аминь, — послышалось откуда-то изнутри.

Дверь распахнулась, и на пороге в светлом льняном подряснике перед ними предстал старец. Он был совсем небольшого роста, с белой пушистой бородкой и такими же волосами, больше похожими на пух одуванчика.

— Вот, батюшка, Олеся наша, Александра. — И игуменья мгновенно испарилась.

«Айболит», — подумала Олеся, глядя на батюшку и складывая руки для благословения.

— Проходи, детка, присаживайся. — Батюшка указал Олесе на небольшой диванчик с сильно потертой обивкой, сам же разместился в кресле напротив.

Обстановка в его келье была очень скромной, можно сказать убогой. Здесь было две комнатки: спальня, в которой через раскрытую дверь виднелась спинка железной кровати и иконный угол с теплившейся лампадкой, и гостиная с обеденным столом, диванчиком, креслом и деревенской, беленной известью печью, на которой красовался закопченный до черноты чайник. На низеньких оконцах висели застиранные ситцевые занавески, а на подоконниках стояли горшки с цветущей геранью. Стены все были сплошь увешаны иконами, причем не старинными, а простыми бумажными или картонными. На деревянном крашеном полу лежали очень простые, выцветшие от времени домотканые коврики. Вот и вся обстановка.

Батюшка сидел в кресле и улыбался. Его глаза под белыми лохматыми бровями смотрели несколько лукаво. Казалось, он вот-вот подмигнет девушке.

— А я и правда Айболит, — произнес батюшка игриво.

Олеся встрепенулась: она еще не сошла с ума, чтобы высказывать свои мысли вслух. Она только подумала, даже не подумала, просто в ее голове промелькнуло слово: «Айболит». Олеся заерзала на диванчике, ей стало неудобно.

— Я же по мирской профессии врач-ветеринар. Айболит — значит, зверей лечил, пока Господь к людям не призвал. Была у меня жена и дочка, да умерли. Потом принял сан, служил на деревенском приходе, здесь неподалеку. А теперь состарился, одряхлел, вот владыка меня и отправил в монастырь — на покой к сестрам. А сестры ходят за мной, немощным, — произнес батюшка, разговаривая как бы сам с собой. — А игуменья у нас замечательная.

— Ты не торопись уезжать отсюда, — продолжил он. — Поживи малость, помолись. Глядишь, и отпустит тебя. Ты же сегодня собралась бежать отсюда? Не надо, детка. Побудь денек-другой, а там приходи ко мне на исповедь. Там видно будет. Вот тебе книжечка.

Батюшка поднялся и пошаркал в сторону книжной полки. Олеся обратила внимание, что ноги у него обуты в домашние валеночки, а льняной подрясник настолько ветхий, что на спине и на локтях протерся чуть не до дыр.

Отец Павел снял с полки тоненькую синюю брошюрку и протянул Олесе:

— На-ка вот, почитай. Тут есть ответ на твою проблему. — Батюшка указал пальцем на обложку и протянул книжку Олесе.

— Спасибо, — произнесла Олеся в задумчивости, не слишком понимая, что происходит.

— Ступай с Богом. — И отец Павел благословил девушку.

Олеся побрела назад. Тоненькая брошюрка с синей потертой обложкой была зажата в замерзшей руке.

Глава 40

Николай сидел в кабинете заместителя главного врача психиатрической больницы. За окном в бушующем снежном месиве видна была безнадежная автомобильная пробка. С начавшейся метелью по Москве традиционно невозможно было проехать. Маленький и узкий выезд на Каширку, куда выходили больничные окна, практически не двигался. Машины скучивались все плотнее и плотнее, и непонятно было, как и когда они смогут разъехаться.

Николай не отрываясь смотрел на машины внизу, изредка переводя взгляд на падающие с неба снежинки. Ему хотелось туда, на волю. А он сидел здесь, в психбольнице, в нелепой полосатой пижаме и казенных тапках, обколотый какими-то лекарствами, от которых голова была похожа на пустое ведро и плохо соображала.

Замглавврача по лечебной работе доктор медицинских наук Артур Геннадьевич Ромов, строгий мужчина с черными смоляными усами, изучал медкарту Николая. Он долго листал желтоватые страницы, исписанные непонятным подчерком, рассматривал розовые листы, испещренные зигзагами элекгроэнцефалографа.

— Ну, что я могу сказать, молодой человек? Вы вот проситесь домой… — степенно начал свою речь доктор. Артур Геннадьевич всегда говорил с больными, выдерживая многозначительные паузы.

— Да, хочу, чтобы вы меня выписали, — с безысходностью в голосе произнес Николай, уставившись на больничные коричневые тапки. Белой масляной краской на них было написано: «2нарк».

Артур Геннадьевич строго взглянул на него поверх очков и вновь принялся изучать историю болезни.

Николай уставился на летящий за окном снег.

— Вот вы хотите домой, — вновь подал голос доктор, а заключение по вашей энцефалограмме отнюдь не радостное. Читаю: «Определяются значительные диффузные патологические изменения активности мозга, возможно резидуально-органического характера. ЭЭГ содержит выраженные эпилептиформные признаки снижения порога судорожной готовности, с выраженным акцентом изменений эпи-волны, в лобно-височной области правого полушария».

Артур Геннадьевич очень любил производить впечатление на больных непонятными для них медицинскими терминами — ими так легко было огорошить, шокировать, обескуражить. Он произносил их с особым выражением, словно читал Гамлета на сцене. Когда-то он действительно читал Шекспира со сцены — еще в студенческом драмкружке. С тех пор много воды утекло, но Артур Геннадьевич так и продолжал играть роль, теперь уже ведущего психиатра, царя и судии человеческих душ. Он наслаждался своей властью и знанием.

— Продолжать читать?

— Я не понимаю, что вы говорите, — прошептал Николай сдавленным голосом.

— Тогда объясняю подробно. — И Артур Геннадьевич многозначительно захлопнул медкарту Николая. — Вы поступили к нам по скорой в состоянии тяжелого алкогольного делирия, в народе называется «белочка». Мы купировали приступ. Казалось бы, вам стало легче, но проведенное нами обследование показало обратное. Ваше улучшение на фоне проведенной терапии не есть выздоровление. У вас очень Плохие показатели энцефалограммы, а это основа основ, по которой мы судим о состоянии мозговой активности пациентов. Вы слышали о сумеречном сознании?

— Нет, — вяло ответил Николай, понимая, что отпускать его из больницы не собираются. По крайней мере в ближайшее время.

— Тогда объясню. То, что я увидел в результатах вашего обследования, говорит о том, что вы на грани этого страшнейшего явления. В моем случае отпустить вас из больницы, предоставив самому себе, равносильно преступлению. Если говорить о вашем состоянии простыми словами, без медицинской терминологии, вы можете внезапно перестать отдавать себе отчет в своих действиях. Вы можете даже кого-то убить. И произойти это может в любой момент! При развитии сумеречного сознания отмечаются отрешенность пациента от внешнего мира и расстройства ориентации, страх и злоба, бредовые состояния и галлюцинации. В дальнейшем развивается потеря памяти.

— Но у меня этого не было! — воскликнул Николай.

— Молодой человек! — повысил на него голос Артур Геннадьевич. — Я, наверное, в состоянии прогнозировать, что с вами может произойти. Налицо ясная картина. Не было — так будет, в любой момент. Ваш мозг тяжело болен, и вы этого не можете осознать.

— Да, — продолжил лекцию доктор, — в некоторых случаях пациенты, находящиеся в сумеречном сознании, могут совершать действия, которые не несут угрозы окружающим людям. Например, больные могут как бы рефлекторно одеться и выйти из квартиры, сесть в автобус или даже поймать такси. Они могут уехать на большое расстояние от дома, а очнувшись, не осознают, где они находятся и как попали в это место.

— В какой форме это может произойти, никто не может спрогнозировать! — с жаром вещал Артур Геннадьевич. — А вдруг, как я уже сказал, вы убьете кого-либо? И тогда попадете сюда в эту лечебницу уже не на несколько недель или месяцев, а на долгие и долгие годы.

— Но моя девушка в опасности! Ольгу похитил колдун, ее надо спасать! — закричал Коля и осекся.

Но было уже поздно.

— Вашу девушку похитил колдун? — заулыбался психиатр. — А вы не задумывались, что это плод вашей болезненной фантазии, признак заболевания? То, что вы сейчас сказали, лишний раз доказывает это.

— Вы так говорите, потому что ваша цель — упекать людей в психушку, — угрюмо сказал Николай, которому уже нечего было терять.

— Моя цель — лечить людей от психических заболеваний, а не упекать куда-либо, как вы изволили оскорбительно выразиться. К вашему сведению, Ольга Павловна была у меня и лично просила позаботиться о вас. Бедная девушка так переживает из-за вашей болезни. Пожалейте ее.

— Оля! Была здесь?! — Николай вскочил.

— Больной, сядьте на место. Иначе мне придется позвать санитаров, и мы не сможем продолжить наш разговор. — Артур Геннадьевич никогда не называл пациентов по имени, всегда только «вы» и только «больной».

Коля рухнул на стул и начал неистово тереть виски. Ему казалось, что у него опять начинается бред, а из углов кабинета выглядывают смеющиеся рожи и хари.

«Главное — сдержаться и не распсиховаться в кабинете у этого Гиппократа. Иначе он меня здесь сгноит, в овощ превратит. Знаю я, как это делается», — думал Коля, поглядывая по углам, где начиналось какое-то шевеление.

За окном, несмотря на полдень, стемнело, словно приближалась буря. Неистовый ветер колошматил и без того чахлые деревца, посаженные вдоль проезжей части. Машины уже стояли и только гудели, затор не двигался.

— Надо же, что творится. Метель какая в самый разгар весны, — произнес Артур Геннадьевич, бросив взгляд за окно.

— Ольга была здесь — и что она сказала? — Коля уставился на врача и напряженно ждал ответа.

— Она сказала, что вы больны и вам требуется срочная помощь. Что, собственно, и подтверждается вашим состоянием. Вам действительно требуется лечение. Так, что не было никакого похищения, и не было никакого колдуна. — Артур Геннадьевич снял очки и тщательно протер их салфеткой.

— Вы считаете, что я совсем спятил? Напридумывал все? Ее похитил колдун. Мы вместе к нему поехали, должны были подписать договор о рекламе, а потом произошло, произошло, я не помню… Помогите мне спасти Олю!

— Олю спасать не надо, — повторил врач. — А вот вас — надо, чем мы и занимаемся. Никто вашу девушку не похищал, я вам еще раз говорю. Все, больной, свободны. — И Артур Геннадьевич нажал кнопку вызова санитаров.

Как по команде, в кабинет вошел двухметровый детина.

— Антош, отведи во вторую наркологию. Назначения я пришлю чуть позже, — сказал доктор санитару, усаживаясь в свое кресло.

— Колдунов не существует, — напутствовал он Николая.

Глава 41

Олеся вернулась в свою келью, легла на кровать и открыла книжку, которую дал ей батюшка Павел. Незаметно для себя она углубилась в чтение и мысленно перенеслась в давние события, которые происходили в одном знаменитом в истории человечества городе.

В те настолько далекие, что современному человеку и представить себе трудно, времена жил в городе Антиохии знаменитый волхвователь и великий колдун по имени Киприан. Родом он был из Карфагена, происходил от нечестивых родителей и уже в семь лет, когда современные дети идут в первый класс постигать азы математики и чтения, был отдан в обучение чародеям, которые учили его всякой бесовской мудрости. А уже в десять лет-его отдали на гору Олимп, для приготовления к жреческому служению. Уготовано оно ему было еще до рождения, так как он был из жреческого рода.

Олимп славился среди язычников как жилище богов. Там Киприану предстояло научиться множеству высших колдовских премудростей и хитростей. Он, еще будучи в нежном отроческом возрасте, не зная детских забав, постигал различные бесовские превращения: учился изменять свойства воздуха, наводить ветры, производить гром и дождь, возмущать морские волны, причинять вред садам, виноградникам и полям, насылать болезни и язвы на людей. Преуспел он и в прочей пагубе и исполненной зла дьявольской деятельности.

Чтобы видеть бесов с князем тьмы во главе и иметь с ними общение, молодой Киприан накладывал на себя жестокий пост, и только после захода солнца мог позволить себе съесть не хлеб или другую пищу, а дубовые желуди. Когда ему исполнилось всего пятнадцать лет, он брал уроки у семи великих жрецов. Но и на этом его учение не закончилось: он пошел в город Аргос, где служил некоторое время богине Гере, и научался многим обольщениям у ее жреца.

Потом он служил в городе Таврополе, где служил Артемиде, а уже двадцати лет от роду пришел в Египет и в городе Мемфисе обучался еще большему чародейству и волшебству. Но и на этом его обучение не закончилось. В тридцать лет он учился у халдеев астрологии и лишь после этого вернулся в Антиохию. Был он уже великим и могущественным магом, другом и верным рабом адского князя, с коим беседовал лицом к лицу, удостоившись от него высокой чести, как о том он сам позже открыто свидетельствовал.

— Поверьте мне, — говорил он, — что я видел самого князя тьмы, ибо я умилостивил его жертвами; я приветствовал его и говорил с ним и с его старейшинами; он полюбил меня, хвалил мой разум и пред всеми сказал: «Вот новый Замврий, всегда готовый к послушанию и достойный общения с нами! И обещал он мне поставить меня князем, по исхождении моем из тела, а в течение земной жизни — во всем помогать мне; при сем он дал мне полк бесов в услужение. Когда же я уходил от него, он обратился ко мне со словами: «Мужайся, усердный Киприан, встань и сопровождай меня: пусть все старейшины бесовские удивляются тебе». Вследствие сего, и все его князья были внимательны ко мне, видя оказанную мне честь. Внешний вид его был подобен цветку; голова его была увенчана венцом, сделанным (не в действительности, а призрачно) из золота и блестящих камней, вследствие чего и все пространство то освещалось, — а одежда его была изумительна. Когда же он обращался в ту или другую сторону, все место то содрогалось; множество злых духов различных степеней покорно стояли у престола его. Ему и я всего себя отдал тогда в услужение, повинуясь всякому его велению.

Так говорил о себе Киприан уже после своего обращения.

Живя в Антиохии, он много людей совратил, многих погубил отравой и чародейством, а юношей и девиц приносил в жертву бесам. Многих он научил своему пагубному ремеслу: одних — летать по воздуху, других — плавать в ладьях по облакам, а иных ходить по водам. Он был особо почитаем и прославляем всеми язычниками, как главнейший жрец и мудрейший слуга их богов. Многие обращались к нему в своих нуждах, и он помогал им бесовскою силою, которой был исполнен: одним содействовал он в любодеянии, другим во гневе, вражде, мщении, зависти, помогал в торговле и прочих желаниях и успехах.

Олеся оторвалась на минуту от чтения и подумала: «Как знакомо, я раньше и не задумывалась над этим. Хотя столько видела объявлений, призывов, передач, статей на эти темы — «приворожу», «отворожу», «верну любимого», «заговор на удачу в бизнесе» и прочее и прочее. Просто не обращала на это внимания, как будто меня это не могло коснуться, да и не верила она во все это. Думала, что это просто шарлатанство и мошенничество. А тут много веков назад, когда мир был погружен в дикое язычество, а христианство только-только начинало зарождаться, когда не было безумного прогресса, компьютеров, машин, спутников, технологий, некий колдун так же привораживал и отвораживал, заговаривал на бизнес и прочие успехи. Все то, к чему продолжают стремиться современные люди, почитающие себя развитыми, цивилизованными, прогрессивными по сравнению с далекими предками, жившими давным-давно в совершенно неведомом для нас мире».

«Ничего не изменилось, — сделала вывод Олеся. — Что в те времена, что в наши, люди остались прежними. И верят в то же, во что верили тысячи лет назад. И поклоняются тому же, чему поклонялись тысячи лет назад».

И девушка принялась читать дальше.

В то время, когда Киприан уже находился в глубинах ада, был сыном геенны, как участник бесовского наследия вечной гибели, Господь по Своей неизреченной милости к грешникам соизволил взыскать этого, казалось бы, окончательно погибшего человека, извлечь из адских глубин и спасти. Он сделал это, чтобы показать всем людям Свое милосердие, ибо нет греха, могущего победить Его человеколюбие. Спас же Господь Киприана от гибели следующим образом.

В то время в Антиохии жила некая девица по имени Иустина. Эта девушка была дочерью языческих родителей, идольского жреца по имени Едесий. Однажды, сидя у окна в своем доме, она случайно услышала слова спасения от проходившего мимо диакона, по имени Праилия. Он говорил о вочеловечении Господа нашего Иисуса Христа. Эта проповедь глубоко запала в сердце Иустины. Тогда она захотела лучше узнать веру христиан, став тайно ходить в церковь, жадно впитывая все, что там слышала. Вскоре она уверовала во Христа, затем убедила свою мать и привела к вере своего престарелого отца. Видя разум своей дочери, Едесий рассуждал, что идолы, сделанные руками человеческими, не имеют ни души, ни дыхания, а потому никаким образом не могут быть богами. Так, размышляя о сем, он увидел ночью дивный сон, окончательно укрепивший его в христианской вере. Он видел сонм ангелов, среди них был Сам Спаситель, Который сказал ему:

— Приидите ко Мне, и Я дам вам Царствие Небесное.

Встав утром, Едесий пошел с женою и дочерью к христианскому епископу, по имени Онтату, прося его научить их Христовой вере и совершить над ними Святое Крещение. Епископ с радостью совершил над ними таинство, а через некоторое время поставил Едесия пресвитером.

Иустина же возрастала и укреплялась в вере.

Глава 42

Начавшийся еще утром снегопад усилился к вечеру. Игнатий вышел на станции «Охотный Ряд» и направился к Манежу. Мокрый снег мгновенно облепил его, одетого не по погоде и оставшегося без шапки. В какой-то момент Игнатия стали одолевать сомнения, найдет ли он Жанну в огромном выставочном зале, ведь у него нет даже ее телефона. В раздумьях он остановился напротив Иверской часовни, посмотрел по сторонам. Группа туристов, засыпанных снегом, фотографировалась у нулевого километра. Рядом стояли столы с традиционным ассортиментом сувениров для иностранцев: матрешки, шапки-ушанки, буденовки. Атрибутику то и дело заметало снегом, продавцы недовольно смахивали его.

Потом взгляд Игнатия привлекли двери Иверской часовни, из которых поминутно выходили и входили люди. Игнатий направился туда. Он ни разу не был в часовне, ему стало стыдно, что, как историк, он знал все об этом месте, но так ни разу и не побывал там. Теперь Иверская тянула его к себе словно магнитом, его как будто кто-то туда звал…

Поспешно стряхнув с себя снег, Игнатий вошел внутрь. Ему показалось, что он попал в другой мир. Какой — этого он еще не мог понять, но точно такой, из которого не хотелось уходить. Горели свечи, было тихо и почти безлюдно. За свечным ящиком дремала пожилая женщина.

Игнатия поразил Взгляд. Она смотрела на него, смотрела в самое сердце. Взгляд был добрый и строгий одновременно. Строгий — с укоризной, добрый — и ждущий. Игнатий посмотрел на Владычицу и опустил глаза. Он почти не ходил в церковь, для него христианство было интересно лишь с исторической, научной и эстетической точки зрения. Но сейчас ему стало стыдно перед Ней. Он вспомнил свое недавнее видение, которое почти забыл, вернее, заставил себя забыть. Заставил себя вернуться в привычную колею, откинуть все, как ненужную шелуху, списать на переутомление или нездоровый сон. Он отчетливо помнил ход своих мыслей: долой все наваждения и плоды воображения. И теперь Она упрекала его за то, что он мог не внять тем призывам, которые получил на днях.

— Мои знания ничто, — произнес он, обращаясь к Владычице. •— Что приобрел я, имея все эти знания, что дали они мне? Ничего. Вот я весь пред Тобою, и мне нечего скрывать от Тебя, потому что Ты и так все про меня знаешь. И Тот, Кого Ты держишь на руках, все знает. Прошу Тебя, возьми меня за руку и веди, потому что я не знаю, куда идти и зачем. Я наг, глуп и слеп, несмотря на то, что преподаватель и знаю три языка. Это все теряет свой смысл без Тебя и без Него. Прошу Тебя: не оставь меня в неведении, открой мне Тайну. Я чувствую этот зов, но не иду на него. Прости меня за эта Но я знаю, что уже не смогу уйти от этого зова.

Игнатий посмотрел по сторонам и не слишком умело перекрестился. Затем подошел к иконе и увидел в руках Младенца тот самый Свиток.

— Так вот где еще одна подсказка, вот что это за свиток! — воскликнул Игнатий. В ушах зазвучали слова:

«ВЗЫСКУЮЩИЙ СТРАНЫ ЧЕТЫРЕХ РЕК — ВСТАНЬ И ИДИ».

— Взыскующий Страны четырех рек? — переспросил Игнатий, посмотрев на Лик Пречистой.

В этот момент он ощутил, как его довольно резко толкнули в бок. Неприятный старушечий голос, похожий на треск сухой соломы, раздался почти у самого уха:

— Мужчина! Скока можно стоять? Приложились — проходите, не задерживайте.

— А, что? Простите, — вздрогнул Игнатий.

Голос старушки словно опустил молодого человека с небес на землю. Он развернулся и быстро направился к выходу. Ему срочно надо найти Жанну. Он понимал, что чем быстрее ее найдет, тем будет лучше. Игнатий почти бежал к Манежу, больше не замечая ни ветра, бившего в лицо, ни снега, залеплявшего глаза. Он бежал так, как будто за ним гнались.

Очереди на вход уже не было. Игнатий вбежал в здание.

Он не знал, где искать девушку, и потому просто шел из зала в зал, всматриваясь в картины и пытаясь отгадать, где именно ее работы. Вернисаж был ужасен. На картинах в духе Сальвадора Дали или современных триллеров были изображены различные чудовища. Всякая нечисть чередовалась с ночными пейзажами, полнолунием, воющими волками, летающими тенями и даже совершенно непонятной мазней с названиями типа: «Ужас», «Крик», «Черный всадник», «Молчание любви». Сюрреализм чередовался с грубым авангардом, а картины в духе импрессионизма висели рядом с экспрессионизмом и кубизмом. И все это называлось одним словом — «Мистерика». Игнатий смотрел по сторонам, искал Жанну, вглядывался в холсты и недоумевал, как она может здесь выставляться. Потом он засомневался, что она на самом деле художница, может, она работает здесь организатором или гардеробщицей. Почему он вообразил, что она здесь выставляется?

«Пора уходить отсюда», — уже решил Игнатий, как вдруг увидел Жанну. Она стояла в окружении журналистов и телевизионщиков. Рядом с ней, активно жестикулируя, что-то быстро говорил толстяк с маленькими, хитро бегающими глазками. Он перебивал Жанну, она смущалась и запиналась, видно было, что для нее подобное внимание в тягость.

Лицо у девушки было бледное и испуганное, Игнатию стало очень жаль ее. Он хотел было протиснуться ближе, чтобы понять, что именно происходит, как его внимание привлекла одна из картин. То, что было изображено на ней, показалось Игнатию до боли знакомым. Словно недавняя реальность вновь коснулась его сознания. Ирландский коракл и две фигуры, один из которых был не кто иной, как Ариман. У Игнатия по спине побежали мурашки.

«Интересно, откуда Жанна его знает», — подумал Игнатий, разглядывая детали картины. Он все меньше и меньше удивлялся тому необычному, что происходило с ним в последнее время. Тем не менее изображенное на холсте вызывало очень неприятные воспоминания, словно тягостная муть начинала подниматься из глубины души. У Игнатия было такое чувство, словно он чуть было не совершил нечто непоправимое, но вовремя остановился. Называлась картина не менее знакомо — «Обманные тропы». В это время журналисты наконец отстали от Жанны, и она, увидев Игнатия, подскочила к нему.

— Привет! Ты пришел, я так рада! — воскликнула художница.

Игнатий немного смутился. Он всегда смущался, когда девушки начинали обращать на него внимание.

— Привет. Да, вот зашел. У тебя интересные картины.

Он хотел сказать «хорошие, классные», но осекся. Все до одной работы вызывали либо страх, либо отторжение. По крайней мере в изображенную на них реальность точно не хотелось попасть.

— Это картины ада, — словно прочитав его мысль, спокойно пояснила Жанна.

— Ада? — переспросил Игнатий, удивленно уставившись на нее. — А зачем ты рисуешь ад?

— Не знаю. Я вижу это — и пишу, что вижу. — Жанна пожала плечами.

Ее лицо выражало детскую непосредственность, она была словно ребенок, который нарисовал бабайку и не знает, почему он это сделал.

— Значит, ты рисуешь свои страхи?

— Нет, не страхи, скорее какую-то реальность, которая существует где-то там. — Жанна неопределенно махнула рукой. — А ты психоаналитик, что так расспрашиваешь меня?

— Нет, я историк, — улыбнулся Игнатий.

— Какие же истории ты знаешь? — пошутила Жанна.

— Я знаю просто историю, — не принял шутку Игнатий. — А это кто? — спросил он, указывая на Аримана.

— Не знаю, тип какой-то. Я туг никого не знаю, впрочем, с сегодняшнего дня знаю одного. Это ты. Ты тоже оттуда, только ты единственный светлый оттуда.

— Я? И где ты увидела меня?

— А вот здесь, рядом с этим, как ты говоришь, Ариманом. — Жанна еще хотела сказать, что у нее есть портрет Игнатия, но осеклась.

— А ты сам откуда знаешь этого типа? — спросила Жанна, хитро прищурившись.

— Видел один раз. — Игнатий почувствовал тревогу, ему захотелось поскорее уйти отсюда и увести Жанну.

С каждой минутой он понимал, что времени остается все меньше и меньше. Медлить было нельзя. Он оглянулся по сторонам.

— Ты спешишь? — спросила Жанна, которая очень не хотела, чтобы Игнатий так быстро уходил.

— Нет, я не спешу. Пойдем отсюда, вместе пойдем.

— Я не могу пока, Женич сказал, что еще надо дождаться какого-то известного мага, он хотел представить меня ему. Утром мы с ним разминулись, потому что я опоздала на пресс-конференцию и на открытие выставки. Может, ты подождешь, пока я освобожусь? Мы уйдем тогда вместе…

— Кто такой Женич и что за маг?

— Мага не знаю, а Женич — это вон тот жирный. Видишь, с теткой в сиреневом платье разговаривает.

— Он тебе кто?

— Он эту выставку организовал, а вообще он…

Жанна осеклась, она стала понимать, что сейчас начнет сболтнет лишнее. Зачем Игнатию знать, кто такой этот Женич.

— Да не важно, кто он, — добавила она. — Так ты подождешь?

— Нет, идем скорее отсюда.

Игнатий схватил девушку за руку и потащил к выходу.

— Да нет, погоди, я не могу сейчас вот так уйти, — начала сопротивляться Жанна.

Но Игнатий был решителен.

— Эй, Жанка! — послышался визгливый фальцет. — Ты куда?

— Женич, я сейчас вернусь, я на минутку.

— Жанка, у нас еще одна встреча, не уходи никуда! — крикнул Женич, покраснев, как рак, от напряжения.

— Я быстро, — крикнула ему уже на бегу Жанна.

Она понимала, что не в силах сопротивляться Игнатию, да и с магом ей совершенно не хотелось встречаться. Хотя надо было, к этому обязывал ее долг перед Женичем, который устроил ей вот такую сногсшибательную выставку.

Глава 43

Олеся была потрясена прочитанным. Жития святых она всегда воспринимала как некие полусказки. Давно забытые события, стершиеся из памяти людей, приукрашенные и даже придуманные многими поколениями летописцев. Да, они назидательны, поучительны, полезны для души, но понимать их надо не буквально, а иносказательно. Они далеки от окружающей нас действительности.

Сейчас тоненькая брошюрка в затертой обложке с полусказочным повествованием открывалась перед ней как некая новая реальность. Совершенно достоверная история, которая произошла когда-то с двумя людьми: Киприаном и Иустиной. События проносились перед глазами Олеси так, словно она была свидетелем происходящего. И не просто свидетелем, а участником, она начинала осознавать, что описанное в этом повествовании напрямую касается ее самой, что именно здесь кроется разгадка последних малоприятных событий, происходивших"в ее жизни.

Олеся продолжила читать, в то время жил в Антиохии некий юноша, по имени Аглаид, сын богатых и знатных родителей. Он жил роскошно, весь отдаваясь наслаждениям мира. Однажды он увидел Иустину, когда она шла в церковь, и поразился ее красотой. Диавол же сразу внушил ему дурные намерения. Распалившись вожделением, Аглаид всеми способами стал искать расположение и любовь Иустины, решив, что она должна принадлежать только ему. Он выслеживал ее на дороге, по которой Иустина обычно ходила. Встретив, преграждал ей путь, восхвалял ее красоту, признавался в любви, предлагал ей всяческие подарки, усыпал комплиментами. Девушка всячески избегала его и гнушалась, все его слащавые речи, похвалы были ей противны и еще больше отвращали от него ее душу. Она не желала слушать ничего из того, что он ей говорил.

Не останавливаясь в своем намерении, юноша послал к ней с просьбою, чтобы она согласилась стать его женою. Она же отвечала ему: «Жених мой — Христос; Ему я служу и ради Него храню мою чистоту. Он и душу, и тело мое охраняет от всякой скверны». Слыша такой ответ целомудренной девицы, Аглаид еще более распалялся страстью. Не будучи в состоянии обольстить ее, он надумал похитить ее насильно. Собрав на подмогу своих приятелей, он подстерег девушку на пути, по которому она обычно ходила в церковь на молитву, попытался схватить ее, чтобы увести в свой дом. Но Иустина оказала нешуточное сопротивление, бив его по лицу и плевав на него. Услышав ее вопли, соседи выбежали из домов и отняли ее из рук нечестивого юноши. Бесчинники поспешно разбежались, а Аглаид возвратился со стыдом в свой дом.

Не зная, что делать далее, он, с усилением в нем сильной похоти, решился на новое злое дело: пошел к великому волхву и чародею — Киприану, жрецу идольскому и, поведав ему свою скорбь, просил у него помощи, обещая дать ему много золота и серебра. Выслушав Аглаид а, Киприан утешал его, обещая исполнить его желание. «Я, — сказал он, — сделаю так, что сама девица будет искать твоей любви и почувствует к тебе страсть даже более сильную, чем ты к ней». Утешив юношу, Киприан отпустил его обнадеженным.

Затем, взяв книги по своему тайному искусству, он призвал одного из нечистых духов, в коем был уверен, что он скоро может распалить страстью к этому юноше сердце Иустины. Бес охотно пообещал ему исполнить все, горделиво сказав: «Для меня это нетрудное дело. Если и монахов, привыкших к посту, я сбивал с пути. Неужели же не сумею я девицу сию склонить к любви Аглаида? Да что я говорю? Я самым делом скоро покажу свою силу. Вот возьми это снадобье (он подал наполненный чем-то сосуд) и отдай тому юноше: пусть он окропит им дом Иустины, и увидишь, что сказанное мною сбудется». Сказав это, бес исчез.

Киприан призвал Аглаида и послал его окропить тайно из дьявольского сосуда дом Иустины. Когда это было сделано, блудный бес сразу же вошел туда, чтобы уязвить сердце девицы любодеянием, а плоть ее разжечь похотью. Иустина имела обычай каждую ночь возносить молитвы Господу. И вот когда она, по обычаю, вставши в третьем часу ночи, молилась Богу, то ощутила внезапно в своем теле волнение, бурю телесной похоти. В таком волнении и внутренней борьбе она оставалась довольно продолжительное время: ей пришел на память юноша Аглаид, и у нее родились дурные мысли. Девица удивлялась и сама себя стыдилась, ощущая, что кровь ее кипит, как в котле; она теперь помышляла о том, чего всегда гнушалась. Иустина же по благоразумию своему поняла, что эта борьба возникла в ней от диавола; и тотчас обратилась к Богу с теплою молитвою и из глубины сердца взывала ко Христу: «Господи Боже мой, Иисусе Христе! Вот враги мои восстали на меня, приготовили сеть для уловления меня и истощили мою душу. Но я вспомнила в ночи Имя Твое и возвеселилась, и теперь, когда они теснят меня, я прибегаю к Тебе и надеюсь, что враг мой не восторжествует надо мною. Ибо Ты знаешь, Господи Боже мой, что я, Твоя раба, сохранила для Тебя чистоту тела моего и душу мою вручила Тебе. Сохрани же меня, добрый Пастырь, не предай на съедение зверю, ищущему поглотить меня; даруй мне победу на злое вожделение моей плоти».

Долго и усердно помолившись, святая дева посрамила врага. Побежденный ее молитвою, он бежал от нее со стыдом, и снова настало спокойствие в теле и сердце Иустины; пламя вожделения погасло, борьба прекратилась, кипящая кровь успокоилась. Иустина прославила Бога и воспела победную песнь. Бес же возвратился к Киприану с печальною вестью, что он ничего не достиг. Киприан спросил его, почему он не мог победить девицу. Бес, хотя и неохотно, открыл правду: «Я потому не мог одолеть ее, что видел на ней некое знамение, которого устрашился». Тогда Киприан призвал более злобного беса и послал его соблазнить Иустину. Тот пошел и сделал гораздо больше первого, напав на девицу с большею яростью. Но она наложила на себя еще более строгий пост, облеклась во власяницу и усилила молитву. И на этот раз Иустина одержала победу над диаволом, так что бес вынужден был бежать с позором. Он же, подобно первому, ничего не успев, возвратился к Киприану. Тогда Киприан призвал одного из-князей бесовских, поведал ему о слабости посланных бесов, которые не могли победить одной девицы, и просил у него помощи. Тот строго укорял прежних бесов за неискусность их в сем деле и за неуменье воспламенить страсть в сердце девицы. Обнадежив Киприана и обещав иными способами соблазнить девицу, князь бесовский принял вид женщины и вошел к Иустине. Под разными благочестивыми предлогами он пытался убедить Иустину склониться к браку. Приводя примеры даже святых, состоявших в честном браке.

Слушая эти речи, Иустина узнала обольстителя — диавола. Не продолжая беседы, она тотчас прибегла к защите Креста Господня и положила честное его знамение на своем лице, а сердце свое обратила ко Христу, Жениху своему. И диавол тотчас исчез с еще большим позором, чем первые два беса. В большом смущении возвратился к Киприану гордый князь бесовский. Киприан же, узнав, что и он ничего не успел, сказал диаволу: «Ужели и ты, князь сильный и более других искусный в таком деле, не мог победить девицы? Скажи мне, каким оружием она борется с вами и как она делает немощною вашу крепкую силу». Побежденный силою Божией, диавол неохотно сознался: «Мы не можем смотреть на крестное знамение, но бежим от него, потому что оно, как огонь, опаляет нас и прогоняет далеко». Киприан вознегодовал на диавола за то, что он посрамил его и, понося беса, сказал: «Такова-то ваша сила, что и слабая дева побеждает вас!»

Олеся прикрыла глаза, перед ней, словно наяву, пронеслись события многовековой давности, описанные в этом житии. Она поняла, что с ней происходит, и поняла, что ей надо делать. Только молитва и пост могут помочь. Эта простая мысль оказалась открытием.

— Теперь все понятно, — произнесла она вслух, — как же все это страшно! Неужели Андрей пошел на такое? Я никогда не думала, что колдовство — это серьезно. По крайней мере, это меня никогда не касалось, и я никогда не задумывалась над этим. Господи, какая грязь! Зачем Андрей сделал это?

Она поняла, что пока ей не следует никуда уезжать из монастыря. Одна она не справится с этим наваждением. Пока не пройдут эти мысли и эти желания, она никуда не поедет. Если она вернется в Москву, она не выдержит. Ей постоянно хочется к нему, ее мозг буквально пропитан мыслями о нем, так что она и думать больше ни о чем не может, причем самыми гадкими мыслями. Все эти желания обращаются в невыносимую муку, которую одолеть без молитвы будет невозможно. Причем если она сделает это и придет к Андрею, бросится в его объятия, она погубит и себя, и его. Этого нельзя было допустить.

Олеся закрыла брошюру. Звонили к вечерне.

Глава 44

Они выбежали на площадь. Снег прекратился, под ногами хлюпала серая жидкая каша. Было промозгло и сыро.

— Куда мы бежим? — на ходу прокричала Жанна. — Куда ты меня тащишь, меня Женич ждет. Орать будет опять. Игнатий, остановись, послушай меня. Ты можешь послушать меня? Стой! Мне надо на выставку. Меня ждут!

— Тебя ждет этот жирный? — засмеялся Игнатий, крепко держа Жанну за руку.

Жанна попыталась вырваться. В этот момент Игнатий подумал, что поступает нехорошо, и уже хотел было отпустить девушку. Пусть бежит назад. Но что-то опять помешало ему сделать это, он сжал пальцы еще сильнее. Жанна дернулась еще раз и как-то обмякла, словно устала бороться.

— У меня перед ним обязательства. Игнатий, пожалуйста, куда мы бежим?— Жанна поняла, что сегодня они туда уже не вернутся.

«Ну и ладно, и хорошо. Что сделает Женич? Ну покричит, и что?» — подумала она про себя.

Они бежали по переулкам, казалось, не разбирая дороги. Наконец, остановились возле здания консерватории. Уже почти стемнело, зажглись первые желтоватые фонари..

Игнатий перевел дыхание. Он почувствовал некое облегчение, словно они убежали от какой-то опасности. Там, в Манеже, он чувствовал то же самое, как при встрече на улице с Ариманом. И сейчас испытывал такое же облегчение, как когда от Аримана убежал.

Что это было, он не мог понять, как не мог понять и то, почему пришел в Манеж, для чего увел оттуда Жанну, в тот момент, когда у нее были там какие-то важные дела, которые его совершенно не касались. Он нагло вторгся в чужую жизнь, может быть, даже что-то разрушил там. Может, он потом сильно пожалеет о своем безрассудстве…

— Ну, что? Куда теперь пойдем? — спросила Жанна. — Мы так лихо удрали с выставки, и что дальше? Мне даже понравилось, такой драйв.

— Ты такая необычная. Только что ты сопротивлялась и говорила, что тебе срочно надо к твоему толстяку и этому, как его, магу. — Игнатий улыбался, глядя на Жанну.

— Ну, во-первых, толстяк не мой, а маг и подавно. Я вообще не знаю, что это за маг и почему Женич так настаивал на встрече с ним. Ну, скорее всего, потому что он какой-то очень известный и его постоянно показывают по телику. А Женичу сейчас нужен пиар, вот он и старается изо всех сил.

— Значит, я тебе все испортил?

— Так куда пойдем дальше? — ответила Жанна вопросом на вопрос. В этот момент в кармане ее куртки запищал мобильник.

Лицо Жанны изменилось, она поспешно вытащила телефон из кармана и глянула на экран.

— Черт, Женич звонит, они меня там точно потеряли, — озабоченно сказала художница. Она чувствовала себя как нашкодившая школьница.

— Может, тогда вернемся? — робко спросил Игнатий.

— Нет, не вернемся, — решительно отказалась девушка, отключая телефон.

— Тогда пойдем в кафе. Здесь есть очень неплохой подвальчик, тебе точно понравится. К тому же ты наверняка голодная.

— Точно, я голодная. На выставке были только бутерброды и кофе, и то почти все сожрал Женич, — засмеялась Жанна.

Она вспомнила, что последний раз была в кафе больше года назад, как раз в тот злополучный день, когда Димон упросил ее стать поручителем в банке. Вот тогда они обедали или ужинали в японском суши-баре. Суши ей не очень понравились. Впрочем, она тогда и не поняла, что это была за еда, все смотрела на Димона, не отрывая глаз, и вспоминала былое.

Молодые люди спустились в маленький уютный подвальчик. В кафе вкусно пахло и играла ненавязчивая приглушенная музыка. Они сели за столик в самом углу.

— Только чур, я плачу за себя, — выпалила Жанна. — Ты не представляешь, я столько денег заработала вчера. Нет, позавчера… впрочем, не важно. У меня никогда не было столько денег. Женич у меня купил две картины, а потом организовал эту выставку, он сказал, что все оставшиеся картины продаст за очень дорого. Это сумасшедшая сумма. Знаешь, я так рада, я уже давно хочу избавиться от них. Уехать куда-нибудь. Может, даже квартиру продать и начать путешествовать. Как раньше художники путешествовали. Знаешь, я первым делом поехала бы в Венецию. Венеция — это город моей мечты, город вдохновения, — тараторила без умолку Жанна.

Игнатий слушал ее монолог с упоением. Ему казалось, что он встретил совершенно неземное существо, сказочно-фееричное. Ее можно было слушать до бесконечности. Такая открытость, наивность и совершенная бесхитростность и в то же время такая эксцентричность… Жанна все больше ему нравилась.

— Я всегда мечтала поехать туда, взять этюдник и рисовать там все. Воду, каналы, старинные фасады, луну над площадью Сан-Марко. И прилив обязательно.

Знаешь, там ближе к полуночи площадь начинает заливать водой. Вода начинает бить фонтанчиками сквозь отверстия в тротуаре, постепенно всю площадь заливает водой, и в ней отражается ночное небо. Я так хотела бы увидеть это своими глазами. Я бы сняла там маленькую комнатку на самом верхнем этаже, такую, чтобы был выход на балкончик на крыше, увитый зеленым плющом и цветами. Там можно было бы завтракать на рассвете и рисовать крыши Венеции. Сидеть и наслаждаться теплым влажным воздухом…

— Ты так упоительно рассказываешь о Венеции, что не верится, что ты там еще не жила, — произнес Игнатий, открывая меню, которое им принесла улыбчивая официантка. — Только давай договоримся: если я девушку приглашаю в кафе, я за нее плачу. И никаких возражений, пожалуйста. Лучше расскажи еще про Венецию.

Но Жанна так увлеклась своими грезами, что не расслышала Игнатия.

— Здесь очень хорошо готовят, — сказал Игнатий, — ты что будешь?

— Я? Даже не знаю. Может, что и ты? И горячего хочется, лучше супа. Я очень давно не ела суп. Я дома не готовлю, ну, максимум яичницу пожарю или макароны сварю.

— Хорошо, тогда здесь есть куриный бульон. Здесь очень хороший бульон, настоящий, как в детстве. Еще салат «Цезарь», правильный салат с правильным соусом. Ты любишь этот салат?

— Как ты сказал?

— «Цезарь» — салат.

— Нет, никогда не пробовала.

— Тогда берем, тебе понравится, я знаю. И еще тебе понравится бифштекс с жареной картошкой.

— Обожаю жареную картошку, — захлопала Жанна в ладоши. — Это то, что я пробовала, в отличие от этого, как его, ты сказал, салата. Я голодная, как удав, и готова слопать все, что ты мне предложишь.

— Тогда и я голодный, как удав, — засмеялся Игнатий.

С Жанной ему было легко и просто. С ней можно было говорить обо всем, не подбирая слова, не надевая маски и прочую бутафорию, которой запасаются люди, особенно при первом общении. На нее не надо производить впечатление и думать, как ей угодить или развлечь.

— Ты так интересно рассказывала про Венецию, ты там действительно не была?

— Кроме Крыма, я нигде не была. Я просто много читала про Венецию. А в Крым когда-то с неформалами ездила. Кто-то травку курил и просто тусовался, кто-то рисовал. Я тоже траву курила. Но это так, фигня, мне никогда не нравилось, состояние после нее нерабочее, мозги не фурычат. Мы тогда на Демерджи ходили. Весна была, крокусы цвели. Представляешь, такой разноцветный ковер среди скал. У нас денег совсем не было, кончились, и жратвы не было. Были галеты сухие и банка шпрот. Так мы эти шпроты с галетами ели и водой из ручья запивали. Снег таял, ручьи кругом. У меня как раз день рождения был. Я тогда два этюда с крокусами прямо в Алуште продала, есть совсем нечего было. Так мы тогда в пельменную сразу пошли. Наелись до отвала. А картину в Москве коллекционер один купил. Хорошая картина была, солнечная, мне жалко было с ней расставаться. Но увы, жить надо было на что-то. А потом эта шняга началась.

— Какая шняга? — спросил Игнатий, не отрывая глаз от лица Жанны.

— Да вся эта чертовщина-бесовщина. У меня, наверное, крыша поехала.

— Давно?

— Что «давно» — крыша поехала?

— Да не крыша, давно вся эта бесовщина началась?

— Год-полтора, не помню точно. Сны начали сниться. И знаешь, что самое интересное. — Жанна понизила голос и заговорила шепотом. — Самое интересное, что это все правда.

Принесли еду. Жанна набросилась на «Цезаря».

— Ты был прав, это охренительный салат. Ничего подобного никогда не ела.

— Я же говорил, что тебе понравится, — произнес Игнатий, улыбаясь. Он впервые за долгие годы не чувствовал скованности в общении с девушкой. Хотя Жанна больше напоминала не девушку, а угловатого парня-подросжа. Особенно ее прическа — она совершенно не вязалась с представлениями о женственности. Да еще и этот ужасающий тинейджерский сленг…

Игнатий внимательно разглядывал Жанну, пока она уплетала одно блюдо за другим.

У нее была удивительно нежная кожа с молочным оттенком, почти младенческая. Игнатию очень захотелось провести рукой по ее щеке, но позволить себе такую вольность он не мог.

Принесли горячее, и Жанна вновь увлеклась едой.

Глава 45

Петерс сидел в своем кресле. В руке он держал кубок с недопитым вином и не отрывал глаз от огня в камине. Его тяготило присутствие Аримана, он очень хотел, чтобы тот поскорее убрался и оставил его в покое. Но Ариман не торопился этого делать — напротив, ему нравилось мучить и дразнить Петерса.

— Тебя глупая девчонка обвела вокруг пальца, как школяра, — хихикал Ариман.

Петерс не хотел отвечать, но его очень задевали слова этого гадкого духа, вообразившего о себе невесть что. Мелкая сошка, он не удостоен даже княжеского звания, а гонора — как у самого владыки.

— Дело почти сделано, — процедил Петерс сквозь зубы. — Жертва найдена, осталось дело техники. Поймать и отдать ее душу владыке.

Ариман неприятно захохотал.

— Ты глупец, Петерс, я еще раз убеждаюсь, какой ты глупец. Тринадцатая жертва. Я тебе говорил, что мужчина и женщина не должны встретиться, иначе осуществить задуманное будет очень нелегко. Но сегодня они встретились, благодаря твоему разгильдяйству. Если бы ты появился на выставке на полчаса раньше, дело было бы уже сделано. Она была бы в твоих руках, а мужчину я взял бы на себя. Ты выполнил бы договор и получил обещанную власть. А теперь решить эту проблему будет в два раза сложнее. Скоро полнолуние. И твое время будет исчерпано.

— Заткнись! — не выдержал Петерс и запустил кубком в Аримана. Тот ловко увернулся. Кубок со звоном ударился об стену, вино бурым пятном растеклось по дорогим шелковым обоям.

— Это не твое дело, свои проблемы я решаю сам, без твоих подсказок. Советую тебе покинуть помещение и впредь не появляться здесь без приглашения.

Бес только ухмыльнулся.

— С каких это пор ты будешь назначать мне аудиенцию? Я всегда сам решал, когда появляться у тебя, и дальше буду решать это сам. Впрочем, ты сам мне изрядно надоел. — Сказав это, дух тотчас исчез.

Петерс остался один. Он понимал, что действительно упустил жертву. Некто вмешался в события и повернул их против задуманного.

Колдун сидел в темноте, словно изваяние, и думал, как исправить ситуацию.

Наступили сумерки, и Петерса захватили воспоминания.

Петя Иванов всегда был толстым неуклюжим мальчиком, из-за чего стал объектом постоянных насмешек. Его дразнили, придумывая обидные и унизительные клички: Хомяк, Бублик, Жиртрест. Но самым обидным было то, что на уроках физкультуры у него тряслась его полная грудь, от чего жестокие одноклассники прозвали его Петька Сисаков.

Эта кличка осталась с ним до старших классов, даже когда Петя Иванов перестал ходить на уроки физкультуры. Видя, как сын переживает из-за бесконечных унижений, мама Пети выбила ему освобождение от ненавистной для него дисциплины.

Петя замкнулся и ни с кем не общался. У него не было друзей и даже приятелей, никто не хотел дружить с изгоем по кличке Сисаков.

Даже тогда, когда все его сверстники уже повзрослели и начали ходить на свидания, Петя оставался совершенно одиноким. Девушки тоже избегали его, да и сам он не стремился к общению с ними. Зато у него был затертый до дыр эротический журнал, который он. тщательно прятал от мамы. В моменты депрессии он запирался с этим журналом в ванной и давал волю своим фантазиям.

Но даже фантазии у него были нездоровые. Ему хотелось покорять, властвовать и мучить. Мысли о девушках превращались в фантазии о жертвах. Уже будучи студентом мединститута, он нашел закрытый клуб, где собирались приверженцы садо-мазо. Но и оттуда его очень быстро выгнали за нарушение правил, так как садизм Петя проявлял невиданный и желающих общаться с ним не находилось. Это было очередное разочарование. Зато Петя понял, что покорять нужно другим путем.

Желание властвовать над людьми овладевало им все больше и больше. На последних курсах медицинского института он выбрал своей специальностью психиатрию и увлекся изучением гипноза. Тогда он понял, что именно это средство поможет ему достичь желаемой цели. Он с головой погрузился в изучение этого искусства, так что по окончании института у него даже было некоторое имя на данном поприще.

Почти сразу доктор Иванов открыл свой кабинет, благо кооперация и предпринимательство шли в то время по стране семимильными шагами. Были, конечно, и сложности, приходилось переезжать из кабинета в кабинет, выбивать аренду, однажды пришлось выяснять отношения с бандитами, но все это были мелочи по сравнению с тем, какое он получал удовлетворение от своей работы. Он быстро набирал известность, его начали приглашать на местное телевидение, о нем писали в газетах. Запись на прием к нему была уже на месяц, а то и два вперед. Он сделал себе имя, взяв псевдоним Петерс Лонгус. Петя Иванов и тем более Петя Сисаков давно канули в Лету и были преданы забвению.

Но этот успех устраивал его не долго. Надо было идти дальше, искать пути к большей власти над душами людей. Жажда и недовольство достигнутым вновь овладели его существом. Тем более что среди его контингента было немало пьяниц, желающих закодироваться от алкогольной зависимости. Это был никак не его уровень, но куда идти дальше, где новая грань и новая планка, которой надо достичь, Петерс еще не знал. Начались новые душевные муки и смятения, на фоне неудовлетворенности и разочарований его вновь начали терзать приступы садистских фантазий. Жизнь опять катилась под откос.

Неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы однажды к нему не пришел один человек. Этот странный тип записался на прием, но уже в первые минуты гипнотизер понял, что помощь нужна не его клиенту, а ему самому.

Молодой человек вошел в кабинет и, не дождавшись приглашения, сел в кресло. Закинув ногу на ногу, он уставился на Петерса неподвижно-вопросительным взглядом.

Петерс опешил:

— Вы записаны?

— Имею честь представиться — Ариман, — вальяжно произнес молодой человек, кивнув на какой-то старинный манер. Одет он тоже был очень странно: старомодно и несколько небрежно.

Петерс уставился в списки записанных на сегодняшний прием.

— Ариманов? — переспросил Петерс.

— Ариман, — с ноткой вызова поправил его пациент.

— Хорошо, Ариман, что привело вас ко мне? Простите, вы иностранец? — спросил Петерс необычного посетителя еще раз, осмотрев его с ног до головы и подивившись его лиловому пончо.

— Я издалека. И прислан сюда Петерс, чтобы дать тебе возможность обрести власть, о которой ты давно мечтаешь.

Петерс удивленно посмотрел на Аримана. Первой мыслью было, что к нему пришел сумасшедший. Тем более что такое бывало, безумцы часто записывались на прием к гипнотизеру.

— Я не безумец, как вы изволили думать, — произнес Ариман.

Петерс был обескуражен. В следующее мгновение он подумал, что перед ним гипнотизер-конкурент.

Ариман рассмеялся.

— Я был о тебе лучшего мнения, раз был лично отправлен к тебе нашим владыкой. Я послан сюда, чтобы дать тебе власть. И не только власть, а истинное наслаждение от жизни. Ныне ты вновь разочарован в бессмысленности своего бытия. Я могу помочь тебе. Твой путь лежит через тайные знания. Иные называют эти знания оккультизмом, иные — магией или чернокнижием. Но это все один путь, к истинному наслаждению и власти.

— Я материалист, что ты можешь дать мне?

Ариман вновь рассмеялся.

— С глупцами лучше не иметь дел, — произнес он, внезапно прекратив смеяться.

Петерс был разгневан столь наглым и хамским поведением и хотел было выгнать юнца вон. Как вдруг он почувствовал оцепенение во всем теле и не в силах был пошевелиться. Он почувствовал власть над собой. Ариман просто сидел и смотрел на него немигающим взглядом. А Петерс понимал, что сейчас в этот миг с ним могут сделать все что угодно; поставить на колени, заставить ползать и даже лизать ботинки незнакомому посетителю, по имени Ариман.

— Кто ты? — просипел из последних сил Петерс.

— Я дух, всегда привыкший отрицать.

И с основаньем: ничего не надо.

Нет в мире вещи стоящей пощады,

Творенье не годится никуда.

Итак, я то, что ваша мысль связала

С понятьем разрушенья, зла, вреда.

Вот прирожденное мое начало,

Моя среда.

— Что я должен сделать?

— Ничего, кроме послушания.

— И что я получу? — Только теперь оцепенение оставило его. Петерс сидел в кресле и потирал затекшую шею, словно его только что душили.

— А вот это уже и деловой разговор, мне он больше нравится. Ты получишь все. Все, что захочешь. Ты станешь великим и знаменитым магом. Мы тебя всему научим. У нас есть знания, которыми будешь владеть только ты.

У Петерса загорелись глаза, наконец, он услышал то, что хотел услышать.

— Я согласен.

— Ты больше извлечешь сейчас красот

За час короткий, чем за долгий год.

Незримых духов тонкое уменье

Захватит полностью все ощущенья,

Твой слух и нюх, а также вкус, и зренье,

И осязанье — все наперечет.

Готовиться не надо. Духи тут

И тотчас исполнение начнут.

Ариман встал, собираясь уходить. Потом резко повернулся и произнес:

— Да, одна мелкая формальность. Надо подписать договор.

— Договор? — недоуменно переспросил Петерс.

— Да, договор. Мы современные люди, а современные люди все оформляют документально.

— Я согласен.

— Тогда пиши. Только один нюанс. Подписать надо кровью.

Лицо Петерса выражало недоумение.

— Да-да, ты не ослышался.

Кровь, надо знать, совсем особый сок.

Глава 46

Андрей продолжал пить в одиночестве. Когда дома кончились все запасы спиртного, он вышел в ближайший супермаркет, захватив с собой Билли, потому как опять не выгуливал его почти два дня. Набрал бутылок с виски и коньяком, бросил в тележку какую-то еду, уже без разбора, только потому что надо было чем-то закусывать, да и у Билли все кончилось. Самому ему есть не хотелось совершенно, его все время подташнивало. Вид у Андрея был такой жалкий и помятый, что, когда он вытащил банковскую премиум-карточку, продавщица посмотрела на него с подозрением: уж не украл ли он ее.

Выйдя из магазина и вдохнув влажного, напоенного дождем воздуха, Андрей даже подумал, что впору вызывать нарколога, чтобы выводил из запоя. Но эту мысль он быстро отверг, как и все остальные. Ему не хотелось уже ничего, только снова напиться и забыться. Забыть Олесю, забыть этого гнусного колдуна и все, что произошло с ним за последнее время.

Верный Билли смотрел на него несчастными глазами, крутил хвостом, заглядывал в лицо, словно говоря: «Хозяин, не надо, хватит уже». Андрей отмахивался от него: «Отстань, скотина, надоел. Пошел к себе на подстилку. Что ты пристал ко мне? Может, еще нотацию мне прочитаешь?».

Очередная литровая бутылка медленно, но верно опустошалась. Андрей пил почти не закусывая, после чего падал на кровать и подолгу лежал как мертвый.

Однажды он очнулся на кухне на полу. Пошел в душ, ополоснулся холодной водой. Стало легче. Зашел в спальню и запер за собой дверь.

— Надо кончать с этим, — сказал Андрей вслух.

Жизнь больше не имела смысла. Он лежал на кровати и смотрел в потолок. Он уже не пил, просто больше не мог пить. Под потолком мерещилась всякая мерзость: мухи, пауки.

— Уже в глазах рябит, — сказал Андрей, — так и до «белки» недалеко.

— Надо покончить с этим разом, потому что это конец всему. Больше нет смысла здесь существовать. Мучить окружающих и себя своим присутствием. Все прах и суета, все бессмыслица, — бессвязно твердил он сам себе.

Он подошел к окну и распахнул его, посмотрел вниз. В комнату ворвался холодный промозглый ветер, обсыпав лицо и волосы мелкой ледяной крупой. Было темно и страшно.

— Высоко — сразу и быстро. Раз, и все. Только один шаг. Залезть на подоконник, шагнуть — и все сразу прекратится, все эти никчемные страдания, эта ублюдочная жизнь.

Билли, словно предчувствуя что-то, скулил за дверью, пытался скрести по ней когтями, бился в нее своим упругим телом. Андрей не слышал собаку, он смотрел вниз.

На улице сильно похолодало. Только что прошел снег и белым тонким ковром, словно саваном, припорошил почерневшую по весне талую землю. Андрей представил, как его тело лежит внизу и по свежему белому снегу растекается алая кровь. От нее будет идти еле заметный пар, потому что снег холодный, а кровь горячая.

— Нет, — сказал Андрей, глянув еще раз вниз.

В этот момент он почувствовал чье-то присутствие. Андрей обернулся и увидел молодого человека, вольготно развалившегося в кресле. Его лицо он уже один раз видел, на приеме у колдуньи, и тогда подумал, что это один из сотрудников оккультной конторы. Потом Андрей заметил его у себя в кабинете, когда подсовывал проклятое зелье Олесе, и вот теперь опять.

Как он попал в квартиру и почему сидит в его кресле? Как ни странно, этот банальный вопрос даже не пришел ему в голову. Андрей нисколько не удивился присутствию постороннего, словно оно было совершенно в порядке вещей.

Вид молодого человека был весьма неприятен, несмотря на то, что одет он был, как сказали бы стилисты, очень брутально. Странное лиловое пончо, каких Андрей не видел даже на самых экстравагантных тусовках, совершенно не гармонировало с его лицом — мертвенно-бледным, как у Мертвеца. Глаза же вообще не выражали ничего, словно их и не было вовсе, а были темные провалы на месте глазниц. Выражение лица, если эту маску можно было назвать лицом, было как у садиста, предвкушающего скорую расправу над жертвой.

Андрей, взглянув на незваного гостя, подумал, что ему пошло бы не лиловое пончо, а форма карательного отряда СС или плащ вампира Дракулы. Он даже хотел сделать ему такое замечание и уже было открыл рот, чтобы произнести эту фразу, как молодой человек первым заговорил с ним.

— Хоть раз в жизни соверши Достойный мужской поступок, — произнес он с металлом в голосе.

— Что?— переспросил Андрей.

— Мужской поступок, достойный оваций. Ты сидишь на подоконнике. Всего одно движение — и ты докажешь всем, а главное — себе самому, что ты не тухлая тряпка, которую забыли у раковины, а настоящий мужчина. И ты способен сам распоряжаться своей жизнью. Тебе всю жизнь внушали, что ты ничтожество, твой папа старался в первую очередь. Ты всегда был размазней. У тебя до сих пор нет ни чего своего, у тебя все от папина. Даже твой глупый пес, его подарок. Что у тебя есть своего, что ты из себя представляешь? Ничего. Пустое место, пустой звук. Даже женщина, которая тебе понравилась, не обратила на тебя внимание. Или обратила — ровно столько, сколько обращают на пустое место.

Андрею стало больно и досадно от этих слов, словно горсти соли насыпали на его раны, раздавили все его самые «любимые» мозоли. Молодой человек попал в самое яблочко, беспощадно бил по самым болевым точкам. После таких слов колебаний — жить или не жить, оставаться или не оставаться в этом мире — у него больше не было.

— Человек — существо свободное, и своей жизнью он имеет право управлять так, как хочет. Только об этом мало кто знает. Одно из всеобщих заблуждений — это то, что человек не может распоряжаться ни чужой, ни своей собственной жизнью. А это не так, — вдруг сменил тему Ариман, решивший от унижений перейти к философствованию.

— Это почему же? — воскликнул Андрей.

— Бог, когда создал вас, людей, солгал, сказав, что вы свободны. Его слуги называют нас лжецами, а нашего владыку — «отцом лжи». Но отец лжи — сам Бог. А мы как раз всегда говорим правду. Первая Его заповедь для людей была запрет. Подумать только, Он говорит, что вы, дескать, свободны. И тут же ограничивает свободу, налагая запрет. То есть получается, что в Его раю не все можно было делать. Где логика? Нет логики. Только Ева, как мудрая и любознательная женщина, переступила через него. Хотя она всего лишь воспользовалась своим правом на свободу, которую ей якобы дал Творец. Но ваш милосердный Бог жестоко наказал и Еву, и ее мужа Адама за то право на свободу, которое Он сам им якобы дал. Значит, Он лжец, а не мы. — И Ариман громко захохотал.

Потом бес смолк, но уже вскоре продолжил свой монолог:

— Бог, который называет Себя милосердным, всю историю человечества карает Свои создания. Заметь, жестоко карает за непослушание Ему. Он жаждет поклонения, Он всегда хотел, чтобы Его творения ползали перед Ним на коленях и жрали прах земли. Вспомнить хотя бы Всемирный потоп. Бедные Его творения — все, кроме одной семьи, — погибли в водах. И только после этого Бог якобы примиряется с ними. Смешно, не правда ли? Утопил в грязи, растоптал, а потом мир? Нет, наш владыка так никогда не поступает.

— Ну, уж прах, по-моему, заповедано жрать вашей братии, а не людям, — резко перебил его Андрей, который уже возмущался столь наглым и бесцеремонным вторжением в его жизнь.

Но Ариман словно не заметил едкого замечания и продолжил:

— Бог, Который называет Себя Любовью, постоянно втаптывает в грязь Свои творения. «Прах ты и в Прах возвратишься» — разве не так говорит Он им? Скажешь, я не прав? Да-да, Он хочет поклонения и только поклонения, Он обманывает вас, Он жаждет, чтобы вы назвали себя Его рабами! О, где это видано?! И после этого Он говорит, что Он милосердный, что Он дает вам свободу? Нет, Он заключает человечество в темницу духа, делая вас всех покорными рабами, скотиной, которая Преклоняет перед Его всемогуществом свои жалкие колени. Которая ползает в грязи, роется в земле, потому что вынуждена питаться в поте лица и бороться с терниями, которые по повелению Самого же Бога произрастают из земли. Его творения в поте лица добывают себе жалкое пропитание, а дочери Евы в муках производят себе подобных. И при этом Он любит, чтобы Его восхваляли и благодарили, за Его жалкие подачки, за его жалкое снисхождение к этому ходячему праху. Он ставит людям препоны, он мучает, как садист, Свои собственные творения. Что поют люди ему в своих молитвах? Только лишь «помилуй», только лишь «благодарим». Он хочет, чтобы Его жалкие создания благодарили Его за каждый прожитый день и просили от Него пощады. А что за дни у этих созданий? Только скорбь, болезни, мучения, непосильный труд, и это каждый день. И это то, за что надо благодарить!

Ариман вновь захохотал, но тут же продолжил:

— И только мы можем дать истинную свободу. Человек хочет уйти из жизни — вот величайшая и истинная свобода. Он швыряет эту жизнь, эту жалкую подачку своего Бога, Ему в лицо! Возвращает, как возвращают в библиотеку непонравившуюся книгу, ставят ее на полку и говорят: «Не нужна она мне». Человек — звучит гордо! Этот гениальный слоган придумал наш владыка. Потому что наш повелитель никогда не унижает человека, никогда не втаптывает его в грязь. Наоборот, он возвышает его, дает ему понять, что человек — существо высшего порядка, сам себе бог. И ты тоже можешь сам себе быть творцом, участвовать в великих делах без Него, без Его величайшего покровительства. «Без Бога ни до порога», — кричат его слуги. Врут. Наш владыка сказал: «Человек — кузнец своего счастья». Что приятнее звучит? Что наполнено большей свободой, первое выражение или второе? Первое говорит, что человек без его Бога — ничтожество, пустое место, пустой звук. А второе выражение дает ему свободу, говорит, что он сам может ковать свое счастье, сам жить и распоряжаться этой жизнью и сам быть себе богом. Не так ли?

— Вырвись из-под этого вечного ига своего Творца, — убеждал Андрея Ариман. — Возьми себе то, что принадлежит тебе по праву творения, что якобы обещал тебе Бог, но не дал, обманул. А ты возьми, забери и делай, как считаешь нужным.

Ты решил покончить с этим. Правильно. Это самое сильное решение, самое величайшее, за которое положена высшая награда. Почему — это я тебе уже объяснил. Дерзай, и ты не прогадаешь!

Ариман встал и пошел прямо на все еще сидящего на подоконнике Андрея. Малейшего неосторожного движения хватило бы, чтобы Андрей упал вниз. Еще мгновение, и это неизбежно бы случилось. Ариман приближался, и Андрей почувствовал его холодное дыхание. Запах серы и могильный холод ударили ему в лицо. Андрей зажмурился, приготовившись к прыжку.

Глава 47

Жанна и Игнатий еще долго сидели в кафе. Они не могли наговориться, как это бывает у близких людей после долгой разлуки, особенно если эта разлука была наполнена разнообразнейшими событиями. Это была их первая встреча, а они чувствовали себя так, как будто тысячу лет знают друг друга и у них тысячи тем для разговора.

— А ты где живешь? — спрашивала Жанна, не перестававшая жевать.

— За трамвайным кольцом, там где двадцатитрехэтажные дома.

— А, знаю я эти дома, это совсем недалеко от меня. Я живу на третьей остановке в пятиэтажках, знаешь? Их там целый район.

— Это на той остановке, где мы с тобой первый раз встретились? Помнишь, ты налетела на меня со всего размаху? У тебя такой вид был, что я подумал, что ты сумасшедшая.

— А я и есть сумасшедшая, меня многие такой считают. Мой первый парень всегда говорил, что у меня не все дома. — И Жанна, выразительно присвистнув, покрутила пальцем у виска.

— А кто этот первый парень и почему он так думал? Ты вполне нормальная. Просто творческая личность.

— Да Димка, придурок, блин. У меня сейчас из-за него большие неприятности. Хотя мы давно расстались, но он умудрился мне одну проблему подкинуть.

— Что за проблема, если не секрет?

— Не хочу даже говорить, только настроение портить, в кои веки такой замечательный вечер выдался.