Дотянуться до моря

Дома, слава Богу, все было по-прежнему, а вот страна за два года стала другой. В Афгане по моим прикидкам давно должны были победить — за семь лет в стране площадью меньше нашей Чукотки можно было всех врагов даже не одолеть, а просто уничтожить. Но война шла, пацаны гибли, и конца этому видно не было. Вот и Славка Лашников… А ведь мы переписывались, мечтали, как здорово будет после «армейки» снова встретиться, попить пивка в «Сайгоне» у Киевского вокзала, «Тюрьме народов» на Красноказарменной или «Зверинце» на Лесной, а потом ухлестнуть за девчонками в «Парке имени культуры и отдыха» или на Страстном бульваре, снять пару блондинок (или брюнеток, или шатенок, неважно), поехать с ними на «флэт», и… Двухлетняя голодуха по бабскому полу сквозила в каждом Славкином письме, в последнем он в шутку писал, что когда вернется, трахнет полмосквы, и на его половину столицы убедительно призывал не соваться. Да, Славка… Его вертолет сбили американским Стингером, когда он летел на дембель. Я узнал это уже дома, зимой. Я пил пиво в одиночестве, пил в «Яме», «Сайгоне» и «Тюрьме народов», пил просто и с водкой, пил совершенно допьяна, потом страшно дрался с кем-то в зассанной подворотне, потом, весь в крови, сидел между мусорными баками на ледяном асфальте, пережидая ментовскую облаву и плакал, плакал, плакал.

Еще был Чернобыль, и хотя с момента взрыва прошло уже полтора года, на кухнях это продолжало оставаться новостью номер один, может быть, номер два — после полета Руста. Шушукались, что-де «там» все плохо, что реактор до сих пор горит, и что даже над Москвой выпадают желтые радиоактивные дожди. На ликвидацию последствий аварии уходили добровольцами, как на войну, возвращались «с дозой», хвалились этим и хлестали коньяк, как лекарство. Были «афганцы», теперь добавились «чернобыльцы».

Все становилось хуже, всего — меньше. Жрать в магазинах было нечего, свежий хлеб и разящую чесноком колбасу «Русскую» разметали с полок вмиг, как в блокаду, а водку по талонам можно было взять только на свадьбу и похороны, при этом штурмуя зарешеченные магазины, как Зимний в 17-м. В моем повзрослевшем за два года службы мозгу это никак не укладывалось, не было нормой, четко казалось, что все идет не туда и не так. Как будто раньше ярко-красочный фильм вдруг стал почему-то черно-белым, и ясно, что это неспроста, что скоро пленка оборвется и — конец, финал. Несколько месяцев болтаясь после армии без дела, я снова, как раньше, начал много читать, и среди прочего мне в руки попал репринт еще не изданного тогда в СССР «Архипелага Гулаг». Я прочитал (ну, скорее, пробежал «по-диагонали») огромное произведение за ночь и потом еще сутки не мог спать. То, что я узнал, стало для меня откровением, все мое представление о стране, в которой я жил, разделилось на «до» и «после» книги. Грубо, конечно, но в принципе верно можно сказать, что до «Архипелага» я был вполне сагитированным советским человеком, комсомольцем, в общем себе представляющим, что за исключением сталинского периода, когда не все было хорошо (даже многое было нехорошо, но войну выиграли, и за это Сталину можно многое из этого простить), социалистический строй — он правильный по сути, а капитализм — нет. Именно поэтому Америка грозит нам атомной войной, как плохой мальчик Фигура хорошему мальчику Тимуру, воюет против нас руками моджахедов в Афганистане, втыкает нам шпильки типа бойкота Олимпиады. Что коммунизм — это очень далеко, но это будет, потому что это правильно (здесь большую роль сыграли не по разу перечитанные в детстве книги Ивана Ефремова «Туманность Андромеды» и «Час быка» про земное общество далекого четвертого тысячелетия, когда у каждого есть все, а он отдает обществу столько, сколько хочет, причем сознательные члены отдают так много, как могут, а несознательное меньшинство живет «для сэбэ», но никто им в этом не мешает, — по сути, коммунизм на запредельно высокой стадии развития науки и техники). Что в текущем воплощении социалистической идеи далеко не все хорошо, но это в том числе и из-за противодействия Америки и Запада вообще, и что «правда все же победит». «Архипелаг» открыл для меня вещи, которые в эти мои представления никак не укладывались. Что Ленин (до того бывший для меня, ну, конечно, не идеалом и кумиром, но личностью вполне чистой и светлой, организатором революции, идеалистом с мудрым прищуром, к сожалению, рано умершем, потому что если бы он был жив, то не было бы сталинщины, и вообще все было бы гораздо лучше), оказывается, собственноручно подписывал указы о создании концлагерей и расстрелах священников. Что в лагерях умерло 15 миллионов моих сограждан (вдумайтесь — почти еще одна Отечественная!) — и среди них мой дед Илья Петрович Рогожский. Что все было не так и до Сталина, и при нем, и осталось не так после (например, расстрел в Новочеркасске в 1962 году). В общем, начинал я чтение советским человеком, закончил — антисоветчиком и диссидентом по сути. Конечно, звучит это сильно упрощенно и даже как-то киношно: столь глубокие метаморфозы в сознании и мировосприятии взрослого человека не происходят так быстро. Но «Архипелаг» стал чем-то вроде ключа или шифра, с помощью которого поворачиваются диски с хаотичными на первый взгляд узорами строго на определенный угол, и тогда становится видна вся картина. Катализатором, в сотни раз ускоряющем вялотекущую реакцию. Конечно, все мои тогдашние 25 лет жизни (ну, скорее, сознательные последние лет 10) мозг мой собирал информацию о мире вокруг меня, анализировал и раскладывал по полочкам. Но те части ее, которые не совпадали с некими базовыми представлениями, внушенными с детства, до времени хранились в разрозненном состоянии, множились, накапливали критическую массу. Тут были и редкие мамины воспоминания о том, как ненавидела Сталина бабушка Мария (она называла его почему-то не иначе, как «проклятый Юзеф»), и папины упоминания о каком-то непонятном архипелаге с названием Гулаг, который я — мальчишка, увлекающийся географией, никак не мог отыскать на карте, и много что еще. И тут я прочитал эту книгу, все повернулось, слилось с собственными наблюдениями и собралось в цельную картину. Не может служить добру система, базировавшаяся на лжи и убийствах невинных людей, неизмеренный счет которым положила царская семья. И не может быть правильной схема, при которой плотник Серега Тутыркин (нет — мастер от бога, но в остальном — немытый алкоголик с восемью классами, оконченными на нетвердую «тройку», и вокабулярием из максимум ста слов, в основном, матерных вариаций на тему, что во всем виноваты интеллигенты) получает зарплату в два раза больше моего отца — журналиста, умницы с тремя языками. И что страна прокормить себя не может, а в космос летает — это неправильно. Нет, летать в космос- это правильно, но ты сначала людей накорми, а не наоборот! И что система эта — по всему видно — хиреет, ветшает и увядает — это закономерно и правильно. И я не должен быть только пассивным свидетелем происходящего.

Когда затянувшийся послеармейский релакс из пьянок, перемежаемых неуемным трахом, как шутил Славка, «всего, что шевелится, и даже не очень» (за себя и за него), порядком надоел не только бедным родителям, но и мне, выбор между многочисленными вариантами государевой службы (в том числе, например, в редакции «Известий» — второй газеты страны, где к тому времени на весьма приличной должности работала мать) и свободным плаванием в море нарождающегося частного предпринимательства передо мной уже не стоял. Еще один мой однокашник Паша Кресовский, в институте за сплюснутую утиную форму носа, придававший ему удивительное сходство с бывшим президентом США Никсоном, получивший соответствующее «погоняло», к тому времени уже пару месяцев «стоял» на Черемушкинском рынке, торгуя медными браслетами «от всех недугов». В «Плешке» мои отношения с золотоватым и мажористым Никсоном были на уровне «привет-привет», и встретились мы с ним сейчас совершенно случайно. Собственно, я по матушкиному заданию покупал на Черемушкинском продукты, когда какой-то придурок с горящей сигаретой в руке, пробиравшийся сквозь плотно набитый по случаю предновогодья мясной ряд, чувствительно двинул меня локтем. Было видно, что сделал он это ненарочно, и даже буркнул что-то вроде «пардон муа!», но тем не менее я обернулся с твердым намерением сказать чуваку все, что я о нем думаю, и натолкнулся на масляный, сильно нетрезвый взгляд Никсона. «Сеня!!!» — возопил Никсон и, невзирая на давку, полез обниматься, рассыпая сигаретные искры прямо на ондатровую шубу дамы рядом со мной. Мгновенно вспыхнула перепалка, чреватая большим скандалом. Пришлось, таща за собой Никсона, посылающего даме в ондатрах эпитеты типа: «тля обмехуевленная» и «курица недодефлорированная», срочно ретироваться на свежий воздух. Продукты в тот день я так и не купил, потому что Никсон, узнав о гибели Славки, совершенно обалдел, вмиг протрезвел, и молча повлек меня в соседнюю подворотню. Там, в маленьком полуподвальчике, оказалось едва ли не первое в Москве частное кафе с такими ценами в меню, что я сразу засобирался уходить. Но Никсон вырвал меню у меня из рук и скомандовал услужливо подскочившему не похожему на официанта дядечке (это оказался хозяин заведения): «Михалыч, нам водки и всего самого лучшего закусить — мы друга поминаем». Михалыч согнулся в поклоне чуть не до пола и исчез. В мгновение ока, в течение которого официант в советском ресторане не успел бы дойти до кухни, у нас на столе уже потела диковинная прозрачная бутылка с серебристой крышкой и синей надписью Absolut прямо по стеклу, нарезка языка, балыка и прочих давно забытых вкусностей, свежие овощи (это в декабре!) и источающие безумный запах пылающие лепешки вытянутой формы с шипящим яичным желтком посреди запеченной корочки. «Аджарские хачапури, — пояснил Никсон, разливая густую водку по непривычного вида цилиндрическим рюмкам с толстым дном. — За Славку, не чокаясь». Такой чистой, вкусной, невонючей водки я не пил никогда в жизни, сразу захотелось еще. Выпили, не успели закусить холодным, а Михалыч уже тащил огромные тарелки с такими же огромными кусками жареной вырезки. Мои тревожные мысли насчет счета за все это гастрономическое великолепие и явное пренебрежение Никсона к этому вопросу неизбежно перевели разговор на тему, кто чем занимается. Выяснилось, что почти два года после выпуска Никсон, имевший «белобилетную» отмазу от «армейки», просидел в каком-то сильно головном институте, возглавляемом его папашей, на ста двадцати рублях зарплаты, где ему так остобрыдло, что полгода назад он оттуда ушел, несмотря на страшный скандал с отцом, по этому поводу выгнавшим Никсона из дома с напутствием «Больше не дам ни копейки!» Жить Никсон перебрался к одной из многочисленных бабушек, а вот с деньгами дело было швах. Отказывать себе в чем-то Никсон не привык (папа вдобавок к окладу на работе давал сыночку «на конфеты» минимум еще столько же), и пришлось включать голову. Голова привела Никсона опять же к папаше, недавно купившему на Черемушкинском рынке за сорок рублей (большие деньги!) медный браслет «от давления». Никсон метнулся на рынок, посмотрел на явно довольных жизнью продавцов, быстро в разговоре выяснил, откуда берется медь (заводы, НИИ, мест много, были бы «лавэ»), дома быстренько составил ТЭО (технико-экономическое обоснование) и понял, что это — золотое дно. Одноклассник Никсона работал в ИХФ (Институт Химической Физики), где на производстве отходов медного листа было некуда девать. Всю последнюю зарплату, выходное пособие и остатки «конфетных» Никсон потратил на медь и списанный штамп-пресс. Производство наладил у бабушки на квартире в пустовавшей комнате, благо что страдавшая старческой тугоухостью старушка не возражала. Первую партию браслетов отнес на рынок и сдал на реализацию, предварительно заручившись небесплатной поддержкой крепких бритых пацанов в спортивных костюмах, именовавших себя новым, но таким интуитивно понятным словом «крыша». Вырученных денег хватило на месяц безбедной жизни и расширение производства, которое Никсон перевел в подвал бабушкиного дома, сунув распоряжающемуся ключом от подвала дворнику четвертной. За последний перед встречей со мной месяц Никсон заработал чистыми четыре тысячи рублей (я уважительно видом поджал губы) и имел четкий расчет, что с привлечением специалиста на производство и своего человека на реализацию заработок мог вырасти в разы. На этой стадии информированности и опьянения я счел уместным поинтересоваться, просто так мне все это Никсон так подробно рассказывает, или нет. «Ты браслеты делать умеешь?» — спросил тот, со смачным «шипом» открывая банку с кока-колой. Я помотал головой. «Так я и знал! — рассмеялся Никсон. — Значит, будешь продавать — продавать умеют все!» На следующий день, утеплившись как следует, я уже торговал на «Черёме» Никсоновскими браслетами.

Но наемным продавцом у Никсона я пробыл недолго. Сначала я «подтащил» на производство работавшего в войсковой слесарке армейского товарища, потом еще одного — на продажи. С моей же подачи мы первые в Москве стали делать не плоские, а объемные, «дутые» браслеты, пользовавшиеся ошеломительным спросом. Никсон оказался достаточно практичным, чтобы сообразить, что мой вклад достоин доли, и достаточно честным, чтобы эту долю мне предложить. Мы стали компаньонами, причем любящий бухнуть Никсон по принципу «от греха» назначил казначеем меня. Казну нашу я в тайне от родителей хранил у нас дома в Строгино в большой коробке из-под маминых сапог.

Это было фантастическое время. Денег было столько, что я просто не представлял, куда их тратить. Штаны Guess и «шузы» Dexter (никто, даже продавцы, не знали тогда, что это обувь для боулинга) стоили совершенно бешеных денег, но мой кошелек этих трат просто не замечал. Пиво мы пили только Хайнекен (20 рэ банка, средней зарплаты по стране хватило бы банок на шесть), курили только аристократический JPS — Marlboro было лицензионное, и поэтому не канало. Машина на рынке в Южном порту с переплатой в три раза против госцены стоила меньше моего месячного дохода. Всегда мечтавший не то что даже иметь машину, а просто ездить за рулем, я купил себе относительно скромную «шестерку» заодно с правами, благо рулить я научился еще в армии, на «растворном» ЗиЛке. Родители, особенно отец, моих занятий и заработков (хотя об истинных их размерах они даже не догадывались) не одобряли, но вышедший к лету 1989-го закон «О кооперации в СССР» на мой счет их успокоил, одновременно сильно встревожив насчет пути, по которому движется страна. Дома у нас проходили жаркие и, как сейчас говорят, неполиткорректные дискуссии по этому вопросу, и победителей в них не было.

Мы оформили наше дело в кооператив, принадлежащий нам с Никсоном напополам. Когда браслеты стали отходить, мы переключились на джинсы Пирамида, открыли цешок по вязанию всяких свитеров и пуловеров, и пару сигаретно-пивных ларьков у метро «Профсоюзная». Вернее, говорить «мы» было бы уже неверно. Никсон оказался патологически нерезистентен к алкоголю и забухал так глубоко, что вытащить его с этой глубины оказалось невозможно. Последний, наверное, короткий период, когда он несколько дней пребывал в более-менее адекватном состоянии, я посвятил тому, что выкупил у Никсона его долю и оформил это юридически. Огромную для конца 88-го сумму почти в пятьсот тысяч рублей (на двоих с Никсоном мы были тогда, пожалуй, что миллионерами, даром, что о нас никто не знал, в отличие от Артема Тарасова, например) я передал отцу Никсона, потому что самому тому уже нельзя было доверить и червонца. Он бухал неделями, все, что не пропивал, спуская у наперсточников на Череме. «Выплыть» Никсон так и не смог. Я слышал, что он спустил родительскую квартиру, чего его предки пережить не смогли и один за другим ушли в мир иной. Последний раз я встретил Никсона году в 99-м на Каланчевской площади — пока я стоял на светофоре, ожидая стрелку, к моему приоткрытому окну подхромал жутко воняющий бомж со странно знакомым утиным носом, обезображенным глубокой свежей царапиной. Сердце у меня екнуло. «Никсон?» — неуверенно позвал я. На мгновение мутный взгляд бомжа прояснился, но тут же снова потух. «Ну, Никсон, и чё? — прохрипел он. — Дай закурить!» Говорить было не о чем, он меня даже не узнал. Я отдал когда-то однокашнику и компаньону всю пачку, полез за кошельком, но зажглась стрелка, сзади раздраженно засигналили, заморгали фарами, и я не успел. Еще несколько секунд я видел в зеркале Никсона, ковыляющего к стайке таких же бомжей, потом он исчез из вида. Навсегда.

Женщин, конечно, все это время у меня было много и разных, с некоторыми отношения затягивались, грозя перейти в качество предматримониальных, но ни с кем это «пред-» так и не было перейдено. А вот Марину я встретил совершенно случайно и через семнадцать дней сделал ей предложение. По случаю бракосочетания я осуществил свою старую мечту — вернуться из Строгина (там меня никогда не покидало ощущение оторванности от Большой земли, как у папанинцев на льдине) в старую, с детства любимую Москву. Конечно, лучшим вариантом была бы Самотека, но поселиться там одному было бы очень «криво» по отношению к родителям, и я ограничился тем, что купил квартиру в старом доме на Абельмановской заставе в заросшем липами дворике, очень похожем на тот, старый, родной. Быстро сделал ремонт, пригласив на халтуру бригаду потрясающих итальянцев, работавших на реконструкции «Метрополя», и первую брачную ночь мы провели уже на новом месте. А через девять месяцев родился Кирюха, Кирилл Арсеньевич, названный так в честь Марининого деда, умершего незадолго до свадьбы.

До зимы 1991-го все шло, как по маслу. «Шестерку» я отдал «в разгон» и купил себе нереальный Форд-Мустанг с движком в пять литров. У меня был малиновый пиджак, но надевал я его только когда бывал в одном из немногочисленных тогда с Москве казино, чтобы не выбиваться из общего ряда посетителей. К сожалению, в казино я был и 22-го января, когда намеренно без помпы было объявлено о Павловской денежной реформе. Следующие три дня все, кого я только мог привлечь, носились по сберкассам, обменивая пятидесяти и сторублевки на купюры нового образца, но спасти удалось не более десяти процентов. Я клял себя за то, что неделю до реформы не вложил весь налик в валюту, но сделать уже ничего было нельзя. В мгновение ока я из миллионера превратился — ну, не в нищего, конечно, но в человека с финансовыми проблемами — точно. Малиновый пиджак с тех пор пылился в шкафу, а Мустанг пришлось продавать буквально за бесценок.

Потом был августовский путч, развал СССР, воцарение Ельцина, но меня, занятого борьбой за выживание, все это как-то не очень коснулось. Дела шли все хуже. Во-первых, старый бизнес был детищем Никсона, и у меня не получалось «крутиться» в нем, как он; во-вторых, стремительно менялся рынок (браслеты и джинсы давно отошли, пивом и куревом не торговал только ленивый, киоски вырастали на каждом углу), и здесь я тоже как-то не поспевал. Конкуренты конкретно «выжимали на обочину». В начале 92-го некие «авторитетные» люди сделали мне предложение, от которого, я почувствовал, лучше не отказываться. Полученных за бизнес денег только-только хватило, чтобы заплатить по долгам и выдать всем работникам последнюю зарплату. Картина «пустой кошелек», о самой возможности которой я давно забыл, вновь стала реальностью. Марина рвалась работать, поддерживать семейный бюджет, но за искусствоведами тогда очереди из работодателей не наблюдалось. К тому же, чтобы работать, нужно было пристроить Кирюху, и в результате, чтобы его взяли в сад, Марине пришлось идти в этот сад уборщицей-санитаркой. Она восприняла это со стоическим юмором, рассказывая, что воспитательницы обращаются к ней за помощью в убаюкивании групп — ничто не является для детей таким снотворным, как лекции, например, об европейском изобразительном искусстве 18 века. По ее примеру я тоже перестал киснуть, сел за руль, выехал бомбить и стало ясно, что худо-бедно, а можно не только жить самим, но и помогать родителям: если в «Науке и Жизни» зарплату еще хоть как-то платили, то в маминых «Известиях», из второй газеты страны ставшей независимым и далеко не самом популярным изданием, денег не давали по нескольку месяцев.

В общем, с полгода мы барахтались, как могли, подобно той лягушке в кувшине с молоком, и оказалось, что не зря. Как-то, уже набомбив ежедневную норму в пятьдесят долларов (рубль тогда бил рекорды инфляции, все мерили в долларах), я все же взял подвезти в Воронцовские бани (благо, что недалеко от дома) мужчину с веником в портфеле, — старого, видно, банщика. Высадив пассажира у главного подъезда, я принялся разворачиваться, попал задними колесами в кашу и, буксуя, прилично окатил талой грязью из-под колес невесть откуда взявшегося человека. Я выскочил извиняться, а прохожий, отряхивая с брюк и куртки снег и грязь вдруг поднимает на меня глаза и говорит: «Ну, Костренёв, ты меня и тут достать умудрился!» Я осекся, вглядываясь в лицо человека, понимая, что знаю его и никак не в силах вспомнить, откуда. «Что, без фуражки не узнаешь?» — со смехом произнес незнакомец, и я тут же признал в нем своего армейского командира роты капитана Качугина. «Та-аварищ капитан!» — начал по-военному я, искренне радуясь встрече, но Качугин просто протянул ладонь: «Мы, больше не в армии, земляк, так что — Саша. А ты, помнится, Арсений?» «Друзья зовут меня Сеня», — ответил я, крепко пожимая протянутую руку. Я позвонил Марине, извинился, сказал, чтобы рано не ждала, и мы с капитаном направились прямиком в шашлычную, что ароматно дымила трубой рядышком с банями.

За бутылкой водки под сочный шашлык выяснилось, что год назад Качугин по случаю достижения выслуги лет (ему еще было сильно до сорока, а выслугу принесла ему служба на Новой Земле, — там выслуга лет шла один к трем) ставший военным пенсионером, вернулся на родину, в Тверь. Он имел твердое намерение организовать собственный строительный бизнес, но недостаток объемов работ в результате привел его в Москву. Во дворе Воронцовских бань Качугин снимал что-то вроде базы, где держал склады, несколько машин и ремонтный цех. «Сеня, мне тебя сам Бог послал! — разоткровенничался поплывший после пары рюмок Качугин. — Давай, как тогда, в Харькове: я строю, ты — деньги считаешь, а? Все будет путем, я чую!» Я даже головой потряс — показалось на мгновение, что это было уже со мной, и что напротив с рюмкой не Качугин совсем, а ухмыляющаяся рожа с утиным носом. Конечно, я согласился. Засиделись заполночь, и я сманил Качугина ночевать у нас. Наутро он внимательно изучил нашу квартиру, даже не столько квартиру, сколько ремонт, — выяснилось, что такой отделки, сантехники, мебели он не видел никогда в жизни. И тут же за завтраком, выдал идею — заниматься такими ремонтами, ведь богатых людей в Москве — как грязи! «Это делали итальянцы, — возразил я, — наши так не смогут. А работать итальянцами — слишком дорого, сильно сужает круг клиентуры». «Один дорогой итальянец, остальные — дешевые молдаване! — воскликнул Качугин. — Ты не представляешь, какие уже после тебя у меня были отделочники-молдаване — супер!» Я молча пил кофе — похоже, это на самом деле была идея.

Мы зарегистрировали АОЗТ «Арми-Строй» (звучало по-иностранному, отсылки к стройбату никто не замечал), где я стал генеральным директором. Саша вызвал своих чудо-молдаван, я вызвонил Аннибале — бригадира итальянцев, делавших мне квартиру. По счастью, он был в Москве, но заканчивал какой-то очередной проект с немцами и как раз собирался домой, в родную Виченцу. Я начал упрашивать его задержаться в Москве (совершенно не зная, под какую конкретно работу), он заартачился, рассказывая, что не хочет откладывать свидание с семьей даже по просьбе какого-то итальянского дипломата, которому надо срочно сделать ремонт в квартире на Смоленке, тем более, что вся его команда тоже уезжает. Я пошел ва-банк: предложил Аннибале двойную его зарплату, если он возьмется делать эту квартиру с моими людьми и убедит дипломата иметь с нами дело. Магические «два конца» сделали свое дело, и Аннибале согласился. Следующие четыре месяца моей жизни были полны ругани Аннибале на молдаван и жалоб молдаван на итальянца, поиска по всей Москве «правильной» смеси для штукатурки, запаха красок, лака и незнакомых итальянских слов типа «ветро транспаренте» и «апертура синистра». Я видел, что рождается ремонт не чета моей квартире, просто шедевр, но выдохнул только тогда, когда дипломат десять минут ходил в одних носках (паркетный лак на паркете из балканской оливы еще не до конца высох) по всей квартире, потом сказал только одно слово: «Перфетто!» и с улыбкой крепко пожал нам с Аннибале руки. Все заработанные деньги мы пустили на рекламу нашего ремонта (дипломат любезно разрешил снять ролик), и заказы пошли к нам. Потом — потекли, мы делали по двадцать квартир одновременно. Сначала мы делали только собственно работы, потом начали в комплексе с ремонтом предлагать двери, плитку, сантехнику, кухонную мебель, заказывая это все у внешнеторговых фирм, потом начали сами «таскать» все из Италии. Мы посадили на это Сашину жену Риту, и она быстро вошла в тему, как будто влезла в собственную кожу. Так появился магазин «Арми-Сан»

Мы стали очень востребованы, к нам обращались только весьма состоятельные люди. Марина уже не мыла полы в детском саду, а летние каникулы они с Киром (так я звал сына, когда он был молодец, когда же нет — был Рюхой) они проводили, как правило, в Испании, где я начал присматривать какую-нибудь недвижимость. С Сашей у нас было полное взаимопонимание — я занимался стройкой, Рита — торговлей, сам Саша очень квалифицированно ведал вопросами безопасности. Казалось, все вернулось на круги своя, и так будет всегда. Но никогда нельзя забывать, кто всем располагает в этом мире — увы, не мы.

Пришел август 1998-го, разразился дефолт. Наш расчетный счет был в банке «Столичный», там же счетах и на депозитах лежали немалые мои сбережения. Пришлось срочно лететь в безвизовую тогда еще Прагу, снимать деньги с бесполезных в Москве пластиковых карт, покупать дорогостоящие авиабилеты Люфтганзы первым классом с планом потом сдать их и выручить деньги. Удалось спасти тысяч тридцать пять — сорок долларов личных денег, все остальное ушло в никуда. Не знаю уж, что имел в виду Александр Смоленский, когда говорил, что к 2005-му году расплатился со всеми вкладчиками, — со мной он рассчитаться, видимо, забыл. Саша Качугин пострадал куда меньше, за пару недель до дефолта сняв со счетов все деньги в валюте для покупки дома на Рублевке, за один день став в рублях богаче в три с половиной раза.

Моя ветвь бизнеса пострадала фатально. Без денег исполнять контакты было невозможно. Лишь малая часть заказчиков, понимая ситуацию, давали еще авансы, чтобы продолжать работу. Кто-то, не меньше нашего пострадав, вообще разрывал договора, большинство же выставляло претензии, да не через суд (большинство денег по договорам шло, разумеется, «в черную»), а через свои бандитские «крыши». Разборки выматывали; конечно, не все, но многое приходилось возвращать. К концу 98-го года «Арми-Строй» «лежал на боку», и сверху его саваном накрывали претензии почти на триста тысяч долларов. «Арми-Сан» же твердо стоял на ногах, его склады были забиты сантехникой, спрос постепенно восстанавливался. В декабре дом на Рублях Саша все-таки купил, причем по цене меньше половины от додефолтной. Прямо перед новым годом у меня с Сашей состоялся разговор, в котором он, пряча глаза, сказал, что заниматься стройкой он больше не хочет, а в торговлю, которая по документам принадлежит его жене, Рита не хочет брать меня (думаю, из-за той ссоры в самом начале знакомства Марины и Риты, когда Сашина жена набралась и начала насмехаться над Мариниными познаниями в живописи, на что моя благоверная назвала Риту «плохо образованной хабалкой с рынка» — каковой та, собственно, и являлась) и он, Саша, ничего не может с этим поделать. После долгого молчания, посвященного «перевариванию» услышанного, я так и не нашелся ничего сказать, кроме того, что это нечестно. В ответ Саша сказал, что Рита согласна закрыть половину долгов «Арми-Строя». Это все равно было нечестно, но это позволяло жить, возможно, в прямом смысле этого слова. Я допил чашку кофе, встал и ушел, не пожав недавнему другу и компаньону руки. Компания «Арми-Сан» до сих пор успешно торгует всякой всячиной из Италии, теперь у Саши с Ритой не один, а три магазина.

Но нет худа без добра. При «разводе» с Сашей я унаследовал в единоличное пользование строительную фирму с остатками коллектива, лицензии, связи, знакомства и даже пару небольших договоров. Все это помогло выжить, снова садиться за руль не потребовалось. Было тяжело, денег на красивую и дорогую телевизионную рекламу не было, не было больше прямых поставок из Италии, с рынка пафосных квартирных ремонтов пришлось уходить. Чтобы жить и расплачиваться с долгами, объемы работ нужны были как воздух, и здесь, как часто бывает, помог случай. Прошлым летом, прямо перед дефолтом, отдыхая с Киром в Испании, Марина познакомилась с семейной парой из Москвы, которую она характеризовала как «очень, очень приятные люди», и что глава семьи имеет какое-то отношение к строительству. Тогда мне эта информация была ни к чему, так, просвистела мимо уха в пространство. Сейчас, напрягая мозги над поисками работы, я напомнил эту информацию Марине. «Ну да, отлично помню, — ответила жена. — Я ж тебе говорила: очень при…» «Телефон дядьки этого очень приятного есть?» — нетерпеливо перебил Марину я. Та с обиженным видом отвернулась, покопалась в сумочке и протянула мне потертую визитную карточку. «Князин Сергей Николаевич, корпорация «Тэта», директор подразделения», — было написано на визитке. Ух ты, «Тэта», круто! Насколько мне было известно, корпорация Тета, вышедшая корнями из Совтрансавто, занималась грузовыми перевозками, продажей большегрузных грузовиков MAN и даже собиралась производить где-то под Питером автобусы по чьей-то лицензии. Это был монстр с оборотами в сотни миллионов долларов. Интересно, что такое «Директор подразделения?»«А откуда информация, что он к стройке каким-то боком?» — вертя визитку в руках, спросил я Марину. Жена пояснила, что в будущем (то есть, уже в этом) году у него на территории намечается большая стройка, и что если моего мужа это интересует, то пусть позвонит. Я прикинул — то было больше полугода назад. Я посмотрел на Марину с выражением, означавшим: «Что ж ты раньше-то мне не напомнила, скверная ты жена?!!» «Я напоминала, ты выслушал и даже сказал «Угу», — подняла в ответ брови Марина. — Не надо переваливать с больной головы на здоровую». Я вздохнул и без какой-либо надежды набрал номер.

Сергей Николаевич Князин оказался в «Тэте» не последним человеком. Он руководил подразделением корпорации, пока представлявшим собой огромную пустую территорию почти в сто гектаров в тридцати километрах от Москвы, на которой вот-вот должен был начать строиться таможенный терминал, сервисный центр по обслуживанию большегрузных МАNов и много чего еще. Причем начало стройки планировалось на конец 98-го года, но из-за кризиса было перенесено на весну. Вот-вот должен был проводиться конкурс на право строительства первой очереди. Мы встретились и, как потом выяснилось, мне удалось сразу же понравиться Князину. Сам он оказался невысоким, на шестом десятке, начавший набирать полноту дядечкой с внимательными глазами и тихим вкрадчивым голосом немного в нос. «Удивительно, вы точно такой, как я себе представлял по рассказам вашей супруги! — восклицал он, пока мы шли по длинным коридорам до его кабинета. — Мы очень подружились с ней. Мариночка говорила, что вы очень пунктуальны и патологически порядочны». Я скромно улыбался, мысленно расцеловывая Марину в обе щеки за столь лестные характеристики. «Ну-с, расскажите о себе», — попросил хозяин кабинета, когда мы расположились в дорогих кожаных креслах. Я честно как на духу, выложил все свои обстоятельства, резюмировав, что такой заказ нужен мне, как воздух. Когда я закончил, Князин долго, положив подбородок на сплетенные пальцы рук, смотрел на меня исподлобья. «Вы говорили, что в армии служили в Харькове на строительстве завода имени Малышева, — наконец, произнес он, и после моего утвердительного кивка продолжил: — Фамилию командира унээра помните?» «Конечно, — ответил я. — Полковник Щаденко Петр Захарович. А что?». Князин на вопрос не ответил, а только взял телефон и набрал номер. Последующий телефонный разговор был чем-то из области ненаучной фантастики. «Пёт Захарыч? — пробубнил в трубку Князин. — Приветствую тебя, товарищ генерал!» Я чуть не подпрыгнул в кресле — вот это совпадение! «Слушай, один вопросик у меня к тебе есть, Пёт Захарыч, — после пары минут обмена приветствиями и новостями о здоровье жен начал Князин. — У тебя в Харькове на заводе имени МалышИвав середине восьмидесятых солдатик один служил, Костренёв Арсений, не помнишь, случайно такого?» Все минут пять, пока Князин слушал ответ с того конца провода, я сидел, как на иголках. Вот это проверочка получилась! Да, кругла земля, кругла! Наконец Князин распрощался с собеседником и аккуратно положил аппарат на полировку стола. «Привет вам большой от генерала Щаденко, моего большого друга, — сказал он мне с улыбкой. — Никак не ожидал, что Петя не просто помнит одного из десятков тысяч солдат, пятнадцать лет назад служившего под его началом, но и чтобы вообще давал кому-то такую лестную характеристику!» У меня отлегло от сердца, — что-то мне подсказывало, что теперь контракт точно будет моим.

Так оно и вышло. Этот первый контракт с «Тэтой» (потом было еще несколько) я сделал на ура, в первую голову благодаря принятому по рекомендации Князина на работу Борису Самойловичу Питкесу, недавнему отставнику военного строительства. Несмотря на свои пятьдесят с немалым хвостиком, Питкес был подвижен, как кипящий бульон в кастрюльке, и по количеству любой работы, производимой в единицу времени, мог дать фору кому угодно. Я назначил Питкеса главным инженером, и с тех пор не знал забот с воплощением строительных контрактов в жизнь: под его руководством все бывало построено в срок и качественно, было б чего строить. Тем, чтоб было, чего строить, занимался я и — не иначе, как с Божьей помощью — без работы мы не сидели. И не только в «тучные» двухтысячные, когда цены на недвижимость выросли в разы, инвесторы с энтузиазмом вкладывались в стройку и особых проблем с заказами не было, — не там, так здесь клюнет обязательно. Когда в конце 2008-го грянул очередной, «американский ипотечный» кризис, многие строительные фирмы «легли» и больше не встали, мы благодаря одному не столько большому, сколько «долгоиграющему» объекту как-то «перезимовали» и 9-й, и 10-й года, даже обошлись без всегда очень болезненных сокращений, — в общем, выжили. С 11-го года пошел небольшой «оживляж», и в октябре мы подписали контракт — по меркам нашей компании не очень большой (миллионов на сто), но который должен позволить «дотянуть» до на самом деле «крупняка» — объекта общей стоимостью под три миллиарда. Этот объект для компании означал два с половиной года полной занятости, а лично мне — если повезет — бабла (то есть, извиняюсь, прибыли) достаточно, что можно было бы построить взамен еще отцовской небольшой дачи под Куровским свой просторный дом за высоким забором и, закончив, наконец, с затянувшейся на всю жизнь активной фазой этого самого «бабла» добывания, осесть там доживать свой век. Даже в мыслях я всегда называл его «Объект» — обязательно с большой буквы. Весь последний год, что я занимался Объектом, он был для меня неким фетишем, неясной и очень желанной целью, фатаморганой, священным Граалем, Хемингуэйевской Рыбой из «Старика и море». Генеральный подряд на этот объект был — очень небесплатно — мне посулен по знакомству «высоким» человеком из правительства Москвы на «зуб даю» (обещание было дано в сауне под густой алкогольный пар и щебет развлекавших гостя очаровательных парильщиц), торги с заранее известным победителем должны были состояться совсем скоро. Все это давало мне повод видеть будущее, я бы сказал, по-Дюма — в розовом свете, как сквозь бокал Шамбертена. И не о бокале ли замечательного Шамбертен Гран-Крю от Жака Приерая я на самом деле мечтал, подобострастно улыбаясь сухой, как прошлогодняя вобла, пограничнице в окошечке?

— Звука «ё» в латинской транскрипции нет, — внезапно ответила церберша. — У вас в паспорте написано: Кос-тре-нЕв. Если вы так щепетильно относитесь к произношению своей фамилии, вам следовало позаботиться об этом, когда вы заполняли заявление на выдачу паспорта, для обозначения звука «ё» применив сочетания «ай-оу», например, или «джей-оу». А так как я могу догадаться, что вы Костренёв, а не Костренев?

Слушая ледяную отповедь пограничницы, я аж рот раскрыл от изумления и досады на себя за то, что решил поумничать. Но во взгляде блюстительницы границы появилось явное вопросительное выражение, к тому же она явно не торопилась возвращать мне паспорт. Нужно было что-то отвечать.

— Извините, — решительно выпалил я, надеясь этим закрыть дискуссию. — Извините меня, я… ам-м… я-а… В общем, извините.

За что извиниться, я придумать не мог, развел руками и принялся нервно барабанить пальцами по стойке. Народ в очереди, бросая на меня раздраженные взгляды, стал переходить к другим будкам, нещадно при этом пересекая границу на гранитном полу. Пограничница нещадно шлифовала зрачками мою переносицу, и в этой игре в «гляделки» переносица начала явно сдавать.

— Откуда прибыли? — внезапно рявкнула эта прислужница бога границы, то есть произнесла она это своим обычным сухим ровным тоном, но перевод темы и быстрота вопроса произвел на меня впечатление чуть ли не крика, и я вздрогнул.

— Из… э-эм…, этого, как его? — замялся я, внезапно напрочь забыв название страны, из которой я прилетел, кроме того, что называется она точно на букву «тэ». В ту же секунду во мне начало горячей волной подниматься замешанное на «старых дрожжах» чувство возмущения происходящим, раздражение на свое лебезительство перед этой сухой мымрой в погонах, желание протестовать, диссиденствовать, скоморошничать, и абсолютно неожиданно от себя самого я закричал: Из Тайланда! Нет! Из Таити! Нет? Тувалу! Тринидад и Тобаго! Танзания! Того! Тонга! Тунис! Теркс и Кайкос!

Я выкрикивал названия этих диковинных стран, театрально размахивая перед окошечком руками, поражаясь одновременно тому, что они приходят из тайников памяти мне на язык, и тому, что я это делаю, и не мог остановиться, — меня несло. Наконец, перечислив все известные мне заморские страны на букву «т», я выдохся и устало облокотился на стойку.

— Вспомнил: Турция, — сказал я церберше. — Я прибыл из Турции.

Надо отдать служительнице пограничного культа должное: во время моего показательного выступления на ее сухом лице не дрогнул ни один мускул, словно внешние проявления эмоций были ей совершенно несвойственны. А, может быть, у нее отсутствовали сами эмоции, например, в результате родовой травмы?

— С большинством из этих стран у нас нет прямого авиасообщения, — как ни в чем не бывало, ответила она. — Рейс из Туниса еще не прибыл, из Бангкока — примерно через час. Так что прибыли вы, скорее всего, на самом деле из Турции. Но дело в том, что последний штамп в вашем паспорте не читается, и можно только предполагать, что это штамп Турецкой республики. К сожалению, при этих обстоятельствах я не могу позволить вам пересечь границу Российской Федерации. Проследуйте для выяснения.

Она убрала мой паспорт куда-то под стол и показала рукой с пальцами, сложенными в аккуратную лодочку, куда-то вглубь таможенной зоны, откуда — ясно, что за мной — уже спешили два молодых крепких пограничника. Я укоризненно посмотрел пограничнице в глаза, но она резко вздернула голову и отгородилась от моего взгляда линзами очков, для верности еще и захлопнув перед моим носом плексигласовую створку окошечка. Погранцы обступили меня с двух сторон, вежливо, но прочно взяли под локти, повели. «Сари, приняли!» — воодушевился кто-то в поредевшей очереди. Я обернулся на возглас. Большинство убирают глаза, отворачиваются, как будто очередь пересекать границу подошла сразу и всем. Сочувствующий взгляд — один. И несколько пар глаз над нескрываемыми улыбками. На мгновение мне показалось, что в этих глазах я вижу отражение чьего-то профиля с козлиной бородкой, — далеко, не разглядеть: то ли Алексей Рыков, то ли Николай Бухарин… Очередь у границы, как смонтированная кинохроникой толпа у входа в Колонный зал. Крики: «Смерть предателям и шпионам!» Москва, 75 лет тому назад. Я затряс головой, отгоняя наваждение, — все, надо завязывать с такими перегрузками, не тридцать лет и даже не сорок, здоровье дороже.

Еще час я просидел в душной комнатке, которую про себя сразу же окрестил «погранзаставой», пока трижды за это время сменившиеся службисты в более высоких, чем будочница, чинах (двое мужчин и одна женщина) разбирались в сути моего вопроса, внимательно листали мой паспорт, особенно дотошно вглядываясь, судя по всему, в тот злополучный турецкий штамп. «Почему вы сказали, что прибыли из Тайланда?» — спросил меня один из пограничных чинов-мужчин. «Я плохо знаю географию, — ответил я. — И мало спал, устал. Акклиматизация. Перепутал». «Понятно», — ответил чин. «Как вы можете объяснить, что у вас в паспорте ваша фамилия написана в транскрипции, не совпадающей с тем, как она произносится по-русски? — спросила меня женщина. Я посмотрел на нее, вспоминая. Загранпаспорт понадобился мне году в 96-м, когда я первый раз как-то спонтанно засобирался в Англию. Очереди в ОВиР, как в войну за хлебом, тогда были обычным делом, и после нужно было еще ждать какое-то безумно-долгое время. Я нашел в главном тогдашнем биллборде — «Комсомолке» объявление типа «МИДовские паспорта дешево», и через две недели, обеднев на 500 долларов, смачно хрустел ярко-бордовой книжицей. Никаких бумаг, тем более на латинице, я при этом не заполнял, все сделали предоставители услуги, я только передал при встрече их «жучку» ксерокопии своего гражданского паспорта, диплома, трудовой книжки, да написанные от руки сведения о ближайших родственниках. Заявления на все последующие паспорта я заполнял уже сам, при этом следуя непонятно от кого исходившему, но четкому указанию ничего по сравнению с предыдущим паспортом в новом не менять, да и в голову не приходило. «Я не знаю, как это объяснить», — ответил я женщине. «Понятно», — ответила она. Скоро меня отпустили, сказав, что у пограничной службы нет ко мне претензий. Решив напоследок еще немного повалять дурака, я спросил, нет ли ко мне, часом, претензий у каких-нибудь других служб, представленных в аэропорте? Мне ответили, что пограничная служба этого не знает. Я спросил, не должно ли у меня быть претензий к пограничной службе? Посовещавшись, мне ответили, что этот вопрос мне лучше задать себе самому, но что у сержанта пограничной службы Тюриной для решения, которое она приняла, были все основания. Я счел дальнейшую игру в «вопросы-ответы» для себя бесперспективной и откланялся. Дома я был около четырех утра, с тоскою посмотрел через темное стекло винного холодильника на бутылку Шамбертена, выпил воды из-под крана и рухнул спать, даже не помывшись с дороги. Всю ночь, принимая позы, по сравнению с которыми Кама-Сутра — пособие по целомудрию, мне снилась сержант Тюрина.

Глава 4. Homo proponit…

Глава 4.

Homo proponit…

— Как это случилось, — стараясь невзирая на странный трепет сердца звучать делово и невозмутимо, спросил я. — Как он погиб? Когда?

— Сегодня ночью, разбился на машине, — еще более глухо прозвучал Ивин ответ. — Улетел в кювет на 107-м километре трассы «Дон», прямо у моста через Оку. Поехал-таки в свой Эльбурган, видно. От удара машина загорелась, выгорела вся, труп опознали по его знаку — звезде и полумесяцу. Говорят, жар был такой, что металл почти расплавился.

— Кто говорит? — зачем-то переспросил я. — Кто опознал?

— Мать опознала, Софа, — пояснила Ива. — Его телефон выбросило из машины, последний набранный номер был ее. Позвонили, к утру она добралась, опознала. Сеня, как же так?

В трубке послышались слезы. Я не представлял, что ей ответить.

— Когда похороны? — попытался отвлечь ее я. — Я имею в виду — вам же нужно успеть на похороны.

— Похороны? — словно удивилась Ива. — Не знаю. А когда должны быть — на третий день? Так это у нас, а у них — я не знаю. Да, надо успеть вернуться до того, как закопают. Софа обещала сегодня телеграмму официальную в отель прислать.

— Если рейсовым, а не чартером лететь, денег хватит у тебя? — хмуро спросил я.

— Да, наверное, — засомневалась Ива. — А сколько это может стоить? Нас же двое.

Я пообещал выяснить, Иве же наказал потребовать у туроператора, чтобы ее отправили в Москву чартером, коих ежедневно летает из Анталиив в Москву множество.

— Дарья знает? — спросил я, когда проблемы отлета были обсуждены.

— Нет еще, — захлюпала носом в трубке Ива. — Как ей сказать, вообще не представляю. Она отца любила, хоть и…

И она зарыдала в голос.

— Ив, Ив, ну, успокойся! — постарался тоном утешить ее я. — Тебе нужно держаться сейчас. Самой держаться и Дашку держать. Ведь сделать все равно уже ничего нельзя.

— Да, да, я понимаю, — сквозь слезы отозвалась Ива. — Я держусь, держусь. Ты-то сам как? Как долетел? Как дела в Москве?

— Долетел нормально, — на автомате ответил я, думая совершенно о другом. — Дела? Дела — так, неважно. То есть, с чем сравнивать. По крайней мере, никто не умер.

— Да, — сказала Ива. — Да.

Чувствовалось, что она тоже совсем на другой волне.

— Держись, — сказал я ей напоследок.

— Держусь, — нетвердо ответила она. — Храни тебя Бог.

Я еще долго сидел на постели, сжимая в ладонях телефон и не слишком осмысленно изучая взглядом большой красивый букет на обоях. Очень образно и реалистично мне представлялось, как совершенно неконтролируемые мною события последних суток валятся на меня, как вагоны, летящие под откос. Я вспомнил, каким счастливым, беззаботным человеком я улетал в субботу в Турцию, и какой горб проблем буквально вырос у меня между лопатками теперь. Воистину: «Homo proponit…» — человек лишь предполагает. Между этим мгновением и следующим, когда я движением пальца по дисплею ответил на следующий звонок, я успел еще раз подумать о том, кто же звонил мне с только что купленного мобильного с местной турецкой симкой, если это была не Ива. То есть, это мог быть только еще один человек. Хм, забавно: похоже, не все из участников давешнего турецкого ночного инцидента считают его исчерпанным. И, перезвонив, я звонившего, то есть, звонившую, все же конкретно спалил. «М-да, если бы не смерть Аббаса, снова могло достаться кому-то на орехи!» — подумал я, вспоминая подсмотренный бой между мамой и дочерью, из-за явного неравенства сил напомнившего мне Цусимское сражение.

— А-арсений Андреевич? Это Лидия Терентьевна, — мгновенно переключая меня с происходящего в далекой Турции на дела более насущные, раздались в динамике характерные придыхания госпожи Нарцыняк. — Нам необходимо немедленно встретиться.

Ее тон был строг и не подразумевал никаких возражений с моей стороны, — благо, наши планы совпадали.

— Да, Лидия Терентьевна, здравствуйте, когда, где? — ответил я.

— Давайте через час на нашем месте. Успеете?

— Успею, — подтвердил я. — До встречи.

С целью приведения себя в состояние, в котором можно было предъявить себя людям, я кинулся в ванную, на кухню, потом снова в спальню и, наконец в гардеробную, сам себе напоминая запущенную в маленькой комнате шутиху. Пробегая через гостиную, я успел отдернуть штору, приподнять жалюзи и взглянуть на улицу. Утро (ну, положим, на часах было начало второго, но часы моего недавно проснувшегося организма еще показывали утро) было, судя по всему, хоть и не такое жаркое, как на южном берегу Турции, но не менее яркое. Но гармония между моим настроением и буйством света за окном за последние полчаса необратимо нарушилась, и воображение вмиг затушевало синее до белизны небо в оттенки серого, вспенило в черно-фиолетовые тучи, то и дело передергиваемые сполохами грозовых разрядов. Ослепительное, сочное утро реальности в мгновение ока в моем сознании стало тусклым и хмурым, и я с отвращением задернул штору.

Встречаться госпожа Нарцыняк предпочитала в пафосном кафе от ресторана «Онегинъ» на Тверском бульваре, в пяти минутах от Министерства. Добраться туда с моей Абельмановской за час по относительно пустой летней Москве было делом плевым, вот только часа у меня не было. Не было у меня и мобильного номера Джои, дочери Самойлыча (он рассказывал, что это имя на идиш означает «радость), потому что домашний номер Питкесов не отвечал, что было и понятно: в турагенстве, где работала Джоя, была горячая пора. По счастью, я довольно точно знал, где это турагенство находится, потому что как-то раз подвозил туда Самойлыча. Я по телефону описал Павлику, где это, и дал указание срочно метнуться, найти Джою, и чтобы она срочно мне позвонила. Потом нужно было банально привести себя в порядок, и когда, мытый-бритый и наодеколоненный, я вскочил в свой раскалившийся на солнцепеке «аутбэк», до встречи с Лидией Терентьевной оставалось меньше тридцати минут. «Подождешь», — не без злорадства подумал я, и с привизгом резины стартанул с места. Еще минут пять я держал айфон в руке с занесенным над ним пальцем для звонка в контору, сам себе напоминая штангиста перед подходом, когда они ходят взад и вперед по помосту, потом тщательно натирают руки в ванночке с тальком, подходят к штанге, молятся, кряхтят, хлопают себя по ляжкам, смотрят в потолок. Мне всегда кажется, что всем им делать эту свою попытку очень не хочется, и они просто тянут время. Но тут это время иссякает, крякает десятисекундный сигнал, и спортсмен уже вынужден вприпрыжку бросаться к снаряду, нагибаться, пытаться поднять — далее как повезет. Я вздохнул, мысленно включил десятисекундный отсчет, и на цифре «девять» нажал на вызов.

— Лена, они еще там? — спросил я сорвавшую трубку Фенечку. — Дайте мне их главного.

В трубке долго шуршало, что-то упало на пол, клацнул дверной замок, потом глухой тяжелый баритон под аккомпанемент позвякивания ложечки в полупустой чашке раздраженно спрашивал: «Он, что ли?» Я напрягся, как в ожидании проверочного удара по мышцам пресса.

— Арсений Андреевич! — неожиданно баритон в трубке был напоен настолько дружелюбными обертонами, что пресс, не спрашивая разрешения, облегченно обмяк. — Ну наконец-то! Что ж это вы, уважаемый, мы к вам, а вы? Мы тут уже раздулись все от чая, понимаешь, лопнем, наверное, скоро. Не любите вы гостей, дражайший Арсений Андреевич!

— Незваных гостей на Руси со времен татарского ига не любят, — буркнул я, внезапно жутко раздражаясь на велеречивого обладателя баритона и вспомнив инструкцию Вити Бранка. — Я — не исключение.

На том конце, видимо, поперхнувшись неожиданной нелюбезностью, на секунду замолчали, но, собравшись с мыслями, продолжили уже деловым тоном без дурацких лубочных раскрасок.

— Арсений Андреевич, нам бы поговорить. Когда в офис прибыть предполагаете?

«Ну да, пора финала, а вы никак не можете второе действие начать! — злорадно усмехнулся я про себя. — Обшмонали, а разводить-то некого! Щас, подорвался!»

— Во-первых, в офисе я сегодня быть не предполагал, — стараясь звучать максимально спокойно, ответил я. — А во-вторых, не соизволите ли представиться? А то вы знаете, с кем вы говорите, а я — нет. Неравенство получается, нехорошо.

В трубке снова замолчали, — похоже, разговор шел по непривычному для баритона сценарию. Однозначно совет Вити говорить нагло и не тушеваться возымел действие.

— Майор Ещук Леонид Игоревич, — с плохо скрываемой недовольной интонацией наконец выдавил в трубку баритон. — Главное управление экономической безопасности и противодействия коррупции МВД Российской Федерации. Удовлетворены?

— В каком смысле? — озорно хмыкнул я. — В смысле, что теперь я знаю, как к вам обращаться — безусловно. Во всех других смыслах мой путь к удовлетворению еще не начинался. Например, мне совершенно непонятна цель вашего визита в офис моей компании. Также, надеюсь, вы мне расскажете, на основании каких верительных грамот вы там находитесь, и сколько еще времени намерены пребывать.

На самом деле произносил я это все на полуавтомате, пытаясь не вполне пишущей ручкой на исчирканном конверте, служившем мне путевым блокнотом, записать данные собеседника, при этом не въехав в фантастически дорогостоящую задницу едущего впереди «Бентли». Но, очевидно решив, что над ним издеваются, майор Ещук — видимо, по привычке — решил поддавить.

— Арсений Андреевич, я вам от души рекомендую сменить тон, — голосом уже злым и жестким начал «качать» меня он. — Мы здесь не в игрушки играться приехали, а на основании официального ордера проводим следственные действия. Я б на вашем месте поостерегся шутки со мной шутить во избежание усугубления вашего и без того сложного положения. Рекомендую максимально срочно прибыть для дачи объяснений по сути вопросов, которые я вам за҆дам. Вам все ясно?

Нет, он так и сказал: «за҆дам», с ударением на первую гласную в слове! Я внятно хрюкнул, еле удержавшись, чтобы не рассмеяться в голос. И что меня понесло, я понял, только открыв рот.

— Леонид Игоревич! Я ни на секунду не сомневался, что вы не в игрушки приехали ко мне в офис, как вы изволили выразиться, играться, потому что никаких игрушек в офисе моей компании нет и никогда не было. Если только вы не привезли эти самые игрушки с собой, конечно, потому что некоторые ваши коллеги-предшественники именно так и поступали, для получения большего удовольствия от игры, вероятно. То, что у вас, как вы утверждаете, есть ордер, это хорошо, это успокаивает меня в смысле законности вашего прибытия ко мне в офис и пребывания там. Но насколько мне известно, это не дает вам никакого дополнительного права требовать от меня прибыть туда, куда я ехать не планировал раньше и не собираюсь теперь. Если у вас есть ко мне какие-то вопросы и право, как вы опять же выразились, мне их за҆дать, извольте вызвать меня в ваше учреждение повесткой по месту жительства, которое, я думаю, вам узнать никакого труда не составит. И прежде чем покинуть мою контору, если не затруднит, оставьте ксерокопию ваших верительных грамот, сиречь ордера, а то я ничего кроме ваших «ФИО» и воинского звания записать не успел.

А что, вроде бы, все правильно сказал, по Витиной инструкции. Но вот мнение майора на этот счет было совсем другое.

— Слушай, шутник, — переходя на змеиные частоты, зашипел он в трубку. — Ты нарываешься, я тебе конкретно говорю. Я хотел с тобой по-хорошему, а ты вот как, значит? Кружева плетешь? Умняка нагоняешь? Я не знаю, кого ты о себе там возомнил, и кто твоя крыша, но я узнаю, и тогда тебе будет плохо. Или ты приезжаешь прямо сейчас, и у тебя остается шанс все уладить по-хорошему, или пеняй на себя. Если я перешагну порог твоего кабинета, обратного хода у тебя не будет, я сказал!

«Ну, ты смотри, «я сказал»! — фыркнул я про себя. — Прямо Глеб Жеглов и Володя Шарапов, по-Любэ!» Я хорохорился, но где-то в районе солнечного сплетения нехорошо засосало. Все-таки угроза — штука столь же неприятная, сколь и эффективная; многие люди, спокойно выдерживающие любую степень накала интеллигентной беседы, пасуют при первом банальном наезде формата: «Ща я те!..» Но, к счастью, я и раньше на такое не сильно велся, а многолетняя школа Вити Бранка сделала меня подготовленным к подобным «бычьим» приемам еще лучше.

— Сдается, товарищ майор, вы мне угрожаете? — с весьма правдоподобной усмешкой ответил я. — Не боитесь, что наш разговор записывается?

На том конце воцарилось молчание. Возобновил разговор майор уже в совершенно другом тоне.

— Во-первых, Арсений Андреевич, вам никто не угрожает, — размеренно и с воодушевлением, как диктор центрального телевидения о погоде, начал он. — Я просто исполняю свои служебные обязанности, в которые входит проведение с вами личной беседы, от которой вы по неизвестной мне пока причине уклоняетесь. А во-вторых, если бы наш разговор записывался, то уж, наверное, вы бы не сетовали, что чего-то не запомнили. Что ж, вызову вас повесткой, ждите. Ксерокопию ордера оставить не могу, не положено. Но все данные вашей милой секретарше списать дам. Спасибо за чай. Надеюсь, скоро увидимся.

«Умный, гад! — подвел я черту под разговором, отключившись. — Будешь порог перешагивать, выше ногу задирай, штаниной не зацепись!» И позвонил Бранку.

— В общем, я ему нахамил, — констатировал я, вкратце рассказав, откуда были «маски-шоу» и сообщив данные на их худрука. — Зря?

Витя от души расхохотался.

— Да разве ж это хамство? Вот если бы ты ему сказал, что не приедешь на разговор потому, что у тебя с его женой условлено, и она просит ему передать, чтобы сегодня домой не торопился, то это было бы «нахамил». А так — нормально все, молодец, пять. Начинаем работать. Скажи своим, чтобы скинули мне все данные по ордеру, окей?

— Да, конечно, — ответил я. — Слушай, Вить, я не спросил его про Самойлыча.

— Не они это, — категорически отрезал Бранк. — Он бы обязательно этого леща тебе кинул, чтобы на разговор заманить. Раз не стал, значит, этого леща у него в садке нет. Другие деда твоего взяли. Похоже, совпадение.

И отключился. Я посмотрел на часы, прибавил газу, и в ароматный вестибюль кафе «Онегинъ» я вошел за одну минуту до назначенного срока.

Лидия Терентьевна Нарцыняк уже сидела за одним из столиков некурящей половины зала, нервно посматривая на часы. Одета она была по последней парижской моде для немолодых и полных и выглядела, надо отдать ей должное, великолепно. Заметив меня, она призывно подняла вверх руку, и я поспешил к ее столику.

— А-арсений Андреевич, — как обычно, на свой несколько странный манер, без собственно приветственного слова поздоровалась она со мной.

В дополнение мне была протянута рука, повернутая в вертикальной плоскости примерно на 45 градусов, так, что поймешь, то ли для рукопожатия она протянута, то ли для поцелуя, то ли чтобы лучше был виден на среднем пальце бриллиант размером никак не меньше трех каратов, — раньше у нее я такого не замечал.

— Здравствуйте, Лидия Терентьевна, — сухо поздоровался я, проигнорировав ладошку с бриллиантом. — Рад видеть вас в добром здравии и еще на свободе.

Три года назад, когда мня знакомили с Лидией Терентьевной, это была во всех отношениях серая мышь- серая кофточка, чуть другого тона серого юбка, серый плащик, сероватая нездоровость на лице. Недавно похоронив мужа, она с помощью Князина только что перебралась с Дальнего Востока в Москву и заступила на ту самую должность в Министерстве. Надо отдать ей должное, всю жизнь работая вольнонаемным специалистом в армейских структурах, процесс она организовала быстро и грамотно. Ее непосредственный шеф в ранге начальника одного из департаментов Министерства поручал ей провести какой-нибудь ремонт в огромном министерском здании, мы выигрывали конкурс и делали работу, как положено, «откатывая» заказчику заранее оговоренный процент за то, что выбрал нас, а не любого из наших многочисленных конкурентов. Заказчиком этим был ее шеф (в юности он неплохо играл на баяне, да и сейчас, говорят, на пьянках иногда, развлекая сослуживцев, растягивал меха, отчего получил у нас за это конспиративную кличку «Гармонист»), подписывающий контракты и «процентовки» — акты выполненных работ, по которым нам перечислялись деньги. Он же назначал «откатный» процент, но озвучивала этот процент мне и принимала «откаченную» наличку госпожа Нарцыняк. Безусловно, по законам жанра начальник должен был с главной своей подельницей делиться, и очень скоро в Лидии Терентьевне начали быть заметными перемены к лучшем. Сначала взамен старому серенькому она сменила гардероб, отдавая предпочтение вещам от Fendi и Dior, а кожгалантереи — от Lоuis Vuitton и Bottega Veneta. Потом появились новая голливудская улыбка (похвалилась, что делала зубы в Вене, потратила «кучу денег») и, наконец, часы Rolex Oyster Lady из белого золота, каталожная цена 27 тысяч евро. Все это, конечно, появлялось постепенно, и мне было крайне интересно наблюдать за тем, как вслед за улучшениями во внешнем виде госпожи Нарцыняк происходили изменения в ее манере поведения. Все чаще в ее лексиконе начали появляться выражения типа «вы должны» и «это не обсуждается» применительно к все возрастающему проценту «отката», а в ответ на мои сетования по поводу растущих аппетитов она только пожимала плечами, показывала взглядом куда-то наверх и рассуждала о том, что последний контракт был выполнен нами далеко не точно в срок, в то время как наши коллеги (на огромном здании Министерства были далеко не единственными подрядчиками), работают, как швейцарские часы. Потом она устроила мне первый скандал, заставив сменить руководителя работ на объекте (прежний не выдержал ее визгливых придирок и разносов, которые она показательно устраивала при еженедельных обходах Гармонистом здания, и высказал ей что-то столь же справедливое, сколь и нелицеприятное). Потом, когда выигрыш нами одного из конкурсов повис на волоске из-за вмешательства конкурентов, которых Лидия Терентьевна не смогла «отсеять», и которые явно собирались торговаться «вниз» до упора, она совершенно в приказном тоне посоветовала мне «договориться» с ними. В ответ на мои слова, что это называется «коммерческий подкуп», статья 204 УК РФ, она ледяным тоном заявила, что в Москве в предложениях строительных компаний наблюдается избыток, и что ей в принципе неважно, с кем работать. Она совершенно забыла, что ее реноме в Министерстве создали именно мы, когда в самом начале пути очень недорого, быстро и качественно выполнили «затравочный» контракт, очень важный для заказчика, за что Гармонист получил личную благодарность Министра, а мы — ощутимый убыток. После этого репутация Л.Т.Нарцыняк и «ее» строителей больше не обсуждалась, и на нее (ну, и на нас) заказы посыпались. Но в деньгах мы отнюдь не купались, «откатывая» львиную долю прибыли и балансируя на грани рентабельности. Покупка, напрмер, часов за без малого тридцать тонн евро была для меня вещью немыслимой (и, слава Богу, ненужной), а вот благосостояние наших заказчиков (и г-жи Нарцыняк в том числе) росло прямо пропорционально нашим усилиям. И если с самого начала я относился к Лидии Терентьевне в высшей степени доброжелательно и даже тепло (ведь некоторым образом делали общее дело), то теперь я ее тихо ненавидел. А когда она без объяснения причин «слила» в высшей степени нужный нам контракт нашим конкурентам (позже выяснилось, что в этой компании работала ее сноха), больше про себя ее иначе, как «эта сука» я ее не называл. И рад бы был я послать их всех, кровососущих и бриллиантоносных, но на дворе был кризис, другой работы просто не было. Приходилось терпеть. Но потом работа на Министерстве закончилась, мы перестали контактировать, и в плане, как говаривал Великий комбинатор, «веры в человечество» я стал чувствовать себя гораздо лучше. И тут вдруг ее звонок, что есть заказ (около ста миллионов, поди плохо!), и нет надежной организации, которая все сделает и условия выполнит (то есть, не «накосячит» и «откатит»). Условия она со своим шефом оговорила «для наших партнеров» (вот сволочь!) необидные (двадцать процентов — это у них называется «необидные»), и что «по старой доброй памяти» (да задолбись она на конус такая «добрая память»!) она просит помочь. Подмывало «по старой памяти» послать, но рациональность требовала соглашаться. И вот — на тебе! Черт, надо было посылать.

Госпожа Нарцыняк обиженно отдернула руку, выгнула серпиком вниз рот (уж не татуаж ли она себе по контуру губ сделала, дура старая?) и, презрительно приподняв бровь, произнесла:

— Да как вы смеете со мной так разговаривать, господин… э-э… Костренёв? Я уже говорила, что мы от вас такого просто не ожидали! Так вляпаться, такой непрофессионализм! А если это теперь аукнется другим, так сказать, людям? Вы представляете, что будет? Наш уважаемый… э-э, ну, вы понимаете, кто? Так вот, он велел вам передать, что вы должны ситуацию срочно разрулить и, разумеется, за свой счет. И мы к этому не хотим иметь никакого отно…

Темнота внезапно застила мой взгляд, и я с трудом удержался, чтобы не швырнуть ей в лицо знаменитое пирожное-корзиночку, которым так славилась Онегинская кулинария, и которые в количестве трех штук лежали перед Лидией Терентьевной на блюдечке. Но на дипломатический тон меня уже точно не хватало.

— Вы не хотите иметь к этому никакого отношения? — прервал я очень злым шепотом ее гневный монолог. — Слышь, ты, свинка морская в плюмаже! Да если Питкеса, не дай Бог, «пригласят на посадку», он сдаст следаку всех вас троих — тебя, болонка ты фарфоровая, и Гармониста твоего заодно с баяном. Это ты должна была обеспечить, чтобы все было гладко, и заусенцы пошли в зоне твоей ответственности. А мы четко выполняли твои и Гармониста прямые указания. И всю историю отношений он сольет. С указанием номеров контрактов, сумм «отстега», процентов «обнала», дат «заноса» и всего-всего. Ему-то что, все равно присаживаться, а за содействие поблажка выйти может. А на фоне компании по борьбе с коррупцией из вас показательный процесс, глядишь, забабахать захочут. А Питкеса, как главного свидетеля обвинения, вообще выпустят по программе защиты свидетелей, как в Америке. Что? Вы будете все отрицать, а доказательств нету? А как часики за тридцатник «йоро» при зарплате полтинник рублями объяснять будем? Колечко вот это? Зубки? Пояснения давать придется, а там прессанут тебя не по конвенции прав человека, и посыплешься ты, как песочек в унитаз при мочекаменной болезни. И шефа своего туда же сольешь. А вот он скажет, что ничего не знал, он на баяне играл, и все стрелки на тебя переведет. А тут и Питкес подтвердит, что дела он имел только с тобой, и деньги отдавал тебе лично. На объекте он, как главный инженер, бывал, в кабинет к тебе ходил, все кивнут. И сидеть бы тебе, мамуля золотая, в одной с Питкесом камере, интеллектуально расти, так сказать, над собой, жаль только места заключения у нас для мужиков и баб раздельные. А на зоне ты, хоть и в возрасте, да чистая да ухоженная, будешь у сексуально-агрессивных соседок по бараку с аномальным содержанием андрогенов в крови пользоваться повышенным спросом. Вот такой у меня для вас, гражданка Нарцыняк, любовный гороскоп. Нравиццо?

Народу в кафе было мало, и говорил я негромко, но, видимо, настолько экспрессивно, что белорубашечник через два столика беспокойно закрутил головой в нашем направлении. Пришлось ему улыбнуться — мол, все в порядке, чувак. Правда, задержав взгляд на моей визави он, похоже, не поверил. И верно — давно я не видел в глазах человека такого испуга, — может быть, никогда. Мне даже стало немного совестно за свою неожиданно такую слишком уж злую тираду, — честно говоря, давно меня уже так не накрывало. Из цветуще-розового лицо Лидии Тереньевны стало серым, гораздо серее, чем тогда, при первом знакомстве. Губы ее дрожали, чашка в руке ходила ходуном. Чтобы чай не пролился на ее Fendi, я аккуратно перехватил чашку и с наслаждением сделал пару глотков, чтобы сдобрить внезапную сухость во рту, — чай, как и все в «Онегине», был великолепным.

— А теперь, Лидия Терентьевна, — примирительно улыбнулся я ей, — успокойтесь, и расскажите подробно, что знаете по делу.

Слезы потекли из глаз г-жи Нарцыняк, безжалостно смывая с ресниц макияж, и я протянул ей платок. Но какие-то его параметры Лидию Терентьевну не устроили, и она вытянула из сумочки свой… платок-не платок, а какое-то кружевное чудо с монограммой, явно шитое на заказ. С его помощью она принялась вытираться и приводить себя в порядок, трубно высморкавшись в завершении. Через пару минут ее взгляд снова обрел осмысленное выражение.

— Ну, зачем же вы так, А-арсений Андреич? — хрипловатым после слез голосом начала г-жа Нарцыняк. — После стольких лет… Я, право, не ожидала. Очевидно, что мы все, так сказать, в одной лодке, и выгребать нужно, разумеется, всем вместе.

Произнеся это, Лидия Терентьевна потянулась к чашке и, с удивлением обнаружив ее пустой, жестом позвала официанта.

— Будете что-нибудь, Арсений Андреич? — предупредительно спросила меня она.

Я покачал головой, и г-жа Нарцыняк на некоторое время выключилась из разговора, погрузившись в изучение меню, причем вышколенный официант принимал в этом изучении самое непосредственное участие, то и дело давая пояснения. Со стороны могло показаться, что идет процесс согласования свадебного меню человек на триста, а не выбор марки чая.

— Извините, Арсений Андреич, — наконец отпустив официанта, слабо улыбнулась мне г-жа Нарцыняк. — У них в меню больше ста сортов, без помощи разобраться совершенно невозможно!

И она воодушевленно всплеснула руками. Я смотрел на Лидию Терентьевну Нарцыняк, и мне хотелось выть. Человек сидит в тюрьме, а тут на высшем серьезе чай выбирают! Боже, ведь была же совершенно нормальная тетка, я помню! Что же превратило ее вот в эдакого монстра с зияющей пустотой на том месте, где у человека должна быть душа? Что, кроме времени, отделяет тогдашнюю офицерскую вдову от нынешней госпожи Нарцыняк? Ну, да, деньги, и немалые. Всего за три года они с ее милым шефом заработали только на нас больше сорока пяти миллионов рублей — полтора миллиона долларов! Думаю, не меньше им «откатили» все другие подрядчики, вместе взятые. Это три миллиона. «По честнаку», конечно, Гармонист со своей наперсницей вряд ли делился, но от четверти до трети, думаю, он ей с барского плеча отчинял. Это от семисот пятидесяти тысяч до миллиона. Долларов. Эта миловидная, чуть полная, очень хорошо одетая женщина, сидящая напротив меня, будучи простым менеджером в системе управления некоего непервостепенного госучреждения, была долларовой миллионершей. То есть, мне, бизнесмену, хозяину немелкой компании, обеспечивающей трудоустройство нескольким сотням человек, по личным доходам она была сильно не ровня. На западе люди с такой разницей в поступлениях селятся в разных кварталах в городах и в разных отелях на отдыхе. Миллион баксов на личном счете в каком-нибудь швейцарском или лихтенштейнском банке (или в банке, закопанной в огороде — в виде местечковой альтернативы) — это давно уже было мечтой жизни, вернее, материальной составляющей моей жизненной мечты. Миллион долларов делает вас свободным — в материальном плане, естественно. Эта сумма позволяет вам отгородиться от государства с его всегда подавительной по отношению к отдельно взятому гражданину системой высоким забором и класть на это государство «с прибором» — если, конечно, сидеть тихо и не высовываться. Такая сумма позволяет не нуждаться на старости лет достойно доживать свой век, не становясь частью огромного моря несчастных стариков и старух, кроме подачки, высокопарно именуемой пенсией, других доходов не имеющих. А в крайнем случае, если государство все-таки дотянет до вас свои щупальца, с такими деньгами можно просто свалить от этих сопливых осинок и доживать свой век в какой-нибудь недорогой цивилизованной и стране типа Болгарии, Чили или Индии.

Конечно, за двадцать с лишним лет моего занятия бизнесом у меня были времена, когда я «стоил» куда больше. Но, во-первых, три раза приходилось начинать практически с нуля, а во-вторых — тогда, раньше, деньги зарабатывались куда проще и быстрее. Все просто: было больше ниш, нетроганных участков для деятельности, — сейчас, как говорится, все «позанято». Да и пресс государства — легальный, налоговый, и нелегальный, взяточный — был куда легче. В начале девяностых бизнес с рентабельностью меньше семидесяти процентов бы неинтересен. Вы только подумайте — семьдесят процентов! То есть в каждом полученном рубле семьдесят копеек составляла чистая прибыль. Сейчас было очень хорошо, если оставалось семь, а то и пять, три. А еще компании бывало по несколько месяцев сидеть вовсе без подрядов, и немаленькую зарплату коллективу при этом я все равно платил — из резервного фонда, то есть из прибыли предыдущих объектов. То есть из денег, которые при другом раскладе я, как хозяин, мог бы использовать на личные нужды. Так что для меня свободный, экстрагированно-чистый миллион долларов уже много лет был некоей недостижимой мечтой, фата-морганой. Я так и решил: вот, заработаю заветный «лям» — чистый, свободный от необходимости сразу тратить его на то и на это, и — баста, можно и «пошабашить». Вот только времени до неизбежного «суши весла», когда уже не то, чтобы больше не захочется, а, скорее, «не заможется», оставалось все меньше. А г-жа Нарцыняк заработала эту сумму (нет, не заработала — получила!) за три года, просто исполняя свои прямые служебные обязанности, еще зарплату с премиями за это имея! И — ни копейки налогов, разумеется. И из нормального (может быть, даже приличного) человека стала черт-знает-кем. И я испытал внезапный приступ глубокого удовлетворения, что пять минут назад, наконец-то, разговаривал с этой женщиной так, как, по моему мнению, она этого заслуживает.

— О, да, насчет лодки — это я согласен, — подпустил я сарказму. — Надо только добавить, что лодка эта с сегодняшнего утра стремительно несется к водопаду. И, чтобы выгрести, нужны усилия всех гребцов, а не так, что кто-то мышцу напрягает, а кто-то ножки свесил и на гармошке поигрывает. Хотелось бы, чтобы вы передали это своему высокомузыкальному шефу. А сейчас расскажите, как было дело.

События развивались так. Еще в пятницу я последний раз разговаривал с Лидией Терентьевной и интересовался у нее, все ли в порядке с понедельничным мероприятием. «Все в полном порядке, А-арсений Андреич, не беспокойтесь. К конкурсу допущены всего три фирмы. У одной не все виды работ есть в приложении к лицензии, и на этом основании мы их снимем. У другой тоже что-то не так, — как говорит наш любимый шеф, «запятые не того цвета», ха-ха! Вы уезжаете? Надолго? Езжайте спокойно, все будет а-атлично!» — голосом беспечным, как взмахи крыльев майской бабочки, напутствовала меня госпожа Нарцыняк (видимо, уже пересчитывая в уме свою долю). Не могу сказать, что подозревал, что все пойдет не так — слишком уж безоблачным было небо над головой, грому взяться было, вроде бы, совершенно неоткуда — но вот как-то скребло под ложечкой. Правда, это были опасения рода, что в последний момент всплывет какая-нибудь дурацкая ошибка — подписи нет в нужном месте, или гарантийный взнос бухгалтерия не туда перевела, такое уже не раз бывало. Но что будет та-а-кое я, конечно, не предполагал. В пятницу вечером на некую девушку Веронику, сотрудницу Лидии Терентьевны, вышел представитель той самой второй по счету фирмы, допущенной к участию в конкурсе, у которой было что-то не то в лицензии. Называлась фирма «РеставР». Ребята из «РеставРа» объяснили девушке, что изучили статистику торгов по Министерству за последние три года и сделали вывод, что компания «Арми-Строй», скорее всего, является потенциальным фаворитом — проще говоря, существует коррупционный сговор. Они, ребята эти, не против коррупционных сговоров — сами такие, правила игры знают и не собираются их нарушать. Но дело в том, что с точки зрения реставрационных работ у них, ребят этих, куда больше регалий, чем у «Арми-Строй», и по идее, конкурс-то должны выиграть они. Но ведь выиграет «Арми-Строй», так за счет чего? Проанализировав свою заявку, ребята нашли в ней всего одну потенциальную «дырку» — отсутствие некоего вида работ в лицензии. Но по какому-то там недавнему постановлению наличие этого вида работ у компании-претендента необязательно, потому что работы эти может выполнить специализированная организация на субподряде. Поэтому в случае выигрыша «Арми-Строй» «РеставР» подаст апелляцию, результаты будут отменены, и конкурс будет переигрываться с непредсказуемыми последствиями. Нет, ребята из «РеставРа» не собираются нарушать сложившиеся связи и лезть со своей лопатой в чужой огород. Но они тоже не лохи поселковые и считают, что в этой ситуации им причитается компнсация. Поэтому они просят полтора миллиона наличными непосредственно перед началом конкурса, и гарантируют свое невмешательство. Девушка Вероника кивнула, сказала: «Угу, поняла» и побежала разыскивать шефиню. Но, на беду, Лидия Терентьевна в этот пятничный вечер была на каком-то пафосном концерте в Лакшери Виллидж на Рублевке, звонки Вероники увидела уже заполночь и перезванивать не стала. Утром в субботу она — дура пустоголовая — о звонках подчиненной вообще забыла. И если бы Вероника не напомнила о себе сама, то ничего и не было бы, но обязательная девушка позвонила. Лидия Терентьевна напряглась, но вместо того, чтобы сразу связаться со мной (я был еще в аэропорту), начала названивать Гармонисту. Тот тоже сначала не отвечал, потом думал, потом дал указание, что проблему надо решать скорее всего, так, как предлагает «РеставР», но чтобы это ни в коем случае не было из их, заказчика, доли. И чтобы Нарцыняк позвонила мне и передала мне такое прямое его указание. Но и тут инициативная Нарцыняк мне не звонит, а дает указание Веронике связаться с «вымогателями» и «понизить» их до миллиона, — ведь это из денег подрядчика и, значит, она делает доброе дело! Девушка звонит и выполняет указание шефини с точностью до ста тысяч. И только после этого Лидия Терентьевна набирает мой номер. Но я уже был в Турции, вовсю общался с Ивой, и севший айфон был мне глубоко пофигу. Тогда Нарцыняк звонит Питкесу. Самойлыч перезванивает мне и тоже, что называется, «целует пробой». Не зная, выйду ли я вообще до понедельника на связь, он принимает решение следовать прямому указанию заказчика и командует Павлику в понедельник утром привезти деньги к зданию Министерства. Обо всем этом Самойлыч докладывает г-же Нарцыняк, и та «с чувством долга» забывает обо все этой суете до утра понедельника. Какого черта старый еврей не дозвонился до меня в воскресенье, когда я включил телефон?» — злил я себя самого. Ведь признаки подставы налицо — по крайней мере, сейчас это было очевидно. Первое — запросили очень мало, вполне могли стребовать миллионов пять. Второе — слишком легко согласились на уменьшение суммы, но до миллиона «скатываться» не стали, видимо, чтобы не вызвать подозрений. В общем, наживка явная. Но святая душа Питкес вряд ли это «словил», а из врожденной интеллигентности (начальник отдыхает, отключил телефон, не хочет, чтоб его беспокоили, на мостике я, значит, мне и принимать решение) позвонил один раз, не дозвонился и больше не стал. И даже что-то, предположим, подозревая, в понедельник из порядочности и интеллигентности Питкес «под танк» Павлика посылать не стал, а понес «котлету» сам. Конечно, в данном случае речь не о том, кто «более ценный член экипажа», а кто менее; если бы взяли Павлика, я бы сейчас точно так же напрягался по его поводу. Другое дело, что Павлик — отставной офицер, бывал в переделках, его прессовать — упрессуешься. И Питкес — старый, не очень здоровый еврей-интеллигент. С этой точки зрения лучше бы был Павлик. Но история, как известно, с сослагательным наклонением не в ладах. В общем, на передаче «котлеты» Питкеса и «приняли». После чего старший группы, представившийся майором Ставрасовым («еще один майор!» — мелькнуло у меня), нашел госпожу Нарцыняк, уже рассаживающуюся в президиуме конкурсной комиссии, и прямым текстом посоветовал мероприятие отменить, потому что конкурсанты задержаны по подозрению в нарушении коррупционного законодательства.

— Что, так и сказал, «коррупционного законодательства»? — хмуро переспросил я.

— Ну, да, — ответила г-жа Нарцыняк, но было видно, что в формулировке она не уверена.

Я кивком головы велел ей продолжать, и Лидия Терентьевна поведала, что она поинтересовалась, все ли конкурсанты нарушили законодательство? «А сколько их у вас?» — спросил майор, на что г-жа Нарцыняк сказала, что трое. «Нет, не все», — подумав, ответил майор.

— Тогда я спросила у него, не будет ли правильным, если мы объявим победителем невиновного претендента? — радостным голосом, видно, и сейчас восхищаясь собственной сообразительности, проложила Лидия Терентьевна.

У меня комок воздуха встал в горле комом. Г-жа Нарцыняк не только сразу же после получения весьма невнятной информации списала нас со всех счетов, но и полагала такое свое решение совершенно правильным и удачным со всех точек зрения. «Вот же сука!» — подумалось мне.

— И что же майор? — с усмешкой, напомнившей мне термин «сардоническая», поинтересовался я.

— Майор сказал, что определением виновности у нас занимается суд, и поэтому во избежание недоразумений сейчас он настоятельно рекомендует нам проведение оглашения результатов отложить, — с нотками благоговения в голосе ответила Лидия Терентьевна.

Я снова усмехнулся, на этот раз про себя — охотничий пес оказался лояльнее к жертве, чем тот, кого жертва считала «своим». А Лидия Терентьевна Нарцыняк, пожав плечами, что, видимо, означало: «Вроде, все», с чистой совестью принялась за чай.

— И все? — удивился я. — То есть, вас никого не тягали? Веронику эту вашу?

С видом испуганной и ничего не понимающей совы г-жа Нарцыняк замотала головой.

— Так чего ж вы мои звонки сбрасывали, эсэмэски слали? — раздраженно спросил я. — Я понял, что вы тоже там вовлечены во все это, в одном кипятке варитесь!

— Нет, ну, то есть, да, мы тоже были вовлечены, — содержательно зачастила она. — Мы занимались решением вопроса, как нам теперь быть с этим контрактом, ведь мы хотели срочно начинать работы, что говорить начальству и все такое прочее.

И госпожа Нарцыняк возвела на меня свои совершенно честные и чистые глаза. Да, уж: даже в такой момент ничего, кроме вопроса, а кто же теперь им откатит, этих людей не интересовало. Брезгливо захотелось отодвинуться подальше, плюнуть, уйти, но нужно было «через не могу» продолжать общаться в попытке что-то еще выяснить. Хотя, видимо, госпожа Нарцыняк больше ничего не знала. Черт, небогато, в общих чертах я и сам все так себе и представлял.

— Значицца, так, — совершенно автоматически копируя интонации Глеба Жеглова, начал я. — Как я вижу это дело. С Питкесом все понятно, дальше непонятно ни с кем. «РеставР» — правда «честные фраера», попавшиеся сами на своей жадности и нас подтянувшие, или ментовская подстава? Неизвестно.

— А есть разница? — решила внести свою лепту в обсуждение г-жа Нарцыняк.

Пришлось объяснять, что разница огромная, причем именно для заказчика. Потому, что если менты пасли «РеставР», то разговор последних с Вероникой может быть или зафиксирован, или нет. А если «РеставР» — это и есть менты, то разговоры с Вероникой записаны точно, в том числе и торговля по поводу суммы, и окончательное наше согласие на предложенную схему. И о, что Веронику сегодня не дергали, ни о чем не говорит, ее могут привлечь в любой момент расследования уголовного дела, и она, не будь дура, одна за всех отдуваться не станет, сдаст всю «вертикаль».

— А что, будет уголовное дело? — слегка дрожа связками, поинтересовалась Лидия Терентьевна.

Я внимательно посмотрел на нее — дура неисправимая. Надо же, сколько чудесных качеств в одном флаконе! Ну, получай!

— Конечно, — твердо ответил я. — Если потянут всех, то есть не просто коммерческий подкуп одной организации другой с целью получения конкурентных преимуществ, а организация преступного сообщества с целью хищения государственных средств в особо крупных размерах, то это лет по пятнадцать организаторам, а раньше вышку давали. Кстати, здесь еще и дача взятки, и получение, и понуждение к даче, целый винегрет. Мало никому не покажется. Вам особенно.

Лидия Терентьевна опять окрасилась во все оттенки серого и вдобавок принялась икать. Официант сам подбежал со стаканом воды. Я же нагонял на нее жуть специально, получая от ее испуга глубокое моральное удовлетворение. Но надо было с этим заканчивать, а то еще и до обморока так дело дойдет. Не видя больше никакого прока в продолжении разговора, я взял у госпожи Нарцыняк номер телефона Вероники, пообещав ту проинструктировать, и распрощался, посоветовав «держать язык за зубами». Выйдя из «Онегина», я в стрельчатое окно заведения увидел, как Лидия Терентьевна Нарцыняк, еще не обретя своего привычного цвета, для успокоения нервов уже что-то заказывала из меню подобострастно склонившемуся перед ней официанту.

Глава 5. …sed Deus disponit

Глава 5.

…sed Deus disponit.

Я сел в машину, после прохладного «Онегина» сразу облившись потом. Завел двигатель, чтобы включился кондиционер, и скоро стало полегче. Ярко выраженных дел на сегодня больше не было, но звонков нужно было сделать еще кучу. Как раз будет чем заняться по дороге к дому.

Так, первое — где же, наконец, Джоя Питкес? Неужели Павлик до сих пор ее не нашел? Я набрал его номер. «Стою рядом с Джоей Борисовной, — рапортовал Павлик. — Она уходила на обед, только что вошла в офис. Могу передать ей трубку!» «Молодец, все-таки, вояка, если вылезем из этой передряги, надо зарплату ему повысить!» — подумал я о Павлике, и сказал вслух: «Давайте!»

Я долго пудрил девушке мозги по поводу того, как и за что Самойлыча задержали — нет, вполне законно, но совершено случайно и по абсолютнейшему недоразумению. Я старался максимально «прокачать» девушку, чтобы даже если бы «следак» вдруг вздумал открыть ей реальные обстоятельства задержания отца, она бы ему просто не поверила. В этом вопросе я очень надеялся на ее генетическая память: тысячелетия юдофобии и преследований сформировали у представителей еврейской нации много априорных, въевшихся в гены реакции, в том числе что-то вроде: «арестован — значит, невиновен». Я очень рассчитывал, что мои усилия по такой своего рода «вакцинации» не будут напрасными, и девушка даже при худших обстоятельствах не поверит в виновность отца, не будет заражена страшным вирусом разочарования им. «Я все поняла, — умненьким голосом подвела под разговором черту Джоя. — Когда человек из полиции позвонит, я все скрупулезно зафиксирую и перезвоню вам. И не беспокойтесь, Арсений Андреевич: папа о вас настолько безоговорочного мнения, что я бы никогда не поставила слова, услышанного от какого-то полисмена, выше ваших!» Я восхитился- Джоя поняла все, что я ей пытался объяснить, и четко дала мне это понять. Я белой радостью позавидовал родителям, имеющих таких разумных детей, и положил трубку с чувством глубокого удовлетворения — на этом фронте все было в порядке. Теперь нужен был «шапира».

Таковой в поле моего зрения был только один — Ведецкий Александр Алексеевич, но это был лучший стряпчий, с которым лично меня сводила жизнь. Он не был «звездой» московского адвокатского небосклона, однако имел собственную контору, правда, настолько небольшую, насколько это в принципе возможно — он сам, помощница Катя (он, смеясь, называл ее «старшая» или «любимая» помощница) и секретарша Женя, она же помощница «младшая». С этой невеликой командой адвокат Ведецкий обслуживал весьма узкий круг доверителей, и к расширению этого круга не стремился. Наверное, потому, что и это количество обеспечивало Александру Алексеевичу весьма приличный уровень доходов, — зимой он ездил на Audi Q7 в топовой комплектации, летом по Москве предпочитал передвигаться на винтажном Харлей-Дэвидсоне (стоимостью едва ли не дороже Audi), на руке носил, меняя, Maurice Lacroix, Rado и Hublot. Одевался адвокат всегда очень недешево и стильно, а его цвета «перец с солью» волосы и усы a-la Фредди Меркьюри всегда были словно только из-под ножниц дорогого стилиста. Из скупых и редких упоминаний о своих доверителях выходило, что люди это калибром — не мне чета, могли бы себе позволить услуги любой «звезды» класса Резника или Падвы, но годами работали с Ведецким. Не потому ли, что Александр Алексеевич любил говаривать, что выигрывать все невозможно, но уж если он берется утверждать, что выиграет то или иное дело, то это случается с вероятностью 99 из 100 — один процент он оставлял на ситуацию, когда судья «взял» от обеих сторон, и оппоненты дали больше. «Кстати, это и есть апофеоз «соревновательности» судебного процесса в современной России!» — смеялся он, при этом его всегда прищуренные глаза оставались холодными и внимательными.

Знались мы с ним давно, лет уже около двадцати, когда Александр Алексеевич не весьма еще преуспевал, будучи на побегушках у какого-то тогдашнего адвокатского светилы. Знакомство же мое с ним вышло совершенно случайным — на своей Ниве Ведецкий в сложной ситуации стукнул мою машину, — я тогда «бомбил» и сунулся в толчею у обочины за потенциальным клиентом. Он отъезжал от бордюра, поэтому был виноват и не спорил с этим. Страховки не было ни у одного из нас (молодежи: ОСАГО тогда еще не ввели, представляете?!), и вызывать ГАИ смысла не было ни для одной из сторон. Я тоскливо смотрел то на свое погнутое крыло, то на его Ниву с проржавевшими порогами, — было ясно, что получить от виновника справедливую компенсацию на месте было делом в высшей степени маловероятным. Мой «подельник» стоял рядом и молчал, видимо, ожидая, что скажет пострадавшая сторона. «Двести долларов», — наконец, решился я, на предмет возможной торговли увеличив максимальный ущерб раза в полтора. «Могу предложить четыреста восемьдесят пять рублей», — сказал в ответ он, изучив содержимое своего кошелька. Я матюкнулся, отрицательно покачал головой и начал звонить в ГАИ. Тогда «подельник» сделал мне контрпредложение: вызов ГАИшников ему «как серпом», потому что техосмотр просрочен, а разницу между спросом и предложением он предлагает компенсировать бесплатным оказанием адвокатских услуг, как только у меня в таковых возникнет надобность. И протянул мне визитку, на которой значилось: Ведецкий А.А., Московская городская коллегия адвокатов, адвокат. Я удивился про себя: воистину, коли повезет, так и у себя под подушкой чужой лопатник найдешь! Дело в том, что в тот момент я, наверное, первый раз в своей жизни очень нуждался в адвокате. В связи с тогдашним кризисом в делах я с полгода назад продал одному случайному «перцу» служебную Волгу, оформленную на меня, как на физлицо. Продал, как тогда водилось, «по генеральной доверенности», то есть без снятия с учета и переоформления прав владения. А неделю назад я получаю повестку в суд по иску о причинении ущерба в результате ДТП, где ответчиком на немалую сумму почти в полторы тысячи долларов значусь я. Я позвонил по приложенному телефону истцу и выяснил, что месяц назад на в него въехали неустановленные личности на бывшей моей Волге. Отрикошетировав от Москвича пострадавшего, Волга отлетела под КамАз, и под ним померла, превратившись в груду металлолома. Водитель и пассажир, по чуду оставшись целы и почти невредимы, машину бросили и с места ДТП скрылись. Поскольку кто был за рулем, установить возможным не представлялось, владелец Москвича сделал мне «предъяву», как владельцу Волги. Я аж присел — полтора косаря гринов для меня тогда были неподъемные деньги. С трудом я дозвонился тому «перцу». Он, будучи в полуумат, сначала долго не мог понять, кто я и чего от него хочу, а потом с перебоями и зависаниями поведал, что месяца через два после нашей с ним сделки он стукнул на Волге каких-то «пацанов», те на него наехали, наваляли люлей, а Волгу отобрали. С тех пор «перец» с горя бухал, с Волгой, по сути, распрощался и вообще забыл об обстоятельствах, с нею связанных. Люди знающие подсказали мне, что не явиться в суд означало дело точно проиграть, и тогда жди судебных исполнителей. Но уж если идти, то с адвокатом. Так А.А.Ведецкий стал моим стряпчим. Дело он выиграл, взяв в нотариальной конторе копию выданной мной генеральной доверенности и на ее основании «переведя стрелки» на «перца», которого суд и признал надлежащим ответчиком по делу. И сэкономил мне полтора «килобакса». Лично я сразу смекнул, что в своем деле этот человек пойдет быстро и далеко. С тех пор мы не то чтобы дружили, но поддерживали очень хорошие отношения. Я время от времени я прибегал то к консультациям, то к более весомой помощи Ведецкого, которую он всегда оказывал «по первому свистку», хотя уже не бесплатно, разумеется. И с каждым разом я отмечал, что часовая ставка Александра Алексеевича вновь выросла. С годами в компании настоятельной стала потребность в постоянном адвокате, но Ведецкий стал уже настолько крут, что нанимать его на постоянное юридическое обслуживание было непозволительной роскошью. Поэтому для дел повседневных мы держали «мальчика» Юру с юридическим образованием (сразу получившего прозвище «Де-Юра»), прибегая к помощи Ведецкого только в серьезных случаях. Сейчас случай был не просто серьезный, а — крайний. Об одном я молил удачу: чтобы в эту жаркую ленивую пору адвокат не оказался в отпуске.

Но в этот макро-невезучий день микро-удача явно была на моей стороне: Александр Алексеевич был в Москве. Все серьезно выслушал, потом, как всегда, сначала спросив: «Это все?», ответил:

— Ну, что тут можно сказать, Арсений Андреевич? Собственно, пока ничего сказать нельзя, критическая, так сказать, масса данных отсутствует. Надо встречаться с Борисом Самойловичем, со следователем, выяснять обстоятельства дела и тогда выстраивать линию защиты. Смогу ли я завтра выступить адвокатом Бориса Самойловича? Ну, что называется, только для вас, Арсений Андреевич. Нет, не подумайте, что я надуваю щеки, просто у меня завтра весь день довольно плотно расписан, но к счастью, нет судов, которые перенести было бы невозможно. Я уже прикинул, что смогу перекроить свое расписание, и в девять — девять тридцать быть там, где нужно. Да, здесь возникает вопрос, куда ехать? Следователь еще не звонил? На самом деле это очень хорошо, на мой взгляд, это косвенное свидетельство того, что им до сих пор не удалось «расколоть» человека. Как это «расколоть»? Да очень просто: в течение 24-х часов после задержания человека должны допросить. Но допрос должен производиться в присутствии защитника, которого у Бориса Самойловича пока физически нет. Тогда следователь может позвать дежурного государственного защитника (которому, не надо объяснять, интересы задержанного глубоко пофигу, потому что получает он за такую свою работу аж четыреста рублей в день минус подоходный). Но — формально — адвокат налицо и, значит, можно допрашивать. По сути — типичное беззаконие, но на бумаге все соблюдено. А от показаний, данных в присутствии адвоката, очень трудно отказаться, практически невозможно. Так что тут наш Борис Самойлович должен сказать, что этому адвокату он не доверяет, и что давать показания будет только в присутствии «своего» адвоката. На вопрос следователя: «Так и где?» Борис Самойлович отвечает: «Так вы ж еще не позвонили моим родственникам и не сообщили, что я задержан. Как в анекдоте: «Почэкайтэ, хлопцы, зараз усэ будэ!»[i] И если бы наши, как я их называю, левоохранители, провернули бы с Борисом Самойловичем такую штуку, то, я думаю, они бы давно бы уже позвонили. Но я надеюсь, что Борис Самойлович понимает, что друзья с воли его не бросят, и следакам на такую «мулю» его не словить. А, может, и не стали они трюк с подставным адвокатом раскручивать. И хоть они со звонком, как правило, тянут, потому что это тоже своего рода психологическое воздействие на задержанного, но до конца дня позвонит следак обязательно, не позвонить — серьезный «косяк». С передачей информации, говорите, у вас все налажено? Ну, и отлично! Как его дочь вам отзвонит, сразу звоните мне. Нет, Арсений Андреевич, ну как я могу вам в таком деле отказать? Во-первых, вы же мой первый клиент, а такое, как первая любовь, не забывается, ха-ха! А во-вторых, вы просто уже не успели бы найти никого другого, а оставить человека без защиты в таких обстоятельствах никак нельзя. Первая ночь в камере для задержанного — это шок, и если утро не встретит его солнечным лучом в лице своего, надежного адвоката, человек, если до сих пор и держался, может сломаться. Тогда ему уже трудно будет отказаться от услуг навязываемого защитника, он расстроится, и на первом допросе левоохранители получат в его лице податливый кусок теста. Не будем же мы делать им таких подарков, верно? Он знает меня в лицо? Ну, да мы несколько раз встречались у вас в конторе. Так что передайте его дочери, чтобы сказала следователю, что адвокат будет, пусть смело называет мою фамилию. Да, будем надеяться, что Борис Самойлович не посыплется раньше времени. Хотя вот что я думаю: люди как он, в возрасте, помнящие Сталина, читавшие Шаламова и Солженицына, думаю, прекрасно понимают истинный смысл слов: «Молчанье — золото». Да и физиономистически, насколько я помню, он, что называется, «мощный старик». Так что на этот счет я почему-то особо не беспокоюсь. Что я буду ему советовать? Ну, это по обстоятельствам. Но, разумеется, ни о каком коммерческом подкупе или, не дай бог, о взятке и речи быть не может. Думаю, что Борис Самойлович вез деньги, чтобы дать их кому-то взаймы, или, наоборот, отдать долг. Поскольку он почему-то начал их вручать незнакомому человеку, могу предположить, что деньги эти были не его, а… Да, например, ваши. И вы, поскольку вы уехали в субботу отдыхать, попросили Бориса Самойловича завезти в понедельник утром эти деньги на Министерство. Там его должен был найти ваш знакомый, с которым вы договорились, что сделаете ему одолжение, сказать, что он от вас, и получить у Питкеса деньги. В лицо Питкес вашего знакомого не знает, и когда к ему подошел человек с разговором о деньгах, с чистой совестью вручил ему «котлету». Все, состав преступления, так сказать, отсутствует. Примерно так. Белыми нитками шито? А это пусть они доказывают. В соревновательном процессе они лохи, со времен «троек» привыкли строить обвинение на признании задержанным своей вины. Помните: Regina Probationum — царица доказательств? Так что, посоревнуемся. Одно дело, если у них есть, к примеру, записи разговоров этой Вероники с Питкесом, причем записи высокого качества, где все можно разобрать и идентифицировать собеседников. Если же нет — дело совсем другое. Причем то, что никого от заказчика сегодня, как вы выразились, «не тягали», на мой взгляд, говорит о том, что записей таких нет. В общем, завтра посмотрим. Да, девушку Веронику проинструктируйте, что если ей будут звонить или вызывать, пусть сразу вас информирует. А по поводу наезда на вашу контору — я так понял, что подключен ваш товарищ из полицейских сред? Ну, вот и хорошо, может статься, что там все урегулируется на уровне «междусобойчика», и моя помощь не понадобится. В любом случае, нужно дождаться повестки, и тогда будем думать. О деньгах — конечно, договоримся, я на этот счет совершенно не беспокоюсь, давайте сначала дело сделаем. Ну, все, Арсений Андреевич, я постоянно на связи, жду вашего звонка. До свидания.

Я даже перекрестился — перефразируя название известной китайской картины-агитки, изображающей преемника Мао-Цзе-Дуна Хуа-Го-Фэна у постели умирающего гуру китайской революции, можно сказать, что когда дело было в руках Александра Алексеевича Ведецкого, я был спокоен. Я тут же перезвонил Джое с информацией об адвокате, и наши с ней звонки практически столкнулись в эфире. Без нюней и соплей Джоя обстоятельно доложила мне информацию: звонил следователь, представился Николаем Геннадьевичем Ставрасовым, майором Управления экономической безопасности и противодействия коррупции ЦАО Москвы. Сказал, что, мол, ваш отец задержан по подозрению в совершении преступлений по статье 204, часть 2, содержится в ИВС (изоляторе временного содержания) по адресу: Средняя Калитниковская, 31. Спросил про адвоката, сказал, что тому лучше подъехать пораньше, часам к восьми, чтобы уложиться с началом допроса в процессуальные нормы. Что если адвоката не будет до 10–00, задержанному будут предоставлять государственного защитника. Сказала, что говорил следователь монотонно и безэмоционально, явно был усталый, хотел побыстрее закончить разговор. Оставил номер своего мобильного, просил позвонить, если появится ясность по адвокату. Голос Джои дрогнул только в самом конце. «Я посмотрела, что такое 204-я статья, — сказала девушка. — Арсений Андреевич, вы ведь не оставите папу без поддержки?» У меня комок подступил к горлу, я в самых превосходных тонах разрисовал Джое адвоката, который с завтрашнего утра будет защищать ее отца, и когда мы прощались, она уже успокоилась. Разумеется, всю информацию я сразу же передал Ведецкому. Когда мы прощались, я уже подъезжал к дому, и девушке Веронике звонил, уже паркуясь. Я представился, после чего (от греха подальше) попросил перезвонить мне с какого-нибудь другого номера. Вероника дисциплинированно набрала мне, видимо, с домашнего, но когда я начал излагать суть дела, сделала «большие глаза». Я даже не очень удивился: госпожа Нарцыняк предупредить своею подчиненную о моем звонке, разумеется, забыла. Мои заверения в том, что ее начальница в курсе всего, не произвели на Веронику должного впечатления. Пришлось приводить девушку в чувство парой резких фраз, после чего инструктаж пошел как по маслу. Закончив, я откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза и длинно удовлетворено выдохнул, как человек, имеющий полное право на «чувство выполненного долга».

На улице, оказывается, был уже вечер, и даже немного посвежело. Маринин Ниссан Кашкай уже стоял на своем месте, но раскаленный еще капот указывал, что вернулась жена домой буквально вот-вот. Я пешком поднялся на свой четвертый этаж, на ходу борясь с вставшими враскоряку в кармане ключами, но они не понадобились, — Марина, как это часто было, когда она возвращалась домой совсем уже в запарке, дверь за собой не заперла. Входя, я уже хотел привычно понудеть ей о недопустимости в наше неспокойное время подобных проявлений гостеприимства, но с порога меня встретил шум льющейся воды — Марина была в ванной. Чтобы не испугать жену, я приоткрыл дверь и легонько постучал в матовое стекло. Пластиковая шторка на ванной приоткрылась, и в образовавшуюся щелку, как зверек из норки, выглянула распаренная Маринина физиономия с намыленной головой. Я приветственно помахал банщице рукой.

— Привет, приве-е-ет! — овечкой проблеяла в ответ жена, щуря глаза из-под облачка пены на бровях. — Я прибежала все в мыле, как лошадь, думала, успею до тебя. Перетаскай, пожалуйста, пакеты на кухню, я скоро.

И, состроив потешную мордочку, зверек снова скрылся в своей полной пара норке. Непрозрачность тяжеленных магазинных пакетов не могла скрыть обилия вкусностей в них, и толком некормленный со вчерашнего обеда желудок бурно взбурлил соком. Оно и к лучшему, помогло хоть немного отвлечься от событий сегодняшнего дня, грохотавших, как огромные чугунные вагонетки, в моей голове. В ожидании кормежки я примостился в кресле, погрузившись в анализ этого своеобразного соревнования раздражителей, идущих из головы и желудка, каждый из которых стремился взять надо мною верх. Из ванной в пушистом белом халат, в таком же белом полотенечном тюрбане на голове, вся удивительно похожая на плюшевую игрушку, выскочила Марина, но неожиданно сошла с траектории, ведущей прямиком на кухню и, пробегая мимо меня, протянула руку и взъерошила волосы мне на голове. Я встрепенулся, вынырнул из себя, попытался поймать шалунью за подол халата. Марина, взвизгнув, увернулась, притормозила на середине комнаты и, исполнив нижней частью спины что-то из репертуара Mouline Rouge, скрылась на кухне, сдув с ладони в мою сторону воздушный поцелуй. Из-за двери сразу же раздался сковородочно-кастрюлечный лязг, захлопали дверцы кухонного гарнитура, зашумела, как авиатурбина, вытяжка над плитой. Вскоре с оттуда потянулись умопомрачительные запахи жарёжки-варёжки, а вслед за ароматами в приоткрытую дверь появилась Маринина физиономия и, хитро поводив вправо-влево глазами, сказала: «А повода, случайно, никакого нет? Я бы, честно говоря, выпила бы чевоньть без отвращения!» Я не стал распространяться о количестве поводов для выпить, имеющихся у меня, и просто кивнул. И пока я, наморщив лоб, теребил себе нижнюю губу, задумчиво рассматривая сквозь затемненную дверцу винного шкафа свою невеликую виную коллекцию, Марина с кухни позвала: «Дзынь, дзынь, дзынь, третий звонок! У кого билеты, займите свои места!» Я с сожалением оторвался от процесса любования бутылочными горлышками, затянутыми, как спортсмены в трико, в черную, красную и бордовую фольгу и, вытянув из прохладной темноты первую попавшуюся (это, кстати, оказался пощаженный мною вчера Шамбертен, — знать, пришла-таки его пора!), поспешил на зов.

В центре стола царила огромная миска с овощным салатом (помидоры — бакинские, огурчики- из Краснодара, нарезанный тонкими кольцами лук — настоящий ялтинский, а не поливавшаяся в процессе роста чернилами подделка красно-фиолетового цвета, сдобрившее все это светофорное многоцветие ароматное оливковое масло родом, разумеется, с Крита, не какая-то дешевая испанская подделка!), рядом на большом блюде переливались десятками оттенков желтого куски разломленной руками свежайшей тандырной лепешки. Еще шкворчащие, только со сковородки, ломти говядины уже исходили чуть кровянистым соком в тарелках, звонко и по-металлически поблескивали приборы вокруг них; тоже звонко, но совсем по-другому искрилось стекло огромных, граммов на семьсот, пузатых бокалов на высокой тонкой ножке. Две бутылки настоящего Боржоми (контрабанда!) пускали струйки мелких газовых пузырьков со своей стороны темно-зеленого стекла. Марина, уже без тюрбана, с рассыпанными по белым махровым плечам антрацитовыми спиралями еще не высохших волос, сложив руки на груди, с торжествующей улыбкой смотрела на меня сквозь густой флер семейного уюта, витавшего над этим великолепием. На этом полотне с названием «Простое счастье» не хватало двух вещей — красного вина и хозяина дома. Я не стал тянуть ни с тем, ни с другим, быстро откупорил бутылку, радуясь тому, что на декантирование этого нежного порождения Пино-Нуара не нужно терять время, и разлил по бокалам светло-бордовую с алым оттенком жидкость. «За тебя!» — подняла Марина тост. Я перегнулся через стол, поцеловал ее в губы, ответил: «Люблю тебя! За нас!»

Все было просто великолепным — вино, мясо, хлеб, овощи. Минут пять я просто наслаждался едой, и даже все тревоги сегодняшнего дня отступили куда-то далеко на задний план. Но вслед за первым насыщением все неизбежно возвращается назад, и сделать с этим ничего нельзя. Наверное, это возвращение из безмятежности каким-то образом отразилось на моем лице, и Марина заметила это.

— Чего тебя с утра сегодня обыскались-то? — спросила она, пригубливая вино. — Мне показалось, что у вашей Фенечки голос был какой-то слишком уж возбужденный.

Рассказывать жене все не было ни необходимости, ни целесообразности, она всегда из-за моих проблем очень переживала. Поэтому про «маски-шоу» в офисе я решил просто умолчать, а историю с арестом Питкеса несколько трансформировать. У вполне способной к анализу Марины запросто мог родиться вопрос, чего это я был на отдыхе такой недоступный. Поэтому о том, что «занос» денег на Министерство родился спонтанно, я умолчал, а арест Питкеса представил так, что подвел опоздавший на работу Павлик, и в капкан угодил Самойлыч.

— Безобразие! — на «полном серьезе» отреагировала Марина. — Как ты теперь строить будешь без Самойлыча? И вообще, что с ним теперь?

Я успокоил Марину, что с помощью Ведецкого рассчитываю вытащить старика в самые кратчайшие сроки, но она не унималась.

— А Павлик твой этот что ж такой козел? Важные дела, а он опаздывает? А, может, он знал, что там засада, и специально не пришел вовремя?

Я высмеял женино увлечение теориями заговора, но ее это не убедило.

— Ну, не знаю, не знаю, — с сомнением покачала она головой. — Но ты по крайне мере уволил его? Если бы кто-то из моих девок учинил мне такую подставу, я бы сразу же выгнала бы сучку на хрен! А ты всепрощающей дланью своей так и будешь всех покрывать, пока так не накосячат, что и исправить будет нельзя?

Я заверил разбушевавшуюся супругу, что уже примерно наказал Павлика, приказав айтишнику Диме Черновдовину (по игре слов Black Widow — Черная Вдова и Windows прозванного мною «Блэк Уиндоус») на месяц отключить проштрафившегося сотрудника ото всех порно-сайтов. Марина, глядя на мою совершенно серьезную рожу, пару секунд колебалась, воспринимать ли эту ахинею серьезно, потом, поняв, что попалась на стеб, обиженно фыркнула и с видом: «Ну, я тебя предупредила!» принялась за мясо. Я тихонько рассмеялся, примирительно потрепал жену по плечу и поспешил сменить тему.

— Как там отпрыск наш? — спросил я ее, подливая ей вина в бокал. — Занят чем-нибудь полезным, или так, размножается в естественных условиях?

Едва заметное облачко недовольства тем ироничным тоном, которым я начал разговор о нашем сыне, пробежало по челу моей супруги, но тотчас было изгнано большим, искренним и никогда не проходящим желанием Марины общаться на темы Кирюхи.

У меня в высшей степени непростые отношения с собственным сыном. Марина знает это, не считает правильным, но осознает, что в нашем случае по-другому быть не может. Когда Кирилл рождался, сосал мамину сиську, учился ходить и говорить, шел в садик, а потом в первый класс, я радовался всем этим обстоятельствам, как любой другой, и не замечал в себе никаких девиаций относительно стандартно-отцовской модели поведения. Но потом все стало становиться все более и более негладко. Учеба класса до четвертого шла нормально, но потом результаты заскользили вниз по наклонной. Все чаще и чаще из Кирюхиной комнаты, где Марина проводила ежедневный «разбор полетов», ее голос начинал доноситься все громче и со все более раздраженными интонациями. В пятом классе из детской все это выплеснулось на меня, и впервые я увидел в Марининых глазах, обращенных на сына, слезы не умиления и радости, а бессильного отчаяния. Выяснилось, что у учителей к Кириллу масса претензий, что его оценки (двойки да тройки) прямо пропорциональны его отношению к учебе и обратно — его самомнению. Что он ни во что не ставит старших, грубит, сбегает с уроков, и его видят в компании завзятых оторв и оболтусов, курящих и выпивающих, а по слухам, и балующихся травкой. Мы долго совещались, и решили, что парня нужно отвлечь и загрузить. Выбор пал на популярный из-за приверженности к нему тогдашнего главы государства большой теннис. Кириллу поначалу занятия нравились, он быстро прогрессировал, мы (в мамином лице, разумеется) начали возить его по соревнованиям, и в тринадцать лет он вошел в первую сотню рейтинга по России в своем возрасте. Он ходил гордый, говорил про себя: «Я спортсмен», ни на какие дурные компании у него просто не хватало времени. Но тут уровня усилий, которые он прилагал, стало не хватать, соревнования начали проигрываться, вчерашние «несоперники» громили его «под ноль», он вылетел даже из третьей зачетной сотни. И он даже не опустил руки, а просто сказал, что больше играть не хочет. Что на самом деле теннис ему никогда не нравился, он просто поддался нашему давлению, и вообще играют в него одни дебилы, весь кругозор которых укладывается в сектор попадания мяча после подачи. Услышав это, Марина, полтора года проведшая с ним на соревнованиях, разревелась, а я, от такой циничной наглости совершенно озверев, сгреб сына за грудки, встряхнул и велел заткнуться. Но теннис все равно был брошен, вернулись повзрослевшие и еще более подурневшие компании и проблемы с учебой и с учителями. Мы перевели его в другую школу на противоположном конце Москвы, но это не помогло. Стало только труднее его контролировать — под видом, что он в метро, он просто выключал телефон и часами шлялся неизвестно где. В один такой раз, когда его не было на связи четыре часа, и мы с Мариной оба, уже не зная, что думать, колесили по Москве между станциями метро, из которых он с большей вероятностью мог подняться на поверхность, он объявился, как ни в чем не бывало, с устойчивым алкогольным запахом и сказочкой про то, как у него отняли телефон, на самом деле обнаруженный матерью в дальнем кармане его рюкзака. В этот вечер я первый раз съездил сыну по морде, приведя его в состояние крайней обиды, а Марину — тихого ужаса. С этого вечера мое отношение к Кириллу начало стремительно ухудшаться. Я начал присматриваться к нему, не как к реплике своей ДНК, а как к абстрактному человеку. И скоро сделал вывод, что этот человек мне сильно не нравится. И не потому, что уродился он «сильно не в меня», а потому, что вырос в ленивого, наглого, лживого и самодовольного засранца. Несмотря на то, что Марина не курила никогда, а я никогда не курил не только дома, но и у ребенка на глазах вообще, Кирилл начал баловаться табаком уже классе в пятом-шестом. Часто приходил домой, что-то жуя и отводя дыхание — явно употреблял алкоголь. Все ненужное, пустое, дрянное словно притягивалось к нему, как железные опилки к магниту. В восьмом классе отчаявшиеся учителя чуть за что-то не исключили его из школы, и только случайное Маринино знакомство с школьной директрисой (обе они были завзятыми банщицами и вместе парились уже кучу лет, ничего не зная друг про друга) помогло спасти ситуацию. Пришлось второй раз в жизни прикладываться к его физиономии, и крепче, чем по первости. Кстати, по моим наблюдениям, помогло — радикальные меры вообще часто помогают там, где прочие рычаги бессильны. Летом, чтобы не болтался без дела, да и денег карманных чтоб заработал, отправил его от своей компании на стройку в Протвино, рассчитывая, что пробудет он там месяца два. Но он выдержал полторы недели, в тайном разговоре с матерью поставил вопрос ребром: «Или стройка, или мой хладный труп», и Марина с выпученными глазами полетела спасать сына от тяжелой неволи. Потом я поинтересовался у бригадира, как ему подсобник Костренёв Кирилл показался, и старый «бугор» даже из уважения ко мне не смог не скривить физиономию. Я тяжело вздохнул, понимая, что, если бы не родственные узы, такого человечишку я давно просто выгнал бы из своей жизни. До выпуска из десятилетки дотянуть его все-таки удалось, но окончание экзаменационной сессии отпрыск первый раз отметил кое-чем на самом деле серьезным — в очень плохом смысле. То ли на радостях, что покидает ненавистную школу, то ли от горя по поводу ссоры с очередной пассией, сдав последний экзамен, вместе с группой подростков Кирилл нажрался, и всех потянуло на приключения. Решили, что хорошо было бы прокатиться, и у одного мальчика на беду оказались ключи от папиного джипа. Наш оболтус вызвался рулить, а сомневающемуся обладателю ключей сказал, что «зуб дает, что тему закроет, если что». Против такого антре возражений, видимо, не нашлось, и ключи перешли в руки Кирилла. Завелись, поехали, и ровно через сто метров, не справившись с управлением, джип въехал в угол дома. Никто не пострадал, но подоспевший папа мальчика, оказавшийся азербайджанцем, державшим половину Рогожского рынка, выслушав своего отпрыска, спросил у Кирилла, правда ли он обещал «закрыть тему», на что засранец шлепнул губами: «Говно-вопрос!» На что прагматичный азер предложил пацану посидеть в подвале дома, где он живет, пока родители (то есть мы), не привезем ему десять тысяч баксов — во столько он оценил повреждения своего авто. Если бы не Марина, совершенно случайно проезжавшая мимо шумевшей прямо на улице разборки, сидеть бы Кирюхе в темной, и чем бы закончилось дело, неизвестно. По крайней мере, когда обо всем узнал я, первой моей мыслью было снять человек двести с объекта и вести их громить Рогожский рынок. С трудом Марина меня успокоила и убедила переговорить с азербайджанским папашей по телефону. То сначала пыжил, пришлось в ответ «напрячь мышцу», и нацмен сразу сбавил обороты и признал, что по совести в инциденте виноваты оба. «Тему закрывать» решено было «в пополаме», да и калькуляция похудела вполовину. Дома я долго смотрел на поникшего головой и адреналиново постукивающего зубами сына, но бить по мордасам не стал — может быть, зря.