Другой Париж: изнанка города

– А я хочу, чтобы рисовал он… – Мужик пальцем со здоровой золотой шайбой указал на меня. – У него талант! В отличие от всех остальных ваших хреновых маляров.

– Вали отсюда! – злобно цыкнул мне армянский художник, почуяв, что запахло нешуточной прибылью. – А то не поздоровится! Порвем!

– А как же бутылка на спор?

Художник пробормотал что-то невнятное, отвернулся и перестал обращать на меня внимание. Я усмехнулся, взял деньги и пошел прочь как ни в чем не бывало. Художники смотрели на меня с интересом.

– Ты где-то учился? – спросил один из них.

– Да так, по мелочам, ничего выдающегося, – ответил я.

Я медленно миновал площадь Тертр, прошелся мимо Монмартрского кладбища. Одиннадцать гектаров покоя рядом с самыми разбитными и веселыми кварталами Парижа, здесь похоронены Гейне, Стендаль, Нижинский, Далида, Оффенбах и Дюма-сын, неподалеку от знаменитой героини «Дамы с камелиями» – Альфонсины Дюплесси. Покружив по узеньким улочкам, я вышел на площадь Абесс. Около церкви Иоанна Богослова, выложенной из красного кирпича, в этот поздний час, кутаясь в шарфы, толпились туристы – экскурсанты по ночному Парижу.

Я нащупал в кармане деньги. Решено: этой ночью сижу до утра в кафе, чтобы не мерзнуть на улице!

А может, все это вранье и просто нет в Париже настоящих клошаров, раз я не встретил их даже на Монмартре?

По прошествии нескольких дней я решил заняться исконным клошарским делом, а именно попробовать себя в попрошайничестве. Пару раз у меня был такой опыт в России. Признаюсь, весьма неудачный. Я пробовал разные варианты: рассказывал, что все вложил в строительство квартиры на нулевом этапе, но получил шиш; что отстал от поезда и собираю на обратный билет; что прошу на открытие хосписа для хомячков… Результат – нулевой. Кто, будучи в своем уме, даст денег молодому, здоровому парню-попрошайке? В лучшем случае какая-нибудь стареющая дамочка пригласит к себе домой помыться и оказать интимные услуги… Не любят в России по прошаек моего типа. А прикрываться, даже в порядке эксперимента, ранениями в Чечне или других «горячих точках», на мой взгляд, за пределами этики.

Перед тем как выходить «на дело», я проконсультировался с парой моих новых знакомых – типичных французских бомжей, «коренных парижан» с Площади Республики, которые промышляли исключительно попрошайничеством. Выглядели они оба совершенно непотребно. Синие распухшие носы, всклокоченные седые волосы, грязная, пахнущая аммиаком и помойками рванина вместо одежды. Одного из них звали Луи, другого – Марсель. Оба попали на улицу примерно одинаково: алкоголизм до добра не довел.

– А вы клошары? – поинтересовался я, встретившись с ними около одного из мусорных баков, где бомжи копошились в пакетах.

– Ну, да, можно и так сказать, – отозвался Марсель.

– Молчи уж, знаток! – огрызнулся на него Луи, который явно был постарше и поопытней. – Давно не осталось в Париже настоящих клошаров.

– Это почему?

– Время сейчас другое. Клошары были во времена моего детства, да и тогда их было уже немного. Я как сейчас помню, моя мать работала продавщицей в овощной лавке. Каждый день летом к ней приходил старик, прилично одетый, в пиджачке и пенсне. Он никогда ничего не просил, но мать всегда сама давала ему пакет со свежими овощами и зеленью, иногда наливала вино. Он ее благодарил, кивал с таким достоинством, как будто он профессор. Потом мать сказала, что он – клошар, у него диплом Сорбонны, но он по каким-то своим соображениям предпочитает жить на улице. Он много разговаривал с ней, когда выпивал, читал стихи, рассказывал про разные далекие страны. Они подолгу беседовали, когда думали, что я сплю. А на зиму он уезжал куда-то на юг… Знаю, что мама вспоминала его, даже ждала его возвращения. Когда однажды летом он не приехал, мама расстроилась… У клошаров были свои правила, они их соблюдали.

– Но мы тоже кое-что соблюдаем, – встрял Марсель. – Все же мы клошары. Живем тем, что найдем на помойке да люди добрые подадут. Не воруем. Не колемся. Не работаем…

– Это все не то! – философски вздохнул Луи. – Раньше все было иначе. Клошары были кем-то вроде элиты. А теперь так, тьфу! Обычные помоечные бомжи.

Поболтав с нищими еще немного, я решил взять у них мастер-класс по попрошайничеству, объясняя это своей крайней нуждой и необходимостью заработать хоть каких-то денег на пропитание и выпивку.

– Мы секретов не раскрываем! – сразу сказал Луи и сделал вид, что срочно переместился в царство Морфея.

Я достал из-под своей хламиды здоровую посудину с вином, которую честно заработал, вымыв хозяевам огромные стеклянные витрины в кафе на авеню Виктора Гюго.

– Ладно, валяй поговорим. Только ты смотри, не вздумай работать на нашей территории! – Бомж сразу же поборол дремоту и подобрел. – Мы тут чужих не терпим. В два счета с корешами соберемся и ноги переломаем. Иди лучше сразу в другой квартал.

– Нет-нет. Я и не собираюсь заниматься этим тут. Я в центр пойду.

– Ну, мы тебя предупредили.

Я налил бомжам вина. Оно было откровенно дрянное, похожее на винодельческий брак, называемый «вторяком». Пить невозможно. Но мои знакомые так не считали. Они с жадностью осушили по паре стаканчиков, и разговор пошел.

– Для начала надо картонку изготовить! – с видом знатока сообщил Марсель.

– Что бы мне на ней такое написать, чтобы людей разжалобить? – думал вслух я, наблюдая за реакцией бомжей.

– Пиши «голодаю»! – отрывисто посоветовал мне Луи. – И точка!

– А может, что-то пожалостливее? – настаивал я. – Ну, там «отстал от автобуса», «выгнали из института», «потерял деньги, жить не на что»…

– Не-а, пиши «голодаю!», – похлопав меня по плечу, поддержал коллегу Марсель. – И все сразу станет ясно. Вот, держи фломастер. Только покрупнее пиши.

Я в очередной раз удивился про себя и подумал о разнице русского и французского менталитетов. Мой журналистский опыт подсказывал, что в России такой фокус точно не прошел бы. Голоден? И что такого? В разговорах с российскими нищими я слышал как раз противоположные мнения: чем более закрученная, жалобная и драматическая история у персонажа, тем больше шансов получить милостыню. А если ты просто «голоден», можешь в лучшем случае рассчитывать на кусок хлеба. В России голод не вызывает слишком бурных эмоций сочувствия.

– А язвы у тебя есть? – полюбопытствовал вдруг Луи.

– Язвы? Какие?

– Ну, обычные, на теле. Лишай или струпья?

– Да нет вроде, – поежившись, ответил я. – Пока…

– Жаль! – философски заметил Луи и откинулся на мешок с пожитками. – А то бы дали больше. И можно было бы на фотках заработать. Некоторые туристы любят с уродцами фоткаться, и им за это еще денег подбрасывают.

– А у меня вот есть язвы! – радостно сообщил пьяненький уже Марсель, тряся жидкой кудлатой бороденкой. – Смотри!

Оборванец закатал рукав и продемонстрировал мне разъ еденную болезнью в нескольких местах худую руку. Я снова поежился, но виду не подал. И рассматривать язвы вблизи тоже на всякий случай не стал.

– Может, лучше подлечить? – робко спросил я. – Все-таки кожная инфекция… Заразная!

– Да ты что! – замахали руками одновременно оба нищих. – И это тоже наш хлеб. На улицах, когда меня видят с болезнью, начинают сочувствовать, денег больше дают. Мы со своими болячками сами как парижские язвы. Нас боятся, нас жалеют. Нам платят. Хорошо! Мы же не воруем, а честно живем. Получаем деньги, в том числе за наши болезни…

– У Марселя еще что – ерунда! – сказал Луи. – А вот у Мартина, который на углу с Тюрбиго сидит, вообще мечта: ноги нет, а вторая сухая. Руки все в струпьях. Ему за день дают больше, чем нам обоим!

– Мы и не моемся из принципа, и на всякие там склады бесплатной одежды не ходим. Фигня это все! Настоящий бездомный должен зарабатывать милостыней, ходить в обносках и не лечить болячки, потому что ему все это на фиг не надо. Вот ты пришел, принес нам вина, уважил. Поговорили душевно. Все хорошо!

Я оставил Марселя и Луи допивать вино, так как оставаться с ними на ночлег не рискнул. Когда я улегся наконец на лавочке в глубине одной из улиц, то подумал, что вот тут и в России, и во Франции все похоже: нищие холят и лелеют свои увечья в надежде заработать на чувстве жалости больше у сердобольных горожан.

Хорошо, хоть это явление не приняло пока индийских масштабов, когда сердобольные родители еще в младенчестве страшно калечат детей, надеясь, что в будущем они смогут неплохо зарабатывать на своих жутких увечьях, сшибая гроши с испуганных европейских туристов.

На следующее утро я, разбуженный мусоросборочной машиной в четыре утра и согнанный с уютного местечка на скамейке, побрел в сторону Латинского квартала. Утренний Париж – это отдельная тема. Об этом хочется снять фильм.

Не спеша выползают на улицу заспанные дворники, чтобы помочь мусороуборочной технике ликвидировать последствия вчерашних безобразий. Дворники, надо отметить, трудятся по-разному. К сожалению, не все они проявляют одинаковое рвение к своей работе. Чем дальше от центра Парижа, тем более ленивыми и неторопливыми они становятся.

Этим утром я наблюдал на улице следующую картину. Вдоль мостовой неподалеку от вокзала Аустерлиц по улице тек небольшой ручеек явно искусственного происхождения – судя по запаху, где-то неподалеку случились проблемы с канализацией. Заспанный, помятый дворник (как тут не вспомнишь знаменитую, не слишком приличную, но очень образную песню про «ж. у с метлой» или на худой конец не менее неприличный, но жизненный анекдот про квартал, «сбитый с ритма») с явным усилием двигал незамысловатым уборочным орудием вправо-влево. Метла издавала неприятный шаркающий звук, от которого по коже бегали противные мурашки. Дворник задумчиво сметал с тротуара в зловонный ручеек остатки вчерашних радостей: пластиковые помятые стаканчики, обрывки газет, пластиковые бутылки. Они уносились течением вниз по улочке, к забитому уже отходами большого города канализационному люку. На мостовой после такой уборки оставались предательские грязно-коричневые разводы.

Навстречу дворнику двигалась парочка целующихся молодых ребят, которые явно возвращались в отель с затянувшейся вечеринки.

– Гутен таг! Бонжур! – сказала ему девчонка и расхохоталась. Парень тоже добавил что-то на немецком, после чего парочка шумно растворилась за поворотом.

– Вся грязь в Париже от этих чертовых туристов! – громко проворчал дворник, продолжая свое дело, чем сильно меня повеселил.

Встречая парижский рассвет, я немного посидел около церкви Святого Северена, подставляя лицо теплому еще солнышку, потом пошел в сторону бульвара Сан-Мишель. Настроение было великолепным, кругом – красота!

Латинский квартал – особый район Парижа, в нем царит жизнерадостная студенческая атмосфера. В XIII веке каноником Роббером де Сорбоном здесь был основан первый во Франции Парижский университет – Сорбонна, с тех пор тут всегда полно молодежи. Я очень люблю улочку Эколь, со стороны которой как раз находятся монументальная лестница и вестибюль Сорбонны.

Если дальше идти по Эколь, попадаешь на оживленный бульвар Сан-Мишель. И тут – только успевай переводить взгляд с одной очаровательной студенточки, спешашей на каблучках на занятия, на другую! И кто это мне говорил, что француженки на самом деле страшные? Полное вранье. Достаточно погулять по Бульмишу, чтобы проникнуться очарованием и шармом юных парижанок, озабоченно спешащих на занятия или беспечно слетающихся в кафе поболтать о том о сем. Короткие юбочки, звенящие смехом голоса, книжные магазинчики, длинноволосые художники, а главное – веселый и молодой, несмотря на почтенный возраст, дух несравненного Латинского квартала!

Каждый раз, попадая сюда, я немного сожалел о том, что не могу вот так запросто подойти и познакомиться с девчонками, попить с ними кофейку, рассказать задорные байки, поцеловаться под деревьями в аллейках… К этому моменту я стал основательно похож на бродягу со стажем, девчонки скользили по мне взглядами, иногда улыбались и тут же быстро проходили мимо. Да и зачем им на самом деле такое чудо, как я! Усмехнувшись, я посмотрел на себя в витрину бутика молодежной одежды: ну, полное чмо! Небритый, нечесаный, в свитере и какой-то хламиде поверх не первой свежести брюк! На лице ссадина. За плечами рюкзак с нехитрыми пожитками. Красавец! Так и хочется бросить такому пару евроцентов. Я насвистывал припомнившуюся мне песенку Розенбаума:

Как раз в этот день у меня были серьезные намерения попробовать себя на ниве сбора милостыни. Для многих нищих в Париже это весьма прибыльный хлеб. Я правильно подготовился к процессу: под мышкой держал картонку, на которой по совету профессионалов синим фломастером крупными буквами было выведено «Я ГОЛОДЕН!».

Я брел по бульвару, подыскивая себе подходящее местечко для того, чтобы усесться на тротуаре. Памятуя о разговоре с Марселем и Луи, старался держаться подальше от перекрестков, на которых уже сидели попрошайки. Наконец мне показалось, что найден неплохой вариант: в конце улицы Суффло, неподалеку от площали Пантеона. Туристов днем будет много, а нищих вроде бы в округе нет. Неподалеку молодые девчонки и ребята на подручных музыкальных инструментах лабали веселую клезмерскую[2] музычку, спешащие мимо люди бросали им монетки. Где-то вдалеке над нами навис тяжелый купол Пантеона. Надо воспользоваться ситуацией – может, и мне повезет.

Я достал из своей сумочки коврик, подобранный на помойке, аккуратно расстелил его, уселся, достал картонку и постарался придать лицу максимально страдальческое выражение. Не бился в конвульсиях, не причитал в голос, даже руку не протягивал. Просто сидел с табличкой и смотрел в пространство, застыв, как парижский Будда. К моему удивлению, минут через десять на треснувшую тарелочку рядом со мной упала, звякнув, первая монетка. Потом еще одна… Что произошло дальше, я даже не сообразил. С разных сторон на меня налетели какие-то люди, которые схватили меня за шиворот, несколько раз пнули в живот. Я сгруппировался и попытался оказать сопротивление, несколькими приемами раскидав обидчиков. Вдали послышался полицейский свисток. Нападавшие мгновенно разбежались.

– Попробуй только тут еще раз сесть! – оборачиваясь на бегу, бросил мне сквозь зубы один из нападавших. Я показал ему «фак».

– Как ты? В порядке? – раздалось с другой стороны. Я обернулся и увидел музыкантов, которые перестали играть, подбежали ко мне, переговариваясь между собой по-русски.

– В порядке! – ответил я, потирая ушибленный живот. – Блин, чтобы быть нищим в Париже надо иметь незаурядную физическую подготовку!

– Ты тоже из России? – то ли удивились, то ли обрадовались они.

– Нет, из Конго! Что, не видно? – Я рассмеялся и оскалился. Ребята рассмеялись вместе со мной.

В это время к нам подошел полицейский:

– У вас все в порядке?

– Все, все! – заверили наперебой музыканты. – Отлично! Нормаль!

Полицейский посмотрел на нас недоверчиво, покачал головой, но быстро ретировался.

– Мы так испугались, когда они на тебя налетели! – сказала темноволосая девуля лет двадцати, державшая в руках скрипку. – Думали, сейчас изобьют. Те еще отморозки!

– Не на того напали! – хмуро отозвался я. – Полный порядок!

– Как тебя зовут? – спросил парень с губной гармошкой.

– Тимофей.

– Тебе деньги нужны?

– Ага.

– А знаешь что, Тимофей, пошли лучше с нами. У нас один товарищ куда-то запропастился, у него нежданно-негаданно амур-тужур тут случился. Барабан простаивает. Ритм отбивать умеешь?

– Не пробовал, но думаю, справлюсь, – усмехнулся я. – А вы кто такие?

– Я – Маша, это Костя, Сережа и Лена, – сказала девуля. – Мы с Леной вообще-то студентки Гнесинского училища, я на эстрадном отделении, а Ленка – на народных инструментах. Приехали на штырку, ну, в смысле, на подработки. Немного подзадержались после каникул, прогуливаем… Нехорошо, конечно, но куда деваться? В Москве мы так не заработаем. Там вообще музыкантам мало платят, жить невозможно.

– А мы с Костей учимся тут на курсах французского, – сообщил Сергей. – Но когда-то закончили музыкальную школу. Лабаем вот…

– Смотри, Тимофей! – сказал мне Костя, который был явно постарше остальных и выглядел художественным руководителем этого творческого коллектива. – Вот тебе барабан. К сожалению, у нас три дня назад палочки стырили. Но не беда. Есть кольцеброс.

– Что?

– Кольцеброс, игрушка такая детская, мы его на улице нашли. Это будет даже пикантно: ударник с кольцебросом.

Все расхохотались, и я в том числе.

– И что мне делать? Я как-то даже стесняюсь, вы тут все музыканты профессиональные, а мне медведь еще до рождения на ухо наступил.

– А ты не парься, Тима! – успокоила Маша. – Главное, стучи погромче, старайся все же слушать, что мы играем, и стучать в такт.

– Ничего не понял, но буду стараться! А эти самые упыри… – я кивнул в сторону растворившихся среди толпы обидчиков, – вам не накостыляют?

– Нет, они музыкантов не трогают, не их тема! – авторитетно сообщил Костя. – Мы тут целыми днями играем. И вообще тут музыкантов полно, особенно к вечеру. Квартал-то – молодежный. Они только нищих гоняют. У них тут свои правила. Мафия!

– Ну, начинаем? – спросила Маша.

– Давайте! Раз, два, три!

Наш квинтет в составе: скрипка, флейта, губная гармошка, аккордеон и барабан с кольцебросом – начал свое выступление. Ребята играли, что в голову взбредет, начиная от «Калинки» и заканчивая французским шансоном. Маша не только играла на скрипке, но и пела на разных языках, иногда аккомпанируя себе появившимся откуда-то бубном. У нее обнаружился весьма неплохой, на мой взгляд, приятный глубокий голос.

Сначала попадания в такт давались мне тяжеловато, то и дело ребята недовольно оглядывались на меня. Но к концу второго часа я так наловчился, что даже начал позволять себе некоторые музыкальные вольности.

– Все. Пока хватит! Перерыв на обед! – объявил в какой-то момент Костя.

– Пошли с нами! – позвала меня Маша. – Мы тут знаем одно неплохое кафе поблизости.

– Да у меня денег нет, – признался я.

– Не волнуйся, в беде не оставим! Что, зря стучал кольцебросом, что ли? На обед заработал!

Ребята быстро упаковали инструменты. Я, как дурак, взял рюкзак с барабаном и зеленым пластмассовым приложением к нему. Мы пошли в сторону Пантеона.

– Ты когда-нибудь поднимался на самый верх? – спросила меня Маша.

– Нет, – честно признался я.

– Обязательно поднимись! Оттуда открывается потрясающий вид на Париж! Он немножко другой, чем с Эйфелевой башни, но все равно здорово. А еще там внутри похоронен Виктор Гюго. Все почему-то думают, что он в Нотр-Дам. Здесь вообще много писателей и ученых похоронено. Вольтер и Руссо, например…

Мы еще немного прогулялись по улице Декарта и вышли на узкую, шумную улочку Муффтар. По обе ее стороны были кафешки, ресторанчики и магазины.

– А почему Латинский квартал зовется Латинским? – спросил я.

– Ничего особенного. Просто когда-то в Сорбонне студентов обучали только на латыни, – ответила Маша. – Сейчас все изменилось, а название осталось!

– А вот и наше любимое кафе! – провозгласил Костя.

Мы вошли в небольшое помещение, битком набитое молодежью. Молодые девчонки и парни сидели за столиками, на подоконниках, стояли в проходах.

– Как раз время ланча, час пик, – сказала Лена, оценив обстановку. – Занимайте места на улице. А мы – в очередь!

Отстояв минут десять, взяли по чашке супа и длинному багету. Костя принес кофе. Мы уселись за небольшой столик с видом на суетливую толпу и набросились на еду. Странно. К этому моменту я уже почти полюбил парижские бутерброды.

– Сейчас можем немного посидеть, отдохнуть! – объявил Костя. – К шести часам собираемся и играем по кафешкам.

– Тимофей, хочешь, прогуляемся пока по этому району? – подала голос Маша. – До вечера инструменты останутся у Кости, а мы пройдемся. Я тебе много всего интересного покажу.

– Пойдем, – с радостью согласился я. Маша мне сразу понравилась – очень живая, миниатюрная, симпатичная, в узких джинсах с низкой талией. Прекрасный голос к тому же.

– Тут неподалеку знаменитый книжный находится – издательства YMCA, – я там часто бываю.

– Что читать любишь?

– Париж настраивает на романтику! – рассмеялась Маша. – Стихи люблю, воспоминания эмигрантов. Сравниваю потом, что было в Париже раньше и как сейчас все изменилось. Хотя есть места, которые вообще не меняются.

Болтая, мы пошли по улице Муффтар, которую Маша, на парижский манер, ласково называла Муфф. Перед нами были лавки, кофейни, магазинчики, которые закрывались на обеденный перерыв, мимо шли люди, жующие на ходу бутерброды…

– Тут когда-то старина Хемингуэй любил бродить. Даже жил какое-то время. В Париже столько мест, с ним связанных! А романы, написанные в кафе, – как вечный гимн Парижу. И лучший путеводитель, кстати. Макс Волошин тут тоже частенько бывал, – весело сообщила мне Маша. – Теперь вот мы с тобой идем. У тебя нет странного чувства, что в Париже время как будто остановилось? Почти в любом районе бродят какие-то тени, в том числе и русские. То Маяковский с Лилей Брик мелькнут, то Ахматова с Модильяни, то Одоевцева с Ивановым… Те же улицы, те же здания, старые дома, старые вывески. Смотри, направо – старый рынок. Он по-прежнему работает, в субботу тут полно народу. Сейчас мы с тобой идем по совсем старому Парижу. Когда-то тут была римская дорога. Странно, не так ли?

– Бывает иногда, – соврал я. – А если это старый Париж, то не бродит ли неподалеку, скажем, иногда тень Джима Моррисона?

– Джима? Еще как! – оживилась Маша. – Я столько всего о нем слышала! Он был гениальным музыкантом, но время его сломало. Как ты думаешь, он правда умер?

– Не знаю.

– Я в это не верю! – безапелляционно заявила моя спутница. – Такие люди, переворачивающие эпоху, просто так не уходят.

– А что еще могло с ним случиться? Кроме Пер-Лашез, конечно?

– Я думаю, он жив. Знаешь, я часто сижу в кафешках в ночном Париже. Болтаю с людьми, с музыкантами, пою. Мне многие говорили, что видели в Париже Моррисона. Только он старается не показываться, прячет себя. Недавно в одном кафе какой-то старик, выругавшись по-английски, вырвал из рук исполнителя микрофон, когда тот сфальшивил в «Соул китчен», блестяще исполнил песню и потом куда-то исчез. Возможно, это был Джим… Я предпочитаю верить в то, что он жив, бродит где-то среди нас и я могу встретить его в любую минуту.

– Ты давно в Париже?

– Два месяца. Удалось поставить длинную визу. У меня мама болеет, ей нужны деньги. В Москве я музыкой вообще ничего не могу заработать.

– Маша, но ты такая красивая, талантливая! Почему бы не пойти на «Фабрику звезд» или что-то вроде того? Это могло бы стать твоим шансом!

– Да ты что! – замахала руками моя спутница. – Лучше до конца жизни петь в переходах. Я не собираюсь никому продаваться. Я свободный музыкант, зарабатываю, как могу, но ни на какую кабалу не согласна. Мы даже поем всегда на левом берегу Сены – в вечной вотчине оппозиционеров! Левый берег всегда противостоял правому. Но смотри, мы уже почти пришли к «Аренам»!

– Что это такое?

– Осколок римского прошлого. Миниатюрный Колизей, каменный цирк. Здесь можно посидеть…

– А раньше ты музыкой уже зарабатывала?

– У нас так все студенты зарабатывают: и гнесинские, и мерзляковские. Только надо понимать, куда ехать. Во всех городах для музыкантов условия разные. Позапрошлым летом мы играли в Швеции, в Мальмё. Такой чудный городок, почти игрушечный! Так вот там, как оказалось, играть можно только до двух часов дня, а дальше – ни-ни! Бред какой-то. Приходилось потом переплывать пролив и вечером играть в Копенгагене. А в Швейцарии вообще засада, туда лучше бродячим музыкантам не ехать. В некоторых городах там только по праздникам играть можно!

Мы болтали и целовались под уютными кустами жасмина до самого вечера. Потом пошли на Перепелиный холм, где тоже довольно долго сидели, бродили, наслаждаясь удивительной нетуристической атмосферой другого Парижа, который надежно прячется за имперскими пафосными фасадами. Здесь нет туристов, суеты, торговцев, одни местные – «аборигены», которым до нас никакого дела. Идут себе не спеша домой, мамаши везут коляски, пенсионеры прогуливаются…

– Маша, ты когда-нибудь встречала в Париже клошаров?

– Что за вопрос? – удивилась девушка. – Конечно! Они – везде.

– А кто для тебя клошары?

– Те, кто бросает обычную жизнь, устает от нее или разочаровывается в ней. Уходит жить под мосты, в подворотни и не страдает от этого. Тот, кто ловит кайф в альтернативном существовании. Не нуждается в больших деньгах, квартирах, не заморочен на том, как содержать семью. Кто просто живет…

– Значит, те, кто ютятся в палатках на набережной, и есть клошары?

– А почему нет? – удивилась Маша. – Если им там хорошо?

Я поцеловал Машу в трогательный, беззащитный затылок. Она обняла меня, и мы долго сидели на скамейке, прижавшись друг к другу, пока Маша не вздрогнула и как ошпаренная не вскочила с места.

– Скорее, пойдем! Нам же уже пора! Костя будет ждать! Мы же играем сегодня вечером!

Мы в ускоренном темпе совершили обратный путь к Сорбонне. Потихоньку наплывали сумерки, людей и музыкантов на улицах становилось все больше.

Когда мы примчались, маленький ансамбль уже наигрывал что-то без скрипки и барабана. Костя посмотрел на нас укоризненно.

Весь вечер мы играли, переходя от одного небольшого кафе в другое. Я начал получать кайф от стучания кольцебросом, а близость Маши придавала удвоенную энергию. В двух ресторанчиках хозяева заведений предложили нам вино и кофе. Я заметил, что конкуренция среди музыкантов в Латинском квартале жестокая: одна музыкальная группа буквально через несколько минут сменяет другую.

Над вечерним и ночным Бульмишем неслись «Амурские волны» вперемешку с «Очами черными», французским шансоном и душевными мелодиями Свиридова.

Ближе к ночи мы перекочевали к Нотр-Дам. Там царил подлинный интернационал. Африканцы танцевали рэп. Латино американские девушки пели что-то задушевное на испанском и энергично двигали бедрами. А мы, с нашей скрипкой, флейтой и барабаном, напоминали парижанам и туристам о том, что есть на свете такая страна – Россия.

– Маша, а тут много постоянно живущих русских музыкантов? – спросил я в перерыве, услышав, что неподалеку «гастролирует» еще один аналогичный коллектив, только исполнители в нем – люди весьма почтенного возраста.

– Полно! – вздохнув, ответила она. – Многие становятся тут почти клошарами, живут постоянно, лишь бы зарабатывать себе на кусок хлеба. Музыка в Париже – прибыльное дело! Тем, кому везет, предлагают постоянные контракты в ресторанах и кафе. А остальные добывают свой хлеб, как могут, кочуя по всему Парижу, в надежде что вдруг что-то обломится. Так начинали многие… Но мало кому из русских удавалось действительно пробиться в серьезную музыку в Париже.

Несколько дней спустя я гулял по саду Тюильри. Дивное место! Когда-то Екатерина Медичи, собираясь построить дворец, купила рядом приличный участок земли и разбила там итальянский сад. Потом последовало много нововведений, дизайнерских усовершенствований, в результате чего сейчас существует прекрасный парижский уголок – сад Тюильри. Это одно из излюбленных мест прогулок парижан и туристов. Здесь можно встретить кого угодно, начиная от томных бонн с розовощекими детишками и болонками и заканчивая туристами. Меньше всего я рассчитывал и тут встретить парижских бомжей. Но, вероятно, они действительно вездесущи…

Возле одной из дальних лавочек собралось человек пятнадцать бездомных. Перепутать нищих с другими людьми в Париже обычно непросто: только бомжи ходят везде со своими тележками и лохматыми собаками в антиблошиных ошейниках. Я подошел поближе. Посередине тусовки развевалось небольшое черное полотнище с молнией в круге. Бомжи что-то активно обсуждали.

Как следовало из лозунгов, написанных на картонках, с помощью которых обычно просят милостыню, я попал на сборище сквоттеров.

– Кто такие? – подумал я и решил остаться, незаметно присоединившись к их тусовке.

Выступал в этот момент какой-то экзальтированный мужичок в ярко-зеленом свитере, обмотанный пестрым шарфом.

– Я считаю, что в последнее время государство совсем распоясалось, – бесцеремонно заявил он, размахивая тщедушным кулачком. – Нам надо призвать политиков к ответу.

– Надо! Надо! – раздались негромкие ответные выкрики.

– Пресса, которая должна нас защищать, поливает нас грязью, не предоставляет нам эфира! Она выставляет нас сборищем асоциальных элементов, наркоманов, неудачников, оказавшихся за бортом жизни. Это есть ущемление наших конституционных прав!

– Что же делать? – простодушно спросил один, самый худой и пьяненький из бомжей.

– Нам надо активней бороться за свои права! Движение сквоттеров – это реальная сила в современной Франции. Вместе мы победим! Нам нельзя расслабляться. Попадаться на обещания и приманки государства. Мы должны сами брать то, что нам принадлежит!

– Это как? – поинтересовался другой любознательный бомж.

– В Париже полно сквотов – пустых квартир и домов. Они стоят и медленно рушатся, не принося пользы никому! Мы должны силой завоевывать себе территорию! Взламывать замки и двери, врываться в пустующие пространства! Нам нужны крыша над головой, письменный стол, мастерская для творчества и собственный душ! Мы ничем не хуже остальных, благополучных граждан. Среди нас столько писателей, которым негде писать, художников, которым негде поставить мольберт… Мы заслужили крышу над головой тяготами нашей жизни на улицах, о которых хозяева этих домов не имеют никакого представления!

– Да, да! – согласно, но не слишком активно зашумели бомжи.

– Мы сами делаем то, что не хочет делать для нас действующая власть, поскольку боится и пребывает в плену несправедливых законов и предрассудков. У наших друзей есть успешный опыт взятия под свой контроль домов в Париже. Последуем и мы их примеру! Выбьем двери пустующих квартир!

– А если хозяева жилья нас будут выселять? – спросила пожилая нищенка с глубокими оспинами на лице. – Ведь у всех домов, даже брошенных, есть хозяева. Это же их собственность.

– Мы будем сопротивляться такой собственности! – мгновенно среагировал главный агитатор. – Да, власти пытаются бороться с нашими инициативами. Недавно они силами полицейских выкинули на улицу из огромного, давно пустующего здания больше пятисот бездомных, задержали при этом несколько десятков нелегальных иммигрантов и готовятся вернуть их на родину! Это настоящий произвол! Мы учим население захвату пустующих квартир, мертвого пространства, никому не нужного. А в это время на улицах бедствуют матери с малолетними детьми, целые семьи живут на тротуарах и ютятся под мостами. Мы снова проведем неделю протестов против выселений из таких квартир.

– А сквоттеры только в Париже действуют или в других городах тоже? – подал свой голос и я.

– Нет, прошло то время, когда наш голос был слышен только в Париже! – пафосно сообщил оратор. – Сегодня сквоттерство носит глобальный франкофонный характер. Мы действуем в разных городах – в Дижоне и Гренобле, Лионе, Тулузе и Реймсе. С нами не только коренные французы, оказавшиеся без крыши над головой, но и люди других национальностей, которые нашли во Франции свой второй дом, особенно – выходцы из Африки. У сквоттеров давняя история – когда-то они пытались занять Лувр! В начале семидесятых мы одиноко протестовали против высокой арендной платы на жилье. Сего дня за нас многие известные личности. На нашей стороне известная актриса и писательница Марина Влади. Вместе с нами она ломала входные двери в пустующие дома, боролась за то, чтобы у обездоленных людей был свой кров.

– А как же квартплата? Ведь ее надо вносить, иначе под суд пойдешь, а потом – снова на улицу, – раздался чей-то робкий голос. – У нас ведь нет на нее денег. Я именно из-за квартплаты на улице оказался…

– К черту квартплату! – распорядился оратор. – Это еще один предрассудок общества, способ заработать на людях. Мы не обязаны вкалывать сутками для того, чтобы оплачивать свое жилье и влачить при этом нищенское существование! Мы – свободные личности нового века, имеем право на то, чтобы нормально жить там, где другие жить не хотят!

– И что, на самом деле удавалось где-то задерживаться подолгу? – поинтересовался я.

– Конечно! – обрадованно кивнул главный оратор. – В 20-м округе Парижа группа художников заняла пустующие художественные мастерские. Был суд. Он закончился – впервые в истории – победой сквоттеров! Это наша победа! Конечно, чаще суды принимали решение против сквоттеров, были стычки с властями, как в Копенгагене. Но это и есть борьба за свои права, противостояние! В Америке сквоттеры тоже добились больших успехов! Да, нас пытаются выбить из занятых помещений с помощью вооруженных людей, но мы не боимся!

Рядом со мной, растерянно хлопая глазами, стояли несколько китайцев.

– Вы говорите по-английски? – шепотом спросил один из них.

– В принципе да, – ответил я.

– Тогда объясните, что тут происходит, – шепотом продолжил он. – Нам дадут бесплатное жилье в Париже?

– Очень сомневаюсь, – усмехнулся я. – А вы откуда будете?

– Меня Мао Хун зовут, я и мои родственники из Китая.

– А каким ветром в Париж занесло?

– В Китае нас, бездомных, полно. Говорят, более ста миллионов.

– Ничего себе! – присвистнул я.

– Шансов устроиться там нет. Вот, нам знакомые рассказали, что тут неплохо устроиться можно. Месяц назад мы нелегально приехали, мыкаемся с тех пор. Языка французского никто не знает, работы нет. Живем в Чайна-тауне местном, недалеко от площади Италии, по двенадцать человек в комнате. Вот, эти люди, – китаец показал на оратора, – пришли к нам и рассказали, что мы можем занять сквоты и жить по-чело вечески. Но пока мы не понимаем, что нам нужно делать…

– Честно говоря, я тоже не очень в курсе. Но, похоже, все не слишком радужно, – сказал я. – А почему все-таки из Китая-то уехали? Неужели в чужой стране устроиться проще?

– Там очень плохая обстановка сейчас для бедных, осо бенно для бездомных, – ответил китаец, тяжело вздохнув. – В наших больших городах власти устроили зоны, свободные от нищих, бродяг, бездомных. Очень жесткие меры были приняты. Говорят, мы эпидемии разносим, атипичную пневмонию, например. Но это неправда!

Китаец с возмущением сказал что-то по-своему, и вся раскосая желтокожая братия рассерженно зашушукалась.

– Китайские власти теперь еще досье на бомжей собирают, регистрируют бездомных, – сообщил Мао Хун, – пытаются нас в приюты сдавать, чтобы мы не попрошайничали на улицах. Лишают нас честного куска хлеба! Вот мы и уехали в надежде на лучшую жизнь в Париже. Так что, дадут нам тут жилье?

– А вы у него спросите! – показал я на оратора.

– А вот нам в Будапеште, – вступил по-английски стоявший рядом парень, – тоже власти веселую жизнь устроили. Они развалюхи в сельской местности выкупили, чтобы мы из столицы туда поехали! Типа во временное пользование дома в деревнях передали, какое благородство!

– А чем же это плохо? – удивился я. – Дом в деревне лучше, чем отсутствие крыши над головой в столице.

– Мне такой подачки от государства даром не надо, – скривился парень, – некоторые от нужды, конечно, в деревни по ехали. Особенно те, у кого дети, семьи. Им деваться просто некуда. Так хоть какое-то жилье. Но государство все хитро сделало: кредит на пользование домами оформило. Надо работать, новую сознательную жизнь начинать. А кто не заплатит в срок – уезжайте, куда хотите. И это – социальная политика? По мне лучше сквот!

На всякий случай я взял распечатанную на принтере листовку с призывом бесстрашно занимать пустые помещения и пошел себе неспешно в сторону Лувра, задумавшись о том, что и бомжи, оказывается, занимаются во Франции активной общественно-политической деятельностью, причем их голоса звучат порой довольно громко.

В этом плане немного позже меня поджидал еще один сюрприз. В один из дней, прогуливаясь вечером неподалеку от площади Республики, я приметил несколько автобусов с издалека заметными надписями на русском «Париж – Страсбург» и российским триколором. Вокруг автобусов суетились довольно прилично одетые люди и организовывали на посадку пеструю толпу лиц весьма бомжеватого вида, всего человек сто. Давненько не видел такого косматого, щербатого и вонючего сборища, тусовавшегося в одно время в одном месте. Персонажи были – как на подбор. Любопытствуя, я подошел поближе.

– Что у вас тут происходит? – поинтересовался я у одной из дамочек с русским бейджиком «Катя».

– Ты что, бомж? К нам? – спросила она, скользнув по мне взглядом и продолжая находиться на весьма «пионерском» расстоянии.

– Да, наверно.

– Кто тебя такого рекрутировал? Халявщики чертовы! – раздраженно сказала она. – Совершенно обычный, без всякого колорита. Ладно, лезь в автобус. Массовкой будешь. Как тебя зовут?

– Тимофей.

– Фамилия? – грозно спросила она.

– Бродов.

– Ты откуда, бомж?

– Из Парижа, – неуверенно сказал я.

– Господи, как же тяжело с вами, с опущенными! – нервно сказала Катя. – Никаких денег не захочется, молоком за такую работу поить надо, даром что Париж. Лишь бы поскорее все это закончилось. Ты из России? Или из СНГ?

– Из нее, из матушки.

– Все, занесла в список. Проходи, садись на свободное место.

– Эй, Леха! – обратилась она к одному из суетящихся вокруг молодых людей. – У меня почти аншлаг. Максимум еще двоих.

– Кворум будет! – довольно откликнулся парень, потирая руки. – Страсбург вздрогнет от поступи наших бомжей!

Автобус был уже почти до отказа забит бродягами всех видов и калибров. При этом все присутствующие говорили исключительно по-русски, хоть и с разными характерными акцентами. Запах стоял такой, что можно было топор вешать. Я вздохнул и уселся на свободное место рядом со скучающим рыжим мужиком лет пятидесяти.

– Я – Гена, – меланхолично сказал он мне. – Будем знакомы.

– Тимофей.

– Ты не знаешь, сколько нам еще в этой бочке мариноваться?

– Понятия не имею. А едем-то куда? И главное – зачем?

– Как? Ты не в курсе? – удивился Гена. – Мы же на митинг едем.

– На какой такой митинг? – обалдел я.

– Ну, ты даешь, брат! Тут же уже неделю эти хорьки бегают, все уши прожужжали. Обеды даже бесплатные раздавали. Сказали, всем, кто в Страсбург поедет, дадут денег по сто евро. Водки завтра бесплатной нальют, кормить на месте будут. А потом обратно привезут. Чем не халява – прокатиться по Франции? Еще и подзаработать ни за что!

Тем временем в автобус погрузились водитель, Катя и молодой нагловатый парень-активист, лицо которого мне еще на улице показалось смутно знакомым. К ним присоединилась группа телевизионщиков с «бетакамами» и прочей громоздкой аппаратурой. Все кураторы мероприятия уселись впереди.

Уже смеркалось. Наконец мы тронулись в путь. Бомжи в автобусе одобрительно зашушукались и зааплодировали. По рукам уже минут тридцать гуляли несколько пакетов с дешевым вином.

– Что будет к концу поездки? – с тоской подумал я.

Между тем Катя, сидящая с кислой физиономией, достала из сумочки маленький веер и усиленно стала им обмахиваться. Потом она взяла в руки микрофон.

– Товарищи бомжи! – начала она.

– Мы вам не товарищи, мы господа! – под дружный взрыв хохота перебил ее какой-то мужик с галерки. – Обращайтесь к нам соответственно!

– И вообще бомж – это звучит унизительно…

– Да по мне вы хоть шейхи персидские! – отозвалась Катя. Было видно, что весь процесс явно не доставляет ей удовольствия. – Помолчите немного. У меня для вас ценная информация относительно завтрашнего дня.

– А жрать когда дадут? – раздался подвыпивший хриплый голос. – Обещали!

– Леша, я так не могу! – отодвинув микрофон, нервно сказала Катя сидящему рядом парню. – Сделай что-нибудь! Сам с ними разговаривай!

– Не проблема.

Микрофон перекочевал к Леше. Он откашлялся и продолжил:

– В ваших интересах, граждане, меня выслушать спокойно и до конца. Не то в два счета ссажу вас на хрен! И никакого Страсбурга, а главное – никаких денег и халявного бухла вам не будет. Это ясно?

– Ясно. Ясно… – недовольно разнеслось глухо из разных углов. – Ехать-то нам сколько?

– О’кей. Тогда слушайте инструктаж. Внимательно слушайте! Время пути до Страсбурга – ориентировочно десять часов. Преодолеем с вами почти пятьсот километров с несколькими остановками. По ходу мы выдадим вам сухие пайки и воду. Поедете, как белые люди. Можете спокойно отсыпаться. По прибытии в Страсбург довезем вас до места митинга. А уж там, будьте любезны, начинайте денежки отрабатывать! Сейчас – не напиваться. Вся пьянка – завтра на площади. Обещаю море водки. А увижу кого сейчас пьяным – денег не дам и обратно в Париж не повезу. Будете в Страсбурге под мостом куковать!

– Как это – денежки отрабатывать? – спросил хмурый Гена.

– Очень просто, – объяснил Леха. – Мы вас организованно доставляем к зданию Европарламента. Там будут еда, палатки, разные прибамбасы… Все, что надо для нормального митинга.

– Какие еще прибамбасы?

– Ну, плакаты, транспаранты, кастрюли. Стучать громко для телевидения!

– И что дальше?

– Ваша главная задача – никакой самодеятельности. Сидите себе на площади, в руках плакаты держите, по кастрюлям громко барабаните. Лозунги кричите. Там будут наши люди, они вам все подскажут, что и когда кричать надо будет. В перерывах пьете водку. Потом мы вас собираем, сажаем в автобус, раздаем деньги и везем обратно в Париж. Все ясно?

– И чё, это все, что ли? – задумчиво почесал затылок Гена. – Есть тут какая-то подстава, чую, не дурак. Чтобы просто так взяли в Страсбург свезли, халявную жрачку раздали, водкой напоили да еще и деньжат подкинули только за то, что мы день с кастрюлями на улице посидели? Не верю!

Катя, продолжая морщиться, раздала бомжам пакетики с провизией. Там были пара бутербродов, яблоко, яйца и апельсиновый сок. Недурно в принципе. Я, во всяком случае, съел все с удовольствием.

Однако соком, естественно, у остальных пассажиров дело не ограничилось – не на тех напали! Часа через полтора в автобусе нестройно зазвучали русские народные застольные песни. Задремавший было Леха аж с места подскочил, красный, злой.

– Я вам что сказал?! Не пить накануне работы, а только во время, чтобы в кондиции быть! Катя, пошли бухло отбирать у этих животных!

– А телевизионщики-то наши тоже напились… – печально сказала Катя, глядя на съемочную группу. – Вон уже храпят, сволочи.

– Не волнуйся, эти к утру проспятся. Не впервой, профессия такая нервная. А вот бомжей надо держать в ежовых рукавицах, а то живыми не довезем!

Вместе с шалеющей от происходящего Катей Леха грозно двинулся по проходу, внимательно глядя на бомжей, которые пытались уворачиваться от его взгляда.

– Ну-ка, у кого тут левое бухло? Давайте сюда!

Бомжи торопливо запихивали недопитое в складки балахонов, пытались прятать пузыри под сиденьями. Те, кто сидел подальше, старались заглотить как можно больше вина, чтобы ни капли драгоценного напитка не досталось врагу. Леха подходил к хитрецам и силой отбирал у них спиртное. Те бурчали и сопротивлялись. Закончилось все тем, что в процессе перетаскивания друг на друга открытого пакета с вином, по запаху больше похожего на упаковку для машинного масла, бомжи облили модные джинсы Лехи отвратительной вонючей жид костью.

– Ну, мля! – раненым буйволом взревел Леха и едва удержался, чтобы в ответ изо всех сил не врезать бомжу по синюшной физиономии. Катя его еле удержала. – Слушайте все сюда! Заявляю со всей ответственностью как командир вашего вонючего бомжового батальона: кто напьется и завтра утром не сможет выйти на митинг, тот не получит халявной водки. Вы все поняли?

Этот аргумент произвел на бомжей должное впечатление. Они покряхтели-покряхтели, но пить перестали. Стали разворачивать свои манатки, укладываться спать. В задней части салона компания шумно резалась в карты. Мой сосед Гена сидел совершенно трезвый и грустно смотрел в окно.

– Блин! Четвертый год в Париже, а Франции так и не видел. Первый раз еду, как нормальный человек! А красиво же кругом! Поля, домики… Почти как на моей родной Орловщине.

– А в Париже-то ты, Ген, какими судьбами оказался?

– Да извилистыми. Жена меня бросила давно, сбежала с каким-то военным. Дочь я один поднимал. В деревне, в Орловской области. Дочь немного на ноги встала, школу закончила, сказала: хочу из деревни уехать. Через подружек городских все разузнала, документы оформила, поехала в Париж бебиситтером – вроде детишек нянчить. Мол, язык подучить, может, и за хорошего парня замуж выйти. А попала в плохую компанию. Я как почувствовал – через несколько месяцев на последние деньги сюда рванул. Оказалось, тут у нее наркотики, пьянки, живет черт знает где и с кем… Ее-то я через полгода домой отправил с грехом пополам. А сам уехать до сих пор не могу.

Паспорт стырили. С ребятами русскими познакомился, они тут давно, вот, халтурку подкинули. Я слесарь нормальный. Так с тех пор и перебиваюсь.

– А что же дочь? – удивился я. – Почему она тревогу не забила, когда уехала, что ты тут остался? Почему не выручила?

– Да что дочь… Нужен я ей там больно! – обреченно махнул рукой Гена. – Она и дом там наш за бесценок продала, в деревне. Так что возвращаться мне некуда, даже если и хочется. Так и написала мне родная единственная дочь: мол, дорогой отец, мне надо как-то жить. Уезжаю в город, буду сама себе хозяйкой, а ты уж не поминай лихом и выкручивайся как знаешь. И с тех пор – тишина. Вот я и живу бомжом в Париже. Никому не нужен, никто меня нигде не ждет. День прошел – и хорошо. Вроде здоров более-менее, не голодаю уж совсем. Теперь вот еще и Францию на халяву посмотрю…

Гена прислонился лбом к стеклу и впал в глубокие размышления. Я решил ему не мешать.

Повернувшись лицом к проходу, поймал на себе долгий, изучающий взгляд Лехи, который внимательно следил за обстановкой. Катя, похоже, снимая стресс, уже немного подвыпила и дремала, поджав ноги в кресле. Телевизионная группа вповалку хрючила друг на друге, ничем, кроме телекамер, особо не выделяясь среди остальных пассажиров нашего веселого автобуса. Наконец Леха не выдержал и сам подошел ко мне:

– Эй, привет! Не спишь?

– Привет! – отозвался я. – Не сплю. Мысли вот покоя не дают. Мечтаю водки хлопнуть и сто евро поскорей заработать.

– А тебя как зовут?

– Тимофей. А что?

– Давно тут бомжуешь?

– Прилично.

– Странно… – почесав затылок, сказал Леха. – Ты мне очень сильно напоминаешь одного человека. Из Москвы. Даже имя какое-то похожее. Но ты, конечно, не можешь им быть. Ты же бомж!

– Скорее, клошар, – хмыкнул я. – И кто, интересно, тот достойный джентльмен, которого я тебе напомнил?

– Слушай, Тимоха, давай выпьем, а? Чего утра дожидаться? Вроде вся эта публика притухла немного. Можно и мне слегка расслабиться. Устал я. Беспокойный народец на этот раз мне попался, однако… Достали уже! Мудохаюсь с этими бомжами целую неделю, ни сна, ни отдыха… Договориться с ними ни о чем невозможно! Тяжело.

– Давай выпьем! Не возражаю.

Леха быстро достал из одной сумки бутылку виски, из другой – пару пластиковых стаканчиков.

– Используем бомжовую посуду. Партия платит!

Мы выпили. Леха, продолжая время от времени пристально вглядываться в меня, начал жаловаться на свою тяжелую жизнь.

– Хреновы политики! – возмущался он. – Вот чего им не живется, скажи, а? Пиар в нашей стране становится все более извращенным. Уж чего я только на своем веку не повидал, но митинг проституток и бомжей во Франции провожу впервые.

– Еще и проститутки будут?

– Их в Страсбурге наши кураторы соберут. Бомжей мы из Парижа решили организованно привезти, тут их собрать легче. А с проститутками там на месте все хорошо. Опять же дешевле обойдется. Если бы митинг в Москве или там Красноярске проводили, так и вообще нет проблем. Переодели в рванину всяких голодных студентов, волосы им растрепали как следует, напоили слегка – готовые бомжи. Лепили мы такие спектакли. И вполне себе удачно. Моя гордость! Лихие были времена, эх! – Леха чокнулся со мной пластиковым стаканом. – А тут такие номера не проходят. Мозги у них другие. Не менталитетные.

– Митинг-то хоть санкционированный?

– А то! – довольно хмыкнул Леха. – Непросто, конечно, но вполне реально. Демократия, понимаешь.

– А бомжи только русские будут?

– Не, всякие, каких наберут, наверно, еще украинцы, молдаване, поляки. Тут главное с законом не вляпаться – это не Россия. Я за рекрутинг русских и эсэнговых в Париже отвечал. Их там как собак у Павлова – немерено! Вот, три автобуса битком везу.

– Наверно, платят хорошо… – предположил я. – За такую-то вонючую работу.

– Да ну их! – скривился Леха. – Жмоты, платят, но не то чтобы очень. Раньше и получше бывало. Но хорошо, хоть вообще платят. Пиарщики в последнее время стонут: заказов ни у кого нет. Все под государством. Мне вот повезло. Мой приятель – председатель политсовета одной партейки, под которую в высоких слоях бюджет дали. Чтобы она всякие там демократические и прозападнические идеи дискредитировала. Вот, работаю. Отвечаю за бомжей, за съемку сюжетов для разных каналов. Устал, как черт. Как только все окончится, сразу рвану на Мальдивы. Чтобы лежать под пальмой на пляже в трусах, как морская звезда. Лучи раскину пошире, и никаких бомжей!

– Хорошее дело.

– Слушай, как же ты все-таки на того парня похож! – проглотив очередной стакан виски, вздохнул Леха. – Просто одно лицо.

– Что за парень-то? Ты расскажи, мне в принципе по фигу, мы с тобой не увидимся больше никогда. Завтра митинг пройдет – и тю-тю. Я – в Париж, ты – в Москву или на теплые острова.

– Да работал я раньше в разных СМИ журналистом. Несколько раз мотался по «горячим точкам». Съемки «как надо» для центральных каналов постановочные, все такое. В Чечне встретили группу наших ребят, тоже журналистов. Стрингеров. Без всяких документов и разрешений работали. Добывали реальную информацию для западных агентств, хотя им там препоны разные чинили, ну, ты понимаешь. Среди них был один, похожий на тебя. Материалы собирал по пыткам мирных жителей. Я ему сказал тогда по-дружески, чтобы он не лез в это дело – ничем хорошим не закончится. Эти стрингеры нам здорово помогли на месте. Мы уже почти все отсняли и готовились уезжать, джип наш стоял под парами. А тут приключилась какая-то шальная перестрелка. У этого парня, стрингера, было при себе оружие. Он несколько минут отстреливался так круто, профессионально. Второго парня, по-моему, сразу убили. А тот, который на тебя похож, стрелял, нас прикрыл, пока мы к бронированному редакционному джипу бежали. Растерялись все, испугались. Я вообще впервые такое видел. Водитель наш орет: лезь в машину, Леха, скорее!..

– И что дальше? – К этому моменту я точно понял, почему лицо организатора митинга показалось мне знакомым.

– Того стрингера ранили, он упал. Он был жив, я точно помню. Но в нас еще стреляли… В общем, мы запрыгнули в джип и уехали. А он там лежать остался… Не знаю, что с ним было дальше. Мы той же ночью в Москву улетели. Я за тот сюжет премию получил еще. Вроде забылось все. А увидел тебя – и вспомнил… даже сейчас страшно.

– Еще бы… – Я тоже налил себе еще виски. – Раненых журналистов берут в плен. Иногда их пытают, делают рабами, заложниками, даже убить могут. Редко кому удается бежать. Это почти чудо. Но память на всю жизнь остается.

– Давай сменим тему! – взвился Леха как ошпаренный. – Столько лет прошло, не хочу ничего вспоминать. И что я вообще тут с тобой болтаю! Ты же вообще бомж.

– И что с того? Не человек, что ли? Это те, кто в Чечне по журналистам стреляли, не люди.

Леха заглотил еще виски, закусил зеленым яблоком.

– Ладно, прости, братан! – приобнял он меня за плечо. – Понесло – нервы. Ты просто немного не такой, как остальные бомжары. Слушай, а ты почему таким-то стал? Смотрю на тебя, в башке не укладывается.

– Не парься. Я просто клошар по жизни. Не бомж – именно клошар. Ты бы прилег отдохнуть, Леха. Вид у тебя усталый.

– Да. Ты прав, братан. Ты мне очень помог. Можно, я тебя обниму?

– Можно.

Мы обнялись. Совсем захмелевший Леха всхрюкнул и рухнул как сноп на коленки Кате. Она вздрогнула, проснулась и через мгновение, успокоенная, прижалась к Лехе и снова задремала. Я смотрел за огоньками на ночном шоссе. Вспомнил, как меня вытащили тогда после обстрела местные жительницы, две немолодые уже чеченки, у которых пропали сыновья. Они выходили меня, а потом помогли перебраться к своим. После той командировки в Чечню у меня на теле осталось несколько шрамов и совсем не осталось желания писать о войне. Чего уж говорить о душевных ранах…

Утро следующего дня наступило для пассажиров нашего автобуса довольно рано. И для многих явно было тяжелым. Особенно это касалось телевизионной группы. Ребята отчаянно зевали и жадно глотали холодную воду из бутылок. Встрепанная Катя наводила марафет перед зеркалом, одновременно пытаясь призвать дрыхнущего Леху к гражданской ответственности. Похоже, он в этом автобусе больше всех не хотел просыпаться.

Мы умылись на заправке, после чего получили очередной сухой паек и апельсиновый сок.

– Эй, начальник! Водка где? – послышались недовольные возгласы сзади.

– Да будет, будет вам водка! Леха, да вставай же ты! Я с ними одна не справлюсь! Они сейчас на меня набросятся! Что же делать? – истерично восклицала Катя, изо всех сил уже тряся «начальника». Но тот только мычал бессвязно.

– Заберите парня раненого, заберите…

– Ты ему виски влей! – тихо подсказал я Кате.

Девушка испуганно вздрогнула, но последовала моему совету. Это возымело позитивное действие: Леха наконец открыл глаза и более-менее осмысленно огляделся. Похоже, он начал соображать, где находится.

Когда нас привезли в Страсбург на площадь перед зданием Европарламента, там уже было довольно много народу. Прямо на тротуарах лежали, сваленные в кучи, транспаранты, кастрюли и лозунги, над которыми суетились проворные люди, неподалеку располагалась полевая кухня. Поодаль было припарковано еще несколько автобусов. По площади фланировали очень странного вида личности, многие из которых были уже хорошо подшофе.

После того как наш автобус подъехал к пункту назначения, бомжи довольно завозились, предвкушая скорое пиршество, Леха наконец окончательно пришел в себя и взял микрофон. Вид у него с утра был, прямо скажем, бледноватый, но он держался профессионально. Правда, в мою сторону он вообще старался не смотреть.

– Итак, напоминаю вам, что все вы сегодня участники митинга.

– А митинг-то в поддержку чего? Или против? – раздались голоса.

– Цель нашего митинга – поддержать скорейшее вступление России в Евросоюз. По команде вы будете кричать «Бомжи Франции за Россию в Евросоюзе». Или что-то вроде того. Вам все расскажут подробно люди на месте.

– А когда водка будет? – произнес нетерпеливо один из моих соседей сзади.

– Сейчас все расскажу – и будет. За подкреплением будете подходить раз в два часа.

– Неплохо, неплохо… – Пассажиры радостно потирали руки.

– Значит, так. Запомните главное: никакой самодеятельности! Вы кричите лозунги, пьете водку, подкрепляетесь, делаете все, что вам скажут люди на месте. Но не вступаете в стычки с полицией. Не бросаетесь в них камнями, кастрюлями, плакатами и что там у вас еще будет. Между собой не деретесь. Ведете себя смирно. Расслабляетесь. Все вопросы – к нашим людям на месте. Все ясно?

– А какая же партия такую халяву организует? – все еще недоверчиво спросил Гена.

– А вот над этим, ребята, не парьтесь, не вашего ума дела. Лучше подходите. Каждому выходящему – по полстакана водки. И по спискам – к кураторам.

Бомжи начали нетерпеливо толкаться в проходе. Катя встала на выходе со списками, у дверей автобуса нас уже поджидало несколько добрых молодцев. Меня, Гену и еще нескольких демонстрантов, находящихся в приподнятом настроении от выпитой водки, высадили в один из рядков. Проспавшиеся и опохмелившиеся телевизионщики установили неподалеку аппаратуру. Режиссер их группы бегал туда-сюда и переговаривался с разными кураторами, показывая, как именно усаживать людей. Всем в руки раздавали неплохо изданную газетенку «Французский бомжок!» с пространными текстами о важности для положения русскоязычных бомжей вступления России в Евросоюз. Там же красовались холеные физиономии политиков, поддерживающих это начинание.

Мне в руки дали плакат «Выбор бомжей – Россия в Евросоюзе». Мои соседи втроем держали огромный транспарант «Евросоюз – экзистенциальный выбор бомжа». Я подождал, когда мимо меня пробежал очередной запаренный куратор, и остановил его.

– А лозунг-то тухловат! – сказал я, показав на транспарант. – Вообще-то это называется плагиатом.

– В смысле? – впал в ступор куратор.

– С красноярских времен его помню. Подстава была такая против Лебедя на выборах. Во время марша бомжей.

– А… ты об этом! – облегченно махнул рукой куратор. – А кому какое дело? Лозунг, как и новость, живет пять минут. Но потом можно и повторить. Если он хорошо сработал.

– Так с креативом хреново?

– А чё напрягаться-то не по делу? А ты, парень, вообще кто такой? – подозрительно посмотрел на меня куратор. – Смотрящий, что ли?

– Скорее, наблюдающий. Клошар я парижский, просто помню кое-что из российских реалий. Так что не парься! Работай! – подмигнул я ему.

Тот шарахнулся от меня и побежал дальше.

Между рядами тем временем торжественно, вразвалочку, прошел какой-то одутловатый невысокий человек. От остальных присутствующих он отличался только необычайно пафосным выражением лица и футбольным мячом, который он нес на вытянутых руках, как хрустальную вазу.

– Это он… – пронеслось по рядам.

– Кто «он»? – шепотом спросил я одного из соседей.

– Это местная достопримечательность, – ответил мне тот вполголоса, – его Сева зовут. Он из команды победителей чемпионата мира по футболу-2006… среди бомжей, естественно, когда русские в Кейптауне всех порвали. Сева потом оказался во Франции, его тут все знают. Даже продукты в магазинах бесплатно дают. Только гонора у него много, не любят его наши местные, хоть и уважают за былые заслуги…

– Дайте возможность русским бомжам тренироваться на европейских стадионах! – между тем провозгласил Сева в микрофон. – И мы всех сделаем! И в Европе, и в Америке! Мы покажем миру наш русский кулак!

Сирые зааплодировали по команде, а Сева еще долго тряс в камеру футбольным мячом.

Слово за слово, я разговорился с моими соседями, бомжами из Страсбурга, выходцами из дружественной Белоруссии. С ними как-то затесались и два француза, уже сильно пьяненькие. Страсбургские сидели кучно и поначалу вели себя довольно холодно, с презрением поглядывая на остальных участников митинга, приехавших из Парижа.

– Ненавижу этих парижских уродов! – наконец сказал один из французов, смачно икнув. – Позор. Грязные вонючие ублюдки.

– А вы кто же? – спросил я. – Есть существенные отличия?

– Мы клошары. Вымирающие животные, – с гордостью пояснил француз. – В Париже наших уже не осталось. Там в основном русские и африканские бомжи все оккупировали. Они настоящие бандиты! А клошары только в провинции сохранились. Мерд! Столица испортила нашего брата. Там все теперь только деньги решают.

– Но в чем же все-таки разница? – продолжал интересоваться я.

Француз начал бормотать что-то невразумительное и наконец сладко задремал, прислонившись к плечу своего соседа.

– Да не слушай ты их! – махнув рукой, пробасил рослый кудрявый мужик, представившийся Сеней. – Какой он клошар? Ивронь, натуральный, пьянчуга. Они просто парижским бомжам завидуют. У вас там столица, место более хлебное. А клошар – это звучит красиво, не то что бомж. Вот и гнут пальцы…

– Я тоже Париж не люблю! – встрял в разговор худенький верткий мужичок с седой бороденкой. – Нам всей семьей из Парижа уехать пришлось. Мафия там, натуральные кланы: или ты свой, или чужой. Работают только законы стаи. Все как у волков, жить нормально невозможно. Свои же, русские, других русских жестоко бьют, гоняют. Не пускают к себе. К тому же арабчата прохода не давали. Мы вот в Страсбург приехали, с Сеней и его друзьями познакомились. Стали вместе крутиться. Совсем другая жизнь пошла!

– Мерд! Мы честные клошары! – между тем, очнувшись, продолжал настаивать пьяненький француз. – Живем себе на реке Иль под мостом в коробке, никого не трогаем…

– Ага! – язвительно сказал Сеня. – Ангелочки просто! В коробке они живут! Слушай больше эти байки для туристов! Прибились к нам два французских юродивых, как будто своих мало. Страшные лентяи. Им по закону можно и медстраховку оформить, и какое-то социальное жилье получить, а они ни черта делать не хотят! Вот с нами барахтаются. И что с ними делать? У нас в деревне все сердобольные, вот мы их и не гоним, в палатку пускаем, кормим. С нами им жить легче и веселее. И деньжата перепадают, и жрачка всегда есть. Опять же, под охраной. У нас три собаки. Тут социализм – за собак деньги платят.

– Да, слышал об этом в Париже. Там тоже все бомжи с собаками.

– К тому же псы от чужих хорошо защищают. Увидят наших собачек всякие левые отморозки издалека – и не суются. Тут кого только не бывает! И чеченцы, и армяне.

Но чеченцы в основном по политической линии, они под мостами редко живут. Приезжают, уезжают. Хотя набег устроить могут. А в основном Восточная Европа тут бомжует, те еще бандюганы…

– Да и подают тем попрошайкам лучше, у кого собаки есть, – радостно сказал товарищ Сени Николай. – Один сидишь-сидишь, а получаешь шиш. Возьмешь псинку, напишешь на картонке крупными буквами «На пропитание собаке» – и сразу подают лучше: жалостливые до животных они. Даже можно просто оставить на улице одну собаку привязанную и блюдце для денег, а самому уйти, не маячить. Придешь – уже мелочишки на еду накидали. Жалеют они собачек. Нас бы кто так пожалел!

– Мы тут даже бизнес придумали, – с гордостью сказал Сеня. – Песиков наших по городу рассаживаем, а потом ходим, барыш собираем. Неплохо получается.

– Да уж. А вот в России бомжи собак и кошек едят, – сказал я, припомнив свои наблюдения. – Ловят на улицах или крадут у хозяев. А потом на шашлык пускают. Гавгавинкой называют. Причем даже в общепите такое случается. Никогда нельзя быть уверенным, какое мясо в чебуреке.

– Да знаем мы, сами из тех мест будем, – с брезгливостью ответил Николай, – это все от безысходности и депресняка. Жрать захочешь – не только псину съешь! Жалко животину, конечно, но что делать? Закон Дарвина: выживает сильнейший. А вот кто животину на чебуреки пускает – их самих расстреливать надо. Нелюди они, чикатилы.

– А эти гады, – Сеня показал на французских товарищей, – такого себе даже представить не могут! Они просто лентяи законченные, не знают, как в России бомжам живется, как там собак жрут. Полеживают себе на травке, покуривают и рассуждают, что жизнь – дерьмо, мерд по-ихнему. Ни черта делать не хотят, только жалуются. Вот бы их на «Комсомольскую» в Москву зимой отправить!

– Лентяи, лентяи… – смешно коверкая русские слова, задумчиво и немного по-попугайски повторил страсбургский клошар. – Сенья! Водка?

– Да угомонитесь вы, алконавты драные! Сколько пить можно? С утра уже трижды наливали. Организмы никудышные, закалки никакой, потом опять тащи вас под мост километр на загривке. И полный ноль благодарности!

– Так вы, правда, тут под мостом живете? – спросил я.

– Да, а что поделаешь? Жилья-то нам не дают, хотя мы бы на любое согласны были, даже на самое плохонькое. Уж довели бы до ума! Вон, приезжие нам рассказывали, что в Медоне нищим отдали полуразрушенные теплицы. Так они их в порядок привели, теперь себе сами еду выращивают. И с жильем также можно было бы поступить.

– А палатки-то у вас есть? В Париже на набережных все бомжи в палатках живут.

– Сначала ничего у нас не было, пара спальников. Маялись, конечно. Разобрали несколько ящиков, покрыли их тряпьем, вроде ничего получилось. На случай дождя полиэтилен раздобыли. Потом «Врачи без границ» приехали, дали огромную палатку… правда, одну на всех, тогда нас еще несколько человек было. А сейчас нас уже незаметно так человек двадцать собралось.

– И что, больше палаток не дали?

– Приехали тут недавно чиновники в костюмах, такие из себя важные, дали нам дурацкие анкеты заполнить. Типа, на учет поставили. Как SDF. Сказали, что должны скоро еще палаток подвезти. А пока тоже вроде ничего, перебиваемся, по очереди ночуем. В тесноте, да не в обиде. Нам костры жечь дают, греемся вот. Кончилась наша летняя лафа – до следующей весны!

– А тут недавно проездом ребята из Амстердама были, у меня как раз день рожденья был. Отдохнули, попраздновали! Развесили шарики на деревьях, палатку украсили, крепко выпили, потанцевали под музыку из мобилы. Славно погуляли, в общем, – сказал Николай. – Короче, не знаю уж, гонят эти братки или нет, но они вообще обалденную байку рассказали. Они в Амстердаме жили на улицах. Так вот, там можно получить бесплатно картонный гроб от администрации города!

– Гроб? – изумился я. – Откуда такой трагизм?

– Да ничего трагичного, наоборот, весело! Это такой специальный гроб, в нем ночевать можно. Набить его теплыми шмотками, газетами – и готов ночлег! Классно, мне понравилось. Я бы не отказался от такого подарка.

– А вот я не в восторге от такой идеи, – поморщился Сеня. – Что-то в ней есть нездоровое. Я лично живым в домовину не лягу! Лучше уж под мостом, на ящиках!

– Я тоже, пожалуй, хотя… Не замерзаете вы под мостом-то? Осень на дворе как-никак. А у вас тут явно не Ницца!

– Бывает, конечно, холодрыга. Пару раз ночами ледяная корка уже нарастала. Но пока держимся. Главное, побольше тряпья разложить, одеялами накрыться, одеться потеплее, выпить перед сном, понятное дело. Но тут в крайнем случае пропасть не дадут: ночлежки есть. Зимой в церкви пускают, одеяла дают, одежду зимнюю. Машина с горячим питанием на набережную приезжает. Можно еду и на вечер брать. Проблема другая – туристов меньше будет, жить тяжелее… Придется в Баден-Баден мотаться: там круглый год богатеев полно. Но там конкуренция и работать сложнее. Айн-цвай полицай гоняет.

– Конкуренция – в смысле, немецких бомжей много?

– Да если бы! – усмехнулся Сеня. – Поляков много. И других отвязных из Восточной Европы. А немцам-то что, их пеннеры как сыр в масле катаются. Получают очень хорошие пособия.

– А еще, говорят, им даже деньги на водку выдают, чтобы не страдали! – встрял Николай, тяжело вздохнув. – Вот это коммунизм!

– Про водку не знаю, – со скепсисом сказал Сеня, – но живут они точно припеваючи. На зиму вообще многие в теплые страны подаются, и хватает же денег паразитам! В Испанию, например. Хотя там попасть в бесплатную столовку, жидкого супчика похлебать, – большая удача, приходится подрабатывать. Зато не мерзнут!

– Пеннеры? – переспросил я, услышав незнакомое словцо. – Это кто?

– Да это вроде их бомжи, но на самом деле – нет. По нашим меркам весьма обеспеченные люди, не то что пенсионеры российские. Обзавидуешься просто. Даже французам до них далеко. Да и работенку им государство еще подкидывает. Газетками они на улицах торгуют, все доход.

– А еще у них ночлежек полно! – вздохнул Николай. – Можно жить, просто передвигаясь из города в город. Там остановился, помылся, поел-поспал как человек. Добрался автостопом до другого города. Переночевал – и дальше. Чем не жизнь? Малина!

– Кстати, тут, во Франции, я встречал странных людей. Это наши, – он кивнул в сторону двух кимарящих французов, – кричат везде, что они клошары, а на самом деле просто алкаши конченые. А я видел одного, он в пьесе Горького «На дне» одну из главных ролей играл. Представь, тут целые бомжовые театры есть!

– Что-то слышал об этом…

– Так вот, этот тип классно сыграл, талантливо, ему зарплату предлагали, звали в другие представления. А он гордый, взял все бросил и ушел дальше бродяжничать. Вот это настоящий клошар, я понимаю! Живая легенда!

В это время на площади произошло оживление. Один из организаторов митинга подвел и усадил рядышком с нами небольшую группу ярко раскрашенных вульгарных девиц в туфлях на платформах, умопомрачающих мини-юбках и чулках в крупную сетку. Сеня с Николаем уставились на них с неподдельным интересом. Вокруг сразу стало шумно и жарко, запахло приторно-сладкими дешевыми духами.

Девицам выдали плакат «Проститутки и бомжи: ДА – Россия в Евросоюзе!» То же самое, по замыслу организаторов, они должны были скандировать по условному сигналу.

Проститутки уже были немного поддатые, слишком громко говорили, много шутили и смеялись, строили мне глазки. Я тоже немного развеселился, глядя на этот паноптикум.

– А вы тут какими судьбами? – спросил я, обращаясь к самой веселой и разбитной из них, Аллочке.

– Мы тут не просто так загораем, мы – группа эротической поддержки митинга! – со смехом сказала она, не выпуская изо рта сигарету. – Пикет проституток в поддержку вступления России в Евросоюз. Мы в таких мероприятиях уже не в первый раз участвуем. Профессионалки!

– Это как? – удивился я.

– Очень просто. Хорошо знаем Андрея, одного из организаторов таких сборищ! – рассмеялись девчонки. – Он всегда учудит – так учудит! То мы против войны в Чечне выступали и беженцев поддерживали, то за одно из российских демократических движений телом голосовали, голыми тут ходили… А теперь вот за вступление России в Евросоюз ратуем. Нам в принципе все равно, за что плакаты держать. Лишь бы нормально оплатили…

– Круче всего, конечно, было на чемпионате мира по футболу в Германии, – мечтательно сказала одна из девиц. – Нас всех туда вывезли, заработали мы хорошо. Но мы любой работой не брезгуем. Жить-то надо.

– А как вас эти деятели находят? Ваших фамилий, наверно, нет в телефонных справочниках? – спросил я, имея в виду организаторов митинга.

– Очень просто. Андрей обычно звонит Милане – вон она там стоит смеется, в рыжем парике. Она у нас главная. Они договариваются, а потом Милана уже остальных девочек мобилизует, получает деньги и расплачивается с нами. Мы вроде на подряде.

– А вы в Страсбурге работаете? Или в окрестностях?

– Обычно в пределах Страсбурга. Не в «квартале пятнадцать», конечно! На берегу реки Иль своих жриц любви полно – квартал-то крутой, фешенебельный. Да и проблем потом с властями не оберешься. Там вроде как официально работать нельзя – прихватить могут. Да и жители какие-то сумасшедшие: клиентам прохода не дают, номера их авто фотографируют, стучат в полицию. Мы скромные, в дорогие кварталы обычно не лезем, стоим на мосту. Это недорого, а от клиентов обычно отбоя нет. Вот в этом году еще на Страсбургской ярмарке поработали – гостей много было…

– А проститутки-француженки в Страсбурге есть? Или в основном наши девочки работают?

– Француженок мало! – радостно сообщила Аллочка. – Они в основном элитными клиентами занимаются, разборчивые, дорогие. А так кого только нет: болгарки, румынки, хорватки, полячки, африканки есть, албанки, ну и русские, украинки, молдаванки. Говорят, наших в Страсбурге больше, чем в Париже, не знаю, так ли это.

– А власти как к вам относятся?

– Да с каждым годом все хуже, – вздохнула девушка. – Публичных домов во Франции нет, работаем как придется. Иногда с полицией стычки бывают. Тех, кого без документов ловят, через границу перевозят и на территории Германии, за мостом, высаживают. А нам куда деваться? Возвращаемся обратно. Работаем… Тут такая загруженная международная трасса, дела неплохо идут. Иногда даже русские дипломаты приезжают, такие интеллигентные. Есть с кем пообщаться культурно, хотя у них с деньгами всегда проблемы…

– А еще мы по Интернету работать стали, – вступила в беседу другая девушка, Оля, молоденькая, но уже с серым, уставшим и неухоженным лицом. – Так безопаснее. С клиентами сами напрямую через сеть договариваемся. Так надежнее, хотя, конечно, всякие извращенцы и кидалы попадаются. Никто не застрахован!

– Саркози, как стал презиком, так нам стало тяжелее, он просто руки выкручивает, это настоящая дискриминация! – пожаловалась Аллочка. – Как будто он всерьез думает, что во Франции можно запретить древнейшую профессию! Но мы просто так не сдадимся. Будем бороться!

В этот момент прозвучал голос из мегафона:

– По моему сигналу начинаем хором скандировать лозунги!

Две камеры со знакомыми телевизионщиками нацелились в нашу сторону. По команде нескольких «дирижеров», остающихся за кадром, толпа бомжей начала полупьяными голосами, кто в лес, кто по дрова, выкрикивать лозунги, написанные на плакатах, и стучать ложками по пустым кастрюлям. Я заметил, что телевизионщики сделали несколько дублей с разных ракурсов. Один из телеканалов вел прямую трансляцию, в кадре металась тощая истеричная журналистка.

Организаторы митинга переговаривались между собой по мобильным. Они явно были довольны происходящим.

После сеанса телесъемки всех участников митинга угостили водкой, и мероприятие продолжилось. Некий бомж Вася обращался с импровизированной трибуны к депутатам Европарламента с просьбой принять петицию от митингующих о скорейшем вступлении России в ЕС.

Обстановка на площади тем временем становилась все более неприглядной: некоторые бомжи уже изрядно напились и лежали, накрывшись картонными плакатами. Другие, совершенно потеряв интерес к происходящему, базарили и переругивались между собой. Апофеозом митинга стало шествие еще стоящих на ногах участников митинга через площадь к зданию Европарламента. Малейшие детали происходящего по-преж нему фиксировали, перемещаясь в пространстве, два оператора. Полицейские наблюдали за действом издалека, но не вмешивались в процесс.

Перед камерами с особым усердием крутились несколько молодых, довольно респектабельных мужиков в костюмах с галстуками. Я узнал несколько лиц из газетки «Французский бомж-ок!». Политики радостно позировали на фоне митинга, делали умные лица и давали интервью.

– Интересно, а это кто? – риторически спросил я.

– А это руководители партии! – с готовностью отозвалась Аллочка. – Мы с ними еще вчера познакомились. У них вечеринка была, а потом афтерпати до утра. Нормальные ребята.

Для проституток был организован отдельный сюжет с постановкой. Один из руководящей компании, изображающий корреспондента, подошел с микрофоном к группе девушек и начал задавать вопросы. По команде они довольно стройно проскандировали нужные лозунги. После чего Милана, ослепительно улыбаясь, поведала о том, как проститутки из России мечтают, чтобы их родина наконец вошла в Евросоюз и с их деятельности были сняты все возможные ограничения.

– Свободу проституткам и публичным домам во Франции! Даешь Россию в ЕС! – провозгласила она.

Наконец режиссер события сделал знак кураторам.

– Отлично! Все записано! Картинка получилась – зашибись! Как будто этих уродов тут несколько тысяч. Монтируем, завтра будем давать в эфир.

Политики испарились, рассевшись по нескольким джипам. Кураторы засуетились, начали собирать бомжей по автобусам, привлекая уже уставших от митинга разливанным морем водки. Со страсбургскими участниками рассчитывались чуть поодаль, выдавая одинаковые конверты с деньгами и водку «на посошок».

Отчего-то мне расхотелось возвращаться в Париж в компании пьяных бомжей. Я забрал причитающиеся мне деньги и паек, хлебнул немного водки и, незаметно перейдя за ограждение, растворился в толпе любопытных прохожих.

До вечера я бродил по Страсбургу, столице Эльзаса. Мне очень понравился этот городок. Он совсем не похож на Париж, французского в нем ровно столько же, сколько и немецкого. В этой причудливой смеси культур есть особое очарование. Немецкая часть Страсбурга, с роскошными дворцами и зданиями, показалась мне чересчур имперской и помпезной, зато во французскую я влюбился с первого взгляда.

Особенно привлек меня Гранд-Иль, остров, на котором сохранился древний Страсбург – старые постройки, деревянные дома с высокой кровлей и тремя рядами слуховых окон, как будто время тут давным-давно остановилось. Я прогулялся по площади Гутенберга: основателю европейского книгопечатания здесь установлен памятник.

Следуя указателям, я прошелся и по «маленькой Франции» – живописному кварталу, в котором сохранилось много удивительно красивых домиков с деревянными каркасами. Полюбовался квадратными крышами бывших оборонительных сооружений, которые когда-то были соединены между собой деревянными мостами.

Вдоволь набродившись по окрестностям, немного уставший от впечатлений дня, я вернулся в центр и присел на площади перед кафедральным собором. В лучах осеннего заката этот шедевр готики переливался десятком различных оттенков. Единственная его башня как будто прорезала окружающее пространство, поражая своей высотой и устремленностью в небо.

Я невольно залюбовался этим грандиозным зрелищем. На фоне бешеного ритма Парижа в страсбургском центре было что-то уютное, успокаивающее. Неожиданно сзади ко мне подошла цыганка.

– Хочешь, погадаю? Расскажу всю судьбу? – спросила она на французском с сильным акцентом.

Я вздрогнул и обернулся. Первым моим желанием было сразу послать ее куда подальше. Но когда я открыл было рот, чтобы отправить цыганку на все четыре стороны света, что-то помешало мне это сделать. Передо мной стояла юная девица ослепительной южной красоты: грива вьющихся черных волос, точеный профиль, хрупкая фигура в пышной цветастой юбке.

– Ну, погадай! – усмехнулся я и протянул ладонь, благо в кармане было достаточно денег, чтобы оплатить эту маленькую прихоть.

Девушка взглянула на меня и отчего-то замолчала. От ее первоначального задора вдруг не осталось и следа.

– Так что же? – через пару минут нарушил я молчание.

– Извини, я ошиблась! – быстро сказала она и собралась уходить.

– Нет уж, теперь не отвертишься! – рассмеялся я и поймал кончик ее длинной юбки. – Давай рассказывай всю правду.

– Твоя судьба скоро изменится, – сказала она, мучительно подбирая слова. – Ты даже не представляешь себе как.

– Всегда что-то меняется! – ответил я и достал из-под своей хламиды бумажку достоинством в десять евро.

– Нет, я не возьму! – вдруг сказала цыганка и, высвободив юбку, быстро сделала шаг в сторону.

– Эй, не уходи! Мы еще и не поговорили толком! – сказал я, пытаясь взять ее за руку. – Присядь. Смотри, как красив этот собор! Я недавно из Парижа. Собор Парижской Богоматери великолепен, но этот впечатляет не меньше…

– Нет-нет, мне надо идти, – смутившись и покраснев, прошептала она. – Мне не стоило к тебе подходить. Сначала показалось, что ты турист.

– Не совсем! – улыбнулся я. – Но точно не насильник и не маньяк. Может, пойдем выпьем по чашечке кофе?

Отчего-то мне совершенно не хотелось отпускать от себя эту чудную девушку с миндалевидными жгучими глазами.

– Хорошо! – резко сказала она, точно приняв какое-то решение. – Жди меня в кафе на улочке за собором, вон там, неподалеку от дома, похожего на шкатулку. Я скоро приду.

– Ладно! – ответил я без особой надежды, глядя, как ее стройная фигурка растворяется в вечерних сумерках.

Вряд ли цыганка вернется, но сегодня я честно заслужил нормальный ужин. Был тяжелый рабочий день. Впервые в жизни я зарабатывал на хлеб, принимая участие в митинге бомжей! Имею право нормально поесть. Успокоенный этим, я отправился в кафе и уселся за свободный столик. Мне принесли меню. Приятный сюрприз: страсбургское меню кардинально отличалось от парижского. Чего в нем только не было! Мясо, птица, лепешки! И цены нормальные.

Мне сразу пришлось по душе это старенькое кафе: то ли французское, то ли немецкое. Клетчатые скатерки на столах, стаканы для вина, на стенах – старые черно-белые фотографии. Сидишь, смотришь на это все со стороны, и непонятно, где ты, в каком времени, в какой стране. Очень уютно, почти по-домашнему.

Я заказал для начала бутылку местного белого вина и небольшую закуску. Неожиданно кто-то подошел ко мне и робко сказал:

– Привет!

Я обернулся. Передо мной стояла моя новая знакомая. Она немного утеплилась, накинув на плечи цветастую шаль. Мне показалось еще, что девушка подвела глаза темными тенями, отчего они казались просто невероятно огромными на ее узком бледном лице.

– Рад тебя видеть! Садись. Я думал, ты не придешь.

– Я тоже так думала. К тому же мне показалось, что ты слишком беден, чтобы пригласить меня в такое кафе. Я не знаю, кто ты.

– Первое впечатление обманчиво, хотя я и не богатенький турист. Просто сегодня удалось немного подзаработать.

Я налил девушке вина. Мы выпили, чокнувшись. Я подвинул ей меню:

– Выбирай все, что понравится! Как тебя зовут?

– Моника, – удивленно сказала цыганка, перелистывая страницы. – А тебя?

– Тимофей.

– Ты русский? – удивилась она.

– Да. А что?

– Не похож… – Она задумчиво хлебнула вина. – Я подумала, ты вагабонд, откуда-то из Дании. Светловолосый, светлоглазый – абсолютно скандинавский тип.

– А кто такие вагабонды?

– Кочевники, герои бесконечной дороги. Они всю жизнь куда-то идут. Я общалась с несколькими из них. Они рассказали мне, что каждый год на острове Фюн собираются вагабонды со всей страны и выбирают своего короля. Странники – они все немного рыцари, у них свой бродячий орден. Ты, конечно, не одет в форму и не носишь медали, как они. Но тебе бы пошло быть королем вагабондов и носить скандинавское имя. Например, Эрик Воин…

– Неплохая мысль, – удивился я. – Я на самом деле немного похож на вагабонда. Все время иду, иду, куда – и сам не знаю. А ты откуда будешь?

– Я родом из Румынии, из маленького приморского городка неподалеку от Констанцы.

К нам подошел официант – совсем не такой чопорный и надменный, как те, которых мне доводилось видеть в Париже. Моника заказала зеленый салат и луковый пирог.

– Пироги в Эльзасе отменные, рекомендую, не пожалеешь! – сказала она. – Они немного похожи на итальянскую пиццу. Их пекут в дровяных печах или в сковородках с высокими бортиками. А начинка у пирогов разная бывает – и шпик, и овощи, и мясо, и сметана. Есть еще гусиный паштет в тесте. Очень добротная еда.

– Да-да, припоминаю смутно! – сказал я. – В «Евгении Онегине», это такой роман в стихах, русского поэта Алекса Пушкина, было что-то про «страсбургский пирог». Здорово, попробуем, оценим! А ты давно во Франции?

– Четыре года.

– Чем занимаешься, кроме как судьбу туристам предсказываешь?

– Да ничем особенно. У нас большая семья – пятнадцать человек. И еще друзья, дальние родственники, знакомые. Настоящий табор! Моя мама умерла очень давно, отца я тоже не помню. Меня забрали во Францию родственники. Мой дядя – цыганский барон. Он здесь давно.

– Как интересно! Живешь в Страсбурге?

– Нет, – рассмеялась она. – Живу – везде. Как настоящие бродяги.

– Это как?

– Очень просто. В складчину братья отца, как многие цыгане, купили мини-вэн и фургоны. Жилья своего нет, кочуем по Франции, пытаемся зарабатывать. А когда надоедает, уезжаем в другое место. Мы – цыганское племя, бродяги. Нас нигде не любят. Сейчас в некоторых французских городах на улицах запретили просить милостыню, стало совсем тяжко. Ведь многие цыгане как раз этим и жили…

Мы помолчали, выпивая вино. Вскоре принесли закуски.

– Сколько ты уже в Эльзасе? – спросил я.

– Два месяца. Страсбург – красивый город. Хотя рядом есть Мюлуз, которая тоже очень красива, и Кольмар. Ты знаешь, что означает «Страсбург»?

– Нет, – опешил я. – Даже никогда не задумывался.

– Так получалось, что я часто бывала рядом с туристическими группами… – Моника покраснела. – Слышала многое из того, что экскурсоводы говорили. Страсбург – это «город дорог». Римляне назвали его Аргенторатум. Потом Атилла разрушил город. На его руинах поселились франки…

– Город дорог? Неожиданно. А впрочем, справедливо. Этакий перекресток Европы. Ты интересуешься историей?

– Да. Мне вообще интересно все, что я вижу вокруг. Мне хочется знать больше… мы народ кочевой, много видим людей и разных мест. Как нас только в древности не называли – и египтянами, и богемцами. Говорят, мы – первая богема, – Моника улыбнулась. – Я кочую, как и мои предки, но мне хочется сохранить для других впечатления. Пусть я не заканчивала университетов, но много общалась с людьми. Это школа не хуже, поверь! Может быть, когда-нибудь и книгу напишу. Столько людей, кто всю жизнь проживает у себя в деревне или маленьком городке, ничего не видит, не знает… А у меня перед глазами – весь мир.

Удивлению моему не было предела. Эта юная красавица звучала совсем иначе, чем я мог предположить. Чем быстрее опустошалась бутылка с вином, тем оживленнее и разговорчивее она становилась.

– А какие у тебя дальше планы на вечер? – поинтересовалась она.

– А что, есть предложения? – удивился я в свою очередь.

– Есть, – сказала она и снова покраснела. – Мы можем пойти к нам в табор. Я покажу тебе, как мы живем, если тебе интересно. Думаю, я смогу договориться с дядей.

– Отличная мысль! – обрадовался я. – Сейчас только расплатимся…

Я подозвал официанта, попросил счет. Он смотрел на меня довольно подозрительно, но, когда я решительно достал из кармана своей хламиды смятые купюры и вложил в кожаную книжечку, не забыв про приличные чаевые, его лицо про сияло.

– Приходите еще, мсье, мадмуазель…

– Спасибо! – ухмыльнулся я.

Мы с Моникой вышли на улицу. Было весьма свежо, она куталась в расшитую пеструю шаль. Мы пошли по извилистым улицам, на которых зажглись фонари. Ощущение почему-то было почти нереальное.

– А ты не похож на других мужчин! – вдруг задумчиво сказала моя спутница.

– Почему? – искренне удивился я.

– У тебя глаза умные и хорошие. А еще ты за ужин заплатил. Французские мужчины никогда не платят. Они говорят «пополам»!

– Да ладно, ерунда все это. За женщин надо платить! Особен но за таких красивых! В России так принято, – улыбнулся я.

– Ты знаешь, обычно мы не говорим, что мы цыгане, – призналась мне чуть позже Моника.

– Почему?

– Цыганам во Франции всегда подают меньше. Если я скажу, что я из Румынии, могу за день вообще ничего не заработать. Французам надоели беженцы из Румынии. Они предпочитают других попрошаек.

– Кем же ты представляешься?

– По обстоятельствам. Чаще всего – украинкой. Или афганкой на худой конец, но это когда уж совсем дела плохо идут. Не люблю в чужую одежду одеваться, особенно в черную. Хотя тогда получается к вечеру сто – двести евро собрать. Я, в отличие от многих других, чаще хожу так, как мне нравится! – Моника с гордостью продемонстрировала пышную юбку и яркую шаль.

– А что другие? Разве они иначе одеваются?

– Конечно! У нас в последнее время много женщин в черном. Платки и даже настоящие хиджабы надевают – для правдоподобности. Рассказывают, как они от талибов пострадали. Таким женщинам всегда охотно подают, особенно если они с детьми грудными на руках. Обидно мне, что к цыганам во Франции такое отношение. Ведь мы принесли сюда слово «богема», одно из самых модных французских слов!

– А какое, прости, цыгане имеют отношение к богеме? – полюбопытствовал я.

– Самое прямое! Сами истоки этого слова – в свободолюбивом и кочевом цыганском мифе. Так сначала называли авантюристов, искателей приключений, воров, клошаров, карточных шулеров, десятки которых обитали тогда на улицах Парижа. Только потом появились оперы, стихи, прославлявшие богему. После чего богемой стали называть поэтов, художников, разных творческих людей…

Так, болтая о своеобразиях жизненного уклада, мы неспешно вышли на окружную дорогу Страсбурга. Вдали замелькали огоньки.

– Это наш табор, – сказала Моника. – Не бойся и не удивляйся ничему!

Мы подошли ближе к тому, что она называла табором. Зрелище было то еще. Съехав с трассы прямо в чистое поле, на траве стояли несколько фургонов и караванов. Рядом с ними были припаркованы настоящие цыганские повозки. Заслышав наши шаги, вдалеке заржали лошади, истошно залаяли со баки.

– Тихо! – сказала Моника и произнесла еще несколько слов на неизвестном мне языке. Собаки и лошади умолкли. В наступившей тишине стало отчетливо слышно, как кругом визжат дети.

В то же мгновение в лицо мне сверкнули фонари, и несколько дюжих мужиков напрыгнули на меня с разных сторон, пытаясь скрутить руки. Я начал отчаянное сопротивление, отбросив по крайней мере двоих сразу на землю.

– Что вы делаете, это же свои, свои! – закричала Моника по-французски и сразу снова перешла на незнакомый мне язык. Нападавшие, очевидно чертыхаясь, подались в разные стороны. Я потирал затекшие в напряжении руки.

– Ты в порядке? – бросилась ко мне девушка.

– Да, в полном.

– Что это тут за дела? – Вразвалочку в нашу сторону вышел дородный мужик в шляпе и с трубкой в зубах.

– Это мой дядя, цыганский барон Янош, – шепнула Моника и быстро пошла ему навстречу. Последовали примерно пятиминутные бурные разъяснения, после чего дядя, скептически качая головой, отошел в сторону, туда, где горели костры и сидели притихшие женщины.

– Все в порядке! – весело сказала Моника. – Просто чужих тут не терпят. Я сказала, что ты – друг. Принесу тебе вина. Ты меня угощал, теперь – моя очередь.

Мы сели немного поодаль от остальных цыган, у дальнего костра. Я с удивлением разглядывал табор, показавшийся мне огромным. Вокруг, по моим подсчетам, было не меньше сотни человек.

– Скажи, Моника, а много румынских цыган уехало во Францию?

– Очень! – Моника посмотрела на меня со сдержанным удивлением. – Все, у кого был шанс. С фургонами или караванами мало кому повезло. Многие знакомые годами копили на повозку. Кто победнее, просто брали билеты на поезд… Всем надо выживать!

– И как проходит цыганская жизнь? – поинтересовался я. – Все кочевье? Или кому-то удается начать оседлый образ жизни?

– Приходится перемещаться, – пожала плечами Моника. – Местные жители не в восторге, когда мы останавливаемся где-нибудь надолго. Они говорят: от нас грязи много. Увы, они правы.

Она подмигнула и показала взглядом в сторону. Повсюду были разбросаны пластиковые пакеты, остатки мусора, какое-то тряпье, битые бутылки.

– В некоторых деревнях даже траншеи роют на тех местах, где мы иногда останавливаемся. Они боятся всего – воровства, инфекций, антисанитарии… Местные власти пытаются запретить нам стоять там, где мы хотим. Для остановки на специальных стоянках, где есть электричество, водопровод, надо предъявлять документы. А у многих цыган их нет. Время от времени происходят зачистки, это страшно. А еще большие конфликты у нас с житанами. Тебе это кажется странным?

– Житаны? Кто такие?

– Это местные цыгане, которые давно живут во Франции. Говорят, что с XIV века. Они нас терпеть не могут, считают низшей кастой, хотя мы – одной крови, романипэ! Просто мы тоже разбрелись когда-то, как еврейские колена. Возможно, мы и есть одно из них, не исключено, не зря же нас гонят отовсюду и мы вечно странствуем. Кто-то из цыган шел западным путем, через Северную Африку и страны Западной Европы – Испанию, Францию, Италию, Англию, Германию, Скандинавию; кто-то – восточным, через Византию, Восточную Европу. Вот и вся разница. Почти везде принимались антицыганские законы, на нас вешались все нераскрытые преступления, их обвиняли во всех смертных грехах. Теперь местные цыгане делают все возможное, чтобы мы, ромы, сидели в Румынии и не приезжали сюда. Хотя, кроме житанов, во Франции есть еще цыгане, которым тут неплохо живется.

– Интересно. В чем их особенность?

– Они крещеные. Такие есть среди всех – ромов, мануш и синти. Крещеным в Западной Европе живется легче – помогают христианские организации. Поэтому большинство цыган, в том числе нашего табора, крещеные.

– У тебя вообще есть шанс легализоваться во Франции?

– Не знаю, – рассмеялась Моника, – не так давно мы официально подали документы. Никто не ведает, что будет дальше. Пока мы по-прежнему свободны как ветер. И не знаем, где окажемся завтра.

– На что же вы живете? – Я окинул взглядом кочевье. – Здесь же полно народу! К тому же беременные женщины, детей много…

– Все, кто может, – работают. Ты сам видел, – вздохнула моя знакомая. – Мы легкообучаемые, большинство наших быстро начинают говорить на других языках. Я вот знаю немецкий и французский. Читаю хуже, а вот объясниться могу легко о чем угодно. Женщины, как и много столетий назад, гадают на картах и по руке, предсказывают судьбу. А мужчины…

– По-прежнему воруют лошадей? – смеясь, подсказал я.

– Да, и такое случается – у всех семьи, дети… Правда, теперь не лошадей уводят, а машины… – Моника стыдливо отвела глаза. – А еще наши мужчины играют музыку. Так играют, что у французов – они чувствительные – иногда слезы рекой текут. Хочешь послушать?

– Хочу!

Моника удалилась ненадолго и вернулась с двумя юношами. Они уселись у костра, Моника разлила вино из плетеной бутылки. Один из цыган – Моника называла его Шандор – перебирал пальцами гитарные струны. У меня от этих переборов пробежал мороз по коже. Второй гортанно и пронзительно запел. Я слушал и думал: что мне напоминает это пение? То ли испанское фламенко, то ли давно слышанные мной старинные романсы…

– О чем они поют? – тихо спросил я у присмиревшей Моники.

– О любви женщины, которая доводит до смерти. И переживает смерть! – ответила она, и глаза ее сверкнули в темноте колдовскими огнями.

Все происходившее походило на сон. Я медленно обнял Монику под шалью, она не сопротивлялась. Когда смолкла гитара, я почувствовал, что наши губы слились в долгом, горьком поцелуе. Волосы Моники пахли дымом.

– Ты хочешь остаться? – спросила она.

– Да, – ответил я одним наклоном головы.

– Тогда пойдем!

Она легко поднялась и увлекла меня в сторону поля:

– Здесь нас никто не увидит!

– А как же твой дядя? Он же будет беспокоиться?

– Ты слышишь, они там пьют и поют, потом уснут. Он знает, что я люблю вечерами гулять в поле.

Моника бросила на землю теплую шаль. Я обнял тонкую талию девушки, зарылся лицом в складки платья где-то на уровне груди.

– Что это? – спросил я, нащупав довольно тяжелое украшение на длинной золотой цепочке.

– Амулет, – прошептала Моника. – Остался от матери. Он всегда со мной.

Я целовал длинные прохладные пальцы девушки, сжавшие цыганский крест, и больше не помнил уже ничего.

Когда я очнулся, занимался рассвет. Было холодно, и Моники не было рядом. Я с трудом поднялся, бережно взял с земли яркую шаль, приложил ее к щеке, вспоминая прошедшую ночь, и пошел в сторону табора. Было прохладно, по земле вился туман.

Моника сидела возле одной из повозок, у небольшого костра. Я медленно подошел и обнял ее за талию.

– Мы сегодня уезжаем отсюда, – грустно сказала она. – Становится холодно.

– И куда вы дальше?

– Через Париж на юг. Там будет тепло детям и животным. Наш табор не ждут нигде, наши дети не ходят в специальные мобильные школы, поскольку у них нет документов. Вся надежда – только на самих себя… К тому же каждый год мы посещаем Сен-Мари де ля Мер, где находится икона цыганской Божьей Матери.

Я укутал Монику шалью. Она закрыла глаза и обняла меня:

– Ты хочешь доехать с нами до Парижа?

– Да. Я не хочу расставаться с тобой. И мне тоже надо в Париж.

– Тогда сегодня едем. Я не могу задерживаться тут. Дядя сказал, нам скоро пора в дорогу…

– Хорошо. Где вы остановитесь в Париже?

– В пригороде, неподалеку от периферика. Раньше мы всегда останавливались в районе Сен-Дени.

– Это такой очень неоднозначный район… Слава у него, мягко говоря, нехорошая!

– Это точно! – подтвердила Моника. – Больное место. Рабочий квартал, много бедноты, складов для оптовиков, дешевых столовых. Кругом проститутки, наркоманы, китайские жулики. Я знаю, там много нехороших мест, куда приезжали искатели легких приключений, гей-саун и прочих удовольствий. Но нам там было неплохо. В Сен-Дени был настоящий цыганский городок, постоянно жили несколько сотен цыган. Они промышляли тем, что продавали вещи на блошиных рынках в районе стадиона Штат-де-Франс.

– И что же произошло потом?

– Цыганский городок из-за соревнований по регби власти просто разогнали, рынки закрыли и снова открывать запретили. Так происходит не только в Париже. Неподалеку от Лиона точно так же разогнали цыганское поселение в Вениссе накануне какого-то спортивного состязания. И вообще из Франции в последнее время несколько сот цыган депортировали. Политика такая.

– Я слышал, в России тоже в некоторых городах сносят цыганские «шанхаи». Ссылаются на преступность…

– Да. Это главный аргумент, – вздохнула Моника. – Теперь в центр Парижа нам коллективный въезд заказан, ты понимаешь. Хотя в газетах нас очень уважительно называют «путешествующими людьми». Кстати, неподалеку от местечка в пригороде, куда мы едем, живет один потрясающий человек. Я тебя с ним познакомлю. Он настоящий французский клошар.

– Клошар? – изумился я этому слову в устах молодой цыганки. – Может быть, просто бомж? Или он из цыган?

– Нет! – энергично замотала головой Моника. – Просто старый парижский клошар. Он сам так о себе говорит. Ты все поймешь, когда его увидишь. Хотя он не любит встречаться с чужими людьми. Но я ему как дочь, с раннего детства. Когда бываю в Париже, я всегда к нему захожу. Он много лет живет на одном и том же месте…

После короткого, но энергичного (слышно было даже на улице) разговора Моники с дядей Яношем меня вызвали к нему на «командный пункт» – в старенький мини-вэн «фолькс ваген». Как и положено цыганскому барону, дядя ездил на самой крутой в таборе тачке и жил в отдельном фургоне. И все решения относительно жизни своих родственников и друзей тоже принимал только он.

Дядя Янош сидел, покуривая трубку, развалившись на заднем сиденье. У его ног лежал истоптанный красный коврик.

– Кто ты будешь? – спросил меня дядя, поблескивая тяжелой цепью из «цыганского» золота.

– Я Тимофей. Из России.

– В таборе у нас будешь Тимош! Что делаешь во Франции?

– Скитаюсь, как и вы, – сказал я. – Собираю материал для публикации в газете.

– Так ты журналист? – Дядя посмотрел на меня с выраженным интересом.

– Что-то вроде того.

– Тогда у меня будет два условия, – авторитетно сообщил дядя. – Ты в своей статье или что там у тебя… не будешь писать о том, что все цыганы – воры и негодяи. Второе. Пока ты в таборе, ты переоденешься в нашу одежду, будешь есть нашу еду и относиться к нам с уважением. Никаких джинсов в моем таборе! А то мои ребята тебя зарежут!..

После паузы дядя расхохотался:

– Что, испугался? Это такая шутка у меня. Но ты смотри, если что… – Он погрозил мне тяжеленным кулаком с массивной печаткой.

Что мне оставалось, как не уверить его в соблюдении законов механизированных кочевников? Моника сияла от счастья. Через полчаса она притащила мне одежду: широченные штаны, пеструю рубашку и некое подобие утепленного пиджака. Мне разрешили оставить свои военизированные теплые ботинки и шарф.

Ехать я должен был в мужском фургоне, куда набилась целая дюжина цыган. Разговаривали одновременно, стремясь перекричать не только друг друга. Комфорта добавляла навязчивая жестикуляция нон-стоп. На меня косились недобро, но никак ко мне не обращались. Запах немытых тел, лошадей, солярки, травки и еды в фургоне стоял такой, что впору было натянуть респиратор. Я прикинул, что к моменту прибытия в Париж я или задохнусь, или оглохну, но, вероятнее всего, с ума сойду в этой веселой компании.

– Тимош! – вдруг окликнул меня снаружи знакомый голос Моники. – Мы поедем в машине дяди. Вылезай!

– Как тебе это удалось? – радостно воскликнул я, вылезая на улицу и полной грудью глотая свежий воздух.

– Я сказала, мне нужно оттачивать свой французский. Для того чтобы лучше общаться с людьми на улицах, – подмигнула она.

Мы устроились в мини-вэне дяди Яноша. Сам он, кивнув мне снисходительно, комфортно расположился на зад них сиденьях и свысока следил за сборами табора, не переставая курить какую-то дрянь. Выглядели приготовления более чем хаотично. Десятки цыган разного возраста, сбивая с ног друг друга, беспорядочно носились туда-сюда с какими-то тюками, пакетами и орали. Несколько мужчин занимались лошадьми. Женщины пытались тщетно распихать по машинам детей, которые галдели, баловались и выпрыгивали обратно. От шума-гама у меня разболелась голова. Время шло. Мы сидели в машине уже часа полтора.

– Скоро двинемся? – спросил я Монику.

– Скоро! – уверенно сказала она. – Сегодня еще быстро все собираются, обычно бывает дольше. Привыкай. Для нас большая честь ехать в этой машине. Цыганский барон – необычный человек. У него до самой смерти вся власть над табором. Если вдруг цыганский барон умирает, его хоронят и сажают на этом месте куст малины. Цыгане никогда больше не возвращаются на это место.

Наконец, еще через пару часов, сборы закончились. Цыганский табор тронулся в путь, оставив горы мусора, конского навоза. Я впервые за все время пожалел, что у меня нет при себе фотоаппарата. Наша процессия выглядела весьма живописно. С места стоянки, скрипя и покряхтывая, первым тронулся бывалый «командирский» мини-вэн дяди Яноша. Он подал мощный звуковой сигнал. Следом за ним, тоже громко сигналя, тронулись в путь остальные фургоны – всего четыре. Процессию замыкал гужевой транспорт: несколько лошадей с прицепленными фургончиками и десяток повозок с разным ба рахлом.

Разболтанная машина, казалось, разваливалась на ходу. Дядя Янош, не меняя царственно-начальственной позы, моментально уснул сзади, похрапывая баритоном. Скорость, как мне удалось заметить, была максимум километров сорок в час – и это по роскошному автобану!

Моника радостно щебетала со мной о том о сем.

– Когда мы приедем? – спросил я ее.

– Наш мини-вэн и фургоны доберутся до Парижа первыми, скорее всего, послезавтра. Лошади подойдут через несколько дней. Мы будем их дожидаться. Потом надо дать всем отдохнуть. Через неделю-полторы двинемся дальше!

– Слушай, ты упомянула накануне Цыганскую Марию. Я никогда не слышал о такой святой. Кто она?

– Она считается нашей святой, главной заступницей. Я тебе говорила, мы сами не знаем толком, из какой страны вышли, к какой религии принадлежим. Цыганский бог, как говорят старики, утонул в море вместе с колесницами фараона. С тех пор мы во всем кочевые. По одной из легенд, мне их еще бабушка рассказывала, изначально мы вышли из Индии. Там была Черная Богиня, одна из главных богинь…

– Наверно, Кали! – догадался я.

– Откуда ты знаешь? – едва не лишилась дара речи Моника. – На самом деле «Кали» по-цыгански – черная. И когда три Марии из Писания пришли во Францию, они крестили тут служанку, цыганку Сару, как раз в том местечке в Провансе, куда мы направляемся. Туда вынесло лодку, где все они сидели. Рассказывают, святая Сара управляла лодкой, ориентируясь по звездам. Хотя, возможно, она на самом деле была родовитой местной цыганкой и жила в племени в тот момент, когда к берегу причалила лодка. Сара была не простой женщиной – мудрой, посвященной во многие тайны, умела летать, распустив волосы по ветру. Ей было откровение, что должны прибыть женщины, присутствовавшие при распятии Христа, и она должна им помочь. Сара увидела лодку с праведниками, которая терпела бедствие, бросила на волны свое платье и, используя его как плот, спасла всех, кто был в лодке. Я не знаю, какой из двух версий верить больше. Главное, что святая Сара, Черная Богиня, – наша главная цыганская святая. А церковь, где находится усыпальница нашей святой, называют Цыганской Марией.

– Ей молятся только цыгане?

– Да, преимущественно. Католические начальники так и не признали святую Сару. Богатые цыгане помогают добраться на юг Франции бедным паломникам со всего мира. Еще приезжают рыбаки, пастухи… разные воры, фокусники, контрабандисты. Кому еще можно помолиться об удаче в греховном промысле? Цыгане говорят так: помолимся святой Саре, она наша, милосердная, перескажет Мариям. А те – самой Богоматери, а Она о заступничестве Христа попросит, так все и сладится. Сару изображали на бубнах танцовщицы, конюхи – на таврах для лошадей, охотники – на пулях для ружей, колдуньи на амулетах. Сара – защитница тех, кого больше никто не защищает.

– У святой Сары есть свой праздник?

– Да, 24 мая в Сен-Мари де ля Мер приезжает много цыган со всей Европы. Мы тоже ездим каждый год. Иногда зимуем. В багажнике у дяди Януша хранятся платья и серебряные мониста, которые мы для святой Сары везем. Ежегодно покупаем…

– И что происходит с этими нарядами и украшениями? – удивился я. – Оставляете в церкви?

– Нет, священники наряжают статую святой Сары, украшают и умащают ее. Потом ее несут на специальных носилках…

– Как мурти в Индии… – задумчиво сказал я. – Там святых тоже наряжают и носят по окрестностям.

– А потом ее освобождают от нарядов и шалей и окунают в море, причем волны всегда выносят святую Сару обратно на берег… Священники благословляют море, берег и палом ников.

– Я слышал, так поступали когда-то со статуями Иштар. Да, впрочем, и со всеми культами богинь плодородия! – произнес я. – Интересно, как кочуют и видоизменяются мифы. А много цыган в Сен-Мари де ля Мер каждый год приез жают?

– Очень! Думаю, несколько тысяч. Это маленькая деревушка, там удивительно красиво: розовые лагуны и песчаные пляжи. Все такое немножко испанское. В конце мая там не протолкнуться, кругом – кибитки, трейлеры, повозки.

– Прямо как в фильмах Кустурицы, – съязвил я.

– Не знаю, о чем ты. Цыгане на празднике круглые сутки пляшут, поют, общаются. Кругом – музыка и танцы. Говорят, Мануш-Лоло – Красный человек, дьявол – подарил нам однажды скрипку и забрал за это чудо в ад влюбленных, Марику и ее охотника, а маленький мальчик научился играть на скрипке чардаш, который теперь цыгане играют на свадьбах и ярмарках. Говорят еще, что чардаш мертвецов сыграет на скрипке слепорожденный рыжий цыганенок. И вот тогда встанут мертвые и ударятся в пляс, чтобы сам Господь простил их, засмотревшись на дивный танец. Пока никто не слышал этого чардаша. Это легенда венгерских цыган, которые много знают о таинственном цыганском племени чанго. Говорят, их почти всех уничтожили в концлагерях. А на скрипке, кстати, великолепно умеют играть почти все мужчины нашего племени.

– А что еще происходит в дни праздника святой Сары?

– В эти дни в Сен-Мари де ля Мер можно купить любые цыганские сувениры – бусы, бубны, мешочки путси со стеклянными бусинами, звонкие мониста. Правда, торговцы туда приезжают странные – не из настоящих цыган. Мне кажется, там на нас начинают делать деньги… А местные жители по-прежнему относятся к нам с опаской, как и везде. Они уверены, что святая Сара связана с вампиризмом – очень боятся наших мулло[3] – или даже сатанизмом!

– А правда, что цыганки могут сглазить? Я даже слышал про особый цыганский гипноз…

– Всякое бывает, – потупившись, сказала Моника. – С давних пор, если цыган притесняют или обижают, они мстят обидчикам. У цыган есть особые способности, бережно передаваемые по роду, как фамильное золото и драгоценности. Даже если цыгане умирать с голода будут – с фамильным золотом не расстанутся. Золото по-нашему – Солнце, высшая сила. Так же и с Божьим даром. Некоторые используют его во зло, чтобы заработать на пропитание своим детям или отмстить обидчикам. Разве можно их осуждать?

– Что ты делаешь? – Я заметил, что Моника завязывает на коленях причудливый узелок из разноцветных ниток.

– Завязываю патеран, – сказала она. – Так мы отмечаем пройденный путь. Сегодня мы едем на новое место. Значит, будет новая точка отсчета. И новая глава в жизни. Когда я буду в летнее новолуние печь счастливый хлеб бокморо,[4] то обя зательно вспомню тебя, Тимош. Твои сильные руки и нежные губы…

– Подожди. Мы еще не расстались! – смеясь, сказал я цы ганке и быстро поцеловал ее в щеку. – Кто знает, что еще будет?

– Не надо! Вдруг дядя или водитель увидят…

Моника всем телом прильнула ко мне, и наши губы встретились в долгом горячем поцелуе.

Через два дня путешествий с остановками на скорости максимум километров сорок – пятьдесят мы достигли пригородов Парижа.

– Здесь будет стоянка! – сказал дядя Янош, когда мы остановились.

Я помог Монике выйти из фургона и сам уже почти соскочил с подножки мини-вэна, как сзади вдруг прозвучало:

– Эй, Тимош! Останься!

Повинуясь непонятной команде, водитель быстро вышел из машины и захлопнул снаружи дверь. Я увидел в окно, как испуганно вытянулось лицо Моники. Но безмолвный чернокудрый водитель отвел ее в сторону от машины.

– Что у тебя с моей племянницей? – спросил дядя Янош, закуривая трубку.

– Ничего… – смутившись, ответил я. – Просто она очень хорошая девушка.

– Смотри, Тимош, она цыганка, к тому же из древнего славного рода цыганских баронов. Если ты сделаешь ей больно, я тебя убью.

– Обещаю, не причиню ей боли, – посмотрев в глаза дяде Яношу, сказал я. – К тому же очень скоро мы расстанемся.

– И ты никогда ее больше не увидишь! Поэтому не морочь Монике голову. Это не нужно ни тебе, ни ей. Ее ждет другая судьба.

– Какая? Разве ты знаешь судьбы людей?

– Мы, цыгане, многое знаем, – отрезал дядя Янош. – Иногда и вправду лучше не знать. Когда в родах умирала Леонисия, мать Моники, она сказала, что передает ей всю силу. Сила откроется к тридцати трем годам. Моника будет одной из самых мудрых женщин рода, многое будет ей подвластно… Иди, Тимош, и знай, что Моника – это сокровище, которое при над лежит всему нашему роду. Скоро она выйдет замуж за цыгана, которого мы выберем, чтобы передать однажды дальше свой дар.

Я вылез из машины, как пыльным мешком по голове ударенный. Ко мне издалека сразу бросилась Моника. Ее яркая шаль, развевавшаяся на ветру, казалась похожей на языки пламени.

– Тимош! Что он сказал тебе?

– Ничего особенного, – пробормотал я, еще не успев прий ти в себя от услышанного. – Велел быть осторожным в пригородах Парижа.

– Нет, я знаю, что он сказал тебе что-то другое! Скажи что! – хватая меня за руки, взмолилась Моника.

– Не волнуйся, ничего особенного! – Я поцеловал Монику в лоб. – Пойдем, переждем бедлам. Вечер великолепный!

– Пойдем! Что бы он тебе ни сказал, знай, что он сказал не все!

Я увидел, что испуг в глазах Моники немного унялся. И обнял девушку за талию.