Дьяволы

День святого Эльфрика

Шёл пятнадцатый день месяца верности, и брат Диас опаздывал на аудиенцию к Её Святейшеству Папе.

— Проклятье, — ворчал он, оттого, что его едва движущуюся карету обступила процессия стенающих флагеллантов, спины которых были залиты кровью, а лица — слезами восторга. Они бичевали себя под знаменем, гласившим просто: «Покайтесь». В чём именно следовало покаяться, не уточнялось.

Каждому есть в чём, не правда ли?

— Проклятье. — Брат Диас всегда гордился своей пунктуальностью, хоть она и не числилась среди Двенадцати Добродетелей. Из гостиницы он выехал на встречу за пять часов до назначенного времени, и не сомневался, что по меньшей мере пару часов будет благочестиво любоваться статуями старших святых перед Небесным дворцом. В конце концов, как говорится, все дороги в Святом Городе ведут туда.

Вот только сейчас казалось, что все дороги в Святом Городе петляют ледяными кругами, забитыми невообразимыми толпами паломников, проституток, мечтателей, интриганов, скупщиков реликвий, продавцов индульгенций, искателей чудес, проповедников и фанатиков, плутов и мошенников, проституток, воров, торговцев и ростовщиков, солдат и головорезов, поразительного количества копытного скота, калек, проституток, увечных проституток… Ой, а проституток-то он не забыл? Их было раз в двадцать больше, чем священников. Их вопиющее присутствие в этом благословенном сердце Церкви, жаркие обещания, оголённые руки и ноги, покрытые от холода гусиной кожей, были шокирующими — конечно, позорными — несомненно, но ещё они пробуждали желания, которые, как надеялся брат Диас, уже давно остались в прошлом. Ему пришлось по привычке обратить глаза к небесам. Или, во всяком случае, на потолок трясущейся кареты.

Ведь именно такие желания и довели его когда-то до беды.

— Проклятье! — он опустил окно и высунул голову на морозный воздух. Какофония гимнов и просьб, криков торговцев и мольбы о прощении — а ещё вонь древесного дыма, дешёвых благовоний и рыбного рынка — мгновенно утроились, и он не знал уже, закрывать ему уши или зажимать нос, крикнув кучеру: — Я же опоздаю!

— Я бы не удивился. — Тот говорил устало и покорно, как незаинтересованный сторонний наблюдатель, а не как человек, который взял непомерную плату за доставку брата Диаса на самую важную встречу в его жизни. — Сегодня ж день святого Эльфрика, брат.

— И что?

— Его мощи подняли на шпиль церкви Непорочного Умиротворения и демонстрируют нуждающимся. Говорят, они лечат подагру.

Это объясняло всех хромых, все трости и кресла на колёсах в толпе. Ну почему это не проказа, или икота, или ещё какой-нибудь недуг, при котором больные в состоянии разбегаться с пути несущейся кареты?

— А другой дороги нет? — проскрежетал брат Диас, пытаясь перекрикивать гул.

— Сотни. — Кучер вяло пожал плечами, указывая на толпы народа. — Но день святого Эльфрика повсюду.

Над городом разносился звон колоколов к полуденной молитве. Сначала раздалась пара бессвязных ударов у придорожных святилищ, которые переросли в нестройный перезвон, и каждая часовня, церковь и собор добавляли в него свой неистовый звук, пытаясь заманить паломников в свои двери, на скамьи и к тарелкам для пожертвований.

Карета тронулась, наполнив брата Диаса облегчением, и тут же резко остановилась, повергнув его в отчаяние. Неподалёку на раздвижных кафедрах опасно раскачивались над толпой две священницы-оборванки из соперничающих нищенских орденов. Под стоны измученных механизмов они, брызгая слюной, яростно спорили о точном смысле призыва Спасительницы к вежливости.

— Проклятье! — он так усердно подсиживал своих братьев в монастыре. Столько хлопотал, чтобы любовницы аббата не узнали друг о друге. А потом так хвастался, что именно его призвали в Святой Город и выделили как особенного, и какое великое будущее его ждёт.

И вот здесь погибнут все его амбиции. Погребённые в карете, увязшей в трясине людей, на этой узкой площади, названной в честь святого, о котором никто не слышал. Где холодно, как в леднике, тесно, как на скотобойне, и грязно, как в отхожем месте. Между раскрашенным загоном для нищих с лицензией и липовым эшафотом для публичных наказаний, на котором кучка детей сжигала соломенные чучела эльфов. Брат Диас смотрел, как они бьют остроухих, острозубых кукол, вышибая снопы искр под одобрительные хлопки зевак. Конечно, эльфы есть эльфы, и сожжённые лучше несожжённых, но было что-то тревожное в этих пухлых детских лицах, сияющих от яростного ликования. Он никогда не считал богословие своей сильной стороной, но был уверен, что Спасительница много говорила о милосердии.

Бережливость определённо числилась среди Двенадцати Добродетелей, и брат Диас всегда напоминал себе об этом, когда обходил стороной нищих за воротами монастыря. Но иногда нужно вкладывать деньги, чтобы получить прибыль. Он высунулся из окна и снова крикнул кучеру:

— Заплачу́ вдвойне, если пообещаешь вовремя доставить меня в Небесный дворец!

— Это Святой Город, брат. — Кучер едва пожал плечами. — Только безумец даёт здесь обещания.

Брат Диас нырнул обратно, и слёзы жгли его глаза. Он сполз с сидения, опустившись на одно колено и достал флакон, который носил на шее — старинное серебро веками полировалось до блеска об кожу его предков.

— О, блаженная святая Беатриса, — пробормотал он, отчаянно сжимая флакон, — безгрешная мученица и хранительница сандалии нашей Спасительницы. Я прошу только об одном: доставь меня вовремя на чёртову аудиенцию к Папе!

Он тут же пожалел о том, что чертыхнулся в молитве, и осенил грудь круговым знамением, но пока пытался ущипнуть себя в центре в знак покаяния, святая Беатриса дала знать о своём неудовольствии. Раздался оглушительный удар по крыше, карету тряхнуло, брата Диаса резко швырнуло вперёд, а его отчаянный крик оборвался, когда переднее сиденье ударило прямо по зубам.

Так и бывает

Алекс приземлилась из окна на крышу кареты, как по маслу перекатилась, прекрасненько поднялась, но сплоховала с куда более простым прыжком на землю — подвернула лодыжку, потеряла равновесие и, пролетев через толпу, врезалась лицом в грязный от навоза бок осла, после чего растянулась в канаве.

Ослик сильно ошалел, а его хозяин и подавно. Из-за воплей проходивших мимо кающихся грешников Алекс не разобрала, что он там орал, но явно что-то нелестное.

— Отъебись! — крикнула она ему. Из кареты на неё вылупился монах с окровавленным ртом и выражением паники на потном лице, какое часто бывает у путешественников в Святом Городе, и Алекс завизжала ему: — И ты отъебись! Отъебите друг друга, — равнодушно добавила она, заковыляв прочь.

По крайней мере, за ругань денег не берут.

Она стянула с прилавка молитвенный платок, пока торговец отвернулся — что, по её меркам, считалось не столько воровством, сколько хорошими рефлексами, — намотала его на голову, как шарф, и проскользнула среди кающихся, изо всех сил издавая жалобные стоны. Это оказалось нетрудно из-за пульсирующей боли в ноге и мурашек на шее от опасности. Алекс подняла руки к неровной голубой полосе между разнородными крышами и с облачком пара выдохнула молитву об избавлении. В кои-то веки почти искренне.

Вот так и бывает. Начинаешь вечер в поисках развлечений, а утром молишь о прощении.

Господи, как же ей было плохо. В животе бурлило, в горле жгло, и в области задницы тоже намечались неприятности. Может, из-за вчерашнего плохого мяса, или из-за сегодняшних плохих перспектив. Может, из-за денег, которые она проиграла, или из-за денег, которые должна. А может и из-за остатков навоза на губах. А ещё эта жуткая вонь от паломников, которым запрещено мыться на всём долгом пути до Святого Города. Она прикрыла молитвенным платком уголок рта и украдкой глянула назад, вглядываясь через лес воздетых к небесам рук…

— Вон она!

Слиться с толпой не получалось, как она ни старалась. Алекс протиснулась мимо одного паломника с повязкой на глазах, отпихнула другого, который полз на запаршивевших коленях, и заковыляла по улице так быстро, как только позволяла подвёрнутая лодыжка — то есть гораздо медленнее, чем ей бы хотелось. Кто-то громко распевал гимны за медяки, и за этим шумом она услышала позади звуки хаоса. Хорошо бы драки — кающиеся, бывает, сильно нервничают, если встать между ними и благодатью Всевышнего.

Она залетела за угол и очутилась на рыбном рынке в тени Бледных Сестёр. Сотни прилавков, тысячи покупателей, шум ожесточённой торговли, солёная морская вонь утреннего улова, блестевшего под зимним солнцем.

Краем глаза она заметила движение и рефлекторно рухнула наземь. Чья-то рука схватила её за волосы и вырвала клок, но Алекс бросилась под фургон, перекатилась, едва не попав под копыта, протиснулась между чьими-то ногами и поползла по холодной жиже из потрохов, костей и слизи под прилавками.

— Попалась, блядь!

Чья-то рука схватила её за лодыжку, и пока Алекс вытаскивали на свет, её пальцы оставляли дорожки в рыбной требухе. Это оказался один из головорезов Бостро, потевший в треуголке, из-за которой он выглядел, как несостоявшийся пират. Алекс вскочила и с тошнотворным хрустом ударила его по щеке, испугавшись, что хрустнула её рука, а не его лицо. А он схватил её запястье и вывернул в сторону. Она плюнула ему в глаз, заставив вздрогнуть, и пнула в пах, заставив пошатнуться, а свободной рукой принялась шарить вокруг. Её могут повалить, но она всегда поднимется. Пальцы что-то нащупали, и Алекс, завопив, взмахнула этим предметом. Тяжёлой сковородкой. Та врезалась пирату в лицо со звоном, словно колокол к вечере, сбила глупую шляпу и свалила его наземь, а покупатели бросились прочь от горячего масла, окатившего всё вокруг.

Алекс развернулась, и на глаза налип рыбный комок её собственных волос. Вокруг все на неё таращились, тыкали пальцами, и через толпу к ней пробивались фигуры. Она запрыгнула на ближайший лоток и побежала, раскидывая дары моря — гнулись доски, трепыхалась рыба, хрустели крабы, грубо орали торговцы. Алекс прыгнула на следующий прилавок, поскользнулась на огромной форели, сделала ещё один отчаянный шаг, рухнула на плечо и свалилась в фонтане устриц. С трудом поднялась, задыхаясь, и захромала в забитый мусором переулок, но спустя четыре шага увидела, что это тупик.

Она стояла, скорчившись от ужаса, и смотрела на пустую стену, беспомощно разводя и сводя руки. Потом очень медленно повернулась.

Бостро стоял на входе в переулок, уперев огромные кулаки в бока и выпятив челюсть, как воплощение чистой угрозы. И медленно цыкал языком: цык-цык-цык.

К нему подбежал запыхавшийся от погони головорез. Тот, что ухмылялся полным ртом бурых зубов. Боже, ну и видок. Если ты так ухмыляешься, то хоть почисти зубы, а если уж у тебя такие зубы, то хотя бы не ухмыляйся.

— Бостро! — Алекс, запыхавшись, улыбнулась, как могла. Даже по её меркам улыбка вышла так себе. — Не знала, что это ты.

Бостро веско вздохнул. У него всё получалось веско. Уже много лет он собирал деньги для Папаши Коллини и, должно быть, слышал все уловки, ложь, оправдания и слезливые истории, какие только можно себе представить, и много таких, какие и представить нельзя. Эта история не произвела на него впечатления.

— Время вышло, Алекс, — сказал он. — Папаша хочет получить свои деньги.

— Справедливо. — Она подняла свой объёмистый кошелёк. — Вот вся сумма.

Она бросила ему кошелёк и бросилась со всех ног, но они уже были готовы. Бостро поймал кошелёк, а его говнозубый друг схватил Алекс за руку, развернул и так швырнул в стену, что она ударилась головой о кирпичи и свалилась в мусор.

Бостро открыл кошелёк и посмотрел на содержимое.

— Потрясающе. — Он перевернул кошелёк вверх дном, и из него посыпалась грязь. — В твоём кошельке одно дерьмо, как и в тебе.

К вечеринке присоединился начинающий пират с розовым пятном от сковородки на лице.

— Осторожно, — пробурчал он, выпрямляя вмятину на своей треуголке, перепачканной рыбой. — Она злобная, когда её загоняют в угол. Как голодный хорёк.

Её называли и похуже.

— Послушай, — прохрипела Алекс, поднимаясь на ноги и гадая, не сломали ли ей плечо, а когда взялась за него, подумала, не сломала ли руку. — Я принесу деньги. Я могу достать ему деньги!

— Как?

Она достала из кармана тряпку и с подобающим почтением развернула её.

— Узрите кости пальцев святого Люция…

Тот, что в шляпе, выбил их у неё из рук.

— Собачьи лапы мы узнаем с первого взгляда, лживая сучка. — Это было очень обидно после всей работы, которую она проделала, чтобы подровнять когти.

— Послушай, — сказала она, подняв избитые, пульсирующие, рыбные руки, и стала отступать назад, но переулок быстро кончался, — мне просто нужно ещё немного времени!

— Папаша давал тебе ещё времени, — сказал Бостро, загоняя её назад, — оно кончилось.

— Это даже не мой долг! — ныла она, что было правдой, но совершенно не имело значения.

— Папаша предупреждал тебя, чтобы ты не брала его на себя, не так ли? Но ты взяла. — Что тоже было правдой, и очень даже имело значение.

— Я заплачу́! — голос Алекс становился всё выше и выше: — Ты можешь мне доверять!

— Не заплатишь, и не могу, и мы оба это знаем.

— Я пойду к другу!

— У тебя их нет.

— Я найду способ. Я всегда нахожу выход!

— Ты не нашла выход. Поэтому мы здесь. Держи её.

Здоровой рукой Алекс ударила Говнозуба, но тот даже не дрогнул. Он поймал её за одну руку, пират — за другую, а она брыкалась, извивалась и звала на помощь, как монашка, которую грабят. Её могут повалить, но она всегда поднимется…

Бостро ударил её в живот.

Раздался глухой звук, словно конюх уронил мокрое седло, и всё желание бороться сразу же улетучилась. На глаза навернулись слёзы, колени подкосились, и Алекс оставалось только висеть, издавая долгий истошный хрип и думая, что, наверное, лучше было бы не подниматься.

Нет ничего романтичного в ударе под дых от мужика вдвое крупнее тебя. Особенно когда рассчитывать можешь только на следующий удар. Бостро огромной ручищей схватил Алекс за горло, и от хрипа осталось только бульканье. Затем он вытащил свои клещи.

Железные клещи. Отполированные от долгого использования.

Ему это явно не нравилось, но он всё равно их вытащил.

— Что? — проворчал он. — Зубы или пальцы?

— Послушай, — пролепетала Алекс, едва не проглотив язык. Сколько она уже тянет время? Ещё неделю или две. Ещё час или два. Теперь она уже старалась выгадать секунды. — Послушай…

— Выбирай, — прорычал Бостро. Его клещи оказались так близко к лицу Алекс, что у неё глаза сбились в кучу. — А иначе, сама знаешь, вырву и то, и другое…

— Минуточку! — раздался резкий и властный голос, и все разом оглянулись. Бостро, бандиты и Алекс — насколько могла в полузадушенном состоянии.

В начале переулка стоял высокий красивый мужчина. С таким ремеслом, как у Алекс, быстро учишься с первого взгляда определять, насколько богат человек. Кто настолько богат, что его стоит облапошить. А кто слишком богат, и потому лучше его не трогать. Это был очень богатый человек: подол одеяния поношен, но шёлк хороший и расшит золотыми драконами.

— Я герцог Михаил Никейский. — Действительно, он говорил с лёгким восточным акцентом. К нему подбежал лысый парень с испариной на лбу. — А это мой слуга Евсевий.

Все переваривали этот неожиданный поворот. Так называемый герцог смотрел на Алекс. Ей показалось, что у него доброе лицо, но ведь она и сама могла состроить очень доброе лицо, а она — вороватая сучка, кого ни спроси.

— Насколько я понимаю, вас зовут Алекс?

— Вы понимаете правильно, — проворчал Бостро.

— А у вас есть родимое пятно под ухом?

Бостро сдвинул большой палец и приподнял бровь, увидев обнажившийся участок её шеи.

— Есть.

— Клянусь всеми святыми… — герцог Михаил закрыл глаза и очень глубоко вдохнул. Когда он открыл их, показалось, что там стоят слёзы. — Ты жива.

Хватка Бостро ослабла настолько, что Алекс смогла прохрипеть:

— Пока. — Она была потрясена не меньше других, но выигрывают те, кто быстрее всех преодолевает потрясение и начинает разбираться, где тут выгода.

— Господа! — объявил герцог. — Это не кто иная, как её высочество принцесса Алексия Пирогенет, давно потерянная дочь императрицы Ирины и законная наследница Змеиного престола Трои.

Бостро, должно быть, слышал все уловки, ложь, оправдания и слезливые истории, какие только можно себе представить, но эта даже его заставила поднять брови. Он прищурился, глядя на Алекс, как будто кто-то сказал ему, что дерьмо, которое на его глазах только что вылезло из козлиной задницы, на самом деле золотой самородок.

Ей оставалось только сильно пожать плечами. Её называли аферисткой, налётчицей, обманщицей, воровкой, сукой, вороватой сукой, хорьком ебучим, лживой пронырой, и это только то, что она воспринимала за комплименты. Её никогда, насколько она помнила, не называли принцессой. Даже в шутку.

Лицо Говнозуба перекосило от ярости.

— Она, блядь, кто?

Герцог Михаил рассматривал Алекс — та висела, как дешёвый половик на ежегодной чистке, который уже наполовину выбили.

— Действительно, выглядит она… не очень похоже на принцессу. Но она та, кто есть, и нам всем придётся с этим смириться. Поэтому я вынужден настаивать на том, чтобы вы убрали руки от этой королевской особы.

— Убрали руки? — переспросил будущий пират.

— Отпусти её. — Вежливость герцога чуть треснула, и Алекс разглядела за ней нечто суровое. — Живо.

Бостро нахмурился.

— Лживая проныра задолжала нашему боссу.

Пират выдернул зуб из окровавленного рта.

— Хорёк ебучий, выбила мне зуб!

— Как жаль. — Герцог поднял брови, рассматривая зуб. — Похоже, он действительно был хорош.

Тот злобно отбросил зуб.

— Ну, мне он охеренно нравился.

— Вижу, вы претерпели некоторые неудобства. — Герцог Михаил сунул руку в карман своего расшитого золотом платья. — Видит Бог, я прекрасно знаю, какими несносными бывают принцессы, поэтому… — он достал на свет несколько монет. — Вот кое-что… — он положил пару монет обратно, а остальные бросил на грязные булыжники. — За ваши хлопоты.

Бостро глянул вниз, впечатлённый не больше, чем грязью в кошельке Алекс.

— Я-то думал, она ёбаная принцесса?

— Герольд обычно объявляет её без «ёбаная», но да.

— И это всё, чего стоит её жизнь?

— О, нет, — сказал герцог Михаил. Его слуга грациозно опустился на одно колено рядом с ним, распахнул плащ и достал большой меч, испачканные ножны которого были отделаны блестящей проволокой, а потрёпанное золотое навершие наклонено в сторону хозяина. Герцог опустил на него кончик пальца. — Это всё, чего стоят ваши жизни.

Тринадцатая добродетель

— Я…

Брат Диас отпустил подол своей рясы, которую до этого был вынужден подобрать до колен, как взволнованная невеста, опоздавшая на свадьбу, когда метался по лабиринту коридоров Небесного дворца, где под грохот шагов по зеркально отполированному мрамору его паника поднималась на новые вершины.

— Я… я… — он поскользнулся на пятне свежей слюны, где группа высокопоставленных кающихся начисто вылизывала пол, и подумал, что, возможно, потянул что-то в области паха. Всё это было очень далеко от того величавого достоинства, с которым он мечтал шествовать по этим освящённым залам, чтобы его наконец-то признали. Боже, у него голова шла кругом. Неужели он теряет сознание? Он умирает?

— Брат Эдуардо Диас? — спросила очень высокая секретарша.

Имя показалось знакомым.

— Наверное… — он опёрся на стол обоими кулаками, пытаясь сдержать хрипы и выглядеть достойным уважаемого поста в центре церковной иерархии. — И я могу только… извиниться… за опоздание. — Героическим усилием ему удалось сдержать рвоту. — На день святого Эльфрика собралась чёртова толпа подагриков! А кучер…

— Вы рано.

— … вообще не помогал, и я… Что?

Секретарша пожала плечами.

— Это Святой Город, брат Диас. Каждый день — праздник по меньшей мере одного святого, и все всегда опаздывают. С учётом этого мы сдвигаем все встречи.

Диас вздохнул с облегчением. Пресвятая Беатриса всё-таки помогла ему! Он бы рухнул на колени со слезами благодарности, если бы не боялся, что больше никогда не поднимется.

— Но не волнуйтесь. — Секретарша спустилась с очень высокого, должно быть, табурета, и оказалась на удивление низенькой. — Кардинал Жижка освободила своё расписание и попросила, чтобы вас проводили сразу же по прибытии. — И она театральным жестом указала на дверь.

На скамье рядом с дверью сидел крупный мужчина с каменным лицом и скрюченными пальцами, вероятно, ожидавший своего собеседования. Он не сводил серых глаз с брата Диаса и сидел настолько идеально неподвижно, что, казалось, будто Небесный дворец построили прямо вокруг него. За короткими железно-седыми волосами виднелись два огромных шрама, за короткой железно-седой бородой — не меньше трёх, а седые брови и вовсе представляли собой скорее шрамы, чем брови. Он был похож на человека, который полвека подряд катился с горы. Возможно, с горы из топоров.

— Подождите, — пробормотал брат Диас, — кардинал Жижка?

— Да.

— Я думал, что встречаюсь с Её Святейшеством Папой… чтобы мне назначили приход…

— Нет.

Неужели дела начинают идти на поправку? Её Святейшество, конечно, Сердце Церкви, но она каждый день раздаёт тысячу незначительных должностей, постов и благословений целой веренице незначительных священников, монахов и монахинь, и, скорее всего, задумывается при этом так же мало, как сборщик винограда над каждой виноградиной.

А вот встреча с кардиналом Жижкой, главой Земной курии — совсем другое дело. Она была бесспорной хозяйкой разросшегося бюрократического аппарата и колоссальных доходов Церкви. Она принимала к сведению только то, что заслуживало внимания. И она освободила расписание…

— Ну что ж… — брат Диас вытер пот со лба, тронул распухшую губу, поправил перекошенную рясу и — впервые с тех пор, как вошёл в ворота Святого Города, — улыбнулся. Начинало казаться, что пресвятая Беатриса, возможно, превзошла саму себя. — Объявите же меня!

Кабинет кардинала Жижки — вершина духовной власти — несколько разочаровывал. Огромное по меркам сельского монаха помещение казалось очень тесным из-за ощетинившихся кисточками, маркерами и печатями головокружительных кип бумаг, разложенных на скамьях по обе стороны, точно враждующие армии, готовые к сражению. Брат Диас ожидал на каждом углу увидеть великолепие: фрески, бархат и мрамор с позолоченными херувимами. Но мебель, втиснутую на полоску между теми одинаковыми утёсами бюрократии, можно было назвать скучной и функциональной. Задняя стена представляла собой пустое пространство из камня, который странно рябил, словно расплавился, начал стекать, а затем застыл — предположительно, это были остатки тех древних руин, на которых построили Небесный дворец. Единственным украшением служила небольшая и довольно жестокая картина с изображением бичевания святого Варнавы.

Первый взгляд на кардинала Жижку, честно говоря, тоже вызывал некоторое разочарование. Эта крепкая женщина с копной седых волос брала бумаги из стопки слева от себя, с досадной неаккуратностью подписывала их, а затем складывала в стопку справа. Свою кардинальскую золотую цепь она, похоже, повесила на один из штырей на спинке стула, а багровое облачение спереди украшала россыпь крошек.

Если бы не красная кардинальская шляпа, брошенная на стол вверх полями, можно было бы решить, что это кабинет какого-нибудь младшего писаря, который занимается своими будничными писарскими делами. Тем не менее, как сказала бы мать брата Диаса, это не оправдание для того, чтобы опускать свои собственные стандарты.

— Ваше высокопреосвященство, — произнёс он, отвесив свой лучший формальный поклон.

И совершенно впустую, поскольку кардинал даже глаз не подняла от своих бумаг.

— Брат Диас, — процедила она. — Как вам Святой Город?

— Это средоточие… — он вежливо прокашлялся. — Удивительной духовности?

— О, без сомнения. Где ещё можно купить сушёный хрен святого Евстафия в трёх разных лавках на расстоянии мили друг от друга?

Брат Диас совершенно не понимал, воспринимать ли это как шутку или как серьёзное обвинение, и в итоге постарался отреагировать как на то и на другое разом — ухмыльнувшись и покачав головой, он пробормотал:

— Воистину, чудо…

К счастью, кардинал по-прежнему не поднимала глаз.

— Ваш аббат очень лестно о вас отзывается… — уж конечно, чёрт побери, после всех тех услуг, которые оказал ему брат Диас. — Он говорит, что вы самый многообещающий администратор из всех, кого видел его монастырь за последние годы.

— Он оказывает мне слишком большую честь, ваше высокопреосвященство. — Брат Диас облизнул губы при мысли о том, что ему предстоит вырваться на свободу из удушающих рамок этого самого монастыря и получить всё, что он заслужил. — Но я буду стараться служить вам и Её Святейшеству в любом качестве, в каком только пожелаете, до самых пределов…

Он вздрогнул от грохота захлопнувшейся позади двери и, обернувшись, увидел, что седой человек со шрамом, сидевший на скамье у входа, зашёл вслед за ним в кабинет кардинала. Оскалив побитые зубы, тот опустился на один из жёстких стульев перед её столом.

— До самых пределов… — неуверенно продолжал брат Диас, — моих возможностей…

— Это очень утешает. — Её высокопреосвященство, наконец, отбросила перо, аккуратно положила последний документ на стопку, потёрла друг о друга заляпанные чернилами пальцы и подняла глаза.

Брат Диас сглотнул. Кардинал Жижка могла похвастаться скромным кабинетом, унылой мебелью и перепачканными пальцами младшего писаря. Но её глаза были глазами дракона. Очень грозного, который не терпел дураков.

— Это Якоб из Торна, — сказала она, кивнув на новоприбывшего. В коридоре это рубленое лицо вызывало беспокойство, но теперь, вмешавшись в личное собеседование брата Диаса, оно стало просто пугающим. Так же нищий в дверях вызовет лишь отвращение, но если окажется в вашей постели, то это станет поводом для серьёзной тревоги.

— Он — рыцарь-тамплиер, поклявшийся служить Её Святейшеству, — сказала кардинал Жижка, что совершенно ничего не объясняло и тем более не успокаивало. — Человек с огромным опытом.

— Огромным. — Единственное слово проскрежетало из неподвижного рта рыцаря, словно горсть старого гравия между новыми мельничными жерновами.

— Его наставления и советы, не говоря уже о мече, будут для вас бесценны.

— Его… мече? — брат Диас уже не понимал, куда заведёт это собеседование, но ему совершенно не нравилась мысль о том, что, когда он туда попадёт, ему может понадобиться меч.

Кардинал Жижка слегка сузила глаза.

— Мы живём в мире, полном опасностей, — сказала она.

— Да? — спросил брат Диас, а затем, поразмыслив, сменил вопрос на грустное наблюдение: — Да. — И, наконец, на мрачное утверждение: — Да. — Конечно, не лично в его случае.

Он жил в маленькой, но на самом деле — и теперь он действительно так подумал — довольно уютной келье с видом на море, в окна которой задувал свежий ветерок и приносил в это время года сильный запах можжевельника. И у него закралось подозрение, что запах можжевельника не входит в число опасностей, о которых говорила кардинал. Это подозрение слишком скоро подтвердилось.

— Восточная и Западная церкви пребывают в расколе. — Казалось, её высокопреосвященство смотрела через голову брата Диаса прямо в даль, переполненную угрозами.

— Насколько я понимаю, пятнадцатый Вселенский собор не смог разрешить спорные вопросы, — посетовал брат Диас, надеясь произвести впечатление своими познаниями в текущих событиях и богословии одновременно. Он знал, что в Восточной церкви духовенство — мужчины, что они носят колесо, а не круг, что идёт яростный спор о дате Пасхи, но, честно говоря, почти не понимал, в чём заключаются более глубокие разногласия. Нынче мало кто понимал.

— Многие цепкие князья Европы пренебрегают своими святыми обязанностями и грызутся за земную власть.

Брат Диас благочестиво закатил глаза к потолку.

— Все они предстанут перед судом в мире ином.

— Я бы предпочла, чтобы они предстали перед ним гораздо раньше, — сказала кардинал Жижка, и в её голосе прозвучали нотки, от которых у Диаса зашевелились волосы на руках. — Тем временем нас одолевают настоящие полчища разнообразных чудовищ, бесов, троллей, ведьм, колдунов и прочих практиков многоликого Чёрного Искусства.

Брат Диас не находил слов, и довольствовался тем, что осенил грудь круговым знамением.

— Не говоря уже о более дьявольских силах, которые замышляют гибель всего сущего из вечной воющей ночи за пределами мира.

— Демоны, ваше высокопреосвященство? — прошептал брат Диас, ещё воодушевлённее осеняя себя кру́гом.

— И, разумеется, апокалиптическая угроза эльфов. Они не останутся в Святой Земле навсегда. Враги Божьи снова хлынут с востока, неся с собой нечестивый огонь, нечистый яд и проклятый аппетит.

— Будь они прокляты, — скривился брат Диас, которому уже грозила опасность появления круга на передней части рясы. — Это точно, ваше высокопреосвященство?

— Оракулы Небесного хора не оставили никаких сомнений. Мы живём в мире, погружённом во тьму, в котором наша Церковь — единственный источник света. Единственная надежда человечества. Можем ли мы, праведники, допустить, чтобы этот свет погасили?

Тут ответить было легко.

— Ни в коем случае, ваше высокопреосвященство, — сказал брат Диас, энергично покачав головой.

— И в этой битве того, что можно назвать лишь добром, против того, что можно назвать только злом, поражение немыслимо.

— Совершенно верно, ваше высокопреосвященство, — энергично кивнул брат Диас.

— Когда на кону стоит творение Божье и каждая душа в нём, сдержанность была бы безумием. Сдержанность была бы подлым пренебрежением нашим святым долгом. Сдержанность была бы грехом.

У брата Диаса закралось подозрение, что он каким-то образом ступает на зыбкую богословскую почву, как неуклюжий медведь, который погнался за кроликами по едва замёрзшему озеру.

— Ну…

— Наступает момент, когда ставки настолько высоки, что моральные возражения сами становятся аморальными.

— Становятся? То есть — становятся? То есть — становятся. Правда?

Кардинал Жижка улыбнулась. Улыбка почему-то тревожила сильнее, чем её хмурый взгляд.

— Вам известно о часовне святой Целесообразности?

— Я… вряд ли мне…

— Это одна из тринадцати часовен Небесного дворца. Одна из старейших. Такая же старая, как и сама Церковь.

— Я полагал, что есть двенадцать часовен, по одной на каждую из Двенадцати Добродетелей…

— Иногда некоторые прискорбные факты необходимо прикрыть завесой. Но здесь, в самом сердце Церкви, мы должны смотреть дальше простой видимости добродетели. Мы должны принимать мир таким, какой он есть, используя все доступные средства.

А если это своего рода испытание? Боже, брат Диас надеялся на это. Но если так, то он не имел ни малейшего представления о том, как его пройти.

— Я… э-э…

— Церковь, конечно, должна оставаться верной учениям нашей Спасительницы. Но есть задачи, которые необходимо решать, и есть методы, для которых верные и неподкупные… не годятся.

Брат Диас полагал, что если сильно прищуриться, то утверждать такое можно, но сам этого совершенно не хотел. Он бросил взгляд на Якоба из Торна, но легче совсем не стало. Тот выглядел как человек, чьи методы заслуживают глубокого осуждения.

— Я не уверен, что полностью понимаю…

— Такие задачи при помощи таких методов выполняет паства часовни святой Целесообразности.

— Паства?

— Под руководством викария. — И Жижка многозначительно подняла брови.

Брат Диас невольно приподнял брови в ответ и нерешительно прикоснулся кончиком пальца к своей груди.

— Её Святейшество выбрала вас для этой чести. Батиста представит вас вашим подопечным.

Брат Диас снова обернулся и увидел женщину, которая, скрестив руки, прислонилась к стене позади него. Он не знал, вошла ли она бесшумно или стояла здесь всё это время, впрочем, любой из этих вариантов ему совершенно не нравился. Её происхождение было трудно определить — он предположил, что какое-то из многочисленных побережий Средиземного моря, — и она показалась ему столь же неприятной, как и Якоб из Торна, но противоположного сорта. Её одежда выглядела настолько же яркой, насколько у рыцаря — безвкусной, а широкое лицо — столь же выразительным, как у того — суровым. У неё тоже имелись шрамы. Один пересекал губы. Другой был под уголком глаза, что навевало мысли о капле слезы, которая удивительно не сочеталась с весёлой усмешкой, постоянно витавшей в уголках её рта.

Смахнув шляпу с золотой каймой, она так низко поклонилась, что тёмные локоны коснулись плитки, а затем прислонилась обратно и закинула один сапог с золотой пряжкой на другой, демонстрируя беззаботность, которая казалась совершенно оскорбительной в свете нарастающей паники брата Диаса.

— Она… из моей паствы? — промямлил он.

Усмешка расплылась в ухмылку.

— Бе-е-е, — сказала она.

— Батисту в уникальном контексте часовни можно назвать… — кардинал Жижка помолчала, глядя на неё. — Мирская священница?

Якоб из Торна издал странное фырканье. Если бы оно слетело с любого другого лица, то брат Диас счёл бы его смешком.

— Я несколько недель прожила в женском монастыре, и это в моей жизни ближе всего к посвящению в сан. — Батиста с трудом заправила непокорные волосы обратно под шляпу, оставив несколько болтающихся локонов. — Монахинь это не устраивало, но им были нужны деньги.

— Монахиням? — спросил брат Диас.

— Монахиням нужно выпить, брат, как и всем остальным. Возможно, даже немного больше. Я имела честь помогать нескольким бывшим викариям часовни, включая вашу предшественницу.

— Помогать как? — спросил брат Диас, скорее опасаясь ответа.

Ухмылка Батисты превратилась в улыбку. За шрамом на губах у неё блестели два золотых зуба, верхний и нижний.

— Любым целесообразным способом.

— Кажется, вы озадачены, — сказала её высокопреосвященство.

Озадачен — это ещё мягко сказано. Брат Диас не понимал, во что ввязался, а тем более как, но у него появилось сильное чувство, что ему хочется выбраться, и если не сделать этого в ближайшее время, то будет уже слишком поздно.

— Ну, вы знаете… мой конёк на самом деле… в основном… бюрократия? — каменное пространство без окон за спиной кардинала Жижки становилось похожим на тюремную камеру. — Я реорганизовал книги. В библиотеке. В монастыре. Это был мой большой… вклад. — Сейчас он старался свести к минимуму те самые достижения, которые прежде несколько месяцев безбожно раздувал. — Счета. Бумажная работа. Переговоры о правах на пастбища и так далее. Чернильные пальцы. — Он хихикнул, но больше никто не засмеялся, и смех умер почти такой же мучительной смертью, как и смех святого Варнавы в простой рамке на стене. — Итак… — он махнул рукой в сторону Якоба из Торна, — рыцари и… — он сделал жест в сторону Батисты, — э-э… — тут он понял, что понятия не имеет, как её называть, и сдался, — и дьяволы в воющей ночи за пределами мира…

— Да? — спросила кардинал Жижка с признаками растущего нетерпения.

— Все это кажется немного… за пределами моего опыта?

— Разве у святой Эваристы был опыт, когда она в пятнадцать лет взяла в руки копьё своего отца и возглавила Третий священный поход против эльфов?

— Но разве в итоге она не оказалась… немного… — Брат Диас поморщился. — Съеденной заживо?

Кардинал наморщила лоб.

— Мы ведём войну за своё существование против безжалостных врагов. Чтобы победить в войне, иногда нужно использовать оружие своих врагов. Чтобы сражаться с огнём, нужно быть готовым применить огонь.

Брат Диас поморщился ещё сильнее.

— Но разве из этого не следует, ваше высокопреосвященство, что для борьбы с дьяволами… нужно быть готовым… использовать дьяволов?

Якоб из Торна подался вперёд, обнажил зубы и с трудом встал.

— Ты понял, — проговорил он.

— Это огромная возможность. Для вашего продвижения. Для продвижения интересов Церкви. Но самое главное… — кардинал Жижка поднялась, сняла со спинки стула цепь и накинула себе на плечи. Драгоценный круг покачивался вперёд-назад. — Делать добро.

И она нахлобучила шляпу, давая понять, что собеседование завершено и его исход необратим.

— Разве не для этого мы все вступаем в Церковь?

Мать брата Диаса заставила его вступить в Церковь, чтобы избавить семью от дальнейшего позора. Но он почему-то сомневался, что именно это хотела услышать глава Земной курии. А если и было что-то в пределах опыта брата Диаса, так только говорить людям то, что они хотят услышать.

— Разумеется, — сказал он, изобразив улыбку. — Делать добро.

Что бы это ни значило, чёрт возьми.

Вот так повезло

Алекс стояла у окна. Лицо овевал прохладный ветерок, а спину согревал тёплый огонь. Она потирала перевязанные костяшки пальцев и смотрела сверху вниз на Святой Город.

С такой высоты он выглядел иначе, совсем не так, как из трущоб, где тебя бьют. Казался даже красивым. На вершинах холмов — сады и дворцы со статуями ангелов на фронтонах. На склонах — роскошные улицы и высокие дома, и дюжины церковных шпилей и святилищ, увенчанных Кру́гом Веры. А в долинах всё это растворялось в хаотичном лабиринте трущоб, с крышами, блестевшими от только что прекратившегося дождя со снегом. Отсюда хорошо были видны руины, на которых (вокруг которых, из которых) построили город: высоченные плиты, бесформенные глыбы, полуразрушенные стены, покрытые ползучими растениями — остатки павшей империи торчали из города, словно кости гигантской туши. Возвышались, как пальцы, Бледные Сёстры — две полуразрушенные колонны, оставшиеся от громадного храма. На их верхушках какие-то хитрые священники построили две враждующие колокольни, которые теперь высились над городом и звенели друг на друга в каждый молитвенный час, словно детки-близнецы, что криками привлекают внимание мамочки.

Отсюда, сверху, ни за что не догадаешься, какая борьба и какие схватки разгораются в длинных тенях этих колонн, где шансов почувствовать свежий ветерок не больше, чем у эльфа почувствовать рай. Здесь не видно, что вокруг каждой ползают человеческие отбросы, словно муравьи в муравейнике. И сколько лжи, суеты и боли нужно, просто чтобы сделать шаг вперёд.

Холодный ветер доносил слабые обрывки гимнов и крики уличных торговцев — расстояние приглушало гул веры и ярости, как будто всё это больше не имело для Алекс никакого значения.

Монахини искупали её, отскребли и завернули в мантию с вышитыми серебром ликами святых, а мех воротника так нежно касался щеки, что хотелось заплакать. Она едва узнавала своё лицо в зеркале. Едва узнавала руки, из-под обкусанных ногтей которых выскоблили всю грязь. Алекс сомневалась, что когда-либо была такой чистой, и не понимала, нравится ли ей это. Ей постоянно было не по себе из-за ощущения собственных волос — из них выстригли тысячу спутанных колтунов и расчесали до блеска.

Они забыли гребень. Серебряный, с янтарём в ручке. Алекс всё гадала, сколько дала бы за него Гэл Мошна, и насколько дороже он стоил на самом деле. Рука сама ползла к нему, палец тук-тук-постукивал по подоконнику. По её меркам, это не считалось кражей — она просто подобрала бы выброшенное.

Если не хотите, чтобы ваш гребень украли, не оставляйте его с воровкой…

Тук-тук в дверь, и Алекс отдёрнула руку. Сердце внезапно забилось, ей отчаянно захотелось выскользнуть из окна и спуститься по водосточной трубе, а в голове неистовый голос закричал, что она стала целью какого-то мошенничества и скоро придётся за это поплатиться.

Зато другой голос — более холодный, более мягкий — шептал, что она могла бы выжать из этого гораздо больше, чем просто хороший гребень. Намного больше. И всего-то надо впарить ложь, а разве она не лгунья? Алекс сыграла так много ролей, что почти не понимала, кто она на самом деле. Словно луковица из одной кожуры, без сердцевины.

Поэтому она медленно втянула воздух, разжала кулаки и попыталась немного расслабиться, чтобы выглядеть так, будто заслуживает здесь находиться. Попыталась проворковать «войдите» как принцесса, но слишком громко крикнула «войди», а затем так пропищала «те», что казалось, будто голубь превратился в поросёнка. Так и стояла, морщась от собственной оплошности, когда дверь открылась.

Там стоял её нежданный спаситель, самозваный герцог Михаил. Он неловко улыбался, как будто не совсем доверял ей, и правильно, ведь она вероломная крыса, кого ни спроси.

— Ну, — сказал он, — Так-то лучше, а?

Алекс убрала за ухо прядь волос, чтобы выглядеть пообаятельней, но на самом деле смутно представляла, что такое «обаяние», не говоря уже о том, как оно должно выглядеть.

— Рыбу из волос вытащили, — сказала она.

— Хорошо тут к тебе относятся?

— Лучше, чем те три ублюдка на рынке. Надо было вам убить их и оставить деньги себе. — А ещё лучше, отдать их ей.

— Всевышний обычно против убийств, — сказал герцог Михаил, — если я правильно помню писание.

— Насколько я могу судить, он делает всевозможные исключения.

— Богу простительно: его-то вряд ли пырнут ножом на рыбном рынке.

— У вас был меч.

— Если я чему-то и научился за все годы с мечом в руке, так это тому, что люди с мечами умирают так же легко, как и все остальные, и обычно даже гораздо раньше. Кроме того, я не мог рисковать Евсевием. Новых герцогов можно просто назначить, но хороший слуга — редкое сокровище. Можно войти?

Вряд ли ей раньше задавали такой вопрос. У неё никогда не было собственного жилья. А ещё люди, с которыми она имела дело, редко церемонились. Поэтому она насладилась небольшой паузой, прежде чем надменно тряхнуть головой и сказать:

— Можно.

— Я полагаю, у тебя есть… вопросы. — Герцог Михаил вошёл в комнату.

— Парочка. — Она деловито посмотрела ему в глаза. — Во-первых, всё это связано с сексом?

Он рассмеялся.

— Нет. Господи, нет. Ни в коем случае.

— Ладно. Хорошо. — Она постаралась не показывать своего облегчения. Не было нужды обсуждать условия, которые она рассматривала, если это всё же связано с сексом.

— Я твой дядя, Алекс. Я долго искал тебя. — Он сделал шаг вперёд. — Теперь ты в безопасности.

— Безопасность, — пробормотала она, сдерживаясь, чтобы не сделать шаг назад. «Безопасность» смущала её ещё сильнее, чем «можно войти?». Богатый дядюшка выскочил из ниоткуда, и говорит ей, какая она особенная. Слова «слишком хорошо, чтобы быть правдой» едва ли могли такое описать. — А вы правда герцог?

— Да, но… пока без герцогства.

— Как неосторожно. Потерять герцогство.

— Его украли. — Он сделал ещё один шаг к ней. — Ты знаешь что-нибудь о политике империи Востока?

Алекс могла бы дать ему основательный обзор политики трущоб, но империя Востока всегда казалась ей очень далёкой.

— Возможно, в моём образовании есть несколько пробелов…

— Ты слышала об императрице Феодосии Блаженной?

— Само собой, — соврала Алекс.

— У неё было трое детей. Ирина, Евдокия и… я.

— Ваша мать была императрицей?

— Твоя бабушка была императрицей. Великой. Когда она умерла, короновать должны были мою старшую сестру Ирину, но моя младшая сестра Евдокия… — он отвернулся, голос его дрогнул, — …Евдокия убила её и захватила трон. Началась гражданская война. — Он смотрел в огонь, качая головой, словно её переполняли сожаления. — Война, голод и раскол между Церквями Востока и Запада, а великий город-крепость Троя прогнил изнутри. Слуги Ирины увезли её маленькую дочь в Святой Город, под защиту Папы. Но она потерялась по дороге. Была убита, как я полагал, давным-давно. — Он поднял глаза на Алекс. — Её звали Алексия.

— И вы думаете… это я?

— Я знаю. У тебя на шее родимое пятно, а цепочка, которую ты носишь… — и он указал на несколько звеньев, видневшихся из-под прекрасного мехового воротника.

Алекс прикрыла цепочку платьем.

— Она ничего не стоит.

— Ты ошибаешься. А там случайно нет половинки монеты?

Алекс очень медленно вытащила цепочку. На конце болтался яркий медный полудиск с блестящим зубчатым краем, за годы отполированный её кожей.

— Как вы узнали?

Он сунул руку за воротник и вытащил свою цепочку. Алекс уставилась на неё, увидев, что на конце болтается ещё одна половинка монеты. Герцог подошёл ближе, поднёс свою половинку к её монете, и Алекс, увидев, что неровные края идеально подходят друг другу, почувствовала, как все волосы на шее встали дыбом. Одна монета.

— Тебе дали её в тот день, когда ты покинула Трою. Так что нет никаких сомнений, кто ты. Но я понял это в тот момент, когда увидел тебя. — Он улыбнулся, и неловкость исчезла, и это было так тепло и открыто, что он почти заставил её поверить. — Даже с рыбой в волосах и кулаком на горле. Ты выглядишь в точности как твоя мать.

— Я… — Алекс сглотнула. — Я её не помню…

— Она была лучшей из нас. Всегда такой смелой. Такой уверенной. — И герцог взял её здоровую и перевязанную руки и сжал в своих. У него были большие, сильные ладони, ещё и тёплые, и как только Алекс сдержала позыв вырваться на свободу, в их прикосновении оказалось нечто странно успокаивающее.

— Послушайте, — проворчала она, — я ничего не знаю… о том, как быть принцессой…

— Всё, чего я хочу, — сказал он, — только чтобы ты… была собой.

Алекс очень сомневалась, что он сказал бы это, если бы знал её получше. Но Гэл Мошна всегда говорила: «Не перебивай жертву, когда она совершает ошибку», и сейчас герцог хмуро смотрел в пол, поэтому она позволила ему говорить дальше.

— Несколько недель назад я узнал, что моя сестра Евдокия умерла. Никто не опечалился. Одни говорят, что это яд. Другие — что эксперимент пошёл не так… результат колдовской гордыни…

— Колдовской? — недоверчиво пробормотала Алекс.

— Какова бы ни была причина, её трон пуст! — Михаил снова посмотрел ей в глаза. — Пора тебе вернуться.

Её брови поднялись ещё выше.

— На трон?

— На Змеиный престол Трои.

На первой встрече он объявил её принцессой. На второй уже выложил на стол карту императрицы. При таком раскладе она станет ангелом к чаю и богиней к вечеру.

— Жду не дождусь, когда ты её увидишь, Алекс! — сказал он с сияющими глазами. — Над городом вздымается Столп, воздвигнутый ведьмами-инженерами древнего Карфагена, и отбрасывает тень на всю гавань! На его вершине — знаменитые Висячие сады, прекраснее, чем ты можешь себе представить, а орошают их горные источники, текущие по Великому Акведуку.

Михаил обнял её одной рукой за плечо, а другую протянул так, словно перед ними раскинулся этот вид.

— Над зеленью возвышается базилика Ангельского Посещения, переполненная паломниками, которые приходят посмотреть на реликвии великих священных походов! А ещё дворец, и над всем этим — Фарос, величайший маяк в Европе. На его вершине, словно звезда, сияет Пламя святой Наталии, ведущее домой сыновей и дочерей Трои! — он повернулся к ней, схватил её за другое плечо, держа на расстоянии вытянутой руки. — В наш дом, Алекс!

Она удивлённо моргнула, глядя на него. Все инстинкты — усвоенные за годы разными тяжёлыми путями — подсказывали ей ко всему относиться как ко лжи. И разве когда-либо существовал более смехотворный набор нелепостей, чем этот?

И всё же она здесь. В Небесном дворце. В тепле, впервые за несколько недель. С гребнем, который стоит больше, чем её руки. В мантии, которая дороже её головы. И было в этом ублюдке что-то чертовски убедительное. Алекс начинала думать, что он может быть тем, за кого себя выдаёт. Почти поверила, что она может быть той, за кого он её выдаёт.

Герцог Михаил, казалось, опомнился и убрал руки.

— Я знаю, это, наверное… слишком сложно принять. Знаю, как это, должно быть, страшно. Но я буду с тобой, на каждом шаге твоего пути.

— У меня никогда не было… никакой семьи… — Алекс уже не понимала, говорит ли правду или играет роль. Наверное, это и к лучшему. Ведь именно так получается лучшая ложь.

— Мне очень жаль, Алекс. Что потребовалось так много времени, чтобы найти тебя. Много лет… Я потерял надежду. Позволь мне всё исправить. Позволь мне помочь тебе сейчас. — У него глаза повлажнели, и поэтому Алекс решила, что неплохо бы ответить тем же. Ей никогда не приходилось далеко ходить за грустными воспоминаниями.

— Я могу попробовать. — Она шмыгнула носом, сморгнула слёзы, застенчиво улыбнулась и осталась весьма довольна своим выступлением.

— Это всё, о чём я могу просить. — Он вытер глаза запястьем. — Столько всего нужно сделать. Ты должна встретиться с кардиналом Жижкой! Она нам поможет. Скоро, Алекс, мы вернёмся туда, где нам самое место!

Он улыбнулся, уже без малейшего намёка на неловкость, и вышел, закрыв за собой дверь.

Алекс не раз говорили, где ей самое место. В тюрьме. В сточной канаве. В могиле. В аду — смотря кого спросить. Когда вот так повезло, где-то должен скрываться подвох, но что тут поделаешь?

Алекс задолжала Папаше Коллини вдвое больше, чем она сама стоила — если очень щедро оценивать — и это был даже не единственный её долг. Она заняла деньги у Королевы Треф под грабительские проценты, чтобы сжульничать в карты против Маленькой Сьюзи, но Сьюзи жульничала лучше, чем Алекс, так что она вышла должна и Сьюзи, которая отрежет ей нос за это, и Королеве Треф, которая выбьет ей коленные чашечки, и всё ещё должна Папаше Коллини, который вырвет несколько зубов и пальцев, а затем — когда узнает о двух других долгах — вероятно, и глаза в придачу.

Спасибо большое, но нахуй.

Как бы ни сомневалась Алекс насчёт всей этой истории с принцессой, случилась она в самое подходящее время. Надо сыграть свою роль и получить всё, что можно, а когда запахнет жареным — бросить своего так называемого дядю где-нибудь на извилистой дороге в Трою, найти себе новое имя и поселиться в каком-нибудь новом месте.

«С людьми нужно обращаться, как с апельсинами», — всегда говорила Гэл Мошна. «Выжимай из ублюдков всё, что сможешь, а потом не жалей, когда выбрасываешь их пустую кожуру. Используй людей, как трамплин. Как ступеньки лестницы. Иначе однажды проснёшься, а у тебя нет ничего, кроме отпечатков сапог на твоей спине».

Алекс не могла сдержать улыбку, расползавшуюся по лицу. Давно уже ей не приходилось улыбаться, и ей понравилось это ощущение. Она подумала, что герцог Михаил может быть ступенькой к чему-то очень приятному. Неясно только, к чему именно. Давно уже ей не приходилось заглядывать дальше следующего обеда. Но она разберётся с этим по ходу дела. Алекс быстро соображает, кого ни спроси.

Лицо овевал прохладный ветерок, а спину согревал тёплый огонь. Она облокотилась на подоконник и ухмыльнулась, глядя в сторону трущоб. Там внизу, если прищуриться, можно было увидеть людей. Но все они так далеко внизу. Алекс не удержалась, снова коснулась лица прекрасным мехом и тихонько хихикнула.

Затем сунула гребень в рукав.

Лучше перестраховаться.

Стадо паршивых овец

Брат Диас в благоговении медленно повернулся, запрокинув голову и разинув рот.

— Как здесь красиво…

Часовня святой Целесообразности была примерно вчетверо больше в высоту, чем в ширину, и ангельские лучи от купола высоко наверху освещали этот гулкий колодец из разноцветного мрамора. В резных нишах стояли скульптуры Двенадцати Добродетелей в человеческих обликах, стены были завешаны изображениями семидесяти семи старших святых и головокружительным ассортиментом младших. Порфировая кафедра в центре не посрамила бы и собор, а на анало́е лежала открытая копия писания, усыпанная драгоценными камнями.

На его аналое, понял брат Диас, и благоговение начало таять в согревающем сиянии удовлетворения. Его кафедра в его часовне. Признаться, он никогда не был блестящим проповедником. Но в таком месте? Он справится.

— Здесь и правда красиво. — Батиста беспардонно обняла его за плечи и указала на изображение. — Этот святой Стефан — работа Хавараццы.

— Неужели?

— На самом деле я его знала.

— Святого Стефана?

— Хавараццу. — Батиста скромно откинула с лица выбившийся локон, и он тут же упал обратно. — А однажды он нарисовал меня.

— Да ну?

— В то время я между делом служила фрейлиной королевы Сицилии.

— Вы… что?

— Он рисовал её днём. Я позировала ему по вечерам. — Она наклонилась поближе и прошептала: — Он хотел рисовать голышом.

— Эээ…

— Но я требовала, чтобы он не раздевался! — Батиста расхохоталась, затем её смех перешёл в хихиканье, которое затихло в неловкой тишине. Она промокнула глаза. — Он умер от сифилиса.

— Хаварацца?

— И королева Сицилии вскоре после этого. Думай об этом, что хочешь. Наверное, та картина теперь у герцога Миланского.

— Королевы Сицилии?

— Нет, которая со мной. Он был прекрасным человеком.

— Герцог Миланский?

— Фу, нет. Он-то полное дерьмо. Я имела в виду Хавараццу. — Она рассматривала картину святого Стефана, который блаженно улыбался, пока зубастые эльфы давили его яйца раскалёнными щипцами. — Одна из тех поистине чистых душ, которые ещё время от времени встречаются.

— Мне… так жаль. В смысле, о его смерти, а не о чистой душе… — брат Диас воспользовался возможностью выскользнуть из-под руки Батисты. Он много лет не был в таком тесном контакте с женщиной, и в прошлый раз результат был далеко не удачным.

Брат Диас нежно положил руку на одну из нескольких десятков гигантских свечей — по меньшей мере, вдвое выше него и толстых, как ствол дерева, — гадая, сколько они, наверное, стоят. На этот счёт у него имелось обоснованное представление, поскольку как-то раз он одержал невоспетую победу, заключив от имени своего монастыря новый контракт с торговцем свечами.

— Это действительно красивая часовня…

Гордость не входила в число Двенадцати Добродетелей, но после стольких лет унижений он не мог не представить себе лица своих так называемых братьев по трапезной, когда они услышат эту новость. Викарий? Роскошной и эксклюзивной часовни? В Небесном дворце? Он представил себе чудовищный масштаб бахвальства своей матери, для которой теперь отойдут на второй план все мелкие достижения его настоящих братьев, и как блюда теперь сначала будут передаваться ему, а братья будут ссориться за объедки…

Резкий голос Якоба из Торна на корню прервал его грёзы наяву.

— Мы не будем проводить здесь много времени.

— Не будем?

Рыцарь сунул руку под аналой и поморщился, словно что-то искал. Раздался стук, скрежет шестерёнок, и кафедра скользнула в сторону, открыв потайную лестницу, уходившую вниз.

— Ваша паства внизу.

Брат Диас сглотнул, вглядываясь в чернильную тьму под часовней, и волосы на его шее встали дыбом от воспоминания, как кардинал Жижка обмолвилась о воющей ночи за пределами всего сущего.

— Почему внизу?

— Отчасти для их защиты.

— В основном для защиты всех остальных, — сказала Батиста, взяв в руки канделябр с тремя мерцающими свечами.

Спускаясь следом за ней, брат Диас обратил внимание на все кинжалы на ней. Трудно было не заметить огромный ножище, привязанный к правому бедру, и лишь немногим меньший, пристёгнутый к левому, но теперь он увидел изогнутый нож сзади на её поясе, предательский блеск навершия, торчавшего из голенища высокого сапога, и, пресвятая Беатриса, два в другом сапоге.

— У вас очень много ножей, — пробормотал он.

— Плохо, когда они заканчиваются. — Свечи придали её глазам игривый блеск, совершенно не соответствующий предмету разговора. — Как без них пырнуть кого-нибудь?

— И часто вы… пыряете людей?

— Стараюсь как можно реже. Никогда не высовывайся, вот мой девиз. — Она вздохнула. — Но, хочешь не хочешь, а в хорошо прожитой жизни сожаления неизбежны.

— Неизбежны, — бессмысленно пробормотал брат Диас. За его спиной Якоб из Торна при каждом шаркающем шаге еле слышно стонал от боли.

По мере спуска стены менялись. Обработанная каменная кладка сменилась небрежно сложенным кирпичом фундамента, который уступил место тому удивительно бесшовному серому камню, как в кабинете Жижки — в свете свечи его горбы и волны отбрасывали странные тени. Брат Диас протянул руку, слегка коснулся камня кончиками пальцев. Очень гладкий, очень твёрдый, и очень холодный.

— Остатки древнего города, — сказал Якоб из Торна.

— Над землёй осталось не так уж много, — бросила через плечо Батиста, — но внизу многие мили туннелей. Никто не знает, насколько они глубоки. Всё построено ведьмами-инженерами Карфагена.

Брат Диас отдёрнул кончики пальцев, нервно коснулся ими бугорка на рясе от флакона святой Беатрисы. Он не мог отделаться от иррационального ощущения, что спускается в утробу чудовища.

— Иронично, правда. — Батиста усмехнулась. — Задолго до того, как этот город стал Святым, он был… ну… — свет от её канделябра упал на тяжёлую дверь, обитую железом, очевидно, опалённую пламенем и глубоко изрезанную несколькими переплетёнными кругами рун. — Нечестивым городом? — и Батиста ухмыльнулась через плечо, постучав по двери костяшками пальцев.

Брат Диас готовился к неведомым ужасам, когда загрохотали замки и распахнулась дверь, но за ней обнаружилась лишь кладовая с камином и котелком, несколько ящиков и бочек, полки с посудой и столовыми приборами, а также огромный лысый мужчина с лампой китового жира.

Батиста нахмурилась, глядя на другую дверь, ещё более тяжёлую и испещрённую рунами, чем предыдущая.

— Всё тихо?

— Чародей жаловался на еду, — с сильным акцентом сказал здоровяк, садясь за стол и беря в руки очень маленькую книгу. — Но в остальном — да. Это наш новый священник?

— Брат Диас, — проворчал Якоб.

— А, кастилец?

— Леонец… — хотя настаивать на этом различии в данных обстоятельствах казалось абсурдным.

— Приятно познакомиться. Я Хобб. Присматриваю за дьяволами.

Брат Диас сглотнул.

— За кем?

— Разве кардинал Жижка не прочитала тебе лекцию?

— Она прочитала ему лекцию, — сказал Якоб из Торна.

— Они не настоящие дьяволы. — Батиста подошла к длинной стойке, на которой висело не менее дюжины связок тяжёлых ключей. — Технически.

— У вас очень много ключей, — пробормотал брат Диас.

— Видишь ли, брат, — ответила Батиста, снимая одно кольцо и начиная его перебирать, — нам нужно очень много замко́в.

Хобб рассмеялся.

— Всё будет нормально. Просто… держись подальше от решёток.

— От чего? — пробормотал брат Диас, наблюдая, как Батиста открывает один замо́к за другим.

— Держись подальше от решёток, будь начеку, не верь ничему из того, что они говорят, и я уверен, что ты справишься лучше, чем твоя предшественница.

— Что?

— Вот это настрой, — сказал Хобб, положив ногу на стол и переключился на свою книгу. — И не высовывайся, да, Батиста?

— Никогда. — Батиста, наконец, отодвинула два здоровенных засова и плечом открыла вторую дверь, откуда слабо повеяло прохладным воздухом.

— Он присматривает за дьяволами, — всхлипнул брат Диас.

— Так он из Англии. — Якоб из Торна провёл его через порог. — Они там все дьяволы.

В темноту тянулся коридор, стены и потолок которого представляли собой один полукруглый свод из того расплавленного камня. Единственный свет, падавший на череду арок в левой стене, исходил от трёх зловеще мерцающих свечей в ржавых канделябрах. Это почти могло бы сойти за винный погреб, если бы не перекрывающие арки решётки, чугунные прутья которых были толщиной с запястье брата Диаса, и надёжно запирались ещё более тяжёлыми замками.

Он сглотнул.

— Это… тюремные камеры? — древние, судя по всему. — Каких же заключённых содержали тут ведьмы-инженеры Карфагена?

— Праведников? — Батиста пожала плечами. — Или настоящих нечестивцев?

— Тех, кого они ненавидели, — сказал Якоб. — Тех, кого они боялись.

— И тех, кого они не смогли понять. — Из ближайшей камеры донёсся скрежет цепей. — И в этом отношении мало что изменилось. — Из тени высунулся человек. — Только тюремщики новые… — он выглядел внушительно, как патриций из северного Афри́ка, а его чёрные волосы и бороду тронула седина. — Но мелкие несправедливости, лицемерие и угнетение вечны. — Его образ возмущённого достоинства подрывали два факта, которые невозможно было игнорировать: его лодыжки сковывала тяжёлая чугунная цепь, и он был полностью голым.

Батиста небрежно прислонилась к арке.

— Позвольте представить вам новейшее пополнение в нашей маленькой семье. Его зовут Бальтазар… — она покосилась на потолок, позвякивая кольцом с ключами на кончике пальца. — Я забыла остальное.

— Бальтазар Шам И́вам Дракси. — Мужчина величественно раздул ноздри. — И это имя эхом отзовётся в истории!

— Длинновато для эха, нет? — сказала Батиста, подмигивая брату Диасу. — Ох уж эти колдуны со своими именами…

— Я маг, дура.

— О, я тупица, а ты гений. — Батиста улыбнулась ещё шире, сверкнув золотыми зубами. — Вот почему ты голый в клетке, а у меня ключ.

— Смейся, пока можешь! — маг прижался лицом к прутьям, отчего брат Диас осторожно шагнул назад. — Но никакая цепь не в силах удержать меня! Никакие чары не смогут меня связать! Я освобожусь, и когда это случится, моя месть станет легендарной!

Он потрясал кулаком, доводя себя до всё больших высот ярости, и всякий раз его член качался. Брат Диас не желал его видеть, но по неизвестной причине никак не мог отвести взгляда, и оттого ему пришлось прикрыть глаза рукой.

— Ему обязательно быть голым?

— Он соскребал грязь по углам своей камеры и писа́л ею на рубашке, — сказала Батиста.

— Разве писа́ть — плохо?

— Всё могло закончиться очень плохо, — сказал Якоб.

— Это известный практик Чёрного Искусства, — сказала Батиста. — Девять лет его преследовали охотники на ведьм, и вот Небесный суд признал его чертовски виновным.

— Разве людей за это… некоторым образом… — брат Диас прочистил горло, — не сжигают?

— В редких случаях им предоставляется возможность получить искупление, посвятив всю жизнь служению Её Святейшеству.

— Искупление? — прорычал Бальтазар Шам И́вам Дракси. — Ха! Различие между Чёрным и Белым Искусством — это патентованное враньё, порождённое преднамеренным невежеством. Они черпаются из одного источника. И даже появляются в одном ведре! А потом вы, болваны, наливаете две чашки и объявляете то, что соответствует вашим мелким предрассудкам, Белым, а то, что бросает вызов вашему жалкому пониманию, Чёрным, когда на самом деле они едины и одинаковы…

— Было ещё дело танцующих трупов, — проскрежетал Якоб из Торна.

— И сделка с демонами, — добавила Батиста.

Бальтазар всплеснул руками.

— Стоит поторговаться с одним демоном, и все только об этом и говорят!

— Мне нужно присесть, — пробормотал брат Диас, но стула не оказалось.

В следующей камере всё выглядело аккуратно — и узкая, хорошо застеленная кровать, и два выцветших коврика, и полка, заваленная книгами, включая прекрасный экземпляр писания. Но, похоже, в ней никого не было.

— Солнышко? — Батиста постучала по прутьям мужским перстнем-печаткой. — Можешь выходить.

Она не выскочила из тени и не материализовалась в реальность. Должно быть, стояла там, прямо на виду. Но, по непонятной причине, которую брат Диас не мог объяснить, он заметил её только тогда, когда она протяжно выдохнула и повернулась к нему.

В противном случае такое лицо никто бы не пропустил. Оно было определённо женским, и его покрывали весьма обыкновенные веснушки, но как будто бы отражалось в карнавальном зеркале: невозможно узкое в подбородке и невозможно широкое в резко очерченных щеках. Слишком маленький нос и слишком, слишком большие немигающие глаза.

— Обереги нас Спасительница, — выдохнул брат Диас, осеняя грудь круговым знамением. Как будто мага было мало. — Это же эльф.

Она шагнула вперёд, и длинные пальцы по-паучьи сжались на прутьях.

— Новый священник? — если кто-то считал бы, что враг Божий должен говорить с дьявольским шипением, то спокойный, высокий, нормальный голосок эльфийки его бы разочаровал.

— Это брат Диас, — сказал Якоб из Торна.

Эльфийка, не мигая, изучала его, словно ящерица.

— Очень приятно, — сказала она, и исчезла.

— Почему… — прошептал брат Диас, горло которого настолько перехватило, что он едва мог слово выговорить, — под Небесным дворцом — эльф?

Батиста махнула рукой в сторону следующей решётки:

— По тем же причинам, по которым под Небесным дворцом — вампир.

В этой камере содержался самый древний мужчина из всех, кого когда-либо видел брат Диас. Его тело было скрючено, лицо представляло собой сморщенную маску, кожа на шее обвисла, а на морщинистой макушке торчало несколько редких пучков. Но его голос звучал культурно и утончённо.

— Чтобы выполнять задачи, — сказал он, — о которых те, наверху, и помыслить не могут. Я барон Рикард, и могу лишь принести извинения за свою жалкую немощь. — Он глянул на палку, на которую опирался скрюченной, дрожащей рукой. — Я бы поклонился, но спина задеревенела. Боюсь, будет не разогнуться.

— Прошу вас, не беспокойтесь! — брат Диас никогда не встречал баронов и понятия не имел, какое место они занимают в лабиринте европейской аристократии, но чувствовал потребность вести себя самым учтивым образом. — Это честь для меня …

Как только он шагнул к решётке, Якоб из Торна протянул руку, чтобы его остановить.

— Лучше держитесь подальше.

— Как вы уже, несомненно, поняли, Якоб бывает чрезвычайно утомительным. — Барон подковылял поближе, блеснув улыбкой. Его зубы для человека такого возраста были великолепны — настолько жемчужно-белые и изящно заострённые, что брату Диасу сильно захотелось рассмотреть их повнимательнее. — Передать не могу, как отчаянно я нуждаюсь в доброй беседе, не говоря уже о духовном наставлении. От вашей предшественницы в этих отношениях не было никакого толку…

Его перебил скрежет Якоба из Торна:

— Не подходите слишком близко к прутьям. — Брат Диас удивился, увидев, сам того не замечая, что сделал ещё один шаг к клетке.

— Якоб, право слово, мало кто лучше тебя понимает, сколько крови содержится в здоровом молодом человеке. Мы все знаем, что он может поделиться пинтой-другой, а, брат Диас? — его глаза игриво сверкнули, и Диас не мог не усмехнуться. Какой же энергичный и забавный пожилой джентльмен! Как бы гордилась мать, узнав, что у него есть такой статусный друг! Зачем держать его в клетке? Брат Диас чуть было не собрался вырвать ключи у Батисты и отпереть решётку…

Якоб предупреждающе рявкнул:

— Отойди от клетки!

Брат Диас, к своему изумлению, обнаружил, что подошёл прямо к решётке и собирался просунуть руку между прутьями, прямо рядом с иссохшим лицом барона. Он отдёрнул её, словно от пылающего огня.

Барон Рикард провёл языком по острому зубу и разочарованно причмокнул.

— Ну, нельзя винить мальчика за попытку.

— Вы меня только что заколдовали? — потребовал ответа брат Диас, прижав ту руку другой рукой к груди. — Это было колдовство?

— В этой компании и хорошие манеры могут показаться магией, — проворчал вампир. — Они друг от друга не так уж далеки, как некоторые предпочитают верить. Как добро и зло, в этом смысле.

Брат Диас возмущённо ахнул.

— Мы, наверное, согласимся, что пиршество на крови невинных — это зло!

— Преклоняюсь перед вашим суждением. Точнее, преклонился бы, если бы спина позволяла. — Барон отвернулся, тихонько вздохнув. — В конце концов, если бы о морали судили вампиры… то зачем миру были бы нужны священники?

В следующей камере были только грязная солома, ведро, несколько рядов довольно тревожных царапин и животный запах, который напомнил брату Диасу об однажды совершённом визите на скотобойню в Авилесе, о котором он сразу же пожалел.

— Последнего члена нашей паствы пришлось разместить в более безопасном месте из-за… — Батиста почесала горло, словно подбирая нужные слова, а поскольку обычно она говорила немало, это не сулило ничего хорошего.

— Неприемлемого поведения, — сказал Якоб.

— Это очень мягко сказано. Иногда у нас больше подопечных, иногда меньше. Задачи, возложенные на часовню святой Целесообразности, приводят к некоторой…

— Текучке, — сказал Якоб.

Брат Диас не находил слов. Честно говоря, здесь внизу ему было трудно дышать. Голова кружилась. Как будто земля могла внезапно уйти из-под ног. Он изо всех сил попытался снова ослабить воротник. Всё, чего он хотел — комфортной жизни в каком-нибудь солнечном месте. Чтобы легкомысленные воспринимали его всерьёз, неразумные находили мудрым, а ничтожества считали важным. Вместо этого, по причинам, которых брат Диас не мог понять, его призвали, чтобы вместе с покрытыми шрамами рыцарями и натурщицами по совместительству противостоять неопределённым опасностям, которые настолько ужасны, что угрожают самому́ творению. И при этом ещё важно не подходить слишком близко к клеткам, в которых содержится его паства.

— Я много лет провёл в монастыре, — почти проскулил он, не обращаясь ни к кому конкретно. — Вдали от всего, в основном в библиотеке. Вёл счета, полол траву в саду… — Господи, помоги, как же захотелось снова оказаться там. — У меня действительно… нет опыта во… — жест брата Диаса охватил темницу ведьм-инженеров для голого мага, исчезающей эльфийки, престарелого вампира, и ещё кого-то, чьё поведение было слишком плохим для такой компании. — Всём этом.

— У вашей предшественницы опыт был, — сказал Якоб из Торна.

— Как ни у кого другого, — добавила Батиста, грустно покручивая ключами на кончике пальца.

— Что с нею стало? — спросил брат Диас, отчаянно ища проблеск света в конце того, что начинало казаться очень тёмным туннелем. — Какое-то новое задание?

Батиста поморщилась.

— Мать Феррара была очень… твёрдой женщиной. Полной веры. Полной рвения.

— Хм, — проворчал Якоб.

— Но твёрдые вещи… под сверхвысоким давлением… склонны… разрушаться.

— Под сверхвысоким давлением? — эхом повторил брат Диас.

— Ты понял. — Батиста положила руку ему на плечо. Если это должно было успокоить брата Диаса, то намерение с треском провалилось. — Часовня святой Целесообразности — не то место, где уместна… догматичность.

— Хм, — проворчал Якоб.

— По моему опыту — а упоминала ли я, что опыт у меня… — Батиста непрошено обняла брата Диаса, и рукоять одного из её многочисленных ножей ткнула его в бок, — …солидный — если относиться ко всему, как к драке, то рано или поздно, и, скорее всего, рано…

— Проиграешь, — прорычал Якоб, мрачно глядя в тень.

Брат Диас прочистил горло. Раньше ему никогда не требовалось прочищать горло, но в последнее время приходилось делать это перед каждым предложением.

— Я бы не стал оспаривать широту вашего опыта…

— Тогда мы прекрасно поладим! — сказала Батиста.

— …но вы, похоже, не объяснили, что конкретно стало с моей предшественницей.

Якоб снова перевёл взгляд своих серых глаз на брата Диаса, словно только сейчас вспомнив, что он там.

— Она мертва. — И он захромал обратно тем же путём, которым они пришли.

— Мертва? — прошептал брат Диас.

— К хуям. — Батиста на прощание сжала его плечи. — Она мертва к хуям.

Рождённая в пламени

— Никто не сомневается, — сказала кардинал Бок, которая была высокой и любезной, но, казалось, всегда думала о чём-то другом. — Как там её зовут?

— Алекс, — сказал герцог Михаил.

— Алекс, никто не сомневается.

Не совсем правильно было говорить, что никто не сомневается. Алекс очень сильно сомневалась. Она только и делала, что сомневалась. В любую секунду они поймут, что вместо давно потерянной принцессы отыскали кусок дерьма. Но Гэл Мошна вечно твердила: «Никогда не отказывайся от лжи». Только признаешь правду, и тебе пиздец. Цепляйся за ложь, мало ли что. Ври до самого эшафота, ври с верёвкой на шее, пускай твой труп держится за историю, пока его зарывают. «Правда — это роскошь, которую такие, как ты, никогда не смогут себе позволить».

— Есть твоя половинка монеты, — сказала кардинал Бок, весьма быстро ведя Алекс по прохладному лабиринту Небесного дворца, — и родимое пятно, да и твой дядя полностью убеждён…

— Полностью, — подтвердил герцог Михаил и улыбнулся Алекс, за что она была ему весьма признательна.

— … так что никто не сомневается. Но когда ты приедешь в Трою… если приедешь в Трою… им потребуется абсолютная уверенность. В смысле, это можно понять. Ты ведь не бабушкину сырную лавку наследуешь, а?

— Нет, — сказала Алекс и задумчиво усмехнулась. Сырная лавка — то, что надо. Уж с сырной лавкой она бы управилась. Как раз подходящий уровень ответственности.

— Так что это лишь мелочь для дополнительной уверенности. Вишенка на торте. — Бок вдумчиво похлопала себя по животу, а потом оглянулась на одну из молчаливых священниц, спешивших за ними следом. — Сестра Стефану, пометьте пожалуйста, что потом нужно сходить мне за тортиком. Захотелось что-то. Ещё кто-нибудь хочет? Тортик? — Алекс никогда не отказывалась от еды, но прежде чем успела ответить «да», кардинал Бок резко остановилась перед крепкой дверью, по бокам от которой стояли вооружённые стражники. — Вот мы и на месте.

Она стала водить рукой по кругу со словами:

— Азул саз карга жезлом сим, елеем сим, волей сей, словом сим освящаю портал. Дроз нокс карга не дозволю нечистым помыслам пройти аминь. Засовы, пожалуйста.

Каждый из стражников повернул колесо, и зубчатые засовы со скрежетом раздвинулись. Забавно, что весь механизм располагался снаружи. Словно был создан, чтобы удерживать нечто внутри. Со свистом вырвался воздух, дверь открылась, и Бок прошла внутрь. Алекс плевать хотела на магию, будь то Белое Искусство, Чёрное или просто какой-то ухмыляющийся шарлатан с колодой карт. Ей хватило той хрени, когда её наняли украсть книгу у колдуна, и всё пошло не так. А сейчас всё казалось намного масштабнее и серьёзнее, отчего все волоски встали дыбом. Но когда она оглянулась на герцога Михаила, этот чёртов дурак снова так ободряюще улыбнулся, словно на самом деле в неё верил. И Алекс подумала, что он сильно разочаруется, если она сейчас сбежит. Что ей оставалось, кроме как войти?

Она тут же пожалела, что не сбежала. Комната оказалась огромной, круглой, с куполом и полностью выкрашенной в настолько ослепительный белый цвет, что после мрака коридоров глазам было больно. Полированный пол испещряла безумная путаница колец, линий и символов из полированного металла. У стен через равные промежутки стояло девять монахов, и каждый держал что-то в сцепленных руках: свечу, серп, пучок какой-то травы. Их лица покрывали капли пота, губы непрерывно двигались, а тяжёлый воздух переполняло эхо шёпота непрестанных молитв. Алекс подпрыгнула, оттого что дверь за ней захлопнулась, и засовы на внешней стороне со скрежетом встали на место.

Для человека, который постоянно думает о том, как сбежать, она удивительным образом постоянно упускала свой шанс.

Кардинал Бок уже шагала по простору колдовского пола, мимо очень нервного с виду писаря, сидевшего за складным столом, к священнице с бритой головой в центре, которая, стоя на коленях, держала на сгибе руки открытую книгу и одержимо натирала пол тряпкой, а затем дышала на неё и снова натирала.

— Прелестно, — пробормотала Бок. — Прелестно, прелестно, хорошо, хорошо, хорошо… все печати трижды проверены?

Священница поднялась, убирая тряпку.

— И после этого ещё трижды, ваше высокопреосвященство. — И она протянула Бок какой-то кристалл на ручке.

— Жаровни полны, на случай нового инцидента?

— На этот раз им нас не обойти, ваше высокопреосвященство.

Бок закрыла один глаз и осмотрела комнату через кристалл.

— Помни, эти сволочи всегда пробуют швы на прочность. Всегда.

Бритая священница сглотнула. А ещё Алекс заметила, что та сбрила брови.

— Как можно забыть, ваше высокопреосвященство?

— Хорошо, прекрасно, превосходно. — Кардинал Бок махнула Алекс. — Не волнуйся, здесь нет неправильных ответов.

Алекс попыталась улыбнуться. По её опыту, неправильные ответы бывают всегда, и наверняка скоро она будет их давать.

— Ещё одно, прежде чем мы начнём… — Бок взяла её за плечи и направила на несколько шагов вперёд, а затем назад на дюйм или два, пока результат её не удовлетворил. — Оставайся внутри круга. — Алекс проследила за её взглядом и увидела, что её довольно симпатичные одолженные туфли стоят внутри медного круга в самом центре пола. — Оставайся внутри круга, всё время. — Бок отступила назад, к священнице с книгой, и подозвала герцога Михаила. — Ваша светлость, не могли бы вы присоединиться ко мне. Нам, разумеется, нужно быть к югу от принципала. Не волнуйтесь ни капельки… как там её зовут, ещё раз?

— Алекс, — сказал герцог Михаил.

— Не волнуйся, Алекс, тут всё совершенно стандартно. Конечно, даже стандарт представляет собой колоссальные риски, но мы все эти риски прекрасно осознаём…

Алекс сглотнула.

— Э-э…

— Просто оставайся внутри круга. Что бы ни случилось. Заводите их!

На противоположных концах зала открылись две двери, внутрь вошли две группы по четыре стражника, и каждая несла по стулу на шестах. Алекс показалось, что девять монахов у стен стали потеть ещё сильнее, молиться ещё больше, и выглядели теперь ещё испуганнее прежнего.

На стульях сидели два человека в белых рубахах, с завязанными глазами и со скованными запястьями и лодыжками. Алекс решила, что один из них мужчина, а другая женщина, хотя различить было сложно, настолько голодными они казались — нездоровая кожа да кости, а вокруг сморщенных губ виднелись струпья. Сидели вяло, как тряпки, их головы слегка покачивались с каждым движением стульев. Выглядели они, словно трупы нищих. Алекс оказывалась рядом с такими чаще, чем ей хотелось. И чаще, чем хотелось, сама едва не оказывалась такой же.

Стражники поставили стулья по бокам от Алекс и бросились назад. Словно притащили две бочки масла, а Алекс была искрой. Восемь крепких ветеранов, и все они выглядели перепуганными.

— Э-э… — пробормотала Алекс, оглядываясь в поисках какого-нибудь выхода. Но, куда там. Замки́-то снаружи.

— Начинайте, — приказала Бок.

Звякнули цепи, мужчина и женщина с завязанными глазами разом наклонились на своих стульях и схватили Алекс за руки. Она дёрнулась, едва не шагнув назад, но поняла, что так может выйти из круга, и осталась на месте.

Звенящим голосом заговорила женщина:

— Я вижу эльфов!

— Эльфы идут! — взвыл мужчина. — Идут их слепые безумные голодные боги!

— Спаси нас Бог, эльфы идут! — верещала женщина, болезненно крепко сжимая руку Алекс. — Голодные, голодные, голодные, хохочущие.

Алекс дико уставилась на Бок, но старуха только отмахнулась:

— Не волнуйся. Они всегда так говорят.

— И это хорошо? — пискнула Алекс.

Бок почесала скрюченным пальцем под алой шапкой.

— В долгой перспективе это определённо проблема, но прямо сейчас…

— Вижу огромное здание! — женщина задёргалась, её голова болталась туда-сюда. — Древнее здание со зданиями на нём со зданиями окрест подножье в море а верхушка в облаках вижу реки в небесах сады на небе.

— Троянский Столп, — сказала кардинал Брок, многозначительно глянув на герцога Михаила. Её священница вытащила из-за уха огрызок карандаша и яростно записывала в свою книгу.

— Вижу испытания, — еле слышно прошептал мужчина, — вижу задания и испытания.

Алекс это не очень-то понравилось. Но тут вышло бы зловеще, даже если бы эти чахлые призраки говорили о пирогах.

— Башня высокая башня высочайшая башня и там горит огонь огонь направляет верующих ложный свет истинный свет свет отражённый.

Кардинал Бок встала, внимательно прищурив глаза, как старатель, просеивающий песок в поисках золота.

— Охота внутри охота снаружи извилистый путь по земле по морю.

— Вижу зубы, — сказал мужчина.

— Вижу зубы, — сказала женщина. Становилось жарче? Алекс вспотела. — Вижу монаха, рыцаря и раскрашенного волка вижу смерть и никакой смерти вижу кровь вижу круг.

— Я вижу колесо.

— Вижу пламя! — рявкнула женщина, отчего Алекс подпрыгнула. — Вижу огонь вижу огонь я вижу очищающий огонь я вижу огонь в её конце.

— Вижу огонь в её начале, — тихо проговорил мужчина, едва слышно из-за молитв, которые шептали всё громче и громче.

— Огонь в её начале. — Бок и герцог Михаил снова обменялись взглядами. — Рождённая в пламени…

— Пирогенет… — и герцог Михаил начал улыбаться.

— Эльфы! — завопил мужчина, ещё крепче сжимая Алекс. Боже, его руки обжигали. Ей пришлось закусить губу. Повязка мужчины задымилась, два обугленных коричневых пятна расползались по его глазам. — Эльфы идут!

— Хватит! — рявкнула Бок, и пальцы оракулов тут же обмякли и отпустились, лица стали дряблыми, головы откинулись назад, и они снова стали двумя оголодавшими трупами. Вперёд бросились посвящённые с вёдрами, выплеснули воду на пол, и там, где она касалась металла, поднимался шипящий пар. Бритая священница проверила что-то, похожее на компас, сделала ещё одну пометку в своей книге, затем облегчённо надула щёки и кивнула Бок.

— Хорошо, хорошо! — её высокопреосвященство задумчиво посмотрела в далёкий потолок. — Прекрасно… так… сегодня, двадцать первого числа месяца верности… — перо писаря заскребло по бумаге. — Я, кардинал Бок, удостоверенная в здравом уме, не испорченном Чёрным Искусством или демоническими силами и так далее, и тому подобное, заявляю, что кандидат был осмотрен в очищенной бледной палате под девятью печатями сопряжёнными оракулами Небесного хора. Проклятье! — крикнула она. — Ещё раз, как её зовут?

— Алекс, — сказал герцог Михаил.

— Алекс, теперь можешь выйти из круга, мы закончили!

Алекс отступила от безвольных оракулов, нервно потирая руки — пальцы всё ещё были розовыми, и их покалывало от жара прикосновения.

— Ты молодец. — Улыбаясь, герцог Михаил сжал её плечо.

— Я просто стояла.

— Это девять десятых того, чем занимается императрица. — И он повёл её по гулкому полу к столу.

— Что такое Пирогенет? — прошептала она.

— Титул, даруемый королевским детям, рождённым в императорской опочивальне, высоко в Троянском Фаросе, прямо под Пламенем святой Наталии. Только императрицы и первенцы императриц имеют право рожать там. Это высший знак легитимности.

Бок склонилась над писарем, положив одну руку на стол и продолжая диктовать.

— … тем самым Её Святейшество Бенедикта Первая, наделённая всей полнотой власти коллегии кардиналов и говорящая, согласно папской булле и священному писанию, освящённым гласом Бога на земле и так далее и тому подобное, провозглашает, что она не кто иная, как принцесса Алексия Пирогенет, рождённая в пламени, старшая из потомков Ирины, старшей из потомков Феодосии, и единственная законная и легитимная наследница Змеиного престола Трои.

Алекс моргнула, глядя, как Бок выхватила ручку из руки писаря и поставила размашистую подпись.

— Ну вот… и… — она бросила перо обратно в чернильницу, забрызгав писаря, и одарила Алекс сияющей улыбкой. — Всё.

— Точно. — Алекс сглотнула. — Блядь.

— Они съедят всех нас… — прошептала одна из оракулов, когда её проносили мимо. Сквозь опалённую повязку текли слёзы и ручьями катились по впалым щекам.

Алекс опустила лицо к тарелке и как можно быстрее закидывала вилкой еду в рот. Хотелось хватать её пальцами, поскольку с вилки постоянно что-то падало, но, когда удавалось что-то проглотить, она считала это победой. Герцог Михаил слегка огорчённо наблюдал с противоположного конца стола. Вероятно, это не укладывалось ни в какие представления о том, как должна есть принцесса. Но если поголодаешь по-настоящему, то, как только предложат еду, съешь всё, до чего дотянешься, и как можно быстрее, на случай, если они передумают.

— Эльфы снова восстанут, — вещала кардинал Жижка с большого стула во главе стола. — Это ужасная неизбежность, с которой нам всем придётся столкнуться. Против этого неумолимого, ненасытного, нечестивого врага Европа должна выступить сообща… или навсегда кануть во тьму.

— Э-э, — проворчала Алекс, проглотив последний кусок. Она не сомневалась, что эльфы — настоящие гады. А кто сомневался? Но они, вроде как, очень далеко. Это ж не они на днях тыкали ей в лицо клещами?

— Всё, чего я хочу, и всё, чего хочет Её Святейшество — это положить конец великому расколу, залечить великую рану и вернуть империю Востока в любящие объятия Матери Церкви.

Раскол и Церковь, да-да-да. Алекс было настолько насрать на всё это, что сильнее насрать не получилось бы, даже если съесть втрое больше, но вслух такое, конечно, лучше не говорить. Эта Жижка — явно птица высокого полёта, судя по громоздкой тёмной мебели обеденного зала, отполированной за века святыми задницами. И по огромным картинам благочестиво страдающих мучеников на высоких-превысоких стенах. По тарелкам, столовым приборам, подсвечникам, и свечам. Гэл Мошна наверняка в штаны бы наложила от одного вида всего этого. А ещё золотая цепь с драгоценным кругом, которую Жижка так небрежно бросила на спинку стула.

Ясно, что такие вещи есть только у богачей. Но так небрежно с ней обращаться? Это означает власть.

Алекс с удовольствием сунула бы что-нибудь в рукав. Это, по её меркам, совершенно не считалось бы воровством, а просто благородной попыткой перераспределения. Но, к сожалению, платье с узкими рукавами, в которое её упаковали, было сшито не для перераспределения, а чтобы неподвижно сидеть и улыбаться.

Возможно, получится прихватить ложку-другую, когда подадут десерт.

— Спасённые должны объединиться против врагов Божьих, — бубнила кардинал. — Под знаменем Спасительницы. Под знаменем Папы. Должны быть готовы выступить на одной стороне, когда небесные трубы возвестят о новом священном походе, и загнать эльфов обратно в ту бездну, откуда они явились! — она бросила на Алекс сердитый взгляд, заставив замереть с вилкой у рта. Длинная капля подливки упала на тарелку.

Кардинал смотрела так, что Алекс забеспокоилась: а вдруг в конечном счёте это всё-таки связано с сексом. Хотя священникам и не разрешалось трахаться, но некоторых запрет будто бы только подстёгивал. Да ещё сзади то и дело подходил слуга и подливал ещё вина. А к выпивке Алекс относилась так же, как и к еде, поэтому уже осушила несколько бокалов. Теперь комната немного кружилась, уши горели, а на носу выступал влажный пот, который приходилось постоянно вытирать тыльной стороной рукава.

— Рада помочь, — пробормотала она, прожевав последний кусок. Гораздо лучше согласиться с сильными мира сего, а потом улизнуть, чем с порога рисковать разозлить их. — Со священными походами… и со всем остальным…

Кардинал подняла одну бровь.

— Ваша преданность делу Церкви будет вознаграждена, в этом мире и в грядущем.

Алекс закашлялась, пытаясь проглотить слишком много еды за раз, и ей пришлось ударить себя по груди, а затем отхлебнуть вина.

— Если земные награды можно сразу обналичить, — ухмыльнулась она, — то с небесными можете не спешить. А? — никто не засмеялся.

О Боже, она напилась. А раз так, то надо выпить ещё, подумала Алекс и осушила бокал.

— Следует как можно скорее отправиться в Трою, — говорил герцог Михаил. — В городе после гражданской войны осталась моя дорогая подруга леди Севе́ра. Она служила хранителем покоев Евдокии. — Он поднял сложенный листок бумаги. — С тех пор она рисковала всем, но держала меня в курсе. — И он сделал то, чего боялась Алекс, а именно — вручил ей листок.

— Леди Севе́ра, — пробормотала она, — очень хорошо. Очень хорошо. — Она потрясла бумажкой и посмотрела на надпись, нахмурившись при этом, как хмурились священники, когда глядели на строчки в священных книгах. Все эти буквы выглядели очень аккуратно и тщательно, но несли для неё не больше смысла, чем узоры от голубиного дерьма на подоконнике. — Мм-м. Хм-м.

Герцог Михаил слегка огорчённо наклонился поближе, взял письмо из её руки и перевернул, чтобы прочитать:

— Она пишет, что сыновья Евдокии предпринимают шаги для укрепления своих позиций. Если бы они так ожесточённо не соперничали между собой, то один из них мог бы уже…

— Что? — Алекс перестала ждать, пока последние капли вина вытекут ей в рот, и опустила бокал. — У меня есть кузены?

— Сыновья Евдокии. Мои племянники. Четыре герцога, один другого сволочнее. Маркиан, Констант, Савва и Аркадий. — Он выплёвывал имена, прищурившись, словно проповедник, перечисляющий смертные грехи.

— Разве они не хотят трон?

— Они не остановятся ни перед чем, чтобы сесть на него, — сказала кардинал Жижка.

Алекс высосала из зубов остатки еды, которая оказалась уже не такой вкусной, как раньше.

— Они опасны?

— Могущественные люди империи Востока, — ответил герцог Михаил. — Они с удовольствием насаждали среди людей царство ужаса Евдокии.

— Люди с землёй, деньгами и влиянием. — Кардинал с убийственной точностью подцепила вилкой кусок мяса. — Люди, в подчинении которых солдаты, шпионы и убийцы. Люди, которым нет дела до своих бессмертных душ. Люди, которые не остановятся — если верить слухам — перед применением запретной магии, сделками с дьяволами, и это ещё не самое плохое.

— Не самое? — пробормотала Алекс.

Герцог Михаил выглядел неуютно. И неудивительно. До сих пор он ничего не говорил о кузенах, не говоря уже о запретной магии.

— Моя сестра Евдокия не только убила твою мать и узурпировала её трон, она также была колдуньей ужасной силы. Победив в гражданской войне, она основала в Трое ведьминский ковен.

— Она и её ученики занимались Чёрным Искусством. — Кардинал Жижка нахмурилась, глядя на стол. — В открытую, заметьте! Преступления против Бога, совершённые вблизи освящённой земли, в которой похоронены герои великих священных походов!

Герцог Михаил покачал головой.

— Евдокия всегда была одержима душой.

— Это звучит… — Алекс прищурился. — Вроде как набожно?

Жижка фыркнула от отвращения.

— Душа — это та часть самого Бога, которую он вкладывает в каждого из нас. Манипулировать ею — худшая ересь.

— Как можно манипулировать душой? — пробормотал Алекс, явно не желая знать ответа.

— Она проводила… эксперименты, — сказал Михаил.

— Нечестивые эксперименты, — сказала Жижка.

— Она начала… соединять человека и зверя.

— Как собачья голова на человеческом теле? — Алекс хотела рассмеяться, но тут увидела, как Жижка и Герцог Михаил обменялись взглядами, убив напрочь всё веселье. — Погодите… как собачья голова на человеческом теле?

— Людям даны души, — сказал герцог Михаил, — зверям — нет. Евдокия верила… что, соединив плоть человека и зверя, она сможет обнаружить местоположение души. А потом высвободить её. Захватить. Обуздать.

— Она стремилась поработить частицу Бога. — Кардинал Жижка бросила взгляд на стол. — За пятнадцать лет моего пребывания на посту главы Земной курии — это самое извращённое святотатство, о каком я только слышала.

— Ох, — прохрипела Алекс.

— Теперь вы видите, ваше высочество, почему мы не можем допустить, чтобы один из сыновей Евдокии восседал на Змеином престоле. Почему её проклятое наследие должно быть вырвано с корнем, а святая земля Трои снова очищена. — Она начала жевать, глядя на Алекс, и выглядела при этом как женщина, которая никогда не откусывала больше, чем могла бы проглотить. — Вы совершаете настолько смелый поступок, ваше высочество. Благородный, праведный и смелый.

Казалось, по комнате пронёсся ветер, или, во всяком случае, у Алекс по рукам побежали мурашки, несмотря на узкие рукава.

— Никто не говорил, что придётся быть храброй, — пробормотала она.

— Для императрицы, — сказал герцог Михаил, — думаю, это само собой разумеется.

— Но помните, что вы на шаг впереди своих кузенов, — заметила кардинал Жижка. — Никто за пределами Небесного дворца даже не подозревает, что принцесса Алексия жива, не говоря уже о том, что её нашли. Вы приблизитесь к Трое тайно, под защитой тщательно отобранной группы. Копии папской буллы, подтверждающей вашу личность, будут отправлены леди Севе́ре, чтобы их распространили незадолго до вашего прибытия. А до тех пор пускай проклятый выводок Евдокии занимается грызнёй друг с другом. Вы обрушитесь на них, как молния с небес!

Алекс не чувствовала себя похожей на молнию.

— А что, если кто-то из них победит до того, как я туда доберусь?

— Никто не отрицает, что есть риски, — сказал герцог Михаил. — До Трои около тысячи миль, и мы не можем быть уверены, какую поддержку ты получишь, когда доберёшься до города. Ставки огромны, а наши враги сильны, и они перевернут небо и землю, чтобы остановить нас…

— Послушайте, я выросла там. — Алекс ткнула в окно вилкой, от которой отлетела горошина и прилипла к стене. — В трущобах. Я занималась… — ничто из того, чем она занималась, не казалось подходящим для этой обстановки. — Всяким… разным, но я ни черта не знаю о том, как быть принцессой…

— Я чувствую, что вы быстро учитесь, — кардинала эти слова явно ничуть не взволновали. Она показалась Алекс женщиной, которую вряд ли что-то взволнует, кроме землетрясения. И даже оно, наверное, не сильно.

— Но разве мне не придётся сражаться с этими четверыми кузенами, со всеми их солдатами, деньгами и землёй, рано или…?

— Я буду сражаться за тебя. — Герцог Михаил одарил Алекс ободряющей улыбкой, от которой ей захотелось пи́сать. Или, может быть, это всё было из-за вина.

— На вашей стороне прославленный герой! — сказала Жижка. — И вас поддержит Её Святейшество Папа, а вместе с ней, — и она закатила глаза к потолку, на котором было нарисовано облачное небо в сумерках, и сквозь мрак пробивались лучи надежды, — помощь Спасительницы, блаженной дочери Всевышнего. Пускай у них есть шпионы и убийцы, ваше высочество, зато за вас — святые и ангелы!

По опыту Алекс, Всевышний всегда на стороне победителей, а если надеешься уравнять шансы при помощи ангелов, значит тебе полный пиздец. Но у Алекс было гнетущее чувство, что полный пиздец ей пришёл уже некоторое время назад, и только сейчас она это поняла.

Герцог Михаил наклонился к ней.

— И никогда не забывай, что у тебя есть то, чего никогда не будет у этих четверых герцогов-узурпаторов.

— И что же? — спросила Алекс, и голос её прозвучал совсем тихо.

— Право! — он стукнул кулаком по столу. — Ты — принцесса Алексия Пирогенет, рождённая в пламени и посредством оракулов Небесного хора одобренная самим Богом! — И он ударил по столу ещё сильнее, отчего подпрыгнули столовые приборы. Отличный момент, чтобы схватить одну из этих маленьких вилок, но у Алекс не хватило духу.

— У меня есть право… — Алекс была почти уверена, что у Гэл Мошны за право ничего не получишь. Она ведь знала, что в пироге наверняка запекли битое стекло, но всё равно в него вгрызалась. Большой куш ослепил её, и она так на нём сосредоточилась, что споткнулась о собственные ноги. Споткнулась и упала прямиком в шахту. В шахту, битком набитую смертоносными кузенами, еретическим колдовством и украденными душами.

Она предприняла ещё одну попытку, хныкнув:

— Но вы сказали, что у них есть колдуны, и помеси человека со зверем, и, знаете ли, дьяволы…

— Есть. — Кардинал Жижка улыбнулась. Это случилось впервые, и Алекс решила, что лучше бы она и дальше хмурилась. — Но у нас есть свои дьяволы.

Начало плохого анекдота

Бальтазар тяжко вздохнул, но никто этого не заметил.

Нынешнее затруднительное положение давало ему немало поводов для вздохов: отвратительный матрас, ужасная еда, холодная сырость и невыразимый запах его жилища, возмутительное отсутствие одежды, омерзительная нехватка осмысленных бесед, душераздирающая потеря его прекрасных, прекрасных книг. Но после долгих размышлений он пришёл к выводу, что хуже всего в его насильном присоединении к часовне святой Целесообразности… унизительный позор.

Что его, Бальтазара Шам Ивам Дракси, учёного адепта девяти кругов, сюзерена тайных ключей, заклинателя неземных сил, человека, которого нарекли Ужасом Дамиетты (во всяком случае, он сам так себя нарёк в надежде, что это приживётся), одного из трёх лучших некромантов Европы, заметьте (ну или из четырёх, в зависимости от вашего мнения о Сукастре из Биворта, которого сам Бальтазар считал абсолютным ничтожеством) — схватили какие-то шуты, допрашивали и осудили тупицы, а затем отправили в унизительное рабство вместе с такими жалкими идиотами.

Он метнул в сторону взгляд, красноречиво передающий крайнее отвращение, но никто не смотрел. Древний вампир, предположительно одряхлевший от жажды крови, развалился в кресле, и выглядел настолько же модным и скучающим, как скелет с клочком волос. Эльфийка — худая, как бледная проволочина, с лицом, скрытым за копной неестественно-пепельных волос, — стояла неподвижно, если не считать постоянного и крайне раздражающего нервного подёргивания длинного правого указательного пальца. Их главный тюремщик, Якоб из Торна, наблюдал из угла, плотно скрестив руки. Казалось, что этого измученного войной старого рыцаря значительную часть жизни давили под прессом, и этот опыт явно выжал из него всё чувство юмора. А ещё предполагаемый духовный пастырь этой неудачливой паствы: брат Диас, вечно паникующий молодой идиот из малоизвестного и не слишком уважаемого монашеского ордена, с выражением лица не умеющего плавать человека на палубе быстро тонущего корабля.

Бестолковый священник, обессиленный рыцарь, эльф-мизантроп и древний вампир. Звучит как начало плохого анекдота, трагическая кульминация которого ещё не раскрыта. Можно было бы, по крайней мере, надеяться на впечатляющее место действия: какое-нибудь заставленное скульптурами святилище с мраморным полом, инкрустированным идеограммами святых и ангелов. Вместо этого им досталась продуваемая насквозь маленькая коробка в недрах Небесного дворца, из окна которой открывался вид на соседнюю стену, украшенную путаницей протекающих водосточных труб.

На фарсовом суде Бальтазару предоставили выбор: искупление прегрешений через служение Её Святейшеству или сожжение на костре. Тогда выбор казался очевидным, но он начинал подозревать, что в долгосрочной перспективе сожжение могло бы оказаться менее болезненным вариантом.

И вот он, Бальтазар Шам Ивам Дракси — который играл мёртвыми и оседлал бурю, раздвинул границы смертной жизни и подчинил своей воле архидемоницу Шаксеп (во всяком случае, выпросил у неё несколько милостей и выжил), — не просто низведён до жалкого рабства, но и рабства настолько банального и безмозглого.

Он готовился вздохнуть так громко, что кто-то был бы вынужден наконец признать его неудобства, когда загрохотали замки и дверь распахнулась.

Вошла толпа аколитов в белых рясах и молитвенных платках, расшитых фразами из писаний, и с выражением неземного благочестия на лицах. Один сгибался под бременем привязанной на спине тяжеленной деревянной рамы с гигантской открытой книгой на ней. Второй разбрызгивал чернила, пытаясь на ходу писать на огромных страницах. У третьей на шее висел большой круглый венок из цветов, почти касавшийся пола. Четвёртый сжимал в одной руке серебряный круг, в другой — пачку молитвенных листов. Он закатил к потолку стеклянные глаза и непрерывно шевелил губами, бесконечно вымаливая милость Всевышнего, Спасительницы и всех святых.

— А вот и клоуны, — прохрипел барон Рикард и, покачиваясь, поднялся, опираясь на трость — если можно сказать «поднялся» о том, кто сгорбился настолько, что его нос был едва выше пояса.

Аколиты расступились, и показались две седовласые женщины: кардиналы, судя по малиновым поясам и шапкам, не говоря уже о драгоценных кругах, которые они носили на драгоценных цепях. Одна, чрезвычайно высокая и грациозная, благосклонно озиралась вокруг, как богатая женщина, которая пришла раздавать милостыню бедным. Другая — скорее невысокая и крепкая, с морщинистым лбом и суровым взглядом. Это, как заключил Бальтазар, были не кто иные, как кардиналы Жижка и Бок, противоположные полюса руководства Церкви, главы Земной курии и Небесного хора. На первый взгляд они совершенно не произвели на него впечатления.

— Не возражаете? — мимо двух старушек протолкалась десятилетняя девочка в простом белом платье, упёрла руки в бока и оглядела недовольную паству, критически приподняв бровь.

Значит, вот она: Бенедикта Первая, Папа-ребёнок. Выборы новой Святой Матери никогда не обходились без споров, но конкретно эта кандидатура, явно не достигшая совершеннолетия, вызвала — несмотря на весь её предполагаемый магический потенциал — всеобщую ярость и осуждение, отлучение трёх мятежных кардиналов и нескольких дюжин епископов и едва не привела к ещё одному полному расколу в Церкви.

— От глупости к фарсу, — пробормотал себе под нос Бальтазар. Он никогда не отличался терпимостью к религии. В самом деле, что это, как не суеверие с деньгами?

— Простите, все! — пропела Её Святейшество совершенно не извиняющимся тоном. — Франкский посол принёс мне птицу, такую забавную! Как она называется?

Для кардинала Жижки эта сцена явно была почти такой же унизительной, как и для Бальтазара.

— Павлин, Ваше Святейшество.

— Прекрасные цвета. Вы уже заждались?

— Нет, Ваше Святейшество. — Брат Диас сверкнул подобострастной улыбкой и поклонился так низко, словно кающийся грешник. — Нет, нет, нет, нет…

— Да, — протянул барон Рикард, разглядывая свои пожелтевшие ногти. — Но какой у нас выбор?

Её Святейшество только улыбнулась ещё шире.

— Если бы ты был Папой, то павлина приносили бы тебе, но ты — крутой вампир.

Барон протяжно вздохнул.

— Устами младенца…

В углу раздался едва слышный стон, бормочущий аколит пошатнулся, из его бессильных пальцев выскользнули молитвенные листы, и сквозняк разметал их по полу. Он упал на бок без чувств, и его коллега тут же продолжила его дело — сжала руки, закатила глаза к потолку, и её улыбающиеся губы зашевелились в непрерывной молитве. Бальтазар чувствовал то же, что и большую часть своего времени: нечто среднее между презрением и завистью. Пускай он и знал, что всё это вздор, но для верующего верить в ложь — такое же утешение, как знать правду. На миг он невольно задался вопросом: действительно ли лучше быть унылым циником, чем восторженным простаком?

Бок обмахивала бесчувственного аколита пачкой упавших молитвенных листов, но один из них случайно остановился у босой ноги Бальтазара. Одна его сторона была исписана благочестивыми словами, но Бальтазар с немалым волнением заметил, что другая совершенно пуста. В этой суматохе было просто сдвинуть ногу вбок и прикрыть этот клочок бумаги. Он не мог сдержать торжествующую улыбку на своём лице, когда почувствовал, как бумага хрустнула под ступнёй. Он освободится от этого унижения и отомстит, так, что мученики умоются слезами! Они все пожалеют о том дне, когда осмелились перейти дорогу Бальтазару Шам Ивам Дракси!

Жижка прочистила горло, когда бессознательного аколита вытащили в коридор.

— Ваше Святейшество, начнём обряд связывания? У вас сегодня напряжённый день.

— Пф-ф-ф, — фыркнула Бенедикта Первая. — Все дни напряжённые. Быть Папой — это не так весело, как можно подумать.

— Кем угодно быть невесело, — пробормотала эльфийка, тем самым практически удвоив количество слов, которые Бальтазар когда-либо слышал от неё, хотя они занимали соседние клетки.

Один аколит опустился на колени с чашей красных чернил, в которую Её миниатюрное Святейшество окунула указательный палец, а затем провела простую линию по запястью вампира. Средним пальцем она сделала то же самое с эльфом.

Папа сделала ещё один шаг, и Бальтазар взглянул в лицо представителю Бога на земле. Бледная маленькая девочка с большой родинкой над бровью, чья белая шапочка едва удерживала копну каштановых кудрей. Бальтазар слышал, как её называли величайшей магической силой, рождённой в мире за последние несколько столетий, и относился к таким словам скептично. До него доходили слухи, что её называют вторым пришествием самой Спасительницы, и они вызывали у него смех. Теперь же, глядя своими глазами на её священную персону, он всё больше склонялся к слезам. Если этот бесперспективный ребёнок и есть действительно последняя, лучшая надежда мира, то, похоже, мир на самом деле обречён, как все и твердили.

— А что это за новый мальчик? — она наклонила голову, глядя на Бальтазара, подвергая свою шапочку неминуемой опасности совсем упасть. Один из аколитов нервно замер — возможно, в надежде поймать её.

Брат Диас прочистил горло.

— Это Бальтазар… эээ…

Вздох отвращения Бальтазара граничил со стоном.

— Шам… Ивам… Дракси.

— Колдун…

— Маг, — отчеканил он.

Возможно, это прозвучало бы более весомо, если бы он не был одет лишь в потёртую ночную рубашку, предоставленную для собеседования. Но Бальтазар сделал всё возможное, чтобы всё равно выглядеть грозно и таинственно: как можно величественнее поднял одну бровь и свысока посмотрел на верховного лидера Церкви, что было несложно, поскольку она едва доставала ему до живота.

Бенедикта попыталась щёлкнуть пальцами, но у неё не получилось, и раздалось лишь тихое «твуп»:

— Погоди-ка! Это ведь ты заставляешь трупы танцевать? Целая опера, как я слышала!

— Ну… по правде говоря, только первый акт. Я как раз вносил поправки в либретто, когда появились охотники на ведьм. И, если быть совсем честным, мне никак не удаётся заставить трупы петь. Во всяком случае, ценителю бы определённо не понравилось. Скорее мелодичный стон…

— Вот бы взглянуть на это! — воскликнула Её Святейшество, хлопая в ладоши, и Бальтазару пришлось признать, что её детская непосредственность весьма мила.

— Я бы с радостью устроил представление…

— Возможно, в другой раз, — сухо сказала кардинал Жижка.

Её Святейшество закатила глаза.

— Не приведи Господь нам здесь повеселиться. — Она обмакнула кончик мизинца в чернила и провела им по вытянутому запястью Бальтазара, судя по всему, чрезвычайно довольная своей работой. — Вот!

Он с нетерпением ждал продолжения. Но продолжения не было. Вот и всё заклинание, по всей видимости. Линия. Даже не прямая. Даже не ровная. Чернила с одной стороны налились каплей, которая постепенно сползала по его запястью. Никаких кругов внутри кругов, никаких рун высшего и низшего, никакой спирали Согайгонтунга со священными пассажами, вписанными под правильным углом в каждом из пятнадцати углов. Детская мазня, в буквальном смысле. Бальтазар никак не мог решить, радоваться ли ему тому, как легко он освободится от этой жалкой попытки, или оскорбляться тем, что кто-то мог вообразить, будто такая чепуха может обуздать практикующего мага.

Малолетняя Папа отступила назад и принялась рассматривать смехотворную паству часовни святой Целесообразности, прижав красный кончик пальца к губам, где тот оставил заметное пятно. Потом наклонилась к кардиналу Боку.

— Что мне сказать?

Дирижёр Небесного хора улыбнулась ей, как снисходительная бабушка.

— Вряд ли это имеет большое значение… — Бальтазар изо всех сил сдерживался, чтобы не разинуть рот. Эта женщина слыла самой учёной из всех магов Европы! А теперь оказалось, что она — ничтожество хуже Сукастры из чёртова Биворта. — Но, может быть, что-то вроде… — Бок взяла драгоценный круг, который носила на шее, и начала рассеянно тереть его рукавом, щурясь в потолок, как будто обдумывала всё только сейчас. Бальтазар вытаращил глаза, а внутренне был ошеломлён. Старая карга придумывала слова на лету! Формулировку священного связывания! И более того, папского связывания! Бальтазар изо всех сил пытался представить, что его конкуренты, соперники и откровенные враги в тайном братстве подумают об этом, когда он им расскажет. — Я требую, чтобы вы проводили принцессу Алексию в Трою… выполняли все указания брата Диаса… и возвели её на престол императрицы Востока.

На словах «принцессу Алексию» она махнула рукой юной женщине, пытавшейся спрятаться за аколитом с книгой. Бальтазар прищурился, быстро собирая в уме жалкие части этой невесёлой головоломки. Вот эта категорически не эффектная девица с болезненным видом изголодавшейся бродячей собаки и бегающими глазками сутенёра самого низшего пошиба — давно потерянная принцесса Алексия Пирогенет, дочь Ирины? И теперь её возведут на Змеиный престол Трои в качестве папской марионетки?

— От фарса к фантастике, — недоверчиво пробормотал он.

— Думаю, этого хватит, — задумчиво пробормотала Бок и дохнула на свой круг, а потом снова его протёрла. — Есть у кого-нибудь ещё мысли? Кардинал Жижка?

Глава Земной курии кисло пошевелила губами, затем кисло покачала головой, словно у неё было очень много мыслей, но она воздерживалась от того, чтобы высказывать их вслух.

— Тогда начинаю. — Папа сжала кулаки и прищурилась, сосредоточившись на словах. — Я требую, чтобы вы проводили принцессу Алексию в Трою, выполняли все указания брата Диаса и возвели её на престол императрицы Востока! — она хлопнула в ладоши. — С первого раза получилось!

— Замечательно! — сказала Бок.

— Замечательно! — сказала Папа, снова хлопая в ладоши. — А потом возвращайтесь, конечно.

— Верное замечание, Ваше Святейшество, — сказала Бок. — Хорошо, что вспомнили.

Лицо Папы внезапно стало серьёзным.

— Если не сделаете всё возможное, я думаю, вы почувствуете себя очень плохо. И, — она строго погрозила пальцем каждому из них по очереди, — ведите себя хорошо друг с другом по дороге. Потому хорошо себя вести… это хорошо. Уже обед? — спросила она, поворачиваясь к двери.

— Скоро, ваше святейшество, — сказал Жижка. — Сначала вы должны провести обряд связывания для… отсутствующего члена паствы.

— О, я люблю Виггу! Как думаете, она позволит мне снова покататься на её плечах? — Папа весело удалилась, только что не подпрыгивая. — А потом обед?

— Как только дадите аудиенцию делегации епископов из Ганзейского союза. Они хотят решения по поводу отношений между Богом, святыми и Спасительницей…

Её Святейшество застонала:

— Скукотища! — и она вышла в коридор, а её аколиты поплелись следом. Одна по-прежнему молилась, другой отчаянно пытался что-то строчить в гигантской книге, третья яростно хмурилась, боком пытаясь протащить свой огромный венок через дверь. Самая разочаровывающая принцесса мира бросила на всех в комнате последний обеспокоенный взгляд, а затем ушла вслед за остальными.

Бальтазар осторожно потёр красную отметину на запястье.

— И это… — не удержался он, — всё?

— Всё, — просто сказала Бок. — Вы уедете завтра утром в сопровождении папской гвардии. — Она небрежно осенила их: — Да благословит Бог ваши начинания и всё такое.

Барон плюхнулся обратно в кресло, глядя из-под опущенных век:

— Кардинал, неужели Бог может благословить таких дьяволов, как мы?

— Как говорится, в руках его все инструменты праведны. — Бок сдвинула шапочку к бровям и почесала затылок. — Знаете, меня всегда удивлял один парадокс: ничто не освобождает сильнее, чем быть связанным общей целью. — Она одарила Бальтазара удивительно загадочной улыбкой, немного неровно вернула на место шапочку и ушла.

Он с трудом подавил недоверчивый смешок. Кучка крайне опасных дураков, совершенно неспособных работать вместе, отправляется в путешествие длиной в тысячу миль или больше с совершенно невозможной целью — посадить эту угрюмую соплячку на Змеиный престол Трои? Спасибо, конечно, но Её младенческое Святейшество может не рассчитывать на Бальтазара. Он стряхнёт с себя ткань этого связывания и улетит на крыльях ветра прежде, чем кто-то что-либо поймёт!

Ему вдруг пришлось сдерживать едкую отрыжку — наверняка от несъедобной похлёбки, которой здесь кормили. Бальтазар развлекался, представляя себе идиотский взгляд на идиотском лице этой насмешливой сучки Батисты, когда она узнает о его побеге. Когда она поймёт, что ей придётся оглядываться через плечо каждый миг своей жизни, ожидая его неминуемой мести. Он задавался вопросом, какая форма оккультного возмездия доставит ему наибольшее удовлетворение, станет наиболее подходящим предупреждением для других и лучшей метафорой для унижения, которое он претерпел от неё. Эта дура-принцесса пускай сама ищет способ…

Даже если бы Бальтазара ударили в живот, он не смог бы извергнуть более сильный фонтан рвоты, который брызнул почти на четыре шага от него, упав на пол кривой линией до самых его босых ног. Закончилось всё мучительным хрипом и дрожью. Бальтазар так и стоял: немного согнувшись и высунув язык. Глаза слезились, из носа свисали нити слюны, и в сложенных чашечкой руках — полная пригоршня собственной рвоты.

— Это и есть связывание. — Эльфийка повернулась и безо всякого выражения посмотрела на него огромными немигающими глазами. — Работает лучше, чем можно было бы представить.

Держаться за что-нибудь

Алекс до боли в руках вцепилась в поводья, сосредоточившись главным образом на том, чтобы не упасть.

Она уже ездила на ослах, той осенью, когда отправилась на север на уборку урожая. Кто-то сказал ей, что там платят хорошие деньги за лёгкую работу, и жестоко промахнулся по обоим пунктам. Лошадь, на которую её сейчас посадили, пахла лучше, чем ослы, а вела себя намного лучше, но и была намного выше, а езда в дамском седле казалась открытым приглашением проломить себе череп. При каждом толчке Алекс боялась, что соскользнёт и попадёт под чудовищный фургон, грохотавший сзади. Вот уж был бы подходящий конец для этой сказки.

Губы пересохли, будто она проворачивала плохо продуманную аферу. Приходилось постоянно останавливать себя, чтобы не облизывать их, как ящерица. Она ведь может сыграть принцессу, не так ли? Насколько Алекс могла судить, принцессы только и делали, что ждали, пока их помоют, причешут, оденут и обсудят так, будто их здесь нет. С такой работой и доска справится. Алекс могла бы сыграть доску, не так ли?

Она уже играла и чудом исцелённую калеку, и простачку, исцелённую микстурой, и сиротку, нашедшую кошелёк, и услужливую дочь паломника, которая знает короткий путь к хорошей дешёвой комнате. Прямо по тёмному переулку, нет, не волнуйтесь, ещё немного дальше, это действительно отличная комната, ещё чуть-чуть дальше. Однажды Алекс даже сыграла дочь дворянина, хотя перестаралась с акцентом, жертва раскусила её, и пришлось прыгнуть в канал, чтобы не получить пинков.

Она беспокоилась, что в конце этого конкретного дельца её ждёт нечто похуже пинка. Алекс всё искала, как бы сбежать, но вокруг были вооружённые люди — крепкие гады с суровыми лицами, кучей твёрдого металла под рукой и с кругом Спасённых на сюрко. Герцог Михаил сказал, что они здесь для её защиты, но из-за всего её опыта с мужчинами — особенно с вооружёнными мужчинами, а особенно с вооружёнными мужчинами Церкви — эти слова Алекс совершенно не успокаивали.

На самом деле, если хочется взглянуть на полную противоположность спокойствия, то вот она, сидит верхом на гигантской лошади в дамском седле.

Алекс тяжело вздохнула. Попыталась успокоить нервы. «Когда от страха трясутся, пироги не пекутся», как, наверное, Гэл Мошна говорит сейчас новой партии сирот. Всем нужно за что-нибудь держаться. Алекс держалась за свой острый ум и за умение всегда подниматься. Итак, её планы размокли, как дерьмо в грозу, и превратились в вонючую жижу. С планами всегда так. В таких случаях приходится выдумывать новые.

Ей и нужно-то всего лишь выждать время, получить всё, что можно получить, держать ухо востро и быть готовой исчезнуть. Нет таланта лучше, чем не оказываться там, где дела идут плохо. Алекс всегда нравилось думать о себе как об одиночке, самостоятельной, как бездомная кошка, но время от времени каждому нужен друг. Кто знает, когда понадобится тот, на кого можно свалить вину?

Её дядя, если он действительно её дядя, ехал во главе колонны с озадаченным священником, седым рыцарем, который никогда не улыбался, и женщиной в шляпе, которая улыбалась слишком много. Алекс не могла понять, какой толк от древнего ублюдка на крыше фургона. Он был похож на труп в пальто. Даже не свежий труп. И пальто так себе. А мужик с нелепой усмешкой, который болтал о том, что заставляет мертвецов танцевать, всё время только и глядел на своё запястье. Ещё была горничная, которая ехала так, словно родилась в дамском седле. Она расчёсывала, пудрила и одевала Алекс с таким молчаливым презрением, что можно было подумать, будто это она принцесса, а Алекс — горничная.

Оставалась эльфийка.

Алекс никогда не видела их во плоти. В народе говорили, что эльфы — враги Божьи и едят людей. Пугали детей историями о них, призывали к новым священным походам против них и сжигали их чучела по праздникам. Когда нужно кого-нибудь обвинить, эльфы подходят лучше всех. Эльфийка была остроухой губкой для обвинений, прямо под рукой. Поэтому Алекс покрепче схватилась за поводья и направила лошадь к эльфийке.

— Итак… — начала она. Обычно, стоило только Алекс раскрыть рот, и дальше он уже не закрывался сам по себе. Но когда на неё обратились эти странные глаза, такие большие, что казались почти не настоящими, то единственные слова, которые Алекс смогла подобрать, были: — …ты эльфийка.

Голова эльфийки склонилась набок, слегка покачиваясь в такт движениям её лошади. Её шея была длинной и тонкой, словно пучок бледных веток. Она ещё шире открыла глаза:

— Что же меня выдало?

— О, я очень проницательная, — сказала Алекс. — Может, дело в акценте?

— А-а-а. — Эльфийка оглянулась на деревья. — Ещё одна причина держать рот на замке.

Если бы Алекс можно было так легко отвадить, то она бы давно умерла с голоду.

— Я Алекс. — Она рискнула отпустить поводья и протянула руку, но покачнулась, отчего пришлось схватиться за луку седла, а затем снова протянула её. — Или… Алексия Пирогенет? Не совсем уверена, кто я сейчас…

Эльфийка посмотрела на её руку. Посмотрела на гвардейцев. Затем пожала руку Алекс. По какой-то причине Алекс ожидала, что эти длинные тонкие пальцы будут холодными. Но они оказались тёплыми, как у любого другого.

— Солнышко, — сказала она.

— Правда? Это сокращение от чего-то… эльфийского?

— Солнцелиен Темнозуб.

— Правда?

Эльфийка медленно подняла тонкую белую бровь.

— Вряд ли, — сказала Алекс.

— Солнышком меня называли в цирке.

— Ты работала в цирке?

— Дрессировала львов.

— Правда?

Эльфийка медленно подняла тонкую белую бровь ещё выше.

Алекс поморщилась.

— Вряд ли.

— Меня таскали на цепи, люди освистывали и бросали в меня всё подряд.

— Это… не очень-то весело.

— А им вроде бы нравилось.

— Я имела в виду тебя.

Солнышко пожала плечами.

— Даже плохим представлениям нужен злодей.

Они ехали молча, гвардейцы лязгали в сёдлах, оси большого фургона скрежетали. Алекс, конечно, была одиночкой. Но вдруг оказалось, что ей нравится компания.

— Я слышала, что все эльфы — кровожадные дикари, — сказала она.

— А я слышала, что все принцессы — прекрасные дурочки.

— Дай мне шанс. Я принцесса всего несколько дней.

Солнышко снова подняла бровь:

— И уже отлично справляешься.

Бальтазар уставился на полоску связывания. Смотрел на неё почти без перерыва с момента наложения. Казалось, это всего лишь ржавое пятно, но постоянная бурлящая тошнота, редкие приступы рвоты и в один памятный раз — когда его мысли обратились к тому, как он мог бы освободиться от этих магических оков, организовав смерть принцессы Алексии от яда — по-настоящему взрывной эпизод на другом конце пищеварительного тракта, не оставили у него никаких сомнений относительно значительной мощи связывания. Не было ничего, что Бальтазар ненавидел бы сильнее, чем загадку, которую не мог разгадать.

Он подносил это невзрачное пятно всё ближе к лицу, пока оно не расплылось перед глазами. Может, там замаскированы крошечные руны? Начертанные на кончике пальца девочки-Папы до того, как она к нему прикоснулась, и каким-то неизвестным способом перенесённые? Отпечатанные где-то на его теле, пока он спал? Между лопатками или на подошвах ног, или, может быть, на задней части мошонки, куда вряд ли кто-нибудь заглянет? В последнее время туда точно никто не заглядывал, и это его задевало. Бесцветные руны, отпечатанные латунной проволокой? Фигуры пальцев, которые даже не коснулись его кожи? Может, эта загадочная задница — кардинальша Бок — наложила какие-то дополнительные чары, пока он отвлёкся? Она слыла грозным практиком, какой бы рассеянной ни казалась в тот момент. Это был бы не первый раз, когда он совершил ошибку, слишком много судя по внешности.

Он тяжело вздохнул, попытался отбросить все эмоции и применить непреклонную логику. Всем нужно за что-нибудь держаться. В случае Бальтазара это было его мастерство в магических науках и грозная сила разума. На всё есть ответ! Он ещё раз просеял каждый момент той встречи, горько жалея, что у него нет первой копии «Шестисот отречений» аль-Харраби, и тех великолепных немецких линз, а ещё, что он сидит наверху трясущегося фургона.

На высокой крыше этого неуклюжего, нелепо спроектированного средства передвижения для безопасной перевозки ценного груза имелся поручень, сиденье для угрюмого кучера спереди, и скамейка для пассажиров сзади. Из-за треска железных ободьев трудно было сказать наверняка, но время от времени казалось, будто в отсеке без окон под ногами шевелится что-то большо́е. Бальтазара даже не потрудились приковать к скамейке, очевидно, полагаясь на то, что связывание не даст ему сбежать — и об этом решении они потом глубоко пожалеют! Потребуется нечто бо́льшее, чем мазок пальца какого-то не по годам развитого младенца, чтобы удержать его…

Эта мысль вызвала новую волну тошноты, из-за которой пришлось оторвать взгляд от запястья, мужественно пытаясь удержать завтрак внутри тела. Бальтазар посмотрел на остальную часть колонны. Двум десяткам хорошо вооружённых папских гвардейцев Бальтазар не оставил места в своих расчётах. Жестоких людей легко перехитрить. В конце концов, сильных и среди зверей полно. Только мысль, знание, наука — а из всех наук обуздание магии — отмечают превосходство человечества.

Он бросил взгляд в начало колонны, где мрачный тупица Якоб из Торна, насмешливая пиратка Батиста и вялый монах-тряпка болтали с герцогом Никейским. Тем временем грошовая принцесса, видимо, завязывала маловероятную дружбу с молчаливой эльфийкой. Принцесса и эльфийка — звучит как сюжет нравоучительной басни, которую Бальтазару и читать-то было бы неинтересно, не говоря уже о том, чтобы увидеть её воплощение.

А вот вампир, который вроде бы уснул на другом конце скамьи — совсем иное дело. Очевидно, он весьма почтенный экземпляр, а значит могущественный, хитрый и как минимум крайне опасный. Единственный из всего этого невесёлого балагана, кого Бальтазар мог считать угрозой в качестве врага… и, следовательно, единственный, кто мог представлять реальную ценность в качестве союзника.

Бальтазар наклонился, стараясь сохранять благоразумное расстояние, поднял запястье и пробормотал:

— В чём же тут фокус?

Один из тусклых глаз барона приоткрылся, одна снежная бровь поползла вверх, а её чрезмерно длинные волоски развевались на ветру.

— Связывание Папы Бенедикты? — прохрипел он.

— Да, связывание.

Барон Рикард снова закрыл глаз.

— Говорят, что она — самая многообещающая магическая сила, рождённая в мире за последние столетия.

— Хм. — Бальтазар, как обладатель весьма многообещающих магических сил, не видел никаких доказательств этого.

Уголок рта барона весело дёрнулся.

— Я даже слышал предположения, что она — второе пришествие Спасительницы.

— Очень забавно, — проворчал Бальтазар, который был не в настроении для легкомыслия.

— Ну, ты же маг. — Глаз вампира снова чуть приоткрылся. — Ты и расскажи мне, в чём фокус.

Бальтазар кисло пошевелил губами. Он в последнее время этим часто занимался.

— Ты пытался его сломать?

Теперь другой глаз вампира приоткрылся.

— Связывание Папы Бенедикты?

— Да, да, связывание!

— Не пытался.

— Почему?

— Возможно, я именно там, где мне хочется быть.

Бальтазар фыркнул.

— Голодный, иссохший и на пути в Трою на трясущемся фургоне?

Барон сделал скрипучий, потрескивающий вдох и выдохнул.

— Эстелла Артуа была уверена, что сможет сломать его.

— Это имя мне не знакомо.

— Колдунья, которая некоторое время занимала твою камеру под Небесным дворцом. Она потратила на попытки много месяцев. Бормотала заклинания день и ночь, клянясь, что найдёт секрет. Когда её не тошнило, конечно.

— Ей удалось?

— Ты её здесь видишь?

— Значит, удалось!

— О, нет. — Барон потянулся, тихонько щёлкнув старческими суставами, и снова закрыл глаза. — Она умерла, её труп сожгли и сказали: «Нужно найти нового колдуна». И вот ты здесь.

— Маг, — прорычал Бальтазар. — Связывание убило её?

— О, нет. На неё упал великан.

Казалось, это поставило больше вопросов, чем дало ответов, но прежде чем Бальтазар успел сформулировать ещё один, его отвлекла эльфийка.

— Держитесь за что-нибудь, — сказала она, проезжая мимо, а затем поскакала к голове колонны.

Бальтазар нахмурился, глядя ей вслед.

— Что она имела в виду?

— Не всё в мире загадка. — Старый вампир крепко обхватил перила скрюченными пальцами руки, покрытой старческими пятнами, и посмотрел на Бальтазара из-под своих иссохших век. — Солнышко, в некотором роде, твоя противоположность.

— То есть?

— Она мало говорит. Но когда говорит, её стоит послушать.

— Расскажите, — сказал герцог Михаил, — как монах стал пастырем именно этой паствы?

— Честно говоря, ваша светлость… — было время, не так уж и давно, когда брат Диас сочинил бы корыстную ложь, но сейчас его сердце уже к этому не лежало. — Понятия не имею.

Герцог Михаил улыбнулся.

— Я слышал, что неисповедимы пути Господа нашего. Иногда, кажется, его Церковь ещё более неисповедима.

— Месяц назад я считал себя довольно умным человеком… — брат Диас с болезненной ясностью вспомнил, каким умным он себя чувствовал в том последнем разговоре с настоятелем. Как радовался результату всех своих интриг. Как, мелочно ликуя, пронёсся мимо своих братьев в трапезной, обречённых оставаться пленниками в этом торжественном храме скуки. Теперь же брат Диас задавался вопросом, знал ли настоятель, что его ждёт. Неужели его братья были в курсе шутки, и всё это время посмеивались над ним в свои грубые рукава? — …а теперь понимаю, какой я дурак.

Улыбка герцога Михаила стала шире.

— Тогда вы стали мудрее, чем были месяц назад, брат Диас. За это можете быть благодарны.

Больше испытывать благодарность было не за что. С тех пор как он стал викарием часовни святой Целесообразности, весь рот брата Диаса покрылся язвами, которые могли бы сойти за мученическое испытание. Они были невыносимо, необоснованно болезненными, но отчего-то он то и дело невольно касался их языком, напоминая себе, насколько именно они болезненны. Он промокнул их святой водой из купели, в которой проводили обряд омовения[1] святого Ансельма, покровителя глаз, но язвы заболели ещё сильнее. Видимо, это — ещё одна неприятность, которую теперь придётся принимать как обыденную часть жизни. Как ссадины от седла, влажную одежду и околдовывание вампирами.

— Я-то думал, они умирают на солнце, — с тоской пробормотал он.

— Это миф, — проворчал Якоб из Торна. — Барон Рикард его обожает.

Действительно, древний вампир буквально нежился на крыше фургона, запрокинув голову, которая покачивалась на хрупкой с виду шее. Это был исключительно тяжёлый фургон, окованный железом, и вся его задняя часть представляла собой одну дверь без окон, запертую по углам огромными задвижками, которые управлялись одним замком.

Брат Диас не хотел спрашивать, но не смог удержаться.

— А что… в фургоне?

— Последнее средство, — сказала Батиста, блеснув золотыми зубами. Она ехала так же, как и говорила, то есть непринуждённо и с вечной ухмылкой. — Если повезёт, то никогда и не узнаешь.

Брату Диасу в последнее время не везло. Он тяжело вздохнул, надавливая на бугорок под рясой, где к коже прижимался сосуд с кровью святой Беатрисы, и вознёс хранительнице сандалии Спасительницы ещё одну безмолвную молитву о своём выживании. Всем нужно за что-нибудь держаться, и он решил сделать своим якорем веру. В конце концов, он ведь рукоположенный монах, пускай и не хотел им становиться, так что, наверное, теперь для веры самое время. Разве это не первейшая из Двенадцати Добродетелей? Та, из которой проистекают все остальные? Он будет хранить веру. В то, что у Всевышнего есть план, в котором брату Диасу отведена роль. Возможно, не ведущая. Вот бы это оказалась необременительная прогулка. Он умудрился слабо улыбнуться, но тут же заболели язвы, и поэтому он перестал.

— Вы, часом, не родственник, — весело и добродушно спрашивал герцог Михаил каменно-угрюмого Якоба, — того Якоба из Торна, который был защитником императора Бургундии?

И без того прищуренные глаза рыцаря ещё самую малость сузились.

— Торн — большой город. Там полно Якобов.

— Верно, — сказал брат Диас, который смутно помнил, что сам видел это имя в пыльном отчёте о Ливонских священных походах, на который наткнулся, когда реорганизовывал библиотеку. — Я думаю, что был ещё Якоб из Торна, великий магистр Золотого ордена тамплиеров.

— А не было ли папского палача с таким именем? — Батиста явно чуть развеселилась, будто наслаждаясь шуткой, понятной только ей. — Или это был Януш из Торна? Или Йозеф?

— Якоб. — Брат Диас отшатнулся, обнаружив, что смотрит в неправильно сложенное лицо эльфийки с неприятно близкого расстояния. Казалось, она даже ехать на лошади могла сверхъестественно тихо.

— Солнышко, — сказал Якоб.

Она говорила вялым монотонным голосом, едва шевеля губами.

— За нами следят.

— Что? — брат Диас крутанулся в седле в одну сторону, застрял, потом крутанулся в другую, дико уставившись на деревья позади. — Я никого не вижу!

— Я стараюсь предупреждать прежде, чем все увидят опасность, — сказала эльфийка.

Улыбка герцога Михаила померкла.

— Сколько?

— Три-четыре дюжины. В полумиле позади.

Единственным признаком беспокойства Якоба было напряжение мускула на его покрытом шрамами лице.

— Кто-нибудь впереди?

Эльфийка поджала свои удивительно человеческие губы, прищурила удивительно нечеловеческие глаза и на мгновение склонила голову набок.

— Пока нет.

Брат Диас куснул одну из своих язв.

— Вы ведь не ждёте… беды… — святые и Спасительница, зачем нужно было использовать это слово? Казалось, её можно накликать, просто сказав это вслух. — Так близко к Святому Городу?

— Я ожидаю всего и ничего, — сказал Якоб, — особенно с тех пор, как принял эту должность. Батиста! На этой дороге есть что-нибудь пригодное для обороны?

— Огороженная гостиница к югу от Каленты. «Гремучий Медведь». Не знаю, откуда взялось это название. Говорят, император Карл Нетвёрдый ночевал там по пути на свою коронацию к Папе. Интересная история, на самом деле…

— Может, позже, — сказал Якоб.

— Если будем ещё живы, — добавила Солнышко.

Творилось что-то неладное. Колонна ускорилась, фургон трясся ещё сильнее, чем прежде. Герцог Михаил задержался, чтобы срочно прошептать что-то своей несчастной племяннице. Гвардейцы ослабляли оружие и осматривали деревья. Бальтазар планировал дождаться темноты и остановки, но мудрец всегда готов воспользоваться моментом.

Он повернулся спиной к кучеру и тайком вытащил из рукава молитвенный листок.

— Что задумал, маг? — пробормотал барон Рикард с проблеском интереса.

Бальтазар разгладил бумагу на крыше фургона и поместил своё левое запястье с красной полосой точно в центр круга силы, который сам начертал на ней.

— Я разрываю это смехотворную пародию на связывание.

При этой мысли его охватила волна тошноты, но он был полностью готов и подавил её.

— Где ты взял эту бумагу? — спросил вампир.

— Тот обморочный аколит уронил молитвенный лист. Я его подобрал.

— Ловко. А перо?

— Соорудил из полоски ногтя с ноги.

— Находчиво. Чернила необычной консистенции.

Бальтазар на миг перестал калибровать угол диаграммы относительно своего запястья и нахмурился, глядя на вампира. Кровь была бы очевидным выбором, с преимуществом определённого готического очарования, но после крайне неприятного получаса, проведённого в попытках скрести, царапать и обдирать себя о стены камеры, он сдался и пошёл в другом направлении.

— Мы — часовня святой Целесообразности, — рявкнул он. — Я сделал то, что было целесообразно.

Барон ещё сильнее наморщил свой и без того морщинистый нос.

— А я-то думал, что это там за запах.

— Ты, несомненно, нюхал и похуже, — проворчал Бальтазар. Это не походило на его обычный безупречный почерк, всё получилось несколько криво и косо. Но когда приходится рисовать руны собственными экскрементами ногтем с ноги, остаётся довольствоваться не самыми оптимальными результатами.

Он подавил очередной приступ тошноты, внося последние коррективы в ориентацию. Разумеется, этот грубый круг, не разделённый на четыре части и без ритуальной таблички, должен был указывать строго на север, но это было довольно трудно обеспечить наверху движущегося фургона, особенно когда кучер усердно щёлкает вожжами, а ветер треплет углы молитвенного листа. Бальтазар пожалел, что здесь нет его серебряных булавок, магнита и отвесов, славных часов, компаса и набора бронзовых колец заклинателя, которые он заказал у того металлурга в Багдаде. Надо полагать, охотники на ведьм уничтожили всё это, ну и варвары…

— Дождь что ли пошёл? — пробормотал барон Рикард. Действительно, начало моросить, и вскоре из серой полосы между верхушками деревьев полетели крупные капли.

— Чёрт возьми, — прошипел Бальтазар. Ограничения человеческих фекалий в качестве чернил становились всё более очевидными. Несколько рун уже находились под угрозой размытия. Сейчас или никогда.

Он сложил знак власти над этой проклятой красной полоской и начал произносить три заклинания, которые сам придумал: одно для смягчения, другое для развязывания и третье для раскалывания. Просто и по существу, здесь ведь нет тех, на кого нужно произвести впечатление. Каждое заклинание в скромные три слова, трижды повторённых, все элегантные в своей кристаллической простоте. Он нарисовал буквы мысленным взором, почувствовал, как они набирают силу, почувствовал, как в груди нарастает возбуждение и как покалывает в кончиках пальцев. Даже в этих обстоятельствах он ощущал пьянящую радость от творения магии, от использования ума и воли для изменения самих правил реальности. Он крепко зажмурился — капли дождя холодили лицо, в ушах громко стучало, — и произнёс последнее слово, шипя каждый слог с яростной сосредоточенностью.

— Сработало? — поинтересовался барон.

Бальтазар поднял руку, уставившись на ржавую отметину на запястье.

— Наверное. — И он начал, впервые за долгое время, улыбаться. — Наверное! — его радостный смешок унёс порыв ветра, когда фургон помчался ещё быстрее. Он — Бальтазар Шам Ивам Дракси, не только один из трёх лучших некромантов Европы, но и человек, который разорвал папское связывание, перехитрил кардинала Бок и ушёл от…

Изо рта хлынула рвота, обрызгала крышу, залила рубашку и зацепила рукав барона, прежде чем Бальтазар успел повернуться и направить её вниз по боку фургона. Живот скрутило в мучительный узел, глаза выпучились, он задыхался, пускал слюни, хрипел, сплёвывая содержимое внутренностей на проносящуюся дорогу.

— По-видимому, нет, — заметил барон Рикард.

Бальтазар со стоном рухнул обратно на скамейку, скомкав в кулаке заляпанный дерьмом молитвенный лист. Рвота обжигала каждую чёрточку его лица. Боги и дьяволы, неужели она шла из его глаз?

— Ёбаная блядь! — завизжал он.

Кучер повернулся на сиденье.

— Успокойся… — из его горла вылетел наконечник стрелы, остановившийся всего в нескольких дюймах от кончика носа Бальтазара, а ветер подхватил и унёс прочь густые струи крови.

Фургон мчался всё быстрее. Кучер, шатаясь, поднялся и уставился вниз, на красное остриё стрелы. Потом булькнул кровью в бороду, его колени подкосились, он завалился вбок, отскочил от дороги и безвольно закувыркался по ней, а одному гвардейцу на лошади пришлось его объезжать.

— Нас атакуют! — выдохнул Бальтазар.

— М-м-м. — Барон Рикард каким-то образом умудрился всё это время сидеть, вальяжно развалившись, словно наслаждался приятной поездкой по сельской местности. Он кивнул в сторону пустого места кучера. — Может, тебе взять вожжи? — шум обезумевших всадников вокруг подгонял четвёрку запряжённых в фургон лошадей, и те мчались галопом, а вожжи и сбруя дико хлопали.

— Чёрт возьми! — выдохнул Бальтазар, перелезая через скамейку, поскользнулся и на мгновение застрял, расставив ноги, в то время как вибрирующая спинка колотила его по яйцам. От деревьев вылетела ещё пара стрел — одна просвистела над головой, другая вонзилась сбоку в кучерское сидение за миг до того, как Бальтазар на него скользнул.

К счастью, вожжи зацепились за тормозной рычаг, и, напрягая трясущиеся кончики пальцев, их, наконец, удалось поймать. К сожалению, схватив их, Бальтазар не имел ни малейшего представления, что с ними делать.

— Что мне делать? — закричал он.

— Я вампир! — взревел вампир. — А не кучер!

Мимо с откровенно ужасающей скоростью проносились деревья, гривы лошадей развевались, у Бальтазара стучали зубы. От особенно дикого толчка он прикусил язык, ко вкусу рвоты во рту присоединился вкус крови, и лучше от этого совершенно не стало.

Одного из слуг герцога Михаила сбили с лошади, и тот полетел поперёк дороги, а тяжёлые колеса фургона с хрустом переехали его, прежде чем Бальтазар успел принять решение не пытаться его объехать.

Ветер теперь выдувал слёзы из его глаз, дорога превратилась в сверкающее пятно. Впереди герцог Михаил держал уздечку своей племянницы, которая обеими руками вцепилась в своё седло. Она оглянулась через плечо, и Бальтазар мельком увидел её испуганное лицо. Он тоже оглянулся и увидел позади всадников. В их внешнем виде было что-то странное. Рогатые шлемы, что ли?

Фургон дико взбрыкнул, и Бальтазару пришлось отвернуться от ужасов позади к ещё более неотложным впереди. Среди деревьев, на внешней стороне поворота — в который у них, несомненно, не было никаких шансов вписаться — он увидел стену, и в ней ворота, и всё это дико подпрыгивало вместе с остальным обезумевшим миром.

Батиста орала на него, перекрикивая визг колёс:

— Сбавь скорость!

— Как, блядь? — взвизгнул Бальтазар.

— Держись за что-нибудь. — Барон Рикард протянул мимо него шишковатые руки, покрытые старческими пятнами, и схватил тормоз. Как только он потянул его, раздался визг терзаемого металла, и разлетались искры.

В воротах Бальтазар мельком увидел, как в сторону нырнул человек с разинутым ртом и выпученными глазами, и они оказались во дворе. Фургон накренился на одну пару колёс, взметнув вверх фонтаны грязи. Одна из лошадей споткнулась, извернулась, а затем упала в хаосе хлопающих ремней и летящей земли. Её напарница помчалась дальше, увлекая всю упряжку вбок, и фургон неудержимо пронёсся мимо них.

— О Боже, — выдохнул Бальтазар. Бог его никогда особо не волновал, но никакие другие слова не подходили к обстоятельствам.

Выложенная из дерева и камня стена гостиницы неумолимо неслась на них. Зад Бальтазара завершил своё короткое и непростое сотрудничество с сиденьем кучера… и он полетел.

В гостинице мест нет

— Запереть ворота! — взревел Якоб.

Интересно, как часто он выкрикивал этот приказ. Осаждённые за́мки, окружённые города, отчаянная оборона. Интересно, сколько из них закончилось хорошо.

Никто не хочет видеть в лидере сомнения.

Зубы Якоба и так всегда были стиснуты, но он стиснул их ещё сильнее. Потом весь собрался и с героическим усилием поднял правую ногу над седлом, но дёрнулся слишком сильно, зацепился, и дальше пришлось тащить её обеими руками. Вниз он соскользнул с грациозностью срубленного дерева, да и суставы у него гнулись примерно так же. Когда сапог коснулся земли, Якоб оступился, и его пульсирующее колено едва не подкосилось.

Господи, как же больно нынче ездить верхом. Почти так же больно, как ходить.

Зарычав, он выпрямился и захромал под потоками дождя. Его тело, всё избитое и переломанное, так часто разорванное и сшитое заново, было склонно сдаться. Только упрямое нежелание падать заставляло Якоба хромать дальше. Нежелание падать, и клятвы.

— К оружию! — рявкнул он, когда двое гвардейцев захлопнули ворота на скрипучих петлях. По крайней мере, голос ещё звучал. — Или идите в дом! — мальчик с щёткой для чистки лошадей замер посреди двора, и Якоб, схватив его за воротник, повёл к гостинице. — Позаботься о раненых! — это была старая привычка: брать на себя командование. — Привяжите лошадей! — чтобы сокрушить хаос и превратить его в порядок любым доступным способом. — У кого есть луки — на стены! — хорошо, что в нём всегда было то, благодаря чему люди подчинялись.

Только заставляя всех шевелиться, он двигался сам.

Фургон, опрокинувшись, оставил рваный след в грязи, а затем на боку врезался в фасад гостиницы. Но замки́ выдержали, слава Богу и святому Стефану. Очень хорошие замки́. Якоб лично в этом убедился. Одна лошадь всё ещё слабо брыкалась возле обломков, скребя копытами землю. Слишком ошеломлённая, чтобы понять, что дорога уже кончилась. Или слишком упрямая, чтобы принять это.

Такие состояния Якоб отлично понимал.

Давным-давно, когда он был оруженосцем, его задачей было оказывать милосердие раненым лошадям. Тамплиерское милосердие: один удар, между глаз. Распознай безнадёжных и отсеки их. Как якорь на тонущем корабле. Оцени оставшиеся силы и спаси то, что можно спасти.

— Где барон? — Якоб схватил Батисту за расшитый лацкан. — И где новичок? Трупощуп?

Она горько покачала головой.

— Надо было уходить после Барселоны.

Якоб хмуро посмотрел на ворота, где гвардейцы забивали замшелый брус в ржавые скобы. Хмуро посмотрел на покрытые вьюнками стены и на их осыпающиеся зубцы. Хмуро посмотрел на единственную покосившуюся башню, на увитые плющом конюшни, на саму гостиницу. Оценил пару сильных сторон их положения и множество слабых.

— Нам всем надо было уходить после Барселоны. Видела, кто за нами гнался? Твои глаза лучше моих.

— Я их видела, — сказала она, играя желваками.

— Сколько человек?

— Достаточно. — Копна её вьющихся волос блестела от капель дождя — похоже, где-то на дороге она потеряла свою шляпу, вместе со всем чувством юмора. — Но не уверена, что это были люди…

Капитан гвардейцев пытался выпутаться из своего сюрко. Золотая нить, которой был вышит круг Спасённых, распустилась, зацепившись за его доспехи.

— Кто посмеет напасть на нас? — бормотал он, дрожащими пальцами пытаясь распутать узлы. — Кто посмеет напасть на нас? — молодой человек, слишком юный для всего этого, с тонкими усиками, какие отращивают юноши, думая, что так будут выглядеть старше, хотя на самом деле только подчёркивают свою юность. Но Якоб старался не судить людей за плохие решения.

В конце концов, сам он посвятил плохим решениям всю свою жизнь.

— Скоро узнаем. — Он вытащил кинжал и одним решительным ударом перерезал распустившиеся нити. — Луки на стены, капитан, прямо сейчас. — Парень, моргая, уставился на него, и Якоб схватил его за сюрко и притянул к себе. — Никто не хочет видеть сомнения.

— Точно… луки. — И он принялся указывать людям на лестницы. Суй задачи им прямо в лицо, чтобы они не заметили смерть, которая поджидает их за спиной.

Якоб медленно наклонился. Набрал горсть земли. Растёр её воспалёнными ладонями, между ноющими пальцами.

— Что вы делаете? — спросила принцесса Алексия.

Она выглядела ещё менее царственно, чем обычно. Её мокрые волосы распустились и прилипли к бледной щеке, одежда забрызгалась грязью, одна костлявая рука потирала другую. Но Якоб давно усвоил, что нельзя судить о чьих-то качествах по внешнему виду. Изящество и величие проявляются самыми удивительными способами, в самые удивительные моменты. Для него самого изящество и величие теперь недостижимы. Сгинули в прошлом. Но, может быть, получится расчистить путь другим.

— Старая привычка, — сказал он, медленно выпрямляясь. — Научился у старого друга. — Старого врага. Он подумал о лице Хана ибн Хази, когда тот растирал ладонями грязь пустыни. О той невозможной улыбке, в то время как люди вокруг него ярились и плакали. Глаз спокойствия в урагане паники. — Знай землю, на которой будешь сражаться. Сделай её своей землёй. — Якоб постарался повторить улыбку Хази. И пускай от этого заболела старая рана под глазом. Та, что нанёс ему Хази. — Мужайтесь, ваше высочество.

— Мужаться? — прошептала она, а затем вздрогнула от громкого рёва за стенами. Едва ли это было похоже на голос человека. Скорее на рёв сердитого быка.

— А лучше, взъяритесь.

— Хороший совет, — сказал герцог Михаил, обнажая меч. По тому, как он его держал — легко и непринуждённо, как столяр держит молоток, — можно было понять, что это далеко не в первый раз.

— Защищайте племянницу. — Якоб хлопнул его по плечу, направляясь к воротам. Они качнулись от сильного удара снаружи, и брус подпрыгнул в скобах.

Это напомнило ему осаду Трои во время Второго священного похода. Сотрясающие землю удары тарана по трижды благословенным дверям. Щепки, летящие от перекладин, толстых, как корабельные мачты. Ведьминский огонь, мерцающий между балками, когда епископ Отто, вскоре ставший святым Отто, возносил молитвы каждому архангелу по очереди под неземной аккомпанемент боевых песен эльфов за стенами.

Это напомнило ему битву в болоте Ратва. Шероховатая земля на рукояти меча. Капли дождя на лице и холодный, резкий и чистый воздух в лёгких.

Это напомнило ему тот день, когда они штурмовали башню в Коргано — едкий, кислотный запах горящей соломы, визги раненых, панику умирающих.

Но когда достигаешь определённого возраста, всё начинает о чём-то напоминать.

Ворота снова содрогнулись.

— Что мне делать? — спросила Солнышко, пристраиваясь рядом с ним.

— Выживи. — Якоб ухмыльнулся ей. Ухмыльнулся эльфийке. Как же всё меняется. — Всегда выходит дерьмово, а, Солнышко?

— Обычно это занимает немного больше времени. — Она натянула капюшон, глубоко вдохнула и исчезла. На мгновение он увидел в дожде некое пространство, где она была. Или где её не было. Потом даже это исчезло.

Дождь лил всё сильнее, ветер кружил по двору, развевая плащи гвардейцев, заставляя табличку «Гремучего Медведя» плясать на скрипучей цепи.

Якоб сбросил щит со спины. Поморщился от боли в плече, просовывая левую руку через ремни.

— Спокойно! — полурёв-полурык, который он отточил до смертоносного звучания на сотне полей сражений. — Спокойно!

Можешь сколько угодно сомневаться до боя. Можешь шлифовать сожаления после. Но пока идёт бой, твоя цель должна быть ясна. Убей врага. Не умри сам.

Он вытащил меч. Поморщился от застарелой боли в пальцах, сжимая рукоять.

Как же всё меняется. Но как же всё остаётся прежним.

Снова рёв из-за ворот. Ещё один сокрушительный удар по обветренному дереву.

— Готовьсь! — заорал он.

Клятвы удержат его на ногах, когда плоть ослабеет. Когда мужество ослабеет. Когда ослабеет вера.

Мир может сгореть дотла и развеяться, и всё может быть потеряно, но его слово останется в силе.

Ворота снова закачались.

— Алекс, ты ранена?

Она услышала слова, но нихера не понимала их смысл. Тупо уставилась на герцога Михаила, или на своего дядю, кем бы он там ни был.

— А? — и она вздрогнула от грязи, брызнувшей на лицо.

Во дворе царил хаос. Лошадей тащили в маленькую конюшню, которая не могла вместить и половины такого количества, развевались гривы, стучали копыта, солдаты орали и визжали, спеша на стены.

У одного гвардейца, кажется, даже моложе неё, сломалась пряжка шлема, и тот всё время падал ему на глаза — парень поправлял его, но шлем тут же снова съезжал.

Дождь уже хлестал и брызгал из сломанного жёлоба. Одного гвардейца стащили с седла, и он сжимал руками обломанное древко стрелы, торчавшее из живота.

— Это плохо? — рычал он. — Плохо?

Алекс не была лекарем, но отчётливо понимала, что стрела в человеке — явно не к добру. Стрелы очень острые, а тело — простое мясо.

Дядя потряс её за плечи.

— Ты ранена?

Он уставился на её седло, и Алекс увидела, что оттуда тоже торчит стрела. Тёмное и на удивление длинное древко, с красивыми полосками на оперении.

— Ох, — сказала она. Если бы она сидела на лошади по-мужски, то стрела пронзила бы ей ногу.

Того гвардейца положили на землю и стащили его кольчугу. Поддоспешник под ней пропитался кровью, белая кожа стала скользкой. Слуга её дяди, Евсевий, тряпкой протёр рану, а из неё хлынуло ещё больше крови. Он всё вытирал её, а кровь всё текла и текла.

— Ох, — повторила она и заметила, что схватилась за собственный живот на месте раны у парня. Колени дрожали, волосы липли к лицу, и её тошнило. Все инстинкты кричали бежать, но куда?

— Сколько их? — закричал кто-то.

— Где стрелы?

— Боже, помоги нам!

— Спокойно! — рявкнул Якоб из Торна. Ворота содрогнулись, Алекс вздрогнула и сделала нервный шаг назад, в никуда, а затем резко обернулась, когда что-то рухнуло на землю позади неё.

Один из гвардейцев упал со стены. Или его сбросили. Потому что следом кто-то спрыгнул на него сверху, вонзил копьё в грудь и пригвоздил к земле.

Кто-то. Или что-то. Оно выпрямилось перед слезящимися глазами Алекс, оставив копьё в трупе. Вместо человеческого носа у него была длинная морда, покрытая рыжеватой шерстью, одно острое ухо торчало вверх, а другое болталось с чёрным хохолком на конце. Существо уставилось на Алекс янтарными глазами. Глазами лисиц, которых она привыкла видеть на свалках по ночам, где они возмущённо наблюдали за ней, словно говоря: «И что ты забыла в нашем городе, сука?»

— Спасительница, убереги нас… — услышала она, как выдохнул брат Диас.

Алекс замерла, когда существо выхватило кривой меч из-за пояса, увешанного оружием, оскалило мелкие острые зубки и с пронзительным воплем ненависти, замахнулось на неё.

Лязгнула сталь — герцог Михаил оттолкнул Алекс в сторону, приняв удар на свой клинок, и отвёл в сторону, остриё едва не задело её плечо. Взмахом запястья он перешёл от парирования к выпаду, шагнув вперёд так, что его клинок пробил кожаную куртку лисолюда и резко выскочил обратно.

Из-за бурого меха сложно было разобрать выражение морды, но лисолюд взвизгнул и рухнул на колени. Его меч звякнул, когда он схватился за рану, и между мохнатых пальцев хлынула кровь.

— В гостиницу! — герцог Михаил ткнул пальцем в двух гвардейцев. — Ты и ты, с нами!

Он втолкнул Алекс в дверь, в низкий общий зал с корявыми стропилами, где пахло луком и разочарованием. Убогое место даже по её меркам, которые до недавних пор были самыми низкими в Европе. Хуже того, фургон пробил рваную дыру в стене и обрушил кусок потолка. За стойкой, покрытой обломками штукатурки, съёжился пухлый мужчина.

— Что происходит? — пропищал он.

— Человек, — бессвязно пробормотала Алекс, — и лиса.

— Проклятые эксперименты Евдокии, — ругнулся дядя. Он схватил трактирщика за грязный фартук и подтащил к себе. — Где задняя дверь?

Мужчина указал дрожащим пальцем в темноту около камина, где в почерневшем очаге трещала пара поленьев. Евсевий двинулся туда, вытаскивая топорик.

Герцог Михаил сунул что-то в безвольную руку Алекс. Кинжал, с перекрестьем в форме змейки с рубиновыми камнями вместо глаз.

— Возьми. — Он сжал её пальцы вокруг рукояти. — И будь готова использовать.

Он провел её через общий зал, в другой его руке сверкал красным меч. Под столом съёжились двое постояльцев. Служанка с большой родинкой прижалась к стене, вцепившись обеими руками в кувшин.

Снаружи кто-то вопил, скрежетал металл, доносились рёв и мычание, как на горящей ферме. В ворота билось что-то тяжёлое, и меньший из двух гвардейцев вздрагивал от каждого удара. Сзади к нему жалась горничная в перекошенном чепце, по её лицу текли слёзы, и она сжимала сумку с гребнями, маслами и пудрами, которые вдруг стали реликвиями исчезнувшего мира.

Видимо, не у одной Алекс планы пошли прахом.

Евсевий добрался до задней двери и прислонился к каминной стене, держа одну руку на задвижке. Осторожно приоткрыл её, выглянул наружу, и на его лысую голову упала полоска света. Он кивнул своему господину.

Герцог Михаил облизнул губы и тихо заговорил.

— Держись поближе ко мне. — Он огляделся, пока Евсевий шире открывал дверь. — И приготовься бежать…

Два полена в камине вдруг жарко вспыхнули, и дверь сорвалась с петель.

Ветер хлестнул Алекс волосами по лицу, безумный свет залил низкую комнату.

Герцога Михаила отбросило, словно игрушку, его меч со звоном отлетел в угол.

Горничная взвизгнула и уронила сумку, рассыпав все флаконы и пудры.

Через опалённый дверной проём проскользнула женщина. Очень высокая, очень стройная, в одеянии, расшитом стрелами и рунными кругами. Её глаза сияли отражениями огоньков, которые теперь горели по всей комнате. Настоящая колдунья.

— Я не помешала? — спросила она. Алекс отступила назад, споткнулась о подол платья и рухнула навзничь.

Большой гвардеец что-то крикнул, шагнув вперёд, а затем всё его тело внезапно охватило пламя: загорелось украшенное кру́гом сюрко, волосы завились, закрутились и разлетелись, словно горящая солома.

Тьму пронзили жгучие линии. Служанка завизжала, забилась на земле, её ноги загорелись. Меньший гвардеец развернулся и хотел убежать. Колдунья указала на него, и он упал, пополз, его доспехи засияли, как подковы на наковальне кузнеца, а затем его сюрко загорелось, и он стал извиваться, выть и царапать себя, а от его спины повалил пар.

Алекс отползала на заднице по груде разбитых флаконов горничной, не в силах даже вдохнуть, чтобы закричать, задыхаясь от запахов гари, горелой плоти и цветочных нот пролитых духов.

Она всё ещё держала кинжал в потной руке, но даже и не подумала его использовать. Держала только потому, что забыла, как разжимать руку.

Колдунья глянула в её сторону своими яркими глазами и улыбнулась.

— Куда это ты собралась?

Брат Диас молился.

И далеко не в первый раз. В конце концов, молитвы для монаха — всё равно, что камни для каменщика: без них действительно не обойтись. В монастыре он читал их в церкви на рассвете, в полдень и вечером, иногда проводил для местных службу, пару обрядов омовения и одно чуть разочаровывающее отпевание. Но и без того молился немало — о том, чтобы его, наконец, заметили, чтобы братья завидовали, а мать гордилась — и ему нравилось верить, что он действительно в этом преуспел. Хвалил себя за глубокое знание псалмов.

И только в этот миг смертельного ужаса он осознал: хотя его уста и произносили эти слова, но сердце в них никогда по-настоящему не участвовало.

Теперь же он молился всем сердцем.

— О, Боже, — выдохнул он, сжав дрожащие руки и обратив взор к плюющимся небесам, — Отче, о, свет мира, низринь очищающий огонь и избави нас от тьмы.

Ворота гостиницы сотряслись от сокрушительного удара, вылетел ещё один огромный осколок, отскочил от земли, пролетел через двор и с грохотом упал на пострадавший фургон.

— Спокойно! — прорычал Якоб из Торна.

Как кто-то может сохранять спокойствие, когда атакуют такие существа — ни люди, ни звери, а их некий нечестивый сплав? Изуродованный труп того, кого убил герцог Михаил, лежал в луже крови. Да, двуногий, да, с человеческим оружием, но эти глаза, всё ещё таращившиеся в небо, несомненно, были лисьими. Дыхание Спасительницы, эти пушистые уши!

Брат Диас упал на колени в грязь, сжимая в руках деревянный круг на шее — символ Спасительницы, путь на небеса.

— О, Святая Дщерь, блаженная жертва, милостью своей бесконечной защити нас.

На парапет взобралась огромная фигура в шипастых доспехах и замахнулась огромным топором на двух папских гвардейцев. На нём рогатый шлем, сначала подумал брат Диас, но, прищурившись, разглядел сквозь морось, что рога растут из головы. Чудище взревело в дождь и следующим ударом сбило со стены кричавшего гвардейца в фонтане крови.

Если человечество было создано по образу и подобию Бога, то что же это за чудовищные искажения святого замысла? Брат Диас читал слухи о таких вещах в самых фантастических монастырских фолиантах, но все они были далеки от праведного света Церкви и таились на краях карты, где картограф просто рисует свои догадки.

Он сунул руку за воротник, вытащил серебряный флакон — священную кровь святой Беатрисы — и сжал его вместе со святым кругом. Сейчас ему пригодилась бы любая частичка божественной помощи.

— О, блаженная святая Беатриса, даруй мне непобедимую веру свою, бесстрашное мужество своё. Прости мне слабость мою и будь со мною в час испытаний.

Кто-то закричал. Один из гвардейцев, пронзённый стрелой, свалился со стены, проломил соломенную крышу сарая и теперь слабо стонал среди обломков. Что-то запрыгнуло через зубцы стены на дорожку, с которой упал гвардеец. Женщина с одним луком в руках, ещё с одним за спиной, и по меньшей мере с тремя колчанами стрел… а ещё с большими, длинными и согнутыми ногами, как у кролика.

Это была не крепость кругоносцев, укреплённая Белым Искусством Веры, а просто ветхая гостиница с обваливающейся стеной едва ли выше человеческого роста. Брат Диас зажмурился и взмолился ещё горячее, чем когда-либо прежде, и слёзы покатились из-под его воспалённых век.

— Знаю, я — недостойный сосуд, осквернённый похотью и развратом, но наполни меня благословенным светом твоим, да не убоюсь, да не…

От последнего сокрушительного удара одна скоба в облаке пыли оторвалась от стены, расколотый брус отлетел назад, сломанные ворота распахнулись, а молитва замерла на губах брата Диаса.

Перед проёмом открытых ворот стоял Якоб из Торна, седой и упрямый, как дерево на ветру. Теперь он показался карликом по сравнению с чудовищем, которое склонилось под высокой аркой.

Огромный зверь в ржавой кольчуге с большой шипованной дубиной в мохнатых лапах. Козлоногое, козлоголовое, козлорогое непотребство, ощетинившееся оружием. Оно вытянуло шею, выкатив жёлтые козьи глаза-щёлки, и яростно, громоподобно заблеяло так, что затряслась земля.

Гнев

Бальтазар, жалобно застонав, с трудом поднялся. Где это он? Темнота, мерцающие языки пламени, едкий запах гари. Это ад?

Левый бок ужасно болел. Голова раскалывалась. Бальтазар вспомнил что-то о суде. Погоди-ка, он встречался с Папой? Фонтан искр, когда барон Рикард дёрнул за рычаг… связывание, рвота, фургон, засада! Всё разом вернулось. И только он начал жалеть, что это всё-таки не ад, как вспышка ослепительного пламени выжгла зрение, а от волны жара ему пришлось съёжиться.

Он опустился за стойку, заметил за ней тлеющий труп в фартуке, отшатнулся и едва не споткнулся о принцессу Алексию в растрёпанной и перепачканной пеплом одежде. Она беспомощно отползала назад по полу низкого общего зала, усеянному обломками мебели, обугленными телами, фрагментами обрушившегося потолка и языками пламени. Её полные ужаса глаза не отрывались от высокой женщины, которая — судя по мистическому одеянию и самодовольной ухмылке, не говоря уже о том, что она как раз безболезненно шагнула через стену пламени, — была пиромантом немалой силы, как понял Бальтазар.

Похоже, планы кардиналов Жижки и Бок вернуть империю Востока обратно в лоно Церкви вот-вот сгорят синим пламенем, причём вполне буквально. В обычных обстоятельствах это оставило бы Бальтазара в высшей степени равнодушным, но, как оказалось, прямо сейчас его непреодолимо ограничивало папское связывание.

И именно поэтому, когда колдунья подняла руки, чтобы вызвать огонь из ниоткуда, Бальтазар бросился в совершенно неправильном направлении: между ней и принцессой Алексией. Благодаря какой-то счастливой случайности он всё ещё сжимал измазанный экскрементами молитвенный листок, и когда в его сторону пыхнуло пламя, он выставил лист, словно щит, письменами наружу, и сквозь стиснутые зубы прошипел защитное заклинание.

Поначалу он безмерно обрадовался, увидев, что пламя расступилось и заревело вокруг него, словно вокруг стеклянного купола, поджигая стойку, пару табуреток, часть уже обваленного потолка и папское сюрко с вышитым кру́гом одного из мёртвых гвардейцев. Увы, то ли из-за плохого качества бумаги, то ли оттого, что она немного промокла под дождём, или из-за молитв на обороте, или же от неточного начертания рун дерьмом при помощи кусочка ногтя, облегчение длилось недолго. Молитвенный лист побурел, затем почернел, завернулся по краям и наконец вспыхнул пламенем.

— Ай! — пискнул Бальтазар. — Чёрт! Ай! — пламя утихло, он бросил горящий клочок, и принялся то облизывать свои обожжённые пальцы, то дуть на них, стараясь проморгаться от ярких полос перед глазами. Принцесса отползала, сбивая огонь на подоле платья. Бальтазар сглотнул, поскольку колдунья шагнула вперёд, скривив губу и прищурившись.

— Ты колдун? — вопросила она.

— Маг, — извиняющимся тоном произнёс он, отступая, словно опозоренный камергер от разгневанного монарха, — хотя и к колдовству питаю глубочайшее уважение. — Колдовство Бальтазар всегда считал низшей методологией, уделом безрассудных глупцов, которые инстинкт ценят выше интеллекта, но вряд ли сейчас было самое время для полной искренности. — Имею ли я честь обращаться к одной из учениц императрицы Евдокии?

Колдунья гордо вскинула голову.

— Имеешь. — Тщеславие для таких, как она — обычнейшая слабость. Бальтазар с сожалением смотрел на него, но не гнушался использовать.

— Насколько я понимаю, она была одной из самых могущественных практиков! — встрепенулся он.

— Величайшей в этом веке, — проговорила колдунья, прищурившись. — Я видела, как она метала молнии.

— Великолепно, — прошептал Бальтазар, мысленно отметив столь нелепое преувеличение. — Моё имя… — он поклонился как можно изысканнее — насколько это возможно, когда обливаешься по́том в горящем здании, посреди трупов, да ещё если кончики пальцев всё ещё болят. — Бальтазар Шам Ивам Дракси.

Он-то надеялся, что её яростно-презрительное выражение лица смягчится. Напрасно. На самом деле презрение только усилилось.

— Я слышала о тебе.

Он разрывался между страхом и радостью.

— Надеюсь, хорошее?

— Всякое.

Гостиница горела жарко, но съёживаться Бальтазара заставляло пекло, волнами исходящее от неё. Он отвернул лицо, почти совсем зажмурил глаза, а слюна на его губах запеклась досуха. Воздух вокруг неё мерцал, опалённые рукава её платья почернели, волосы от жара облаком поднимались вверх. Мощь её была очевидна. Но предавшиеся огню становятся подобны ему: безрассудны, разрушительны и лишены всякой утончённости.

Принцесса поползла к выходу, волшебница двинулась за ней, и Бальтазар, беспомощно пожав плечами, просто не смог удержаться и снова встал между ними. Глаза женщины, пылающие, словно угли, уставились на него.

— Ты смеешь противостоять мне? — выдохнула она.

Бальтазар не был лишён гордости, но она не мешала ему пресмыкаться, когда на кону его жизнь.

— Приношу глубочайшие извинения за любую, профессиональную или личную, обиду. У меня нет ни малейшего желания мешать вам или кому-либо из вашего достопочтенного ковена. Я бы от всей души насладился, наблюдая, как вы обращаете эту хорьковатую особь в пепел, хоть молниями, хоть чем, но… — Бальтазар, поспешно отступая, едва не свалился, споткнувшись об обгоревший труп гвардейца, и, вскочив, высоко поднял руки. — Меня держит проклятое папское связывание!

— Это… папское связывание? — волшебница презрительно взглянула на бурое пятно на его запястье. — Выглядит жалко.

— Вы озвучили мои мысли! Но оно намного действеннее, чем кажется! — ноги служанки обуглились, словно палки, но верхняя часть её тела ещё могла послужить. — Я раскрою его секрет и разорву, — эти слова прервала безобразная отрыжка, и Бальтазару пришлось сглотнуть каплю рвоты, — но пока… ургх… боюсь, я вынужден делать всё, что в моих весьма ограниченных силах, чтобы защитить эту мелкую проныру…

Волшебница подняла руки:

— Тогда гори.

— Ну почему обязательно огонь? — взвизгнул Бальтазар, отшатываясь от новой волны жара, и ещё выше поднял дрожащие ладони, чтобы выиграть время, пока сам очень осторожно тянулся своей волей к двум мёртвым гвардейцам. — Он мне никогда не давался!

Сияние вокруг её рук усилилось. Сквозь плоть просвечивали кости, словно раскалённый докрасна металл.

— А что тебе даётся? — она усмехнулась, шагая меж дымящихся тел.

— Ну, раз уж вы спросили… — Бальтазар начал двигать пальцами, мысленно повторяя заклинания, ощущая суставы, подтягивая сухожилия, заставляя жидкости двигаться. — Трупы.

Большой гвардеец забулькал, громко пёрнул и поднялся. На его обугленном лице застыла кривая гримаса удивления, но для Бальтазара куда приятнее было то, что она не шла ни в какое сравнение с потрясением на лице колдуньи.

Пиромантка хрипло вскрикнула, выпустив пламя из пальцев. Гвардеец вспыхнул, но, не испытав особенных неудобств — поскольку он был уже частично поджарен и полностью мёртв — обхватил её, словно пьяный любовник.

— Мне, гореть? — прорычал Бальтазар, разом спуская всё раздражение, накопившееся за последние месяцы. — Да я задую тебя, как заплывшую свечу.

Даже в таких совершенно неблагоприятных обстоятельствах Бальтазар дирижировал обугленными телами, словно скрипичным квартетом. Взметнул меньшего гвардейца по стойке «смирно» и направил к колдунье, заставив колотить её по спине. В то же время подозвал трактирщика, глаза у которого настолько изжарились, что ему приходилось нащупывать путь к бочонкам с элем, как слепцу на дегустации.

Меньший гвардеец махнул кулаком, пошатнулся на негнущейся ноге, промахнулся, попав по бо́льшему гвардейцу, и отломил тому горящую руку. Но материала для работы хватало. Колдунья завизжала, когда бо́льший гвардеец впился зубами в её руку, периодически попёрдывая — обычная беда с недавно умершими, если не сосредоточиться на соответствующих сфинктерах — ну правда, а кому хватит терпения? Пламя ударило струёй вверх и охватило балки. Колдунья, которой верхняя часть служанки крепко обхватила лодыжки, пошатнулась под весом гвардейца и с отчаянным воем грохнулась на обугленные доски.

Меньший гвардеец, объятый пламенем, запутался и теперь блуждал кругами, но бо́льший держался, прижимая волшебницу, как бы та ни извивалась, а служанка, у которой с плеч сходила опалённая кожа, злобно вгрызалась в её ноги.

— Я Бальтазар Шам Ивам Дракси, поразительная ты бездарность. — Бальтазар поднял сжатый кулак, и трактирщик со всей силой нежити поднял бочку над обгорелой головой. — Если уж кто и убьёт эту дерьмовую принцессу, так это буду я!

Трактирщик обрушил бочку, пробив ободом череп колдуньи, доски разлетелись, и с приятным шипением хлынул эль, навсегда затушивший её пламя. Дрожжевой аромат смешался с запахом жареного мяса и, по какой-то причине, которую Бальтазар не смог сразу определить, изысканных духов.

Он опустил руки. Новопочившие рухнули в дымящуюся кучу, кроме меньшего гвардейца, который, протянув руку к свету, сделал пару шагов к выходу, пёрнул напоследок и грохнулся лицом в грязь.

Козлоголовый гигант нырнул под арку, и вот уже его голова, плечи и грудь возвышались над Якобом. Человеческими ручищами чудище подняло огромную дубину с ржавыми гвоздями, разинуло пасть, высунуло язык и издало леденящий кровь рёв.

Но Якоб видывал ужасы и пострашнее, чем переросшая скотина.

Он подавил желание отступить, а когда дубина понеслась к его голове, шагнул навстречу и в последний миг так наклонил щит, что она не расколола его, а болезненно ударила вскользь, царапнув дерево гвоздями, и вонзилась в грязь. Козлотварь потеряла равновесие, засеменив козлиными копытами, и торжествующее блеяние сменилось испуганным гуканьем.

Хрясь.

Такой звук издаёт острый клинок, рассекающий плоть. Влажный, быстрый хрясь. Негромкий, если рука тверда, а сталь остра. Якоб никогда не давал мечу затупиться.

Потрясённое гуканье сменилось мучительным визгом — лезвие глубоко вонзилось в мохнатую ляжку ниже коротенькой кольчуги, и чудище завалилось набок. Козлам нужно четыре ноги, а на двух они неустойчивы, особенно с почти перерубленным бедром. Существо рухнуло возле арки, пытаясь снова поднять дубину.

Когда-то Якоб был намного сильнее. Слишком много ран не залечено до конца. Слишком много проигранных битв. Но мечу не нужна сила, если есть мастерство и воля.

Хрясь.

В юности он отсёк бы рогатую голову зверя одним ударом. Сейчас меч лишь наполовину разрезал шею, застряв в позвоночнике. Чудовище рухнуло под арку, и кровь хлестала из зияющей раны.

Через труп перепрыгнул человек. Приземистый мужик, покрытый пятнистой чёрно-белой шерстью, словно охотничий пёс, в каждой руке по тяжёлой булаве.

Когда у тебя щит, хочется выжидать. Прятаться за ним, как за воротами. Но Якоб никогда не любил отступать. Когда врагу врезали щитом по лицу, он не может атаковать, не может защищаться — он ослаблен, деморализован, готов поскользнуться и упасть. Упавший враг — мёртвый враг, а мёртвые враги нравились Якобу больше всего.

Поэтому он, как тараном, ударил щитом в грудь челопса́, припечатав его к стене. Тот махнул булавой над щитом, но ярости в ударе не было, и оружие безвредно отскочило от плеча. Теперь уже Якоб занёс над щитом меч, наклонив вниз и глядя челопсу в лицо, покрытое белой шерстью с чёрным пятном. Собачья шерсть, но человеческие глаза.

Лезвию меча не нужна большая сила. Острию сила и вовсе ни к чему. Их и ударами-то не назовёшь, просто резкие тычки. Первый попал псу в шерстяную щёку, скользнул по зубам. Второй проткнул глаз. Третий прошёл через глотку. Тёмная кровь хлынула из ран, а затем Якоб отступил — челопёс рухнул, как пустой мешок, лицом в грязь, жопой вверх. Сзади в его в штанах была вырезана дыра, из которой торчал хвост.

Следующий зверь уже мчался через ворота — серые волосы, похожие на овечью шерсть, из которых вились спиральные бараньи рога, один глаз с человеческим зрачком, другой — с овечьей полоской. Но страшнее был огромный топор, которым тот размахивал, держа обеими руками. Якоб отшатнулся назад, а лезвие, едва не задев его, высекло кусок камня из арки.

Челобаран снова поднял топор. Помимо клочков шерсти и железных наручей на предплечьях, его руки были голые. Если выбирать один элемент доспехов, то надо брать шлем, но в списке Якоба латные перчатки всегда шли следом. Его меч лязгнул по древку топора — два шерстяных пальца отлетели, а третий болтался на коже.

Баран взревел от ярости и дёрнулся вперёд поверх щита Якоба, рога врезались ему в лицо. Якоб отшатнулся и, задыхаясь, рухнул на колено. Челобаран заверещал, высоко занося топор здоровой рукой…

Бум.

Якоб мельком увидел рычащее лицо Батисты, которая вонзила кинжал в шею барана. Тот, заливая бледную шерсть алой кровью, выронил топор на землю и потянулся к поясу за мечом. Прежде чем он добрался, Батиста пригвоздила его другим кинжалом в макушку черепа, прямо промеж рогов. Чудовище завалилось вбок, став немым подтверждением величайшей военной тактики: друг за спиной врага.

Якоб заворчал, когда Батиста его поднимала, и вздрогнул оттого, что мимо промчалась лошадь, разбрызгивая грязь. Половина коней, не поместившихся в конюшне, сбилась в перепуганный табун и металась без всадников по двору, топча уродливые трупы, оставленные там Якобом. За воротами сквозь дождь он смутно разглядел фигуры. Грубые, зверские фигуры, мохнатые, рогатые, с копытами. Все ощетинились оружием, и впереди — человек в сияющих доспехах.

— Откуда эти твари? — прошипела Батиста.

Якоб вытер кровь из-под разбитого носа:

— Может, из Трои?

— Твой нос сломан.

— Не впервые.

— Мы в беде.

— Не впервые.

— Надо было уходить после Барселоны!

— Нам всем надо было уходить после Барселоны. — Стены рушились, чудовища спрыгивали и пролезали во двор, тесня последних гвардейцев. Их молодой капитан сидел у колодца и хрипел под ударами копья. Усики не помогли. Конюшня пылала, вся соломенная крыша была покрыта участками пламени, а внутри бились и верещали оставшиеся лошади. Брат Диас стоял на коленях, вцепившись в свой священный круг, и бормотал молитвы.

— Ну и засада, — выдохнул Якоб, срывая щит с руки, и протянул ноющие пальцы Батисте: — Ключ.

Она уставилась на него, широко раскрыв глаза и побледнев. Её чёрные волосы были покрыты кровью.

— Уверен?

— Ключ! — никто не хочет видеть сомнения. Ты делаешь выбор и живёшь с ним. Или умираешь.

— Помоги нам, Господи… — Батиста сняла с шеи цепочку с железным ключом. Якоб схватил его и побежал к фургону. Не быстро — поскольку его левое колено двигалось неважно, а бедро почти не двигалось вовсе, и нынче сложно было разобрать, которая из лодыжек измотана сильнее, — но бежал, мимо гвардейца со стрелой в спине, с перекошенным лицом в почерневшей грязи, ползущего в никуда.

Распознай безнадёжных. Спаси то, что можно спасти.

Якоб сунул ключ в замок, но тот выскользнул из корявых окровавленных пальцев и упал в грязь.

— Бля! — простонал он и нагнулся, чтобы подцепить ключ за цепочку, потянулся, тянулся, тянулся…

— Ух! — он осел у фургона от жгучей боли в боку. Даже хуже обычного. Якоб неплохо представлял, что увидит, опустив взгляд, но наконечник стрелы, торчавший над бедром, всё равно отчего-то стал потрясением. Он обернулся и увидел на стене стоявшую на одном колене женщину. Её большие, длинные уши напоминали заячьи, и одно из них упало, поскольку на нём болтались дюжины серёжек. Якоб даже рассмеялся бы, если бы не её лук, который она уже снова натягивала. Такой изогнутый, какими пользуются в пустынях. — Ох, — прохрипел он, — блядская… ох!

Вторая стрела пробила лёгкое, судя по тому, как стало клокотать дыхание. Боже, какая боль…

Батиста исчезла не хуже Солнышка. Не высовывайся, как она всегда говорила. Хороший совет. Якоб-то всегда высовывался. Вся жизнь — череда последних боёв, безнадёжных дел.

Но меч всё ещё держался в его руке, и клятвы обязывали. Подстегнув себя болью, он зарычал сквозь стиснутые зубы и собрал все оставшиеся силы, брызгая кровью при каждом вздохе.

Через разрушенные ворота гостиницы прошёл человек в сияющих доспехах. Высокий, статный — воин в самом расцвете. По обнажённому мечу в каждой руке, и по меньшей мере четыре кинжала на поясе. Единственный намёк на что-то звериное — позолоченный шлем в виде львиной пасти. Взревев, он рубанул ползущего гвардейца между лопаток, и ещё раз, а потом добил ударом в спину, оставив клинок торчать.

— И это всё? — он окинул двор презрительным взглядом. — Старый рыцарь, юный монах и горстка папских наймитов? — капитан уже умер, но новоприбывший всё равно яростно рубанул по нему, раскроив череп и взметнув фонтан крови, а затем пинком перевернул труп. — Бок, видать, совсем ёбнулась.

— Мофно убить монаха? — фыркнул человек с бычьей мордой. Из звериного рта слова получались не очень-то хорошо.

— Убивать священников — к неудаче, — разочарованно буркнул предводитель.

— Щёрт! — проревел бык, сердито брызнув слюной. Он пнул брата Диаса промеж лопаток, и монах плюхнулся в грязь ничком с отпечатком сапога на спине.

Ключ был единственным шансом, но валялся в грязи, в паре шагов от Якоба. Он стиснул окровавленные зубы и со стоном оттолкнулся от фургона, вцепившись в рукоять меча, как в последнюю перекладину лестницы.

— Это обязательно? — спросил человек в львином шлеме, забрызганном с одной стороны кровью.

— Я принёс… — Якоб с хрипом и бульканьем вдохнул, и, шатаясь, сделал шаг, — …клятвы. — Он замахнулся из последних сил.

— Ради Бога, — Мужчина презрительно уклонился от меча Якоба, и тот, лязгнув об угол фургона, отлетел прочь. — Ну и позорище, блядь! — и проткнул Якоба насквозь.

— Уууф… — застонал он. Этот определённо попал в сердце. Его кололи так много раз, и всё же он никогда не был готов к ощущению незваного металла, проникающего в тело. Ещё миг Якоб стоял, содрогаясь, а потом клинок выдернули из него, и он рухнул на колени.

В ушах всё громче звучал пульс. Как прибой в Пярну, где они прощались в последний раз. Волны там уходили в песок с чёрными пятнами от погребальных костров. Он попытался встать, ещё раз. У Якоба ещё оставались клятвы, и клятвы должны держать его, когда плоть подводит, когда подводит храбрость… когда подводит вера…

Он рухнул ничком.

Из кошмара гостиницы Алекс вырвалась прямиком в кошмар во дворе.

Конюшня полыхала, несмотря на дождь, лошади в ней безумно метались. Один гвардеец визжал, оттого что женщина с огромным беличьим хвостом рвала когтями и грызла его внутренности. Её морда была забрызгана кровью. Остальные гвардейцы по большей части лежали разрубленными, проколотыми или переломанными. Горничная лежала лицом вниз со стрелой в затылке. На стене сидела женщина с длинными заячьими ушами, держа стрелу на луке и весело болтая ногами. Они оканчивались не обувью, а изящными кроличьими лапками.

Возле фургона стоял здоровяк в сияющих доспехах, который только что проткнул насквозь Якоба из Торна мечом с драгоценными камнями на рукояти. Теперь он посмотрел на Алекс, как гончая, учуявшая запах дичи.

— А! Как мило, что вы к нам присоединились. — Он шагнул к ней, не вытирая окровавленный клинок, за кончиком которого оставалась полоса тёмных капель. — Я герцог Маркиан. Младший сын императрицы Евдокии.

За его спиной старый рыцарь упал лицом в грязь. Алекс посмотрела в глаза чудовищ вокруг. В безжалостные звериные глаза. В ещё более безжалостные глаза их предводителя. Она ничего не сказала. Сомневалась даже, что рот ещё работает.

— Прошу прощения за эти… творения моей матери. — Маркиан оттолкнул с дороги человека с кошачьими глазами, перекрещённые пояса которого ощетинились ножами. — Воняют они так же плохо, как и выглядят, зато ожидаемо дикие, и к тому же удивительно преданные. А преданность поистине бесценна в такой семье, как наша.

— Наша? — умудрилась выговорить Алекс. — Вы спутали… меня с кем-то… — она попыталась улыбнуться, но вышла только кривая гримаса. — Я никто. И ничто.

— Её Святейшество Папа считает иначе. — Маркиан достал что-то, засунутое между двумя кинжалами на поясе. Бумажный свёрток. Маркиан поднял его, дав развернуться под тяжестью сложной печати. Конечно, Алекс не могла прочитать, но знала, что там написано. Она ведь слышала, как диктовала кардинал Бок. Папская булла, подтверждающая её происхождение. Одна из копий, о которых никто не должен был знать, пока Алекс не доберётся до Трои.

Алекс буквально услышала «бульк», раздавшийся в её горле, когда она сглотнула.

— Вот именно, — Маркиан презрительно окинул взглядом бумагу, а потом ещё презрительнее уставился на Алекс. — Ты. Давно потерянная принцесса Алексия Пирогенет. Она. Моя кузина, рождённая в пламени. Вот эта. Единственная законная наследница Змеиного престола Трои. — Он скривил губу. — Нихуя себе.

Герцог Михаил мёртв. Папские гвардейцы мертвы. Якоб из Торна, если ещё и не умер, то наверняка уже почти. Брат Диас, который скорчился в грязи, сложив руки и чуть покачиваясь — вероятно, мёртв, но ещё этого не понял. Если честно, и в хорошее время от него было мало толку.

— Я знаю, — Алекс поняла, что до сих пор сжимает кинжал со змейкой, отбросила его и попятилась, подняв руки. — Это шутка. — И вот она снова умоляет сохранить ей жизнь. По крайней мере, практики ей не занимать. — Я больше всех считаю это шуткой!

Она споткнулась о труп, зацепилась одним отороченным мехом сапогом за другой и упала задницей в грязь. Маркиан фыркнул от смеха. Самое печальное, что она тоже рассмеялась. Жалкий раболепный смешок. Её вот-вот убьют, а она смеётся.

— Я не принцесса! — она отползала по грязи, жалостливо пища: — Я воровка! Мне просто пришлось убегать от долга. От трёх долгов! Я просто кусок дерьма. И на что мне сдался этот трон? — она разом плакала и смеялась, шаркая пятками по кровавой грязи. — Я продаю поддельные мощи в Святом Городе! Обманываю паломников и заманиваю туда, где их грабят. Я украла гребень! Смотрите! — она вытряхнула его из рукава в грязь. — Не знала, что ещё с ним делать. Не беспокойтесь обо мне. Никому обо мне не надо беспокоиться…

— Если только ты не паломник, да? — сказал Маркиан, и чудовища загудели, зафыркали, замычали — хохот как будто смешивался с гулом кормёжки на скотном дворе. Младший сын Евдокии подошёл к Алекс, положив красный меч на плечо, как землекоп кладёт лопату, и с каждым шагом на его окованных каблуках лязгали зловещие шпоры. — Дело в том, что ты предлагаешь мне кучу жалкого отчаяния и презренной трусости, но я не вижу даже намёка на причину не убивать тебя. Очевидно, тебе придётся умереть. — Её спина упёрлась в стену гостиницы, и дальше ползти было некуда. Маркиан ухмыльнулся, глядя на неё сверху вниз. Его лицо было забрызгано кровью. — Могла бы по крайней мере уползать с достоинством. Ты же королевских кровей, да? — и он бросил ей на колени папскую буллу.

— Прошу, не…

— Вставай! — заорал он, брызгая слюной.

Её колени дрожали так сильно, что подниматься пришлось по стене. Но отчего-то, чем выше Алекс поднималась, тем крепче держались суставы. В итоге она выпрямилась во весь рост. Ну, во весь свой небольшой рост. Вскинула подбородок и посмотрела в глаза своему прекрасному, ужасному кузену.

— Тогда иди ты нахуй! — и плюнула в него.

— Хм. — Улыбка Маркиана исчезла, и он задумчиво посмотрел на Алекс. — Теперь вижу. Сходство. — И он занёс меч.

— Подождите! — брат Диас встал между ними. — Всего секунду!

Маркиан схватил монаха за рясу и приставил клинок к его горлу. Брат Диас сглотнул и поморщился, когда красное остриё коснулась его адамова яблока. Алекс проследила за его взглядом. Она могла поклясться, что увидела, как на мокрой грязи из ниоткуда появился отпечаток ноги.

— Чего? — спросил Маркиан.

Солнышко появилась из воздуха у фургона, подняла ключ из грязи, проворно повернула его в замке, сделала глубокий вдох и исчезла. Четыре задвижки резко открылись.

— Этого, — сказал брат Диас.

Задняя стенка медленно опустилась вперёд, а потом плюхнулась в вязкую грязь возле трупа Якоба.

Внутри была только тьма.

Или… что-то там шевельнулось? Глубокая тень в черноте.

Маркиан хмуро посмотрел туда.

— Что в фургоне?

Из темноты донеслось низкое рычание. Словно бойцовские собаки — на которых Алекс как-то целое лето принимала ставки — только ниже, громче и намного страшнее. Челобык отступил назад, сжимая топор.

— Мне не рассказали… — прошептал брат Диас.

Раздался вой, леденящий кровь, и что-то вырвалось из темноты с порывом вонючего ветра — рычащий, волосатый клубок когтей, зубов и мышц.

Оно обрушилось на челобыка, впечатав его в грязь, и тот мучительно взревел, брызгая кровью. Чудище вспороло его от глотки до паха, и тот раскрылся, словно старое пальто, а внутренности выскользнули красно-чёрной массой.

— О Боже, — прошептала Алекс.

Хорошее мясо

Вигга-Волчица взревела от ярости и восторга, поскольку наконец-то вырвалась из этого мерзкого фургона и снова предалась своему ремеслу — то есть убийствам — и своему хобби.

Тоже убийствам.

Она не знала, и ей было плевать, почему у этого гада бычья голова. У всех же разные головы, не так ли? Она пригнулась под топором, вырвала его из рук и отбила им один рог. Швырнула топор в девчонку-кролика на стене, расколов её череп пополам. А потом выгребла когтями бычьи внутренности — урча, плача, пуская слюни, вынюхивая хорошее мясо, вкусняшку, лакомые кусочки.

Головы у всех разные, но внутренности по большей части похожи.

Её челюсти сомкнулись на женщине со свиной башкой — схватили разом и голову, и руку, и сжимались, сжимались, сжимались. Сначала хрустнула рука, и обмякла, как носок с овсянкой. А баба по-поросячьи завизжала, стала отбиваться щитом и ударила ободом. Вигга-Волчица зарычала от досады, потому что в зубах застряли остатки руки, и она мотала головой, чтобы лучше ухватиться, и кусала, крутила, кусала, выворачивала и снова кусала.

Визги сменились криками, а потом хрусть, и череп лопнул. Вигга-Волчица высосала мясо и — фу, что за мерзкий солёный вкус. Она подавилась, закашлялась, вонзила в невкусную свиносуку задние когти и так рванула, что другая рука оторвалась. Оставшееся она швырнула в челобыка, который, завывая, пытался подняться с вываливающимися кишками. И эти двое покатились по двору — всё мерзкое плохое мясо перемешалось.

— Где хорошее мясо? — вскричала она, но её зубы и язык не подходили для человеческих слов, да ещё дождь щекотал нос, так что ей удалось лишь выть и рычать, но суть уёбки поняли. Думали, что они животные, такие страшные, но вот теперь увидели настоящего зверя, и заметались, выпучив глаза, и падали, и уползали, скуля от ужаса. Вигга-Волчица, словно в тумане, припомнила, что все, кто ходят, ползают или летают, всегда её боялись.

Так и должно быть.

Она ухватила лошадь за круп, не разбираясь, это челоконь или конеконь, зная только, что это мясо. Повалила, разорвала задними когтями и разбросала внутренности по двору, забрызгав стену блестящими клочьями. Набила полный рот, давясь и булькая, но это было не хорошее мясо.

Ужасный голод жёг глотку, словно раскалённый уголь, словно раскалённое клеймо на жопе — огромная пустота внутри душила и подстёгивала её, заставляя плясать, извиваться и выть, будто она хочет оторвать себе хвост.

А есть ли у неё хвост?

Вигга-Волчица закрутилась, пытаясь разглядеть, но задние ноги вечно ускользали из вида, сучары, и в итоге она кувырнулась и покатилась по двору, разбрызгивая повсюду грязь и кровь.

Она поймала одного из убегавших, швырнула в стену, и его голова раскололась. Швырнула ещё раз, так сильно, что треснула стена. Швырнула снова, он забарахтался, как тряпка, и на него обрушились расколотые камни — его уже и трупом назвать нельзя было, просто месиво с пальцами.

Вигга-Волчица рвала, кромсала, выкручивала их так, будто внутри каждого скрывалась особая тайна, но, как бы ни вынюхивала она сокровища, находила только дымящуюся кучу и разочарование.

Покопалась было в овце, но та оказалась такой шерстяной, что шерсть забилась в нос, и пришлось кружиться, скуля, чихая и забрызгивая всё вокруг соплями. Она закричала на небо. Сорвала бы солнце и съела, если бы только когти дотянулись. Она ненавидела все эти мясные мешки, деревья, стены, небо, дождь, и больше всех ненавидела саму себя — грязную голодную тварь, у которой, вероятно, даже хвоста нет. Хотелось вывернуть себя наизнанку и сожрать, настолько бесконечным был её чудовищный аппетит…

А это у нас кто?

Человек в блестящих-преблестящих доспехах, с блестящим-преблестящим мечом, и с капелькой упрямства в ужасе на лице. Какое красивое личико. О-о-о, какой храбрец. Вигга-Волчица хотела куснуть его и поглядеть, нет ли внутри хорошего мяса.

Томной походкой, на цыпочках, она подкралась к нему, раскрыв пасть так, что задевала ею землю, и дождь холодными иголками покалывал болтающийся язык, за которым оставался зигзагообразный след кровавой слюны.

— Умри, исчадие! — взвизгнул он.

— Сам умри, говнюк, — ответила она, но остро́та пропала втуне, поскольку прозвучала как булькающий вой, так что Вигга-Волчица просто выбила меч из его руки, сломав кости прямо в их железном кожухе. Клинок отлетел и ударился об фургон, а она схватила его за шею, чтобы откусить голову.

Блестящий шлем дико бесил — сразу не сломался, а зубы скрежетали и скользили по нему, задев, кажется, и лицо. Может даже нос оторвался.

Она не успела хорошенько ухватиться — что-то огрело её сзади и сбило с ног. Она перевернулась и увидела, что ударил её алебардой человек со щёлочками кошачьих глаз. Весь бок горел от боли, и хотя Вигга-Волчица ненавидела всё, кошек она ненавидела особенно. Кем он себя возомнил?

Он замер с таким потрясённым видом, как умеют кошки, а она бросилась на него и вырвала кусок из груди, а затем швырнула вверх ногами в горящую конюшню — крыша обрушилась, и горящая солома сползла на его дёргавшееся тело. Одна лошадь вырвалась и дико заметалась по двору — обезумевшая и с горящим хвостом.

Блестящий снова встал, что достойно восхищения — поскольку он рыдал, а его покусанная рука болталась, как тряпка. Вот тебе урок. В один миг ты король двора, а в следующий — твоё лицо уже в красных полосах, а из дыры на месте носа булькает кровь. Вигга-Волчица набросилась на него, и на этот раз обхватила челюстями его голову — не только передними зубами, но и задними — и стала его трясти. А он барахтался и махал руками, и доспехи звенели, как падающая с обрыва телега торговца посудой (вроде бы ей как-то раз довелось такое увидеть).

Он булькал, визжал, царапал ей лицо рукой, пытался разжать её челюсти ногтями, но с тем же успехом мог бы пальцами сдерживать прилив. Она грызла и терзала, и сталь, наконец, поддалась, вся разом, череп раскололся, как орех, и весь сок выплеснулся, а Вигга-Волчица сунула внутрь язык, втянула кусочки, а затем швырнула кровавые ошмётки прочь, высоко за стену.

Ужасный голод теперь утихал, чудесная потребность исчезала. Вигга-Волчица рыскала по двору, утробно рыча и выплёвывая покорёженные обломки шлема. Может, ей всё ещё требовалось хорошее мясо, а может прилечь — обратно в фургон, где темно и уютно пахнет ею.

Прилечь и вздремнуть.

Но что там за назойливый шум? Она огляделась, брызгая слюной с челюсти, и увидела девчонку, которая сидела с обмякшим лицом, которое бывает у них, когда они уже наплакались. Перед ней стоял на коленях дрожащий священник. Вигга-Волчица чуяла мочу и духи, и не могла понять, кто из них обмочился, а кто надушился. Или, может, оба обмочились духами, загадка. Священник бормотал молитвы, как они обычно делают: «О Боже, о Спасительница, о святая Беатриса», как будто Богу есть дело до такого мяса. Как будто Бога волнует что-то, кроме самого Себя.

Она оскалила зубы и зарычала, потому что Вигга-Волчица совсем не ладила с Богом, и всё это…

Сильно…

Раздражало.

Брат Диас стоял на коленях, по-прежнему частично закрывая своим телом съёжившуюся принцессу Алексию, хотя защитить её он мог разве что лишь случайно. Он был не в силах пошевелиться, даже если бы захотел, и совершенно замер от ужаса — а тварь, размытая от слёз в глазах, подкрадывалась ближе, и от её рычания, казалось, содрогался весь двор.

Она выглядела порой как огромный ужасающий волк, как дикая собака размером с лошадь, низко припадавшая к земле, но за ней волочились обрывки человеческой одежды. Передние конечности были похожи на руки, под грубой шерстью бугрились огромные мышцы, кривые когти торчали из почти человеческих пальцев, грязь месили цепкие ладони.

За гривой чёрных волос, свалявшихся от крови, он увидел фыркающий волчий нос. Мелькнул глаз. Дьявольский глаз, горевший злобной ненавистью. Гигантская пасть, оттянутые в бешеном оскале чёрные губы, клыки размером с мясницкий нож, пар от запёкшейся крови.

— Отче, защити нас… — выдохнул он. Одно колено задрожало. Он слышал, как оно болтается под рясой.

— Хоть стоим мы у адовых врат… — тварь громогласно взревела, дунув ему в лицо кровавым туманом, и он закрыл глаза, содрогнулся и отвернул голову.

— Хотя смерть дышит… на нас… — он и впрямь почувствовал её жаркое дыхание на щеке, и его молитвы стали бессмысленными рыданиями. Перед ним стояла смерть, совершенно ужасная смерть, и брат Диас схватил руку Алекс, и почувствовал, как она с отчаянной силой сжала в ответ его ладонь…

— Вигга! — взревел голос.

Брат Диас приоткрыл один глаз.

Якоб из Торна был, как выразилась Батиста, мёртв к хуям. На его стёганой куртке зиял кровавый разрез от смертельного удара, нанесённого Маркианом, не говоря уже о двух стрелах, торчавших из его тела. И всё же он стоял, невероятно прямо, с видом разъярённого школьного учителя, отчитывающего непослушного ученика.

— Вигга! — взревел он, встав перед зверем. — Такое поведение неприемлемо!

Чудовищная тварь отпрянула назад. От Якоба и — хвала Спасительнице — от брата Диаса. Теперь она каким-то образом меньше казалась тварью, крадущейся на четырёх лапах, и больше — человеком, присевшим на задние ноги. За копной волос он увидел уже не столько морду, сколько лицо. Опустилась странная тишина, и только на заднем плане раздавались предсмертные хрипы одного из растерзанных существ.

Потом тварь наклонилась вперёд, разинула пасть — отчего брат Диас отпрянул, хотя там уже виднелись не столько звериные клыки, сколько человеческие зубы, — и надрывно прохрипела:

— Я хочу пить!

Снова тишина, нарушаемая только брызгами дождя из сломанного жёлоба, и хлюпающим бульканьем человека с бычьей головой, который полз к воротам, оставляя за собой блестящий след кишок.

Женщина присела, тяжело дыша и свесив окровавленные руки. Сейчас невозможно было отрицать, что это действительно женщина, пусть и необычайно высокая, мускулистая и совершенно голая, а под грязью и кровью виднелась кожа, а не шерсть.

— Пить хочу. — У неё задрожала нижняя губа? — Я хочу пить и… нос расквасила. — Она плюхнулась на спину и захныкала. — Пить хочу. И руку поранила!

Она развела в стороны окровавленные чёрные волосы, открыв угловатое лицо с широкими бровями и тяжёлым подбородком, исписанное татуировками на нескольких языках. Жирное «берегись» на щеке. Крупное «ОСТОРОЖНО» на каждом предплечье, а вокруг, между и внутри букв виднелись более мелкие надписи разными цветами и на других языках.

— Ты засунул меня в фургон, — сказала она, вытирая слёзы тыльной стороной татуированного запястья. — Ненавижу фургон!

— Прости. — Якоб упёр руки в бока и окинул взглядом разрушенный двор. В рыцаре по-прежнему торчали те две стрелы. — Но думаю… причины очевидны.

— Я съела что-то плохое. — Женщина опустилась на руки и извергла к ногам Якоба огромную струю крови и недожёванных потрохов.

Алекс высвободила ладонь из липкой руки брата Диаса и подняла дрожащий палец:

— В нём… стрелы…

— Да, — безнадёжно проговорил брат Диас.

Большая женщина, которая только что была гигантским волком, покачнулась на четвереньках.

— Это плохое мясо, — простонала она, вытирая рот. — Где я его взяла?

Якоб из Торна посмотрел на разорванные тела.

— Тут и там.

Её снова вырвало, и новые чёрные куски шлёпнулись на кучу в кровавой луже. Она пошевелила языком и выплюнула несколько искорёженных металлических обломков.

— Блаженная святая Беатриса… — брат Диас заставил себя отвести взгляд. — Что она такое?

— Оборотень, очевидно же. — Из гостиницы вышел пожилой джентльмен, спокойный, словно постоялец после ужина. В руках он держал трость, но на самом деле на неё почти не опирался. — И, заметьте, не из тех мелких, германских, которым лишь бы плясать, да дрочить на луну. — Он держался очень прямо и бодро, с блеском в глазах. — Настоящий скандинавский оборотень, кровь и молния! Вижу, она снова устроила бардак. — Он пожал плечами. — Вигга она такая. Но, полагаю, иногда… бардак — это то, что нужно.

Лишь по одежде и по чему-то в глазах брат Диас, наконец, узнал его.

— Барон Рикард?

Вампира это явно немного позабавило.

— Он самый.

— У вас что-то… — Алекс указала на уголок его рта. — Вот здесь.

— Ах. — Он выхватил платок, лизнул кончик и промокнул кровавое пятнышко. — Как невероятно неловко с моей стороны.

— Вы выглядите лет на двадцать моложе, — сказала Алекс, широко раскрыв глаза.

— Как восхитительно с вашей стороны. Возможно, вы не такая безнадёжная курица, как я подозревал сначала. Может, мы ещё сделаем из вас принцессу. — Барон заговорщически подмигнул брату Диасу. — Знаю, брат, это трудно принять, но поверьте: поразительно, к чему можно привыкнуть.

— Для часовни святой Целесообразности… — эльфийка снова появилась из ниоткуда, прислонившись к стене гостиницы и скрестив руки, — Всё это не особо примечательно.

Брат Диас взглянул на горящие здания, блюющего оборотня, утыканного стрелами рыцаря, мёртвых гвардейцев и трупы полукозла, полубарана, полупса, валявшихся в разрушенных воротах гостиницы.

— Так это… — умудрился прохрипеть он, — обычный день?

— Ну… — барон Рикард приподнял седую бровь. — Не необычный.

Императрица или смерть

Алекс сидела на мокрой скамейке — императрица двора, усеянного грязными трупами.

По крайней мере, пожары по большей части потухли. Дождь почти закончился. Она пошевелила плечами под колючей рубахой. Поменялась одеждой с девчонкой, что набирала воду из колодца — та смотрелась в подпалённом, но весьма роскошном платье Алекс намного лучше, чем сама Алекс. Правда, фасон немного портило то, что тело лежало на животе, а голова была вывернута назад и озадаченно таращилась в небо.

Идея Якоба. Чтобы другие, посланные убить её, подумали, что она уже мертва. Прямо сейчас это было главным желанием Алекс. Пускай все думают, что она мертва. Она никогда не умела вести себя, как принцесса. А теперь и одежды лишилась.

Остались только враги.

Батиста срезала тунику со старого рыцаря, и теперь он сидел сгорбленный, жилистый и перекошенный, с палкой, зажатой в зубах, и кривился, пока она вытаскивала из него стрелы. Шрамов на нём было больше, чем живого места. Звездообразные проколы, крестообразные рубцы, пятнистые ожоги. Алекс сомневалась, что насквозь его проткнули впервые, не говоря уже о ранах от стрел. Её взгляд постоянно возвращался к одной отметине, которая шла вокруг его руки. Создавалось безумное впечатление, что ту напрочь отрезали, а потом пришили обратно.

— Так вы… один из них? — брат Диас, по-прежнему весь в грязи, по-прежнему так сжимал священный круг, что пальцы побелели. Словно он висел над пропастью, и держаться больше было не за что. — Из моей… паствы?

Якоб из Торна вытащил палку изо рта.

— Меня прокляла ведьма, и — Бог ты мой! — это Батиста выдернула одну стрелу.

— Прости, — сказала она, отбрасывая её прочь.

— Прокляла ведьма, и я не могу умереть. Видит Бог, я пытался — ай! — он снова зажал палку зубами, а Батиста принялась надрезать кожу вокруг второго древка.

Кровь почти не текла. Будто резали восковую куклу. В любой другой день история о том, как человека прокляла ведьма, и теперь он не может умереть, вызвала бы у Алекс пару вопросов. Сегодня же она просто сидела, уставившись в никуда. И вдруг почувствовала, как что-то сунули ей в руку.

— Держи. — Солнышко. Отдала Алекс отброшенный кинжал со змейкой. — Может, ещё пригодится.

Кинжал странно ощущался в ладони. Всё ощущалось странно. Словно во сне. Или, может, она до сих пор спала, и вот так ощущается пробуждение. Она вытерла слёзы рукавом. Не чувствовала, что плачет, но вода всё стекала с её лица. И с носа. И с губ. Она вся протекала, как дырявая крыша.

— Ты ранена?

Алекс покачала головой. Ссадины и синяки. Несколько царапин на руках — ползла по разбитым склянкам мёртвой горничной. Ерунда, по сравнению с само́й мёртвой горничной. Ерунда по сравнению с большинством выживших. Алекс снова вытерла глаза. А ей-то всегда казалось, что она такая крепкая.

— Не могу перестать плакать, — пробормотала она.

— Привыкнешь, — сказала Солнышко.

Взгляд Алекс блуждал по разбросанным останкам зверей, людей и чего-то среднего между ними. На нежданную добычу уже слетелось несколько предприимчивых ворон.

— Это не сильно утешает, — прошептала она.

Лишь один гвардеец пережил бойню — скорее всего, спрятавшись. Теперь сидел возле конюха, и оба уставились на женщину — или волчицу — которая убивала больше всех. Вигга, так её звали. Она стояла у колодца, полностью обнажённая, расправив плечи и расставив ноги как можно шире, словно ей было совершенно плевать. Она немелодично напевала себе под нос, вымывая кровь из огромной копны чёрных волос. Розовая вода струилась по мускулистой спине, покрытой татуировками волков, драконов, деревьев, солнца и луны, кругов и змеящихся линий рун, а все свободные места были заполнены предупреждениями. Поперёк одной мускулистой ягодицы было написано: «ОПАСНО».

Брат Диас прикрыл рукой лицо.

— Ради святой Агнессы, может она одеться?

Вигга блеснула широкой улыбкой, демонстрируя четыре блестящих собачьих клыка.

— Если твой Бог создал всё, разве не создал он так же и… — она повернулась, чтобы все могли целиком рассмотреть её перёд, настолько же мускулистый и густо покрытый татуировками, как и зад. — Всё это?

— У тебя совсем стыда нет? — монах закрыл ладонями глаза, хотя Алекс показалось, что он оставил щёлочку между пальцами, чтобы подглядывать.

— А что не так? Волнуешься, что позабыл свой обет… — Вигга хмуро посмотрела на небо, почесала татуированную грудь, на которой по центру виднелась полоска чёрных волос. — Как там он называется?

— Целомудрия, — буркнула Солнышко, копаясь в седельных сумках мёртвой лошади.

— Боже, нет! — пискнул брат Диас, полностью поворачиваясь к ней спиной. — Просто… будь добра, прикройся, пока мне не пришлось использовать связывание Её Святейшества!

— Ладно, ладно, переведи дух, блядь. — Вигга опрокинула на голову остатки ведра, отфыркнув облако брызг, встряхнулась, как собака, и пошла обыскивать трупы.

— Она… безопасна? — прошептал монах, в ужасе приоткрыв один глаз.

Барон Рикард фыркнул.

— Ни в коем случае. Неужели вы не видите предупреждения?

— У меня тут выживший! — Бальтазар ковылял из разрушенной гостиницы, почти волоча герцога Михаила — оба были покрыты сажей и кровью.

Алекс схватила герцога за руку, и по носу снова потекло. Раньше она видела в нём только жертву аферы. Теперь же растрогалась оттого, что он по-прежнему дышит. В конце концов, он уже дважды её спас. Он на её стороне, и мало о ком Алекс могла сказать то же самое. А точнее, хоть о ком-то.

— Алекс, — выдохнул он, плюхаясь на скамью возле неё. — Слава Богу!

— Я убежала, — бесцельно пробормотала она. — Ну, уползла…

— Ты жива. Это самое главное.

— Спасаешь раненых? — Батиста удивлённо посмотрела на Бальтазара, присев на колено возле герцога. — Не думала, что ты из таких.

— Это сильно отличается от моего обычного образа действий. — Маг сердито глянул на бурую отметину на своём запястье. — Но Её Святейшество сказала, что мы должны вести себя хорошо.

— Ты училась на лекаря? — с сомнением спросил брат Диас, когда Батиста открыла лезвие крошечного ножика.

— Работала помощником цирюльника в отряде наёмников. — Она начала резать штанину герцога Михаила. — И поэтому могу весьма сносно побрить.

— И это… позволяет тебе… лечить?

— Мы и операции делали, но нечасто, потому что наёмники намного больше любят бриться, чем сражаться. Но если считаешь, что ты опытнее меня… то вперёд, не стесняйся.

Она разрезала штанину герцога Михаила. Вся его голень была чёрно-фиолетовой, и выгнутой в двух местах — под коленом и над щиколоткой.

— Я ограничусь молитвами… — сглотнув, прошептал брат Диас, снова прикрывая глаза.

— Похоже, она сломана, — прохрипела Алекс.

— Чтобы понять это, цирюльник не нужен, — сказал барон Рикард.

Бальтазар тем временем хвастался:

— На принцессу напала участница ковена почившей Евдокии — весьма могущественный пиромант — но, к счастью для нашей царственной подопечной, Бальтазар Шам Ивам Дракси оказался… рядом… и… а там, похоже, огромная голая татуированная женщина.

— Оборотень, — сказал барон Рикард.

— Фу. — Бальтазар наморщил нос. — Настоящий скандинавский?

— Резня по большей части её работа.

— Тьфу! — Бальтазар ботинком перекатил один труп, и тот уставился в небо неестественными лисьим глазками. — А это что за гибридные уродцы?

— Эксперименты Евдокии, — сквозь сжатые зубы проговорил герцог Михаил, пока Батиста прощупывала пальцами его искорёженную голень. — Она хотела открыть местонахождение души.

— Эта головоломка веками ставила философов в тупик… — Бальтазар присел над существом, прищурившись от любопытства. — Так значит, в попытке решить её Евдокия соединяла человека с животным. Изобретательно… — он оттянул веки, чтобы получше рассмотреть выпуклый глаз существа. — Мне прежде доводилось видеть саркомантию, но такую точную — никогда…

— Евдокию упрекали практически во всём, — пробормотал герцог Михаил, — но никогда — в неточности… — он застонал, когда Батиста дёрнула его ногу прямо под коленом. Алекс сжала его руку, и он в ответ сжал её ладонь. Больше ей ничем было не помочь. Ведь здесь нечего красть, никому не надо врать, и неясно, как тут мог бы помочь проигрыш в карты, а на этом все её навыки заканчивались.

— Надо выдвигаться. — Якоб встал и закряхтел, с трудом натягивая окровавленную тунику.

Брат Диас яростно закивал:

— Согласен всей душой. Немедленно отправляемся назад в Святой Город…

— Нет! — поперхнулся герцог Михаил. — Они знали, где мы. Наверное, кто-то в Небесном дворце нас предал.

— Что ж, по крайней мере, надо послать за помощью…

— Мы не знаем, кому можно доверять. — Якоб поднял окровавленную копию папской буллы. — Никто не должен был знать даже то, что принцесса жива, пока она не приедет в Трою. — И он смял листок в руках.

— Каждый раз. — Барон Рикард тяжело вздохнул, вытянув руки над головой. — Каждый раз.

— Братья Маркиана тоже могут знать про Алекс. — Через стиснутые зубы говорил герцог Михаил. — Теперь есть только одно место, где она будет в безопасности. — Он посмотрел на неё в тянущейся тишине, где только хлюпал сломанный жёлоб — хлюп, хлюп, хлюп.

— На Змеином престоле? — очень тихо сказала она.

Брат Диас фыркнул от отчаяния.

— Ну, мы-то не можем доставить принцессу в Трою!

— Вы должны. — Герцог Михаил махнул рукой в сторону выжившего гвардейца и выжившего конюха. — Эти двое помогут мне вернуться в Священный Город. Остальным придётся двигаться дальше. О Боже! — раздался скверный хрусть — это Батиста поставила его ступню на место.

— Мы всемером? — брат Диас махнул рукой на свою паству. — Вампир, эльф, оборотень — в конце концов, может она одеться, пожалуйста?

Вигга снимала одежду с мёртвого гвардейца, но отвлеклась, ловя языком капли дождя.

— Рыцарь, который не может умереть, колдун…

— Маг.

— … монах, который никогда не хотел быть чёртовым монахом, и… — брат Диас беспомощно махнул на Батисту, — бывшая помощница цирюльника в отряде наёмников!

— Помимо всего прочего, — пробормотала она, приматывая ремнями мертвеца два обломка копья к ноге герцога Михаила.

Барон Рикард нахмурился.

— Вы никогда не хотели стать монахом?

— Вы все спятили? — взвыл брат Диас.

— Да никто из нас не собирался участвовать в ёбаной резне! — взвизгнула в ответ Алекс, вскакивая со скамьи со сжатыми кулаками. — Но вот мы здесь! — все вдруг посмотрели на неё. — Они хотят, чтобы я сдохла? Ну так хуй им! Я отправляюсь в Трою!

Брат Диас сильно побледнел.

— Но ваше высочество…

— Решено, блядь! — отрезала она.

Солнышко пожала плечами.

— Ладно, тогда. — И принялась собирать выживших лошадей.

И, будто нарочно, именно тогда солнце выбралось из-за туч, озарив теплом сцену кровавой резни.

Барон Рикард подставил лучам улыбающееся лицо — намного менее морщинистое, чем неделю назад.

— Отличная погодка для путешествия.

— Для принцессы она много матерится, — сказала Вигга. — Мне нравится. — Она, наконец, натянула какие-то штаны и теперь застёгивала пуговицы на кожаной жилетке. Глянув на брата Диаса, который был на полголовы её ниже, она ухмыльнулась и сказала: — Глянь-ка! Скромная, как монашка.

Он плотно зажмурил глаза.

— Ох, пресвятая Беатриса…

Алекс сглотнула. Краткая волна гнева, отваги, или что это там было, быстро пересохла, оставив её с опасностями, врагами и многими милями впереди, а ещё с растущим подозрением, что она совершила худшую ошибку в своей жизни. А она ведь уже такого натворила.

И так каждый раз. Алекс оставалась хитрой одиночкой, эгоисткой, безжалостной мошенницей — пока кто-то не сделает для неё хоть какую-то мелочь. И тогда ей приходилось становиться для них героиней, и в итоге полностью обсираться.

Её колени подкосились, и она рухнула рядом с дядей.

— Возвращайтесь. Выздоравливайте. — Она выдавила улыбку. Изо всех сил постаралась говорить уверенно. — Увидимся в Трое.

— Моя дорогая подруга, леди Севе́ра, будет ждать вас там. Я бы доверил ей свою жизнь. — Герцог Михаил улыбнулся, кончиками пальцев тронув Алекс за щёку, и, помоги ей Боже, ей захотелось уткнуться лицом в его руки. — Я знал, что в тебе это есть, — прошептал он.

Она не стала говорить, что в ней есть. Дерьмо, наверное. Ложь, вероятно. Сомнения, определённо. Но ей, тупой жопе, вечно нужно делать широкие жесты. Итак, по крайней мере, пока она не найдёт способ как-нибудь из этого выпутаться, выбор у неё сократился до двух вариантов.

Императрица или смерть.

Конечно, Алекс уже об этом жалела. Как всегда.

Но теперь уже увязла в этом.