Дьяволы

Наименее плохие варианты

Лил дождь.

Лил уже много часов, превратив в извилистое болото ту тропу, которую они выбрали, чтобы избежать основных дорог. Дождь капал с листвы, буйно наросшей с обеих сторон, и несчастная паства часовни святой Целесообразности постепенно промокала до нитки. Дождь проникал через капюшон брата Диаса, сочился по загривку, собирался вокруг яиц и — в нечестивом союзе с бесконечной тряской на мокром седле — натирал их до крови. Он не припоминал, чтобы среди пыток, ниспосланных мученикам, упоминалось раздражение кожи. А стоило бы, чёрт возьми.

— Под дождём мне плохо, — проворчал он, сердито глядя на железно-серое небо.

— Недавно было солнечно, — сказала принцесса Алексия, ехавшая возле него. С носа у неё постоянно капало, и царственного достоинства у неё было, примерно как у трупа утонувшей кошки. — Вы и тогда ворчали.

— Мне вообще на улице плохо, — проворчал он.

— Вряд ли хоть кому-то тут нравится, — проворчала она в ответ.

— Мне нравится! — крикнула Вигга спереди, высоко подняв татуированную руку. Чем мокрее становилось, тем больше одежды она снимала, пока не осталась босиком, в кожаном жилете с капюшоном, который даже не потрудилась накинуть. То, как этот предмет одежды облеплял её мускулистую спину, сильно отвлекало, что чрезвычайно усугубляло благодушие Вигги перед лицом всех тягот. Особенно с учётом того, что главной опасностью в округе, насколько мог судить брат Диас, являлась именно она. Он жил в постоянном ужасе, что Вигга снова превратится зубастый кошмар и разорвёт его на части. Или же безо всякого превращения разорвёт его на части в человеческом обличье. Судя по её виду, она вполне была на такое способна.

Он предпринял очередную бесполезную попытку разместить яйца как-то поудобнее, и не преуспел.

— Сколько ещё до Анконы, чёрт возьми?

Разумеется, брат Диас был здесь главным, и его назначила лично Папа. Но на самом деле всё возглавлял Якоб из Торна. Он сидел на коне прямо, как человек, ведущий смертельную битву с непогодой. В которой не отступить, не сдаться и не победить.

— Мы не едем в Анкону, — проворчал он.

— Что? — брат Диас ощутил хватку сильной тревоги. В пятидесятый, наверное, раз с тех пор, как они покинули гостиницу. Он остановил свою несчастную лошадку — задача несложная, ведь они едва ползли. — Анкона определённо была указана в плане кардинала Жижки…

Старый рыцарь развернул лошадь, вместо того, чтобы повернуть голову.

— Планы должны прогибаться под обстоятельства, — прорычал он.

— Наши обычно становятся потрясающе гибкими уже через несколько миль от Святого Города. — Батиста наклонилась в седле и коснулась пальцем шляпы, чтобы слить с полей струю воды. — После чего приходится импровизировать.

— Маркиан знал, где нас искать. — Якоб поморщился, массируя кулаком то место, в которое недавно попала стрела. — Скорее всего, он не единственный, кому известны наши планы. Нам нужен другой порт.

Брат Диас ещё сильнее поник в мокром седле.

— Если не в Анкону, то куда?

— Неаполитанское королевство, очевидно, отпадает.

— Очевидно.

— Генуя или другие западные порты…

— Генуя очаровательна по весне, — протянул барон Рикард.

— … означает, что плыть придётся мимо Сицилии. А там полно пиратов.

— Фу, пираты. — Батиста содрогнулась.

Брат Диас не питал тёплых чувств к пиратам, но они вряд ли могли быть хуже, чем его нынешняя компания.

— Неужели этой профессией ты не занималась? — очень иронично спросил он.

Ирония в цель не попала.

— Может, рейда три? — сказала Батиста. — И только из-за плохого броска игральных костей. Признаюсь, начинала я с романтичными представлениями, но так вам скажу, они быстро развеялись. Вы просто не понимаете… — она сильно пожала плечами. — Пираты пиздец какие отвратительные.

Принцесса Алексия подняла мокрые брови.

— Неужели?

— Это просто очень, очень отвратные ворюги на море. Они не забавные, не очаровательные, и еда ужасная. Если кто-то предлагает вам стать пиратом, скажите, что вы заняты. Вот мой совет.

— Я, наверное, действительно буду занята, — сказала Алексия. — Будучи императрицей Востока. Или, скорее, мёртвой. Только эти два варианта у меня и есть в очень долгосрочной перспективе.

— Конечно, сейчас ты так думаешь. Но по моему опыту — а он у меня…

— Солидный? — предложил брат Диас.

— … жизнь делает удивительные повороты. Удивительные. В смысле… — и Батиста обвела рукой их компанию, сидя на лошади на промокшей поляне. — Оглянись вокруг.

— Почему мы остановились?

Брат Диас в ужасе крутанулся и обнаружил прямо за своим локтем Солнышко, которая уставилась на него своими неестественно большими глазами. Видимо, то Чёрное Искусство, при помощи которого она оставалась невидимой, действовало и на её лошадь. Он с подозрением посмотрел на животное.

— Обсуждаем маршрут, — пробормотала Алекс.

— На Тирренском побережье слишком рискованно. — Якоб продолжил с того, где закончил, с видом человека, которому часто приходится это делать. — Значит, остаётся Адриатика. Неаполитанское королевство, очевидно, отпадает…

— Очевидно.

— …и порты папской области под наблюдением, у пассажиров проверяют документы…

— Церковь любит бюрократию, — заметил Бальтазар, съёжившись в седле под промокшей накидкой, которую держал над головой. — Даже сильнее, чем Бога.

— По моему опыту, Церковь не очень-то любит Бога, — сказал барон Рикард. — Они относятся к нему, скорее, как законники к законам. Как к тому, что нужно обойти.

— Вы же вампир, — рявкнул брат Диас. — Конечно, вы ненавидите Церковь.

— Напротив, я восхищаюсь принципами вашей религии. Я всего лишь нахожу печальным, что Спасённые, как правило, настолько мало похожи на их Спасительницу.

— Неужели мы и впрямь должны терпеть вампирские суждения о богословии?

— Или о законах, — добавила Батиста. — Я два месяца вела препирательства в суде Наварры, так что полагаю, я уже одной ногой в этой профессии.

— Как и во всех остальных, — заметил барон.

— И сколько же ног может быть у одной женщины? — спросила Вигга и засмеялась. Одна.

— Порты папской области под наблюдением, — ещё более устало повторил Якоб.

— Значит, Равенна, Римини и Пескара отпадают, — перечислила Батиста, загибая пальцы.

— Пескара в любом случае ужасна, — ввернул барон Рикард. — Там помрёшь со скуки.

— Ты уже помер, — сказала Вигга.

— Но не со скуки.

— Нам нужен оживлённый порт, — проворчал Якоб. — Где мы сольёмся с толпой.

— Это я могу, — почти задумчиво сказала Солнышко.

— Я тоже. — Вигга откинула вбок копну волос и натянула капюшон. Её жилистые плечи, татуированные рунами и предупреждениями, по-прежнему отчётливо выделялись, как и собачьи клыки в улыбке.

— Выглядишь, как оборотень в капюшоне, — сказала Солнышко.

— Итак… — словно ударом топора по разделочной доске подытожил Якоб. — Мы направляемся в Венецию.

— В Венецию? — брат Диас ещё сильнее встревожился. — Это твой план?

Якоб его проигнорировал.

— Кто-нибудь знает кого-то в Венеции?

— Я знаю кого-то повсюду, — сказала Батиста. — Не могу обещать, что нравлюсь им…

— А ты вообще кому-нибудь нравишься? — спросил Бальтазар.

— В лучшем случае ко мне относятся терпимо. И тем не менее, пока я среди нас самая популярная.

Барон окинул группу презрительным взглядом.

— Планка, конечно, очень низкая…

— Люди редко вспоминают меня с теплотой, — ухмыльнулась Вигга. — Но и редко забывают.

— Говорите за себя, — сказал Бальтазар. — Я один из трёх, а то и двух лучших некромантов Европы. Разумеется, успех вызывает зависть, а зависть — обиду, но людям ничего не остаётся, кроме как, по меньшей мере, уважать меня.

— Назови хотя бы одного человека, который тебя уважает, — сказала принцесса Алексия.

Опустилась тишина, наполненная только шелестом дождя.

— Венеция, — сказал Якоб, разворачивая лошадь. — Найдём там корабль, который нас возьмёт.

— Но Светлейшая Республика на ножах с Папством! — выпалил брат Диас. — Догересса отлучена от Церкви! Дважды!

— Некоторые достойные люди отлучены от Церкви, — сказал Бальтазар.

— Всем известно, что она отравила своего мужа!

— Некоторые достойные люди травили мужей, — пробормотала Батиста.

— Венеция — клоака порока!

Вигга снова стащила капюшон, приподняв бровь:

— Это точно?

— Мы туда не молиться едем, — сказал Якоб.

— А если б и молиться, — добавил барон Рикард, — уж наверняка в зачёт идёт молитва, а не место. Ибо, воистину, для Спасительницы и убогая куча навоза была собором.

— Венеция — это гнездо бандитов! Они не лучше сицилийцев!

— Хуже, — сказала Солнышко. — Они лучше организованы.

Якоб прикрыл глаза, потирая шрам на переносице.

— Вот почему Венеция — это последнее место, где станут искать принцессу, поддерживаемую Папой. — Он стиснул зубы и развернул лошадь, чтобы ехать дальше.

Брат Диас мог думать только о вони горящей соломы. Об ощущении сапога челобыка на спине. Об убийственном презрении на лице Маркиана. О хрусте костей на зубах чудовищной волчицы, которая теперь весело ехала рядом с ним, отмачивая скверные шутки о дожде. Он не хотел снова испытывать ничего подобного никогда в жизни, и чувствовал, что комок паники в животе вот-вот разразится либо рвотой, либо отчаянным писком о помощи.

— Мы не едем в Венецию! — завопил он. — Я викарий часовни святой Целесообразности, и если вы помните условия связывания…

— Есть одно место сбора паломников, — перебила принцесса Алексия, словно он и вовсе не говорил. — Под Сполето. Каждый день там проходят сотни человек.

— Что вас туда привело? — спросил Бальтазар. — Забота о бессмертной душе?

— Держу пари, — весело проговорила Батиста, — она останавливалась, чтобы обчистить Спасённых.

— Они собираются и идут в Венецию, откуда отплывают в Святую Землю. — Предполагаемая наследница престола Трои не подтвердила обвинения Батисты, но и не отрицала их. — Возьмём рясы. Присоединимся к ним.

— Но это займёт недели! — заорал брат Диас.

— Лучше доставить её в Трою медленно и живой, чем быстро и по частям, — сказал Якоб.

— С этим не поспоришь, — пробормотала Алекс.

— Ваше высочество… — брат Диас выбирал между чтением нотаций и лестью, и в итоге не получилось ни то ни другое. — Её Святейшество выбрала меня не просто так…

— Вас выбрала кардинал Жижка. — Алекс бросила на него удивительно испепеляющий взгляд. — Поскольку знала, что вы сделаете, как велено. Венеция — наименее плохой вариант. — Она цокнула языком и поехала дальше по тропе.

— Иногда, — проворчал Якоб, поворачивая лошадь вслед за ней, — наименее плохой — это лучшее, на что можно надеяться.

— В Святую Землю! — пропела Солнышко и поехала за Алекс и Якобом.

Брат Диас несчастно смотрел им вслед. Полдюжины чудовищ, а добила его принцесса.

— Похоже, наша подопечная весьма своевольна.

— Фактически, это обязательное требование к императрицам, — сказала Батиста, — но разве ты не рад? Что может быть благочестивее паломничества?

— Спасительница милосердная, — выдохнул брат Диас.

Именно отсюда верующие отправлялись в путешествие к гробницам святых, благословенным святыням, освящённым монастырям и соборам Европы. В надежде, что мученики замолвят за них словечко перед Всевышним. Что калеки исцелятся. Что грешникам отпустятся грехи. Что преступники очистятся.

Именно отсюда паломники шли священными братствами, связанные надеждой, что через смиренное страдание и искреннее покаяние они смогут прикоснуться к божественному.

Отсюда.

Этот палаточный город кишел беспорядочными толпами, вонял дымом костров, ладаном, гнилой едой и застарелым дерьмом. Холщовый мегаполис колыхался в море грязи, и мерцающие огоньки фонарей и костров тянулись в сумрачную даль. Теперь они ехали уже не по тропе, но по реке изрытой грязи, усыпанной полузакопанным мусором.

— Грядёт Страшный Суд! — сорванным от проповедей голосом верещал старик с застрявшей телеги и отчаянно рвал на себе волосы. — Может завтра! А может и сегодня! Обратитесь к Богу немедленно, пока не поздно, сволочи!

Брат Диас, сглотнув, не стал встречаться с ним взглядом, и слова старика вскоре утонули среди пьяного гомона, отчаянного хохота, похабных песен, чувственных молитв и раздававшихся тут и там рыданий или яростного рёва. Возле слабого подобия обочины сидел на корточках мужик и равнодушно наблюдал за тем, как они проезжают мимо. Только миновав его, брат Диас понял, что мужик справлял нужду.

— Вы что-то говорили о клоаке порока? — пробормотал барон Рикард, и, подняв брови, посмотрел на группу полураздетых юношей и девушек, неловко переминавшихся у большой палатки, украшенной потрёпанными лентами.

Брат Диас не нашёлся с ответом. Вот она — настоящая клоака порока, и не в грешной Венеции, а в нескольких днях езды от Святого Города, обслуживает слабую плоть тех, кто должен спасать души в святом странствии.

— Похоже, паломники хотят нагрешить побольше перед дорогой, — пробормотала Батиста.

Барона Рикарда это явно немного забавляло, как и практически всё вокруг.

— Чем больше грехов нужно отпускать, тем сильнее возрадуется Господь.

— У меня один вопрос, — пробормотала Вигга, — можно ли мне попробовать?

— Отпущение или грех?

Она показала ему клыки.

— А как получить одно без другого?

Якоб остановил их у лавки, где продавали паломнические рясы. Всего лишь грубые дерюги с капюшонами, но брат Диас решил, что они хотя бы скроют худшие черты его чудовищной паствы. Солнышко по своему обыкновению исчезла, но он невольно подумал, что посреди всего этого карнавала гротеска даже эльф не вызвал бы больших пересудов.

— Тогда за работу. — Батиста перекинула ногу через седло и спрыгнула вниз.

— Найди нам группу, с которой пойдём, — сказал Якоб. — Не слишком большую, не слишком маленькую.

— Ясно, — кивнула она, отворачиваясь.

Он развернул её обратно.

— И чтобы в ней были только здоровые, нам надо попасть в Венецию до Рождества.

— Ясно, — кивнула она, отворачиваясь.

Он снова её вернул.

— И чтобы выдвигались поскорее. Здесь…

Батиста оглянулась и наморщила нос.

— Ясно.

Якоб тихонько похлопал свою лошадь по шее, оглядывая сцены морального разложения.

— Тогда нам лучше продать лошадей.

— Мы до Венеции пойдём пешком? — буркнул брат Диас.

— Это паломничество. — Якоб закряхтел от боли, перекидывая левую ногу через седло, и хмуро посмотрел вниз, на освещённую фонарями грязь, как на старого врага, которого он вряд ли победит. — Все идут пешком.

Блаженное — это натяжка

Каждый шаг представлял собой отдельное маленькое испытание.

Казалось бы, в долгом переходе сильнее всего будут болеть ноги. Это так, но и все обычные болячки никуда не делись. Ломота, покалывание, прострелы. Правое бедро. Левое колено, которое раздавила лошадь в пустыне. Обе лодыжки, само собой. Стопа, на которую обрушилась палица тролля. И, конечно, палец на ноге. О Боже, этот палец.

Но после ежеутреннего ритуала — когда он стонал, пробовал подняться, массировал мышцы, потягивался, хотел умереть, молил о смерти, — а потом мучительно ковылял пару миль, боль ниже пояса утихала до почти терпимой пульсации. Но затем, словно пламя на той чародейской башне, которую они подожгли под Вроцлавом, боль расползалась вверх.

Ныла поясница, верх спины и всё между ними. Постоянная резь под рёбрами от удара топора того шведского гада. Три-четыре разных прострела в шее. Странная судорога под правой рукой, и где-то между лопатками, словно там что-то перекручено, как ни вертись. Болело лёгкое от удара копья Улыбающегося рыцаря — не совсем спереди, но и не сзади. Давало о себе знать только на вдохе. Или на выдохе. Да ещё со скверной остротой новизны болели последние раны, из гостиницы — от стрел и меча. Новые раны всегда болят сильнее, чем заслуживают, пока не становятся обычными. Очередными отсылками к жизни, полной насилия.

Каждый шаг причинял боль, но шаги причиняли боль уже вторую жизнь подряд. И Якоб продолжал шагать. Не обязательно шагать быстро, широко или изящно. Надо просто идти дальше.

Переставляй ноги. Кто-то сказал ему это во время долгого отступления из Рязани. Он был тогда настолько измотан и изранен, что не запомнил, кто. Зато помнил запах. Мерцающее солнце, зависшее над чёрным горизонтом. Жажду и мух. Выжженную степь, тянущуюся в бесконечность. Лица людей, которых оставляли у дороги. Бесконечный ужас, перемалывающий, словно жернова. Внезапную панику, резкую, как вспышка молнии.

Тогда он узнал, кто такие люди. Видел грандиозное предательство, вопиющую глупость, ненасытную жадность, бездонную трусость. Но видел и крошечный героизм, от которого захватывало дух. Разделённая корка хлеба. Надломленный голос в песне. Человек, несущий на спине другого. Человек, отказывающийся, чтобы его несли. Рука на плече и голос: «Переставляй ноги».

На том бесконечном просторе грязи и мучений каждый человек узнавал, кто он такой.

Якоб узнал, кто он такой. И этот гад ему не сильно понравился.

— Ваше преосвященство. — Брат Диас наверняка носом бы землю рыл, если б только мог делать это на ходу.

Епископ Аполлония из Акци, глава их так называемого «Блаженного Братства», улыбалась как женщина, которой никогда не приходилось отчаянно отступать. Она была знаменитым богословом, которой прочили в будущем причисление к лику святых. Якоб не встречал ещё богослова, который решил бы проблему, не созданную им самим. Что же до святости, так он знал четверых, кого после смерти причислили к лику блаженных, и как минимум один из них при жизни был полным дерьмом, и по меньшей мере один — полным безумцем.

— Чему мы обязаны высокой чести вашего визита? — заискивающе спросил брат Диас.

Епископ отмахнулась от его лести.

— Вдалеке от своей епархии я всего лишь смиренная паломница среди многих. — Справедливости ради, помимо серебряного круга веры, она не важничала, и носила ту же грязную дерюгу, что и все. — Я представляюсь всем в этом братстве. И могу сказать по опыту, что в этом путешествии пригодится каждый друг.

— Вы уже ходили в паломничество?

— Для меня это третье.

— Никак не перестанете грешить? — пробормотал Якоб.

— Быть человеком — значит грешить, — мягко ответила епископ. — Грешить и жаждать искупления.

— Аминь! — воскликнул брат Диас. — Аминь, воистину аминь.

А он тот ещё жополиз, но что взять с монаха? Плати человеку, чтобы он трижды в день простирался перед Богом, и вскоре уже он будет пресмыкаться перед всеми.

— Вы явно страдаете. — Выражение лица, с которым епископ Аполлония разглядывала Якоба, можно было назвать лишь тихим сочувствием. — Могу предположить, это боевое ранение?

— Можете предположить несколько, — проворчал Якоб. Он ненавидел сочувствие, поскольку знал, что не заслуживает его.

— Вам стоит посетить святилище святого Стефана, когда будем проходить мимо. Он покровитель воинов.

— И в частности, защитников, — буркнул Якоб. — Я много лет носил его образ. Икону, привинченную с обратной стороны щита.

— Уже не носите?

— Закопал его. — Якоб поморщился. От боли в колене, от воспоминания, или от того и другого. — Вместе с другом. Который больше этого заслуживал.

Епископ Аполлония задумчиво кивнула.

— Это уместно. Стефан был грозным бойцом, но после видения Спасительницы зарыл меч и посвятил себя врачеванию. Известно, что его мощи облегчают боль от ран.

— Боюсь, мои недуги так просто не исцелить.

— Телесные раны меркнут перед душевными.

В этом Якоб сомневался. Борис Дроба уж точно бы не согласился. В толкучке перед воротами Нарвы он получил удар пикой в гениталии. Умирал семь месяцев, и хорошими те месяцы не назовёшь. Но вряд ли конкретно эта история пришлась бы епископу по вкусу. За долгие годы на земле он усвоил, что слова редко лучше молчания. Особенно когда речь заходит о гениталиях. Так что он устало хмыкнул и не стал отвечать.

Епископ Аполлония уже прикрыла глаза рукой от солнца и смотрела назад на дорогу.

— Позвольте спросить, что вы думаете о нашем Блаженном Братстве?

Якобу часто приходилось оценивать численность группы людей — иногда в то время, как они нападали на него с кровожадными воинственными криками — и он полагал, что в этой толпе душ двести. В авангарде, в сопровождении полудюжины солдат и сердитой монахини, лошадь везла передвижную кафедру. Это приспособление, пожалуй, производило на брата Диаса даже бо́льшее впечатление, чем сама епископ.

Дальше шли самые богатые паломники, включая два портрета, которые несли слуги — купчихи из Ананьи и её четвёртого мужа. Видимо, они заботились о своих бессмертных душах, но чуть меньше, чем о своих делах, и потому купили разрешение отправить вместо себя свои подобия. Спасительница говорила, что путь в рай нельзя купить, но большинство соглашалось, что это с её стороны была просто переговорная тактика.

Большую часть братства составляли мелкие фермеры, ремесленники и крестьяне, причём некоторые отправились по причине какого-либо недуга. Пару слепцов вела маленькая девочка. Болезненно худая женщина стонала на носилках. И все покорно молили о чуде в многочисленных святилищах по пути.

Бедняки шли в конце. У них и вьючных животных было меньше, и обувь похуже. Среди них шагало несколько преступников, исполнявших наложенную Церковью епитимию — некоторые в кандалах, а иные с табличками с перечнем их преступлений. Позади волочился длинный хвост попутчиков: нищие и воры, сутенёры и проститутки, торговцы всевозможными пороками — каждую ночь ставили палатку, из которой до рассвета доносились музыка и смех. Был даже тихий ростовщик с ломбардом в фургоне и с несколькими крепкими охранниками. Якоб не сомневался, что это веками проверенный рабочий план. В конце концов, в группе людей, сосредоточенных на прощении, наверняка есть несколько закоренелых грешников.

Что Якоб думал об их Блаженном Братстве? Он думал, что это общество в миниатюре, в котором есть свои могущественные и жалкие, большие надежды и мелкие амбиции, соперничество, привилегии, жадность и эксплуатация, с передвижной кафедрой во главе и походным борделем в хвосте.

— Я думаю, «блаженное» — это натяжка, — сказал он и побрёл дальше. Остановишься слишком надолго, и уже никогда не пойдёшь снова.

Брат Диас с благочестивым осуждением посмотрел на отстающих.

— Здесь присутствуют сомнительные элементы… не могли бы ваши охранники не подгонять их?

— Добродетель заключается в сопротивлении искушению, — сказала епископ, — а не в его отсутствии. И разве униженные и оскорблённые не нуждаются в Божьей благодати так же, как и привилегированные?

— Им определённо намного сложнее её оплачивать, — проворчал Якоб.

Епископ усмехнулась.

— Воин и мыслитель? Эти два качества редко сочетаются. Скажи мне, сын мой, какое прегрешение ты искупаешь?

Примерно на этом этапе Якоб обычно начинал жалеть о своей клятве честности. В своё время она казалась отличной идеей — как убийство графа, женитьба на ведьме или согласие на должность папского палача.

— Ну… — он тянул это слово как можно дольше. — Когда речь заходит об искуплении… сложно остановиться на чём-то одном…

— Ярек не любит об этом говорить. — Алекс дружелюбно положила руку на сгорбленные плечи Якоба, искренне глядя на епископа. — Он из сильных и молчаливых людей. Вечно бередит мысли о своём тёмном прошлом. Может, он сломается и в слезах исповедуется, но я бы не стала на это сильно рассчитывать, а, Ярек?

Якоб поклялся не лгать, но не давал никаких обещаний на тот счёт, если другие будут лгать от его имени. Так что он снова устало хмыкнул и не стал отвечать.

Епископ Аполлония открыла рот, но прежде чем она успела издать звук, Алекс закинула руку на плечи брата Диаса.

— У брата Лопеса особое поручение от Её Святейшества Папы!

— У меня? — пробормотал монах, широко раскрыв глаза.

Алекс кивнула в сторону остальных участников группы.

— Сопровождать этих несчастных приговорённых грешников в паломничестве, дабы привести их к благодати нашей Спасительницы.

— Ах, да. — Брат Диас без энтузиазма глянул на свою паству. — Это поручение.

— Здесь у нас Базиль из Мессины. — Алекс ткнула пальцем в Бальтазара. — Торговец из Сицилии. Насколько мне известно, его главный грех — непомерное самомнение. А ещё он вёл дела с пиратами.

Бальтазар приподнял одну бровь:

— В моей работе иногда приходится иметь дела с сомнительными личностями.

— Меня зовут Рикард, — сказал барон, протягивая руку епископу.

— У него… — Алекс чуть прищурилась. — Проблемы с выпивкой?

Рикард продемонстрировал заострённые зубы:

— Можно и так сказать.

— Какой сильный жест благочестия… — епископ подняла брови, глядя на босые ноги Вигги — на одной вокруг пальцев змеились татуировки с рунами, а на другой отчётливо виднелась надпись «берегись». — Идти босиком по дороге искупления.

— Просто люблю ощущение грязи между пальцами. — Вигга содрогнулась и хихикнула, пошевелив ими — это могло даже показаться милым, если бы Якоб не видел, на что она способна.

— Вигга была викингом, — объяснила Алекс.

— Очевидно, — с презрением на лице прошептал Бальтазар.

— Язычницей.

— Очевидно, — с сожалением на лице прошептал брат Диас.

— Ужасной щитоносной девой, которая совершала набеги на англичан…

— Уж за это никто её не осудит, — заметила епископ.

— …но брат Лопес обратил её ко свету Спасительницы!

— Хвала ему, — пробормотал барон Рикард, закатывая глаза.

— Ну а ты, дитя моё? — спросила Аполлония, гладя на Алекс. — Неужели такой говорунье нечего сказать о себе?

Алекс печально повесила голову.

— Стыдно признать, но я была воровкой, ваше преосвященство.

— Что ж. Сама святая Екатерина была воровкой, пока не отринула всё мирское. Признаваясь в прегрешениях, ты делаешь первый шаг. Быть может, ты и получишь искупление и направишь свои несомненные таланты на высшие цели.

Алекс благочестиво захлопала ресницами.

— Кто же не мечтает об этом?

— Мне всегда казалось, что надежда — первейшая из Двенадцати Добродетелей.

— Из которой проистекают все остальные, — кивнул брат Диас.

— Обращать к благодати настолько пропащие души… — Епископ положила руку ему на плечо. — Поистине, брат Лопес, вы творите дело Божье.

— Пытаюсь, ваше преосвященство. — Брат Диас возвёл очи горе. — Жаль, Он не облегчает задачу.

— Есть ли ценность в лёгких победах? Дело, пожалуй, идёт к обеду. Надо остановиться на полуденную молитву. — И она повела брата Диаса в голову колонны. — Может, вы прочтёте отрывок нашей добродетельной пастве? Например, об Ионе и драконе?

— Это мой любимый!

Вигга смотрела, как они уходят, задумчиво почёсывая ногтями шею.

— Мне нравится, как звучит «щитоносная дева».

— «Щитоносная дева», я тебя умоляю, — фыркнул барон. — Скорее уж «сука с топором».

Вигга ухмыльнулась.

— «Сука с топором» мне нравится ещё больше.

— Брат Диас, похоже, сильно увлёкся епископшей, — сказала Алекс, глядя, как тот с важным видом вышагивает возле неё.

— Вряд ли она с ним поебётся, — сказала Вигга.

Бальтазар надавил на переносицу.

— Не всё сводится к ебле.

— Разумеется. — Вигга весело шмыгнула носом и сплюнула соплю в грязь. — Лишь три четверти всего.

— Надеюсь, это не закончится слезами, — сказала Алекс.

Якоб прижал большой палец к ноющему плечу и захромал дальше.

— Всё заканчивается слезами, — пробормотал он.

Увидеть Святую Землю

Все постоянно боятся. Вот что нужно себе говорить.

Они могут бояться не того, что и ты. Того, что тебя ни капельки не пугает. Например, высоты, неудачи или желания попи́сать, когда нет возможности. Но все чего-нибудь боятся. А даже если и нет, приятно думать, что боятся. Самые храбрые просто отлично притворяются, а притворство — всего лишь другое название для лжи. А уж по части лжи Алекс всегда была среди лучших. Кого ни спроси.

Так что она направилась прямиком туда, где меньше всего хотела сидеть. Сунула одну ногу между Виггой и Батистой, опустила задницу на узкую полоску освещённого бревна и втиснула между ними плечи.

Она надеялась, что они подвинутся, но бревно было короткое. Батиста не могла сдвинуться, не свалившись, а Вигга не пошевелилась ни на йоту. С тем же успехом можно было толкать дерево. Горячее, липкое дерево, покрытое предупреждениями и пахнущее мочой.

Вот куда заводит храбрость. Застряла, словно пробка в бутылке, между самой опытной женщиной Европы и настоящим скандинавским оборотнем.

Батиста, приподняв чёрную бровь, свысока посмотрела на Алекс — как пастух на овцу, которую собирается продать на мясо:

— Прошу, ваше высочество, присоединяйтесь.

— Уже, — сказала Алекс, набирая полный рот похлёбки, чтобы притвориться, будто она не только храбрая, но ей тут ещё и удобно. А затем едва увернулась от ленивого взмаха руки Вигги в темноту. От руки-то уклонилась ловко, но чуть не слетела с бревна из-за вони волосатой подмышки.

— И куда, блядь, они все прутся? — спросила Вигга, разглядывая другие костры, кучки других паломников, другие страхи.

— Большинство на Кипр, — сказал брат Диас, который даже не притворялся храбрым и устроился на мокром, но просторном участке торфа между Батистой и бароном Рикардом. — В базилику святой Жюстины Оптимистки. Они собираются подняться на четыреста четырнадцать ступеней колокольни и прикоснуться к огромным колоколам, которые были отлиты из доспехов праведных солдат Первого священного похода. И, говорят, что с её крыши в очень ясный день можно увидеть Святую Землю.

— Ты доедать будешь? — спросила Вигга, и её зубастая улыбка оказалась в паре дюймов от носа Алекс. То ли из-за запаха, то ли из-за близости покрытого татуировками тела, то ли из-за зубов, то ли из-за воспоминания о том, что эти самые зубы сделали с головой Маркиана — Алекс невольно подумала, что притворяться героем хорошо, но честные трусы, скорее всего, проживут дольше.

Все постоянно боятся. Она подумала о том, чего может бояться оборотень, и решила, что лучше ей не знать. И очень крепко вцепилась в миску.

— Буду, — пискнула она.

— Хм. — Вигга выпятила нижнюю губу, по центру которой до ямочки на покрытом шрамами подбородке была вытатуирована полоска рун, и принялась вылизывать свою миску потрясающе длинным языком. — Если они хотят в Святую Землю… — она повернула миску, снова облизала и швырнула в кусты. — Почему бы им не отправиться в Святую Землю?

— Ну… — брат Диас даже перестал ковырять свою еду и в ярости уставился на оборотня. — Есть маленькая проблемка: уже больше ста лет, к ужасу всех здравомыслящих людей Европы, Святая Земля кишит эльфами.

— Хм, — хмыкнула Вигга, словно нашествие эльфов относилось к тем вещам, которые она попробовала, но твёрдого мнения о них не составила.

— Виггу Улласдоттр никто не посмеет назвать здравомыслящей, — пробормотал барон Рикард. — Или не здравомыслящей. И уж тем более человеком.

— Мы говорим о величайшей катастрофе наших дней! — воскликнул брат Диас.

— Там жёсткая конкуренция, — сказала Батиста. — Я принимала участие в нескольких катастрофах, которые ей ничем не уступают.

Якоб что-то неохотно буркнул в знак согласия.

— Святая Земля. Тупая Земля. — Вигга дико отмахнулась, едва не попав ложкой по лицу Алекс. — Там же, вроде, один песок? Я-то язычница.

— Ой, да ладно, — фыркнул барон. — Называть тебя язычницей — оскорбление для настоящих язычников. Ты не веришь ни во что, помимо своей манды.

— Моя манда — это лучший символ веры! — рыкнула Вигга, брызнув слюной на костёр, отчего Алекс вздрогнула.

— Нельзя отрицать, что она существует, — пробормотала Батиста.

— И любой, у кого не заложен нос, отлично о ней осведомлён, — протянул барон. — А уж собаки-то чуют её за полмили, если не больше.

— Моя манда принесла миру больше добра, чем любой известный мне святой! — Вигга пошевелила бровями, глядя на брата Диаса. — Одно слово, и она сотворит для тебя чудо.

— Пожалуйста, — монах нервно улыбнулся в сторону группы паломников, хмуро зыркавших от ближайшего костра, — можно поменьше упоминаний манды, какой бы чудесной она ни была? Смысл в том, что эльфы не умеют плавать…

— Умеют, — сказал Якоб.

— Охеренно умеют, — сказала Вигга. — Я видела, как плавает Солнышко, и это чудесно. Когда она плавает, рыбы за ней косяком выстраиваются, в надежде получить урок. Ты доедать будешь? — чтобы с надеждой взглянуть на миску Бальтазара, она вскочила, отчего всё бревно заходило ходуном, и Алекс пришлось схватиться за Батисту, чтобы не упасть.

Бальтазар с отвращением покачал головой.

— Косяк рыб, ну конечно. — И он бросил Вигге миску, которую та поймала на лету.

Брат Диас обеими руками сжал виски.

— Мы ушли далеко от сути!

— В нашей компании вы к этому привыкните, — сказал барон Рикард. — Суть станет таким далёким воспоминанием, что вы будете задумываться, существовала ли она вообще, или это был мираж, мельком увиденный во сне.

— А была какая-то суть? — проворчала Вигга, шаря в костре босой ногой и даже не замечая этого. Потом она плюхнулась обратно на бревно, и то опять дёрнулось.

— Суть, — рявкнул брат Диас, — в том, что с колокольни святой Жюстины Оптимистки изредка можно увидеть Святую Землю. С тех пор, как эльфы захватили Алеппо, ближе к ней не подобраться.

— Они там кишат, — проворчал Якоб. — Церковь учит, что эльфы нечистые.

— Официальная доктрина гласит, что эльфы не чистые и не нечистые. У них нет души. Они животные, как гоблины или тролли.

— Тролль у нас однажды был, — сказал барон Рикард.

— О Господи, да. — Батиста наморщила нос. — Такой говнюк.

— И что с ним стало? — спросила Алекс.

— Вигга его убила.

— Говнюк, — прорычала Вигга, взмахнув ложкой и забрызгав похлёбкой рясу Бальтазара.

— Гоблинша у нас тоже была, — улыбнулась Батиста. — Помнишь?

— Ирис. — Барон улыбнулся, глядя на огонь, и в его глазах сияло отражённое пламя. — Она отлично шутила.

— Угар! — сказала Вигга, широко ухмыльнувшись.

— Что с ней стало? — спросил Бальтазар, стряхивая кусок похлёбки с рясы.

Батиста вздохнула.

— Вигга её убила.

— Я по ней скучаю, — сказала Вигга, и по её щекам прокатились две крупные слезинки. Потом она шмыгнула носом и сунула в рот очередную ложку похлёбки.

— А эльфы… правда настолько плохие? — спросила Алекс. — В смысле, я встречала кучу людей, и многие из них были ужасны.

— Хм, — хмыкнула Вигга, кивая головой.

— Не скажу, что большинство… — Алекс подумала и добавила, — хотя, может, и большинство. А эльфа я встречала только одного… — брат Диас шумно прокашлялся, кивая на остальные костры, и Алекс наклонилась вперёд и зашептала: — я встречала только одну эльфийку, и, честно говоря, она вроде милая.

— Хм-м, — хмыкнула Вигга, снова кивая.

— Не скажу, что самая милая здесь… — Алекс окинула взглядом компанию. — Но знаете… — и она неловко замолчала.

— Ну? — барон Рикард посмотрел на Якоба. — Правда ли эльфы настолько плохие?

Старый рыцарь так долго смотрел в огонь, что удивительно было, когда он снова заговорил:

— Я сражался во Втором священном походе.

Брат Диас фыркнул.

— Это было, небось, полтора века назад!

— Чуть больше, — сказал Якоб. — После снятия осады Трои, мы отбили Акру. Она не выглядела, как разграбленный город. Ничего не разрушили, ничего не спалили. Чище, чем до прихода эльфов. — Он разглядывал пламя, и беспощадные тени заливали впадины на его покрытом шрамами лице. — Но никаких людей. Вильгельм Рыжий привёл нас в собор. Помню, как я посмотрел вверх и увидел чащу цепей, а на них висели сотни трупов. Они превратили собор в скотобойню. Я имею в виду, буквально. Никакой крови. Никакой жестокости. Всё было чисто, спокойно и… эффективно. Никакой ненависти. Как у мясника к корове. — Якоб тяжело вздохнул. — Мы слышали, эльфы отправили некоторых горожан на восток. На развод, наверное. Или на откорм. В подарок, в рабство, кто знает? Ни один не вернулся и не рассказал. Но большинство они съели.

— Убереги нас Спасительница, — прошептал брат Диас, осеняя грудь знаком круга.

— С учётом того, какие эльфы тощие, — барон задумчиво посмотрел на звёзды, — аппетит у них ненасытный.

— Для эльфов это святая задача. — Якоб поднял покрытые шрамами брови. — Съесть нас. Праведная миссия. Поглотить всё человечество.

Опустилась тишина.

— Итак… думаю, можно сказать, что Солнышко одна из лучших, — сказала Батиста.

Алекс поставила свою миску.

— У меня аппетит пропал.

— Магия! — Вигга выхватила миску и стала закидывать остатки в рот. — Так значит, они пиздуют на Мальту…

— На Кипр.

— … и в эту церковь…

— В базилику.

— … и поднимаются на башню святого Жюстина…

— На колокольню Жюстины.

— … и, ну… вы понимаете… — Вигга ухмыльнулась, блеснув заострёнными зубами, — трогают его бубенцы. Что потом?

— Потом… ну… — брат Диас пытался подобрать слова и немножечко поник. — Они возвращаются.

Вигга уставилась на него поверх костра.

— Чё?

— Они возвращаются. Очищенные от грехов.

Снова повисла тишина, пока все переваривали это.

Барон Рикард чуть задумчиво смотрел в огонь.

— Эх, если бы вампирам было так легко получить искупление, — прошептал он.

Все постоянно боятся. Алекс задумалась, чего могут бояться вампиры.

И решила, что лучше ей не знать.

Чем можно пожертвовать

Бальтазар уже не понимал, зачем обходить лужи. Сапоги промокли насквозь, и каждый шаг сопровождался мокрым хлюпаньем. Отвратительная ряса из мешковины забрызгалась грязью по пояс. Паломническая одежда, как и всё, что производит Церковь, являлась функционально бесполезной и эстетически несостоятельной, и в качестве дополнительного унижения в ней Бальтазар выглядел фундаментально так же, как и все остальные — а именно это недоразумение он с самого детства жаждал исправить. Вспоминая свою комнату, полную изумительных облачений, с пентаграммами, вышитыми драгоценными металлами — о, а тот фартук со множеством маленьких зеркал для отражения демонических сил! — он едва сдерживал слёзы. Впрочем, с тех самых пор, как его осудили за такие преступления, как творчество, свободомыслие и расширение горизонтов человеческих познаний, слёзы он едва сдерживал почти на постоянной основе.

Разумеется, заплачь он, никто бы и не заметил. Во-первых, потому что на серпантинных тропах, по которым так называемое Блаженное Братство взбиралось в горы, было полно вероломных обрывов, что требовало неотрывного внимания. Во-вторых, потому что его вынужденные спутники из часовни святой Целесообразности были сборищем самовлюблённых монстров-мизантропов, которых волновало только собственное удобство. И в-третьих, потому что его слёзы немедленно смыл бы дождик, который уже много дней окроплял мрачную процессию паломников, обращая в липкое месиво и без того нетвёрдый путь.

Бальтазар никогда не любил ходить, предпочитая паланкин, если на самом деле нужно было выйти из дома. И молитвы он никогда не причислял к своим главным увлечениям. Разумеется, он верил в Бога, но как маг — и они никогда особенно не ладили. Он так же верил в козлов, но не желал с ними взаимодействовать. Поэтому можно сказать, паломничество он находил довольно утомительным.

На самом деле — если принять во внимание пение, хлопки, грязь, мозоли, самодовольную бесцеремонность, подавляющее лицемерие, грязь, дождь, бесконечные проповеди, ужасающее смешение гимнов с маршами, отвратительные помои из общего котла, грязь, постоянно тревожных, часто оскорбительных и периодически противных спутников, и, разумеется, вечную грязь — это было скорее паломничество в ад, чем в рай.

Унижение! Что он, Бальтазар Шам Ивам Дракси, светило некромантии, оказался в этой процессии слабоумия, в этом безобразном походе из ниоткуда в никуда, в этом невесёлом марше к физическому дискомфорту, духовному разочарованию и интеллектуальному обнищанию. Спереди раздался скорбный звон колокола, приглушённый дождём. Наверное, похоронный звон по его почившим надеждам и мечтам.

— Прибавь шагу, — проворчал Якоб из Торна, хмуро оглянувшись. Его редкие седые волосы липли к серому лицу, покрытому шрамами. Казалось, рыцарь от каждого шага упорно добивается максимума боли, чтобы героически её одолеть.

— Сам прибавляй, бессмертный тупица, — пробормотал Бальтазар, хотя, разумеется, не раньше, чем рыцарь уковылял за пределы слышимости.

— Стоит говорить ещё тише, — прошептал барон Рикард, наклонившись так близко, что Бальтазар чувствовал холод его дыхания, несмотря на горный воздух. — Его ручная эльфийка наверняка где-то среди нас. Пускай одно её ухо подрезано, но она не упускает ничего.

— Мудрый совет, — прошептал Бальтазар, подозрительно оглядываясь. Вампир с каждым днём казался капельку моложе и всё самодовольнее. Теперь он выглядел как холёный и привлекательный аристократ чуть за пятьдесят. На благородном подбородке подтянулась некогда отвисшая кожа. В серебре его бороды стали пробиваться чёрные волосы. — А вы явно потакали своим особым аппетитам.

Барон ухмыльнулся, как наследник, которого застукали с горничной.

— Это настолько очевидно?

— Я заметил характерные следы укусов на шеях нескольких участников братства. К тому же, люди, как правило, не молодеют.

— Ну… — Рикард понизил голос до интимного мурчания. — Я действительно вампир. Пить кровь — это наша сущность. Но, уверяю вас, нынче я очень осторожен, когда обедаю. — В его улыбке мелькнули клыки. — Беру только то, чем можно пожертвовать.

— Себялюбивое оправдание каждого вора, работорговца, вымогателя и тирана на протяжении всей истории.

— Поистине, образцы для подражания на все времена. Не ожидал, что светило такого ремесла станет возражать против капельки… — вампир оглянулся на кучку паломников, с трудом поднимавшихся по тропе позади них, — разумной эксплуатации скота.

— С чего мне возражать, пока я не заметил следов укуса на моей шее?

— О-о, без прямого разрешения я бы никогда не стал питаться тем, кому был формально представлен. Это всё равно как съесть питомца. Как только у них есть имена, это кажется… — Барон основательно содрогнулся. — Таким тупым.

— Значит, ты всё ещё с нами?

Бальтазар хмуро посмотрел вверх и увидел Батисту, которая сидела на обвалившейся стене, покачивая ногой. Паломническую рясу она подпоясала потёртым охотничьим ремнём и дополнила ботфортами с медными пряжками, цепочкой со святыми кругами из разных материалов и шляпой из сложенного обрезка вощёной парусины. По всему смотреться это должно было нелепо, но, к огромному раздражению Бальтазара, Батиста выглядела холёной, как ведьмина кошка. И вроде бы она не прилагала никаких усилий, но всё равно везде оказывалась первой, и вечно с этой проклятой надменной усмешкой, как живое напоминание обо всех его недавних унижениях.

— А ты надеялась, что я поскользнулся и разбился насмерть? — проворчал он.

— Девочка же может помечтать. — Она подняла руку за голову и одним пальцем толкнула шляпу вперёд, направив струю воды с полей прямо ему на рясу.

Бальтазар стиснул зубы, подыскивая ответ. Это её вопиющее хвастовство. Безграничное самовосхваление. Утомительные байки о непревзойдённом опыте. Как только он освободится от проклятого связывания, сразу обеспечит ей опыт, который она не скоро забудет. Она испытает его жестокое возмездие! Суровое взыскание! Он поистине отшлёпает её, перегнув, беспомощную, через колено. А она оглянется через плечо, скорее всего, всё с той же усмешкой и будет умолять его ещё. И они будут щипаться, кусаться и царапаться, как ведьмины кошки во время спаривания, и она будет жарко шептать на ухо его имя, правильно выговаривая каждую букву, и…

— Погоди… — пробормотал он. — Что?

Она насторожилась:

— Что ты имел в виду под «что»?

— Что ты имела в виду под «что»? — слишком громко вскричал он, словно одной громкостью можно было вопиющую бессмыслицу превратить в триумфальную остро́ту. А потом, пока Батиста не ответила, зашагал вверх по тропе к очередной ложной вершине, надеясь, что никто не заметил скованную походку или нежданный румянец на щеках. Он будет хранить молчание. Да. Не заглотит наживку. Это не отступление, а победа через величайшее достоинство. Несмотря ни на какие провокации Бальтазар Шам Ивам Дракси всегда выбирает верный путь!

Который редко заводил его туда, где кто-либо хотел оказаться.

— Очередное чёртово святилище? — простонал он.

Эта святыня, втиснутая в промокшую седловину верхней точки перевала, состояла из приземистой колокольни возле пещеры, которая, скорее всего, использовалась в качестве храма почитателями других богов задолго до появления учения Спасительницы. Можно говорить что угодно про Спасённых, но они были мастерами по части заселиться в чужой дом и притвориться, будто это они его построили. Лгать грешно, если только не делать это достаточно яростно и настойчиво — и в таком случае это уже становится священным писанием.

— Очередное чёртово святилище, — эхом отозвался барон — олицетворение учтивого презрения. — Я бы помолился Господу, чтобы он смилостивился над нами, но боюсь, он мало принимает во внимание просьбы вампиров.

— Боюсь, и к некромантам он так же глух, — проворчал Бальтазар.

— Боюсь, он равно глух ко всем. Будете стоять в очереди, чтобы посмотреть мощи?

Оба расхохотались. Вряд ли стоит говорить, что мир делится на врагов и тех, кого можно использовать. В этой чудовищной компании барон был, возможно, самым опасным чудовищем, но за свою богатую карьеру в магических науках Бальтазар усвоил, что из худших чудовищ часто получаются лучшие союзники.

— Проницательный зритель, посмотрев на одну банку священного праха, вряд ли будет очарован дюжиной других, — заметил он.

— И всё-таки, вижу, вы ещё не покинули наше Блаженное Братство. Правильно ли я понимаю, что вы бросили попытки разорвать связывание Её Святейшества?

— Бросил попытки? — Бальтазар гневно глянул на вампира. — Я не из тех, кто бросает попытки. — И он убрал запястье поглубже в рукав, где инфернальная красная полоса уже не оскорбляла его чувства. — Хотя, должен признать, скрепя сердце… что касается силы связывания Её младенческого Святейшества… возможно, я немного просчитался.

— Кажется, смирение входит в Двенадцать Добродетелей. — Барон Рикард набожно прижал руки к сердцу. — Возможно, наше паломничество уже творит чудеса с вашей бессмертной душой.

— Поверьте мне, я справлюсь с этим заклятьем. — Бальтазар осторожно оглянулся, но никто не слушал. В последнее время никто не слушал. — Мне всего лишь нужны правильные инструменты. Подходящие книги, карты, реагенты, облачение, кольца заклинателя, и так далее. Быть может… посох.

— Мантии, жезлы, волшебные кольца? — барон многозначительно кивнул на трости, священные символы и дерюжные рясы паломников. — Ну, чародей здесь вы…

— Маг.

— …но возникает вопрос, настолько ли велика разница между магией и религией, как хотят верить их адепты?

— Разница, — отрезал Бальтазар, — в том, что магия работает.

— И тем не менее, у нас тут один из самых лучших некромантов Европы, принуждённый папским связыванием участвовать в паломничестве. — Вампир направился к пещере, где очередь верующих уже начала рассасываться. — Пожалуй, всё-таки гляну на мощи одним глазком…

Как угощение

Алекс поставила фонарь на пенёк, расстелила рядом ткань и раскладывала хлеб и сыр, пока не стало выглядеть симпатично.

На самом деле смотрелось жалко. Всего лишь сыр и хлеб, но Алекс уже долго тренировалась раскладывать скудную пищу, чтобы та выглядела, как угощение. В конце концов, Её Святейшество сказала, что они должны хорошо относиться друг к другу, а это как раз похоже на хорошее дело. Ей бы хотелось, чтобы кто-нибудь сделал для неё что-то такое, окажись она одна в лесу.

Для неё никто ничего подобного не делал.

— Бу!

Алекс подпрыгнула. Хотя и ожидала этого. Может, даже, именно потому, что ожидала.

— Чёрт, каждый раз, — пробормотала она, прижав руку к колотящемуся сердцу.

Солнышко прокралась мимо неё к пеньку. «Прокралась» — слишком громко сказано. Кошка на мягких лапках и то шумела бы сильнее.

— Как ты это делаешь? — спросила Алекс.

— Внезапно издаю громкий звук тебе на ухо.

— Не «бу». Как исчезаешь?

— Я задерживаю дыхание… и исчезаю. — Солнышко присела возле пенька, откинула капюшон и окинула взглядом еду. — Целый пир.

— Это сыр и хлеб.

Солнышко длинными пальцами очертила круг над едой и уставилась на неё.

— Но глянь, как оформлено.

— Просто… так уж вышло.

Солнышко взглянула на неё, и Алекс нервно затрепетала, как всегда, если эльфийка смотрела ей прямо в глаза.

— Тогда мне нравится, как вышло. — Она взяла сыр и надкусила передними зубами. Эльфы на витражах всегда пугали ужасными клыками, часто вонзёнными в какого-нибудь святого. Но зубы Солнышка не были похожи на такие, которыми можно обглодать плоть с человеческих костей. Между передними даже виднелась детская щербинка.

— И как тебе? — спросила Алекс.

— Сыровато.

— Это плохо?

— Для многих вещей было бы плохо, но для сыра — самое то.

Алекс смотрела, как она ест. В её точных и быстрых движениях было что-то завораживающее. Может, таращиться и невежливо, но манеры Алекс всегда были далеко не лучшими, и Солнышко, наверное, привыкла, что на неё пялятся. Она же играла главную роль в шоу уродцев, не так ли?

— А Бальтазару не понравилось, — сказала Алекс, когда тишина уже начала давить. — Наверное, счёл, что это его недостойно. Он всё считает недостойным. — И Алекс уж точно. Он смотрел на неё, как на кусок дерьма. Но она действительно кусок дерьма, кого ни спроси.

— Он станет менее привередливым, — сказала Солнышко.

— Это вряд ли.

— Тогда сильнее проголодается.

— Думаю, он что-то замышляет.

— Все что-то замышляют.

— Он учит меня истории Трои.

Солнышко посмотрела на неё. И снова, тот лёгкий трепет.

— И как же такое случилось?

— Я спросила об этом месте, и Батиста вызвалась рассказать, но Бальтазар заявил, что не вынесет такого. По его словам, он знает всё об империи Востока. По его словам, он знает всё обо всём. Он говорит на двенадцати языках. По его словам.

— Это хорошо.

— Да?

— Можешь выучить двенадцать способов, как послать его нахуй.

Алекс фыркнула от смеха, а потом не смогла понять по лицу Солнышка, была ли это шутка, и умолкла.

— Якоб считает, что мне следует знать о Трое. Хотя бы немного. Если я собираюсь…

— Сидеть на Змеином престоле?

— М-м-м. — Это было на самом верху растущего списка того, о чём Алекс не хотела думать. Вместе с запахом горелой плоти в гостинице. С тем, как хлестала кровь из дыры в животе того гвардейца. Со звуком, который издал Маркиан, когда на его голове сомкнулись челюсти волчицы…

Дунул прохладный ветер, и Алекс обхватила себя руками. Она скучала по герцогу Михаилу. Она его почти не знала, и он был её лучшим другом. Чувствовала себя с ним так, будто она не кусок дерьма. Или не всегда им будет, а такая мысль приятна. Хоть и ошибочна.

— Может, тебе вернуться к остальным? — спросила Солнышко.

Алекс встала и вытерла глаза, притворившись, что в них что-то попало.

— Я тебя достала.

— Нет. Показалось, что это я тебя достала. — Солнышко разломила кусок хлеба и протянула ей. — Останься.

— Спасибо. — Алекс взяла хлеб и опустилась обратно на пенёк. — Вигга с бароном только и делают, что ругаются.

— Это похоже на них.

— Батиста с Бальтазаром пытаются перебахвалить друг друга, а Якоб только хмуро смотрит в темноту.

— Якоб хороший человек.

— Да?

— Я знавала отвратительных людей, так что я, наверное, не лучший судья. Но думаю, Якоб умер бы за тебя. Если б мог.

От этого Алекс легче не стало.

— Надеюсь, в этом путешествии больше никому умирать не придётся, — сказала она, а потом добавила шёпотом: — особенно мне.

— Надежда не помешает.

— Но и не поможет?

Солнышко лишь приподняла белые брови и куснула сыр своими удивительно обычными, щербатыми зубами.

— В любом случае лагерь по большей части пуст, — сказала Алекс. — Все отправились на вечернюю молитву в какой-то монастырь. Говорят, священное место в Романье. Там на большой доске снаружи висит список всех чудес, которые случились в этом месте.

— Есть что-нибудь смачное?

Алекс пожала плечами.

— Не знаю. Не умею читать. Зато умею считать, и список большой. Похоже, у них там ступня святого Варфоломея. Та самая нога, которой он первой ступил в Святой Город. Видимо, его объявили еретиком, но он вернулся под благодать Спасительницы. Так что надежда есть для каждого. Видимо.

— Даже для эльфов?

— Ну… нет, для них-то вряд ли. Брат Диас говорит, что у эльфов нет души, так что… Церковь на самом деле… не очень-то любит эльфов. По моему опыту.

— По моему — тоже, — сказала Солнышко. — И ты не захотела посмотреть?

— На что? На ногу? — Алекс пожала плечами. — Думаю, ступня одного мертвеца ничем не отличается от других. И там надо платить.

— Просто чтобы посмотреть?

— А за дополнительную плату можно потрогать его раку. А доплатишь ещё, и дадут попить из какого-то святого источника. Вода пошла из земли там, где её коснулась его ступня.

Гладкий лоб Солнышка чуть наморщился.

— Платишь, чтобы попить воды, в которой побывала нога мертвеца?

— И ещё дают значок.

— Зачем?

Алекс снова пожала плечами.

— Говорить, что ты святее других, наверное. Прицепи имя святого, и паломники заплатят за всё. Отличное вымогательство, надо только пролезть в это дело. Отыщи хорошую реликвию, которую подпишут папские инспекторы, и тебя забросают деньгами.

— Тебе бы такое понравилось?

Алекс снова пожала плечами.

— Наверное, забросать могут и чем похуже.

Опустилась тишина. Ухнула сова. Шум лагеря остался далеко в ночи. Снова подул ветер, качнув листья.

— Тебе не бывает… одиноко? — спросила Алекс. — Здесь? Совсем одной?

Солнышко посмотрела в небо. В просвет в облаках, где виднелись звёзды.

— С чего бы?

— Мне не очень-то нравятся люди, и я им точно не очень-то нравлюсь, но… мне они вроде как нужны.

— А по кому мне скучать?

Алекс перебрала в уме их группу. Монах-неженка. Напыщенный маг. Придирчивый вампир. Угрюмый рыцарь. Татуированная женщина, которая в любой миг может устроить резню. Уже на середине списка она очень сильно пожала плечами.

— По мне?

— Но ты же здесь.

Алекс закуталась в паломническую рясу. Неудобную, не согревавшую, но бывало и хуже.

— Я рада вот так поболтать, — сказала она.

Чиста не чиста

— Сюда, — сказала Вигга, шагая в сторону реки.

— Точно, — пискнула Алекс, стараясь не отставать. Ей приходилось делать по три шага на каждый шаг Вигги — и оттого, что она была мелкой худышкой, и оттого, что каждым шагом будто извинялась за что-то.

Вигга не извинялась. Никогда не извинялась, даже до укуса. Ей нравилось ходить. Чувствовать, как грязь прижимается к подошвам ног, словно приветствует. Якоб говорил что-то насчёт инкогнито, и, видимо, речь шла о ком-то незаметном, но Вигга такого не знала. Скрытность — это для Солнышка, ведь она тонкая, как проволока. И для Батисты — она бы и в замочную скважину пролезла. И даже для Алекс, ведь она ни на кого не похожа, и потому её можно запросто не заметить, когда она прямо перед носом.

Но это не для Вигги. Не шили маскировочных костюмов её размера. Так что она скинула капюшон, вытряхнула волосы и распрямилась в полный рост. Если какой-то хуй захочет, чтобы она съёжилась, так пусть попробует её заставить, и посмотрим, что получится.

Конечно, люди глазели. «Какая огромная женщина», наверное, думали они, и были правы. И что?

«Чего стыдиться?» — вечно говорила её мать. Если ты не нравишься людям, то это их проблема, нечего из-за этого страдать. «Нахуй их», — вечно говорила она. «Куче народу захочется, чтобы ты страдала, и нечего этим гадам помогать». Им ни разу не удалось заставить мать Вигги опустить глаза, а они, видит Один, старались. Так что Вигга тоже глаза не опускала. Ни перед кем.

— Нахуй их, — сказала она.

— Кого? — спросила Алекс.

— Ой. — Вигга забыла, что она тут. — Всех. Нахуй их. Это мой… как там?

— Принцип?

— Девиз, — сказала Вигга и нахмурилась. Ей хотелось пить. Она ткнула пальцем в грудь. Будто жажда — это тварь, которая живёт где-то там, зудит и грызёт изнутри. — Надо попить.

— Ты только что пила, — сказала Алекс, снова догоняя её. — И выпила всю нашу воду.

— Это было тогда. — Вигга редко думала о прошлом. Прошлое — как ореховая скорлупа. Вот расколешь, и какой дальше от неё прок? Выброси и иди себе дальше, зачем эту херню копить? А ещё её память была дырявой, и выудить оттуда что-либо, кроме смутных впечатлений глубже недели назад, всегда казалось тяжким трудом. Скукота ёбаная. У Вигги на это не хватало терпения. Терпения никогда не было, даже до укуса.

«К чему переживать?» — говаривала её мать. Наверное, когда улыбалась и заплетала волосы Вигги. От этой мысли Вигга улыбнулась. Запустила пальцы в волосы, пытаясь вспомнить, каково это. Прикосновение к коже. Чувство, что о тебе заботятся. Крики чаек в порту и запах рыбы. Разве она только что не думала, как редко думает о прошлом? И вот уже снова о нём думает. Может, она постоянно вспоминала, только забывала об этом.

Вигга снова нахмурилась. Ну вот, теперь она немного запуталась.

— Всё в порядке? — спросила Алекс.

— А что такое?

— Почему мы остановились?

— А-а. Точно. — Вигга пошла дальше. Ей нравилось ходить. — Что там я говорила?

— Ты ничего не говорила.

— А-а. Точно. А я о чём-то думала?

— Откуда мне знать?

— А-а. Точно. Жарко, да?

— Не особо.

— Хм. — Вигга вытерла пот из ямочки у основания горла. Вечно он почему-то там скапливался. — Мне пить хочется.

— Ты говорила.

— Да? Надо набрать воды.

— За ней… мы и пошли.

— А! Вот почему река. Тогда хорошо. Отлично. Надо взять ведро.

Алекс подняла брови, опустила глаза, и Вигга проследила за её взглядом.

— А-а. — Ведро она держала в руке.

— Его нам Якоб дал.

— Верно. Якоб очень практичный. — В гостинице он проследил, чтобы со всех трупов собрали монеты, кольца и что там ещё. Поэтому теперь можно было покупать еду, одеяла и всё такое. Вигге-то одеяла ни к чему. Ей было жарко. Жарко, как в горниле у Броккра и Эйтри. Погоде Виггу не заморозить. Она бы, скорее всего, ушла, бросив всю добычу. Но Якоб думал наперёд. Продумывал всё до мелочей. У Вигги была беда с мелочами. И всегда, ещё до укуса. «Вигга, с мелочами у тебя беда», — говаривала мать.

— Хорошо, — сказала она. — Деньги всё сглаживают. Без них ничего не купишь. Только в долги влезешь.

— Поверь, я знаю. Оставила за собой пару долгов…

— Надо отлить. — И Вигга задрала свою глупую чёртову накидку, сошла с тропы и присела в траве.

Алекс удивлённо моргнула.

— Ты собираешься просто… — Вигга уже стягивала штаны. — Ну, разумеется.

Пара паломников, направлявшихся к реке, уставились на неё.

— Привет! — крикнула Вигга, но те поспешили дальше. — И что им под хвост попало?

— Уж и не знаю, — пробормотала Алекс, почёсывая затылок. — Может, ты…

— И… да-а-а. Ха! Не стой ниже меня, смоет! Как когда сыновья Бора убили Имира! Вот это поток, целая река!

— Ага. — Алекс, прищурившись, смотрела на горизонт. — Настоящий фонтан. Вся та вода окупилась.

— А я и не сомневалась! — Вигга, передёрнувшись, выдавила последние капли, потрясла задницей, натянула штаны и пошла дальше, а Алекс поскакала следом. Чего тянуть-то?

— Ты ведро забыла!

— Ага, но глянь-ка, ты его захватила. — Вигга хлопнула Алекс по спине, чуть не сбив с ног, и пришлось хватать её за плечи, чтобы та не упала.

Папа попросила присмотреть за принцессой Алексией, а Вигга любила Папу. Такая веселушка! Они всё время болтали о том, о сём. Вигга в это время обычно была в клетке, но она ведь большую часть времени сидела в клетке, и, стоило признать, не без причины. Они друг друга понимали. Наверное, оттого, что обе скучали по матерям. Её Святейшество попросила присмотреть за принцессой Алексией, поэтому Вигга решила, что Алекс ей нравится. Если присматриваешь за кем-то, какой смысл его не любить? Всё будет, как чирей на заднице. А жизнь и так тяжела, и нечего её осложнять ещё сильнее, как вечно говорил Хальфдан. Перед тем, как Вигга его убила.

«Не заглядывай слишком далеко». Так говорил Олаф. Перед тем, как Вигга и его убила. Или она убила его первым? Порядок скрылся в тумане. Пожалуй, и слишком далеко назад лучше не заглядывать. Особенно когда память такая дырявая, как у Вигги, и в ней столько ужасного дерьма. Следующий вздох, следующий шаг, следующая жратва, следующий перепихон. Бери от каждой секунды всё, что сможешь, а потом отпускай их. Не храни скорлупу. Иди налегке, словно ветер, стряхни грязь обид и сожалений. Оставайся чистой.

— Вигга?

И Вигга поняла, что снова остановилась. Просто стоит и смотрит в землю.

— Чё?

— Нам не надо… — Алекс оглянулась по сторонам. — Привлекать внимание.

— Я не виновата, что я привлекательная женщина.

— Якоб сказал…

— Якоб нормальный, — сказала она, снова зашагав. — Можешь ему доверять. У него эти клятвы и всё такое. Он как скала. Не очень-то гибкий, но что сказал, то и сделал. Конечно, кровавое прошлое и всё такое, но мы здесь не за наши добродетели. Разве что кроме брата Как-его-там.

— Диаса.

— Да? Священники любят быть добродетельными. Или, по крайней мере, притворяться. Во всяком случае, любят, чтобы другие притворялись. — Она остановилась и прорычала: — Но нахуй этого гада Рикарда! От него, блядь, воняет, чуешь? Какая злобная вонь! Мёртвая, неправильная, гнилая старая кровь. — Поняв, что стоит над Алекс и брызжет слюной ей в лицо, Вигга шагнула назад и попыталась улыбнуться, что сложно, когда в грудной клетке колотится и скребётся. — Но знаешь, можно ненавидеть соседа по лодке, и всё равно грести с ним в одну сторону. — Она взяла ведро из вялой руки Алекс и снова пошла к реке.

Так говорил Эрик. Она убила его? Или он из тех, кому удалось сбежать? Сейчас уже сложно вспомнить, всё как в тумане, только намёки, шёпот, кусочки и обрывки. Сделай вдох, разожми кулак, пускай ошибки высыплются, как скорлупа, и… вот! Ты чиста.

— В конце концов, взгляни на меня. Скольких я убила? — и Вигга рассмеялась, положив руку на плечи Алекс. — Кучи. Представь, если сложить из них холм, гору, то она закроет солнце. — И Вигга снова рассмеялась, но сама услышала, что смех получился надтреснутым, словно вот-вот мог стать криком. Она забеспокоилась, что просыпается волчица. Чувствовала, как цокают лапы, вверх-вниз, внутри клетки из рёбер, как она крадётся и пускает слюни, как скулит, чтобы её выпустили.

— Зачем считать, когда прошло уже столько времени? И если ты уже по уши в крови, то не всё ли равно? — Вигга поняла, что из глаз текут слёзы, вытерла их, а потом снова рассмеялась, и на этот раз вышло куда лучше. Надо всё прохохотать. Скорлупа. Притворись, что ты чиста.

А вот и берег реки, и деревья на другом берегу купаются в солнце, и свет блестит на воде, и мелкие мушки порхают в холодном утреннем воздухе. Вигга резко вдохнула носом, выдохнула, и всё оказалось не так уж и плохо. Ниже по течению на мелководье стояли кольцом женщины — все лицами наружу в мокрых рубахах, пока одна или две мылись в центре.

Вигга пихнула Алекс локтем.

— Глянь-ка туда. Разве не Бог создал вашу манду? — крикнула она им. — Он-то знает, что у вас там, а остальные догадаются! — она бросила ведро и принялась вылезать из своей накидки. — Я покажу им, как надо…

— Но ведь все увидят, ну… — Алекс уставилась на руки Вигги, и она перевернула их, увидев отметины на тыльной стороне ладоней.

— А-а. Предупреждения.

Тяжело ощущать себя чистой, когда все преступления накололи на коже. Предупредили мир о ней, навсегда. Сковали её и выжигали волчицу калёным железом. Вигга чувствовала её, как та назойливо клацала зубами и царапала острыми когтями. Она плотно зажмурила глаза и попыталась сделать вдох. Всё прошло, готово, смыто. Не о чем сожалеть. Она помахала руками и убрала их с глаз долой, чтобы не видеть надписей.

— Ты как? — спросила Алекс.

— Нормально. Нормально. Я чиста.

— Чего?

— Как скорлупа.

— Что?

— Ёбаная скорлупа! — прорычала Вигга, брызжа слюной. — Ты чё, блядь, совсем не слушаешь? — и она увидела, как поднялись её руки, словно вот-вот схватят Алекс и разорвут в клочья, и всё волоски на их татуированной коже встали дыбом, жилы напряглись, и, бля, из ногтей показались кончики когтей — пришлось спрятать их за спиной, потому что Алекс сильно побледнела, и кто бы мог её винить.

— Прости, — сказала Вигга. — Мне так жаль, что я накричала. Как грубо. — И она вроде бы улыбнулась и заплакала разом. — Моя мать бы сильно расстроилась. — Она коснулась ладонью щеки Алекс. Обычная человеческая рука с немного обгрызенными ногтями. Если не смотреть на руны, то даже очень нежная. Вигга погладила Алекс по волосам и вытащила оттуда лист. Та при этом выглядела сильно напуганной, но хотя бы одной из них полегчало.

— Ты мне нравишься, Алекс, — сказала Вигга.

— Почему? — спросила Алекс. Что звучало удивительно и даже немного печально, но кто ж поймёт, отчего люди несут всякое?

— Не знаю. Может, потому что ты много ругаешься? И вот ещё что. — Вигга попыталась улыбнуться, но это было тяжело. — Может настать время, когда я скажу тебе убегать от меня. — Она сделала вдох, но казалось, что в груди всё свободное место заполнила волчица. — И если я скажу «беги», тебе придётся бежать. Слышишь меня? Не спорь. Не медли. Потому что папское связывание… связывает меня… но не волчицу. Убегай, и, например, заберись на дерево? Или уезжай на лошади. Или прыгай в колодец.

— В колодец?

— Да. Отличная мысль. — Вигга сделала ещё вдох, и на этот раз ей удалось вдохнуть полной грудью. Волчица съёживалась и уползала. — Уф. — Она почесала шею, похлопала себя по груди и поводила плечами. — Отлично, отлично. — Сделала ещё вдох. — Я чиста.

Неподалёку от берега мужчина, стоя на одном колене, менял колесо фургона. Он возился с осью, откинув капюшон рясы и закатав рукава. Его волосы потемнели от пота, а на предплечьях выступали сухожилия.

Такого не назовёшь красивым, но и Виггу никто красавицей не называл, и тут вопрос не в красоте. А в чём же? В чём-то совершенно ином. Чего никогда не ожидаешь. Было что-то в том, как спокойно он стоял на колене. В том, как смотрел на колесо, словно это целый мир. Что-то в его спокойствии, в его терпении. Вигга почувствовала, как у неё засвербело, и она прижала язык к зубам, утробно зарычала и подумала о том, чтобы подойти. Подумала о том, как свербение перерастёт в зуд, и тогда придётся почесаться.

«Не место и не время», сказал бы Якоб, но он ошибался. Место и время — здесь и сейчас. Так и надо. Выгрызай всё, что можешь, из мира, пока дают, потому что все мы — мясо, все мы — прах, надпись на песке, и вмиг исчезнем. Нельзя откладывать на завтра, поскольку завтра надежды вдруг не осуществятся, завтра будет точно так же, как сегодня. Не место и не время.

Она сделала шаг к мужчине, менявшему колесо, и почувствовала, как кто-то схватил её за руку.

— Вигга?

— А? — она оглянулась. Уже и забыла, что тут Алекс. Не сразу и вспомнила, кто это. — А. Точно. Принцесса. Кто бы мог подумать?

— Только не я, блядь, — сказала Алекс, надувая щёки. — Ты куда собралась?

— Никуда. — Вигга встряхнулась, чтобы перестало свербеть. — Не место и не время, да? О! Речка! — как же она любит плавать! И всегда любила, ещё до укуса. Вода в волосах и всё такое.

Так что она зашагала по берегу и прямо в одежде плюхнулась в воду, почувствовав приятный, холодный поцелуй воды, которую отхлебнула, сплюнула фонтанчиком, рассмеялась, плеснула и снова рассмеялась.

— Ведро! — крикнула с берега Алекс.

— Чего? — она и впрямь увидела ведро, которое уносило течение. Наверное, кто-то обронил. Как неосторожно.

Вигга встала в реке, и вода текла сквозь промокшую одежду. Теперь она снова запуталась.

— Что я там говорила?

Ещё о тех пельмешках

Брат Диас замер, держа перо над бумагой, и посмотрел в сторону города.

По равнине растекалась река, разделяясь на сотни протоков, и неспешно обтекала тысячи островов, усыпанных красными крышами и сшитых стежками мостов из благородного камня или ветхого дерева. Брат Диас различал извилистые веточки причалов в переполненных доках, качающийся лес пришвартованных кораблей, иглы шпилей многочисленных церквей, белый шип колокольни святого Михаила. Солёный ветер то и дело доносил голос города — далёкий гул торговли и ремёсел на фоне яростных криков чаек.

По широкой лагуне курсировали лодки. Далёкие точки оставляли полосы на голубой воде под голубым небом. Брат Диас думал, каких пассажиров и в какие порты они везут. Уж точно не принцесс с чудовищами в Трою. Он тяжело вздохнул. Вдохнул через нос, а выдохнул через рот, как учила мать.

— Так значит, это Венеция?

Над ним, на вершине холма стояла принцесса Алексия, уперев руки в бока, и ветер трепал волосы неприметного цвета над капюшоном её рясы.

— Если только мы совсем не заблудились, — сказал брат Диас, подумав, что уж он-то точно совсем заблудился.

— Симпатичная.

— И это удивительно, с учётом её дурной славы.

— Видимо, не всё то, чем кажется.

— Начинаю это понимать.

— А кому это письмо?

Брат Диас хотел было соврать, но это у него всегда плохо получалось. Даже в юности, потраченной впустую, когда врать приходилось слишком часто.

— Моей матери. Признаюсь, я упомянул не все подробности.

— Сомневаюсь, что вам бы поверили. Сомневаюсь, что поверил бы хоть кто-то из моих знакомых. — И она совершенно не царственно фыркнула. — Принцесса Алексия.

— Вам стоит написать им, сообщить новости.

— Никто не захочет меня слушать. Даже если бы они умели читать. Даже если бы я умела писать.

— Вы не учились?

— А кто бы меня научил?

— Я могу. — Они моргнули, глядя друг на друга, равно удивлённые этим предложением. — В конце концов, я… был… библиотекарем, а та, кто станет… если повезёт… императрицей Трои, должна, наверное, уметь писать?

Она хмуро и с обычной подозрительностью посмотрела на него.

— Я здесь, и вы здесь. — Он глянул на тропу, где вдали показались подсвечники, венчавшие передвижную кафедру. — У нас есть немного времени, пока Блаженное Братство нас не догонит. Почему бы им не воспользоваться?

С осторожностью мыши перед мышеловкой Алекс неохотно уселась на камень. Брат Диас достал из сумки лист бумаги и протянул ей перо.

— Держите свободно, положите на средний палец, вот так. Именно. А теперь окуните в чернила, не слишком глубоко, хорошо. Начертите линию под углом, да, а теперь другую, чтобы они встретились, как гора. Не волнуйтесь, поначалу все ставят кляксы. А теперь третью линию, чтобы соединить те две — посередине, прямую, вот так, и… вот! У вас получилась буква «А». Первая буква вашего имени. Алекс.

Она посмотрела на него, потом на бумагу, потом хихикнула удивительно по-девчачьи.

— Вот так просто?

— Это не магия.

— А как будто магия. — Она снова окунула перо в чернила и попробовала снова, сосредоточенно прикусив язык, и брат Диас улыбнулся. Она вдруг показалась такой юной, и ей был так нужен наставник, и, к своему удивлению, он порадовался, что может помочь. Интересно, когда он чувствовал себя по-настоящему полезным? И чувствовал ли когда-нибудь?

— Ты можешь хоть один день не раздвигать ноги?

Этот самый хриплый голос во всём мире сложно было не узнать. Якоб из Торна ковылял вместе с Виггой и Бальтазаром — вот уж поистине своеобразное трио паломников.

— Не могу, — гордо ответила Вигга. — Когда на меня накатывает, они сами разлетаются в стороны. У меня есть желания, и я отказываюсь их стыдиться.

Брат Диас неуютно поёжился. Помоги ему Господи, у него тоже есть желания. Он-то наивно думал, что в замогильной атмосфере монастыря придушил их, но, оказалось, они лишь задремали, и вот теперь стали просыпаться, и к тому же после долгой спячки ощущались острее, чем когда-либо. Прошлой ночью ему приснилось нечто могучее и татуированное, и он проснулся от яростной твёрдости члена.

— Проще пристыдить ворота, — сказал Бальтазар. — Венеция?

— Венеция. — Алекс протянула перо обратно брату Диасу. — Что случилось?

— Наш оборотень… — Бальтазар поднял священный круг на шее брата Диаса и просунул в него два пальца — жест куда красноречивее любых слов. — Занималась тем, что делают оборотни.

— Опять? — спросил брат Диас, выхватив круг — явно возмущённо, и совершенно не ревниво, и не возбуждённо.

— Этот… — Якоб устало потёр кривую переносицу, — …человек, который…

— Люди. — Вигга дёрнула головой в сторону тропы. — Из хвоста братства. Намного веселее, чем эти остолопы спереди.

— Венеция? — подошла Батиста. Она небрежно закатала рукава паломнической рясы, демонстрируя несколько браслетов. Брат Диас подозревал, что она их выиграла, но не удивился бы, узнав, что тут замешана кража или убийство.

— Венеция. — Алекс гордо подняла бумагу. — Я написала «А».

— Какая красота. А Вигга что натворила?

— Как обычно.

— Опять? — спросила Батиста, и это явно произвело на неё впечатление.

— Эти люди видели… — Якоб махнул рукой на Виггу, под одеждой которой виднелась покрытая рунами ключица, да ещё и немалая часть покрытой рунами груди, — …всё это?

— Было не темно, — прорычала Вигга, — и всё это производит впечатление. — На неутомимый член брата Диаса это действительно производило впечатление: ему пришлось положить сумку на колени и отвести глаза, чтобы никто не заметил. К несчастью, уши было никуда не отвести. — Давайте расскажу…

— А стоит ли Алекс это слушать? — довольно пронзительно спросил он, хотя сильнее волновался о своей бессмертной душе.

— Как можно избрать добродетельную жизнь, — спросила Батиста, набожно сложив руки, — не познав альтернативы?

— Я выросла на улице, — отмахнулась Алекс. — Меня ничем не удивить.

Вигга хрустнула костяшками пальцев:

— А вот на это, блядь, даже не рассчитывай. Значит, высокий мне первым приглянулся, но тут я почуяла коротышку…

— Доброе утро, брат Лопес!

— Ваше преосвященство! — подпрыгнул брат Диас, обрадовавшись, что его отвлекли, хотя и подозревал, что воображение всё равно будет потом весь день дорисовывать подробности.

— Прошу вас, обойдёмся без титулов. — Епископ Аполлония улыбнулась своей смиренной улыбкой, которую брат Диас собирался отрепетировать, как только окажется перед зеркалом. — Они и в кафедральном соборе Акци кажутся неуместными, а здесь тем более. Все мы лишь братья и сестры по вере, жаждущие спасти наши души.

— Прекрасные слова! — брат Диас увёл епископа в сторону, засовывая в сумку писчие принадлежности, и неловко рассмеялся, тщетно пытаясь заглушить стремительно разворачивающуюся историю о сексуальных победах Вигги. — Как и всегда.

— И ваши тоже, сын мой. — Епископ направлялась к передвижной кафедре, которую её охранники как раз отцепляли, чтобы лошади попаслись возле тропы. — Я надеялась, что вы снова поможете мне провести полуденную молитву для нашего Блаженного Братства. Скажем, наставление Спасительницы о Двенадцати Добродетелях.

— Хотел бы я, и сегодня, и всегда, но, мне больно говорить, что мы с моими спутниками вынуждены покинуть Блаженное Братство. — Сойти с пути искупления и отправиться вместе с дьяволами в неведомые бездны порока. — Важное… поистине жизненно необходимое дело зовёт нас.

— Как ни старайся, долг нас настигнет. Ступайте с моим благословлением. — Епископ едва ли не с сожалением изогнула брови. — Все, кроме одной.

— Что вы имеете в виду?

— Принцесса Алексия Пирогенет должна пойти со мной.

Брат Диас натурально почувствовал, как бледнеет, взглянув на Алекс, которая как раз в этот неудачный миг разразилась пронзительным смехом. По крайней мере, напряжение члена как рукой смахнуло.

— Я… но… не… разве… принцесса?

Епископ вздохнула:

— К чему всё это?

Брат Диас понял, как близко все её шесть отлично вооружённых охранников. И даже, можно сказать, окружают.

— Ваше преосвященство…

— Просто епископ Аполлония, прошу вас.

— Я вас умоляю, — и брат Диас попятился к остальным, умиротворяюще подняв руку. Ту же руку, которой совершенно не удалось предотвратить резню в гостинице. — Во имя Спасительницы, неужели мы не можем избежать насилия?

— Я предоставляю вам именно такую возможность, брат Лопес, — спокойно сказала епископ, — или правильнее называть вас брат Диас?

— О, Боже, — прошептал он, начиная думать, что, возможно, не очень-то хорошо разбирается в людях.

— Что происходит? — хмуро спросил Якоб.

— Епископ Аполлония… пожелала, чтобы Алекс… осталась с ней.

Опустилась тяжёлая тишина. Вигга выпрямилась, прищурившись. Алекс побледнела, распахнув глаза. Мало кто заметил бы изменения на каменном лице Якоба из Торна, но, зная его уже несколько самых неприятных недель своей жизни, брат Диас научился различать крошечные отличия в хмуром взгляде, которые говорили о сильном неудовольствии.

— Этого не будет. — И он откинул рясу, обнажив потёртую рукоять меча.

— Боюсь, мне придётся настаивать, — сказала епископ, и её охранники опустили копья, положили на эфесы закованные в броню руки, а один поднял зловещий арбалет. Скорее всего все арбалеты выглядят не очень-то приятно, когда направлены прямо на тебя.

— Прошу… — Брат Диас попытался поднять другую руку, как будто все вокруг, увидев его пустые ладони, не передумали бы хвататься за железо. — Мои спутники — очень опасные люди.

— У меня и свои опасные люди найдутся, — сказала епископ Аполлония.

С другой стороны приближалось около дюжины человек из хвоста братства — все сгорбленные оборванцы, тогда как люди епископа были начищены до блеска и держались прямо. Среди них были ростовщик, три сутенёра, и парень с огромным прыщом на лице, который зарабатывал на жизнь колкой дров для вечерних костров. Позади них шли два громилы ростовщика — один очень высокий, а другой чрезвычайно низкий.

— Ага! — ухмыльнулась им Вигга. — Вернулись за добавкой?

— Думаю, у них на уме другая возня, — сказала Батиста.

— Да будет вам известно, предложена очень большая награда, — сказала её преосвященство. — Троянским герцогом Константом.

— Один из моих ёбаных кузенов, — пробормотала Алекс, выглядывая из-за руки Вигги.

— Деньги? — брат Диас уставился на епископа. Несколько минут назад он считал, что этой женщине суждено стать святой. — Где же ваша вера?

— Пускай золото не пронести на небо, но этим джентльменам, — и епископ Аполлония кивнула на бандитов, которые их окружали, — оно очень поможет, пока они на земле. Разумеется, мои мотивы не столь низменны. Герцог Констант пообещал мне реликвии высшего порядка, которые сейчас хранятся в базилике Ангельского Посещения в Трое. Кусочек того самого колеса, на котором умерла Спасительница. Лоскут её рясы и прядь её волос. — Она приложила руку к священному кругу на своей груди и с набожным самодовольством возвела очи горе. — Эти реликвии принесут славу нашей возлюбленной Церкви.

— Не говоря уже об их хранительнице, — выдохнул брат Диас. — И может даже приведут её в кардинальское кресло? Или вы метите ещё выше?

Епископу Аполлонии не хватило совести даже на виноватый вид.

— Возвращение нашей испорченной Церкви на путь истинный стоит любых жертв. — Она презрительно посмотрела на Алекс. — Вы и правда хотели усадить это хорьковатое существо на престол Востока?

— Хорьковатое? — рявкнула Алекс.

— Отдайте её, и можете просто… вернуться домой.

Брат Диас стоял, разинув рот. Просто… вернуться домой. С самого Святого Города только этого ему и хотелось. Может, от того, как сильно ему этого хотелось, это предложение так сильно его взбесило.

— Подумать только, — выдохнул он, — а я-то видел в вас тот идеал, каким должен быть священник. Возносил вам хвалы в письме. К моей матери! А вы оказались такой мошенницей! Такой дешёвой лицемеркой! Чем брехать с передвижной кафедры во главе нашего священного братства, вас бы отправить в хвост, к остальным блудницам!

— Ой, — фыркнула Вигга.

— Нам поручена священная миссия Её Святейшеством…

— Её Святейшеством? — епископ Аполлония скривила губу. — Кардинал Бок усадила дитя на престол святого Симона! Ваша братия превратила нашу Святую Церковь в посмешище, а Небесный дворец — в позорный свинарник! Лучше уж поросёнок на месте Папы…

— Да как вы смеете! — взревел брат Диас. — Пускай Её Святейшество…

— Неопытна? — предложила Батиста.

— … но она — Мать Церкви! — применительно к десятилетней такое сочетание звучало странно, но эта мысль лишь подбросила дров в костёр праведного гнева. — Она вам не угодила? Какая заносчивость. Какая дерзость. Самодовольная гордыня. Будь вы епископ, кардинал, или король ёбаной Аравии — не вам выбирать Папу. — Он ткнул пальцем в небо. — Этот выбор за Богом!

— Похоже, брат Диас нашёл свои яйца, — прошептала Вигга.

— Дело в том, сын мой, — усмехнулась епископ Аполлония, — что нередко Бога нужно направить в нужную сторону. Братья и сёстры! — вскричала она, обернувшись к тропе.

Брат Диас так увлёкся поучениями, что не заметил, как многие богатые члены братства уже подошли и теперь собирались посмотреть, что тут за шум.

— Среди нас чудовища! — голос епископа звенел чисто, словно колокол к полуденной молитве, а её обвиняющий перст указывал на них. Видимо, не только брат Диас мог вгонять себя в праведный гнев. Более того, он в этом был далеко не лучшим. — Еретики и язычники, отступники и бунтовщики!

— И не скажешь, что она совсем не права, — пробормотала Батиста, сунув одну руку под рясу, а другую заводя за спину.

Один из портретоносцев положил свою картину и достал палку. Большую палку с внушительным набалдашником на конце.

— Мы… очень хорошие! — проговорил брат Диас, но от взгляда на покрытые шрамами, татуированные, хорьковатые рожи спутников, его убеждённость утекла, как святая вода из разбитой купели. — Лучшие…

В нарастающем гуле всё больше людей из братства вливалось в толпу, наседавшую с трёх сторон. Брат Диас увидел, как старуха, с которой он утром весело обсуждал обувь, подняла камень.

— Ну и засада, — буркнул Якоб.

Часовня святой Целесообразности сбилась в кучку с принцессой Алексией в центре. Бальтазар и Батиста встали плечом к плечу, что не казалось хорошим знаком, с учётом их взаимного отвращения.

— Они злоумышленники и беглецы! — крикнула её преосвященство, и толпа ещё плотнее сомкнулась. — Долг каждого паломника — предать их праведному суду нашей Матери Церкви!

— Ещё шаг, и я вас в прах сотру! — и Бальтазар выхватил что-то из-под рясы.

— Фу! — брат Диас перепуганно шагнул назад, тут же понял, что стал ближе к охранникам епископа, вынужденно шагнул в другую сторону, тут же понял, что едва не упал в объятья Вигги, и был вынужден неловко её обходить. Бальтазар держал нечто похожее на отрубленную руку с пятнистой кожей и чёрными ногтями.

— Где ты её взял? — полюбопытствовала Вигга.

— У колдуньи, которой она больше не нужна. — Бальтазар махнул рукой в сторону паломников, как факелом на волков, и та жутким образом ожила, зашевелив пальцами.

— Фу! — разом воскликнули брат Диас и Алекс, отпрянув друг от друга. С почерневших кончиков пальцев пыхнул огонёк и донёсся сильный запах серы.

— Святая Спасительница! — прошептала одна паломница, осеняя себя кругом. — Он колдун! — раздались охи, проклятья и сердитые крики.

— Маг, чёрт возьми! — рявкнул Бальтазар.

Вигга утробно зарычала, глядя, как подходят беднейшие паломники — сначала с любопытством, потом с яростью, и гнев расходился от епископа, словно чума.

— Смотрите! — прогремела она. — Нужны ли ещё доказательства попрания нашей святой Церкви? Кардинал Бок якшается с чудовищами!

— Хотите чудовищ? — Вигга сорвала рясу и отбросила прочь, оставшись в жилетке, и сжала кулаки, отчего на её татуированных руках вздулись мышцы. — Я покажу вам чудовищ.

— Девчонку взять живой, но — ах! — голову епископа за волосы отдёрнули назад, и из ниоткуда появилась Солнышко, прижавшая ей к горлу кривое лезвие кинжала.

Секунду висела бездыханная тишина, в голове брата Диаса почти болезненно стучал пульс, атмосфера наливалась обещанием насилия.

— Солнышко, какой у тебя план? — пробормотал Якоб.

— Ещё не придумала, — буркнула она в ответ.

— Эльф! — крикнул кто-то. — Ёбаный эльф!

— Брось нож! — взвизгнул начальник охраны её преосвященства, довольно опасно размахивая арбалетом.

Взгляд Батисты метался между приближавшимися головорезами, а её руки с блеском стали показались из-под рясы.

— Убить тварь! — верещал паломник, указывая на Солнышко.

— Стойте! — выдохнула епископ, когда нож Солнышка впился ей в горло. — Стойте!

Скромный сапожник, который надеялся излечить свой геморрой, как дубиной размахивал шестом со священным кругом.

— О Боже, — прошептала Алекс, крепко вцепившись в рукав брата Диаса.

— О Боже, — прошептал брат Диас, вцепившись в неё.

Сутенёры, охрана и паломники наседали. Якоб на дюйм вытащил меч из ножен.

— У кого тут хорошее мясо… — шипела Вигга, и слюна капала с её губ, обнаживших удлинившиеся клыки.

Брат Диас зажмурился и отвернул лицо…

— Прошу у всех минуточку внимания!

Он невольно оглянулся. На губах замерла молитва, и рот глупо разинулся.

На передвижной кафедре стоял человек, держась руками за пюпитр. Красивый мужчина под шестьдесят. Он держался с ошеломительным достоинством и осанкой. Мужчина, от которого никто не мог ни на миг отвести изумлённых глаз.

— Меня зовут барон Рикард, — сказал он, смиренно прижав руку к груди. — Я шёл вместе с вами с тех самых пор, как мы собрались под Сполето.

— Шёл! — выдохнул один сутенёр, и топорик выпал из его обмякшей руки, которую он поднял, указывая на барона. — Я узнал его!

— Я не был рождён аристократом. — Тихий голос Рикарда переполняла властность и сильное сострадание. — Титул мне в некотором роде навязали. Моя жена, Лукреция. Этой женщине было… очень сложно отказать.

— Что он делает? — пробормотала Алекс.

— Цыц! — отрезал брат Диас. Он не мог себе позволить пропустить ни вздоха из этой речи. Он знал, что это самые важные слова из всех, что он когда-либо услышит. Паломники все как один повернулись и слушали куда внимательнее, чем проповеди епископа.

— Когда она впервые привезла меня в Кросно, я был… таким наивным. Правда, я был просто красивым дурачком. Хотя тут, возможно, я не вполне честен. Очень красивым дурачком. Думаю, это была поздняя весна, или даже раннее лето… — Барон нахмурился, почесав шею. — Нет! Точно, середина весны — помню, деревья стали покрываться листвой…

— Боже мой, — выдохнул брат Диас. На него снизошло откровение, прозрение, расширяющее разум. Если деревья начинали покрываться листвой… то это действительно была середина весны!

Епископ Аполлония тоже выглядела потрясённой.

— Деревья… в листве. — По её щекам текли слёзы. Солнышко убрала лезвие от её горла и отступила назад. Никто, видимо, не заметил — так всех захватила речь. Один портрет выпал из обессиленных пальцев и плюхнулся в лужу.

— … хотя в той части Польши, разумеется, много и хвойных деревьев. Иногда её называют садом Восточной Европы. Не хотели бы вы отложить оружие, пока я говорю?

Раздался грохот — охранники, головорезы и паломники немедленно избавились от мечей, топоров и ножей. Один сутенёр прыгал на одной ноге, пытаясь вытащить кинжал из сапога. Как только благоговейная речь барона продолжилась, люди начали падать на колени.

— Если честно, замок Лукреции был ветховат. Многие поколения он принадлежал её семье — те обои в столовой, фу — и я собирался привести его в порядок. Немного штукатурки, новая краска, крыши надо было подлатать, вот только они крыли их особым сланцем, который приходилось везти издалека. Да ещё столько мороки с новой люстрой — местные совершенно не желали меняться…

Кто-то потянул брата Диаса за руку, хрипло прошипев: «Пошли», но он тут же вырвался. Теперь он понимал, каково было слушать Спасительницу. Барон Рикард практически затрагивал саму тайну бытия. Все здесь это понимали. Одна женщина — торговка углём из Гроссето — с каждым вздохом издавала стоны, почти как в сексуальном экстазе.

— … моей любимой едой было жаркое с фасолью и сосиской, которое мой отец делал на гусином жире, но очень скоро я полюбил пельмешки, которые обычно готовили в поместье моей жены. — Барон смотрел куда-то далеко за горизонт. Далеко за грани банального и повседневного, на божественное откровение, которое он каким-то образом умудрился втиснуть в земные слова. — Свинина, наверное, с капелькой масла… и лучком… было же время. — Его печальная улыбка пронзила самое сердце, и у брата Диаса перехватило дух. — Когда я ещё жевал.

— Боже милостивый, это правда, — прошептал ростовщик, сложив руки.

— Это истина. — Один сутенёр обмочился и заворожённо стоял, а на его штанах спереди расходилось тёмное пятно. — Единственная истина.

И брат Диас его понимал. Какое это имело значение? Какое значение имело что угодно, кроме следующих слов барона Рикарда?

— Итак, если я безраздельно завладел вашим вниманием… — вампир осмотрел толпу, убеждаясь, что все взгляды прикованы к нему — а они были совершенно точно прикованы, в благоговейном почтении. — И, пожалуй, я действительно… подхожу к сути. — Его борода побелела, и его волосы побелели, а лицо казалось очень морщинистым, но эти глаза… они как будто смотрели прямо в душу брата Диаса. Царила полная тишина. Даже птицы и насекомые молчали. — Вы продолжите свой путь на Кипр, забудете эту речь, забудете меня, определённо забудете эльфа и любые предположения о колдовстве. Забудете, что кто-то вроде меня или моих спутников, или же кто-то, смутно напоминающий принцессу, пусть даже и хорьковатую, когда-либо был участником вашего Блаженного Братства. Да?

По недавно кровожадной толпе прокатилась волна — все страстно закивали головами.

— Да, — задыхалась торговка углём, закатив глаза. — Да, да, да…

— Желаю вам счастливого пути, — сказал барон. — Пусть обрящете вы то, что искали. — Он отвернулся, но сразу повернулся обратно. — Кроме вас, епископ Аполлония.

— Меня? — спросила епископ, по лицу которой всё ещё текли слёзы.

— Всю дорогу до Кипра и обратно вас будет мучить раздражающий зуд в месте, до которого вы не сможете дотянуться.

— Да! — сказала епископ и рухнула на колени в грязь, радостно воздев руки к небесам. — Бог любит меня, да!

— Всем спасибо. — И, вцепившись шишковатыми пальцами в рукоять своей трости, барон спустился вниз — непростая задача в таком почтенном возрасте.

И вот они покинули Блаженное Братство, где большинство так и смотрело на пустую кафедру, другие тупо оглядывались по сторонам, а третьи бесцельно разбредались в разные стороны. Брат Диас, спотыкаясь на длинном склоне, позволил увести себя в сторону Венеции, в пятнистую тень деревьев. Большую часть его мыслей по-прежнему занимали возвышенные чудеса из речи барона.

— Что это было? — спросила Алекс.

— Чары, — процедила Батиста сквозь сжатые губы, держа в одной руке кинжал. — Развеются через часок-другой.

— Надо было дать мне поубивать этих гадов, — сказала Вигга, пнув куст.

— Не всех надо убивать или трахать, — заметил Бальтазар, забросив отрезанную руку в кусты и вытирая ладонь об рясу. — Всё равно уже сгнила. — Он скинул рясу и повесил на куст.

У брата Диаса не было времени на пустую болтовню.

— Это самая глубокая речь из всех, что я когда-либо слышал, — с придыханием сказал он. Брат Диас так отчаянно хотел понять, что даже дёргал барона за рукав. — Барон Рикард, не могли бы вы ещё рассказать о тех пельмешках?

— Может, позже. — Пожилой вампир поморщился, осторожно стряхнув руку брата Диаса. — Я сильно устал.

Никаких улыбок в монастыре

После множества щелчков отпираемых засовов и скрежета открываемых задвижек неулыбчивый привратник со скрипом распахнул огромную дверь, которая сгодилась бы и для за́мка.

Марангон, молчаливый мужик, к которому первой подошла Батиста, без улыбки кивнул в ответ и повёл паству часовни святой Целесообразности через прихожую, где на них по очереди зыркнули два неулыбчивых головореза.

На всех, кроме Солнышка, конечно.

На неё не обращали внимания, потому что она была невидимой.

Ну, не совсем невидимой. Солнышко видела свои руки. Видела свою тень. Но другие не замечали. На самом деле она даже не понимала, почему. И не знала, как у неё это получается.

Она просто задерживала дыхание, и… исчезала.

Солнышко много тренировалась, и потому могла задерживать дыхание очень, очень надолго, даже когда бежала, плыла, или как в тот незабываемый раз, когда висела под потолком колдуна. Но даже она не могла задержать дыхание насовсем, и потому всегда продумывала, где вдохнёт следующий раз, и куда смотрят люди, и где светло и где темно, так что жизнь стала постоянным танцем от угла до шкафа, от куста в тень, под кровать, кому-то за спину, кому-то между ног.

И обычно не в хорошем смысле.

Люди могли её слышать — как Солнышко совершенно точно выяснила, когда преследовала ведьму и упала с крыши на посудную лавку. Поэтому теперь она ходила босиком позади всех, повесив башмаки за шнурки на шею, остерегаясь опасностей и стараясь, чтобы никто не врезался в неё, не ударил дверью или не врезал граблями по зубам, как однажды сделал садовник. Её это сильно разозлило, но сложно было его винить.

Он же её не видел.

Солнышко старалась никого не винить, если это было в её силах. «Вини свет, а не свечу», — как говорила мать Уилтон. Солнышку нравилась мать Уилтон, несмотря на то, что та была напыщенной и англичанкой, а для большинства женщин и то и другое — чёрная метка. Может, она нравилась Солнышку потому, что остальные её терпеть не могли. Так она чувствовала себя особенной. Хотя никакой взаимности не было. Мать Уилтон смотрела на Солнышко, как на грязный пол уборной. А потом она умерла, когда рухнул мост, и им досталась мать Феррара, которая смотрела на Солнышко, как на открытую канализацию.

В этом и урок. Всё всегда может стать ещё хуже.

Прихожая привела в зал с двумя ещё более неулыбчивыми головорезами. Здесь никто особо не улыбался. Солнышко тоже редко улыбалась, стоит отметить. Но по большей части оттого, что её рот в эту сторону не очень-то изгибался. Улыбка на её лице казалась неестественной, и людям не нравилось, когда Солнышко пыталась улыбнуться. От её улыбки они думали, будто она что-то замышляет. Плюс никто не видел её большую часть времени.

А потому улыбки не имели смысла.

Алекс уж точно не улыбалась. Ковыляла, повесив голову, словно и сама пыталась сделаться невидимой. Солнышку нравилась Алекс. В пути она приносила Солнышку еду, что было редкостью, и на самом деле старалась быть приятной, что случалось ещё реже. Солнышку хотелось спросить её, всё ли в порядке, но сейчас это было невозможно, да и наверняка что-нибудь пошло бы не так. Она часами тренировалась перед зеркалом, но её угловатое лицо просто не слушалось, как у остальных. Попытки выглядеть искренней воспринимали за сарказм. Когда она хотела казаться щедрой, выходила надменность. Когда пыталась быть дружелюбной, получалась грязная эльфийская сучка.

«Грязная эльфийская сучка», — скандировали в цирке. Она не видела в этом ничего смешного, но все заходились от смеха. Может, она не понимала какой-то скрытый смысл этой шутки? А её слова никого не веселили, только пугали или оскорбляли. Однажды в цирке она вышла и рассказала анекдот, и все пришли в ярость. «Ты здесь, чтобы тебя ненавидели, а не шутки шутить», сказал директор. И всё же, с анекдотом вышло лучше, чем когда она пыталась спеть. «Злодеи не поют». Лучше держать рот на замке. «Держи свой ёбаный рот на замке», вечно говорил ей директор.

Вот почему она обычно держала рот на замке и старалась мелочами порадовать людей. Мелочами, которых они почти не замечали. Как, например, поправить шнурки на сапогах Якоба, чтобы ему не приходилось наклоняться. Или сложить одежду Вигги, пока та трахается. Или подоткнуть Алекс одеяло, потому что она вечно ворочалась, раскрывалась, а потом дрожала. Так Солнышко чувствовала себя полезной. Как будто она в семье.

Приятно было попробовать.

Как будто Якоб — ворчливый дед, Рикард — загадочный дядюшка, а Батиста — заваленная делами мать. Бальтазар — самоуверенный старший брат, а брат Диас — неуверенный младший. Ну а Алекс — милый ребёнок, которую все любят, потому что она в семье недавно и ещё не успела всех разочаровать. Вигга, пожалуй, странная троюродная сестра, которая трахается со всеми, когда не превращается в гигантскую волчицу. И здесь метафора разваливалась, потому что в какой семье есть невидимый эльф?

Ни в какой.

Они свернули за угол, а Солнышко задержалась, прижавшись к стене, чтобы позволить себе пару долгих приятных вдохов, а потом снова затаила дыхание и юркнула следом за ними в колоннаду. Её построили вокруг сада, который от постоянных наводнений превратился в солёный прудик. Как и большая часть Венеции, насколько понимала Солнышко. В центре по колено в воде стояла потрёпанная статуя с поднятой вверх рукой без кисти, словно молившая Бога о спасении. По опыту Солнышка, это не работало. Ни с Богом, ни с кем ещё.

Если хочешь спасения, готовься спасаться сам.

Может, Бог потом тебя похвалит, или что-то в таком духе.

— Это был монастырь? — спросил брат Диас.

— Да, — сказал Марангон, который говорил почти так же мало, как улыбался.

— А где же все монахи?

— Может, на небесах? Вам лучше знать.

Якоб на ходу сжимал ногу. Долгие недели пути с паломниками дались ему нелегко. Солнышко хотела бы ему помочь, но не знала, чем, да и он терпеть не мог саму идею помощи. По каким-то своим причинам он хотел сделать свою жизнь как можно более сложной.

Люди настолько странные, что Солнышко и впрямь совсем их не понимала. Иметь с ними дело — всё равно как снова и снова получать пощёчины.

Перед очередной тяжёлой дверью стоял очередной неулыбчивый головорез. Обычно Солнышко прошмыгнула бы первой или затесалась среди остальных, но сейчас они шли слишком плотно. Так что она подождала, пока все не прошли, и дверь не начала закрываться, легонько щёлкнула привратника по мочке уха, а когда он обернулся, проскочила под его рукой и проскользнула внутрь, прежде чем дверь захлопнулась. Очень ловко, пускай и только по её мнению.

Жаль, что никто не видел.

Огромное высокое помещение было построено как часовня с галереей, а под потолком сквозняк трепал старую паутину на балках. На многочисленных витражах замысловатыми способами убивали разных святых. Святой Симон на раскалённом троне, святая Джемайма под камнем, святой Седрик с гвоздями в нём — Солнышко всегда передёргивало от одной мысли об этом.

Не лучшее место для гвоздей.

Она понятия не имела, почему Спасённым так нравилось смотреть на своих героев, которых терзали, топили, колотили или давили. Может, они думали, что если хорошенько пригвоздить святого Седрика, то в них самих никто гвозди забивать не будет. В этом, по её мнению, они ошибались.

Гвоздей всегда хватает.

Это помещение было построено как часовня, но с тех пор в нём организовали кухню с печью, в которую влез бы и труп. Возле неё на алтаре месил тесто мужчина, и в разноцветных лучах света поднимались клубы мучной пыли. То, как решительно он это делал, навело Солнышко на мысль, что в печи в своё время и впрямь побывал труп-другой. Рядом стояла девочка в таком же, как у него фартуке, а её презрительной усмешке позавидовал бы и Бальтазар.

— Фриго! — пропела Батиста, широко раскинув руки, словно хотела всех заключить в объятья. У неё каким-то образом получалось говорить так, чтобы нравиться людям. Солнышку всегда казалось, что это больше похоже на магию, чем способность исчезать.

Но здесь, стоит отметить, магия Батисты не сработала. Глаза Фриго оставались очень холодными.

— Батиста, — проворчал он таким тоном, как говорят о назойливой плесени, после чего опустил голову и продолжил месить тесто. — Я знал, что ты вернёшься. Как лиса на помойку.

Батиста пожала плечами:

— Меня называли и хуже.

— Оставайся тут подольше, — сказал Фриго, — и назовут.

— Так это та ёбаная сука Батиста? — рявкнула девочка, уткнув в бока покрытые мукой кулачки. Солнышко подивилась, как ей удавалось так сильно морщить личико, словно в нём совсем не было костей. — Ты — ёбаная сука Батиста?

— Моя внучка, — кивнул на неё Фриго. — Разбирается в людях лучше всех, кого я знаю. Учу её семейному делу.

— На пекаря или на преступного главаря? — спросила Батиста.

— А почему бы мне не стать и тем, и другим? — усмехнулась девочка. — Я вот слышала, что ты — лгунья и воровка.

Улыбка Батисты даже не дрогнула.

— И это ещё просто мои хобби, — сказала она.

Пока они говорили, Солнышко по гладким прохладным камням на цыпочках прокралась из комнаты. Но она шла осторожно, по тёмной стороне часовни, поскольку, хоть люди её и не видели, но могли заметить, как в этих разноцветных лучах за ней летят пылинки.

Они её не видели, но иногда замечали, где её нет.

Фриго месил тесто.

— Что тебе нужно, Батиста?

— Мне обязательно должно быть что-то нужно?

— Да. Ты ведь по-другому не можешь.

Дверь в дальней стене была чуть приоткрыта, и Солнышко увидела за ней мужчину, который подслушивал с ножом в руке. За его спиной стояло ещё двое с ножами, что не вызывало удивления в этом царстве ножей.

Она взобралась по краю окна, где удобно было держаться, и посмотрела на галерею. C другой стороны, где снизу было не видно, стояли, пригнувшись, два человека с луками. Она тихо и молча спрыгнула, и проскользнула за спиной сердитой внучки Фриго к разбитому окну. Ещё три мужика в колоннаде, возле двери, через которую они прошли. Если что-то пойдёт не так, то всё быстро обернётся скверно. Но с часовней святой Целесообразности всегда так.

Всё быстро оборачивается скверно.

Батиста перешла к сути.

— Нам нужен проезд. До Трои. Мне и моим друзьям.

— Батиста, у тебя нет друзей. — Фриго терпеливо глянул на группу. На всех, кроме Солнышка, конечно. — Только люди, которых можно использовать.

Солнышко проскользнула мимо Вигги — пришлось отпрянуть, поскольку эта женщина не могла и два вздоха простоять спокойно — и крепко прижалась сзади к Якобу.

С Якобом хорошо, поскольку он широкий и высокий, и никогда не дёргался, даже если внезапно почувствует, как к нему прижимается эльфийка, чтобы быстренько подышать.

— Трое слева, — шепнула она, — трое за дверью, два лука на галерее.

Якоб тихонько хмыкнул, демонстрируя, что услышал. Солнышко улыбнулась бы от такого взаимопонимания. Если бы улыбалась получше.

Она снова задержала дыхание и проскользнула за ним.

— Так значит, это они? — указал на них Фриго мучным пальцем. — Питомцы Папы. Нетрудно догадаться, что вот это оборотень.

— Значит, так выглядит ёбаный оборотень? — усмехнулась девочка.

Между капюшоном и всеми волосами виднелись только участки лица Вигги с клыкастой ухмылкой и кусочек татуированной щеки.

— Так выглядит этот оборотень, — сказала она.

— А он — вампир, — сказал Фриго.

— Значит, так выглядит ёбаный вампир? — усмехнулась девочка.

Барон Рикард лениво отсалютовал тростью.

— Я очарован, дорогуша.

— И это, значит, Якоб из Торна. — Фриго задумчиво почесал горло, оставляя мучные следы на щетине. — К слову, я тобой восхищаюсь.

Якоб, неподвижный, как статуя со скрещёнными руками, устало буркнул:

— А я нет.

Позёрство было ещё одной из тех человеческих черт, которые Солнышко не понимала, так что пока они в нём упражнялись, она прокралась к печи, погреться в её приятном мерцающем тепле. Однако та же мысль пришла и старому коту, и теперь он посмотрел вверх, подёргивая кончиком хвоста. Кошки всегда видели её ясно, как день. Собаки же оставались блаженно слепы. Солнышко понятия не имела, почему.

Она не понимала, как всё работает, и себя меньше всего.

Кот с любопытством поднялся и собрался потереться об её ногу. Солнышку хотелось его погладить, потому что кошек приятно трогать. Ей нравилось, как мягкий хвост щекочет по перепонке между пальцев. Но сейчас было не время, так что она беззвучно извинилась и отодвинула кота ногой.

— А это кто? — спросил Фриго и, прищурившись, посмотрел на Алекс.

Она хмуро глянула на него.

— Я никто.

— Все — кто-то.

— Не я.

— А как насчёт тебя? — Фриго перевёл взгляд на Бальтазара. — Могу поспорить, уж ты-то важная птица.

Колдун гордо тряхнул головой, выражая разом презрение и оскорблённость.

— Я — Бальтазар Шам Ивам Дракси.

— Он говорит, как ёбаный придурок. — Девочка достала из фартука нож и принялась прорезать на тесте бороздки. Как-то раз Солнышко слышала, что бороздки очень важны для хлеба. Без них буханка не поднимется. Может, и с людьми то же самое.

Ничего толкового не выйдет, если их немного не подрезать.

— О-о, а она действительно хорошо разбирается в людях. — Батиста сложила руки и ухмыльнулась Бальтазару. — Он новичок. Колдун.

— Клянусь, она это назло мне, — пробормотал Бальтазар, зыркнув на неё в ответ.

Фриго прищурился ещё сильнее.

— Хороший?

— Один из трёх лучших некромантов Европы! Возможно, из двух, в зависимости от…

— Что тебе нужно, Фриго? — спросила Батиста.

Фриго умелым движением запястья смахнул буханку на лопату и направился к печи.

— Мне обязательно должно быть что-то нужно?

— Конечно. Ты ведь по-другому не можешь.

— Ох, туше́. — Огонь осветил лицо Фриго, когда тот наклонился, так близко, что Солнышко могла бы протянуть руку и коснуться рябой щеки. — Мне нужно кое-что. В одном доме. — Звучало это тревожно расплывчато.

— Твои люди не смогли в него попасть? — спросила Батиста.

— О-о, в дом они попали. — Фриго развернулся и опёрся на лопату. — Просто не смогли выйти.

— Оттуда никто не выходит, — сказала девочка, крутя пальцами нож, и ухмыльнулась не хуже Вигги. — Говорят, дом проклят.

— Он принадлежал иллюзионисту. — Фриго ставил в печь очередную буханку. — Который давно покинул Венецию, но дом до сих пор… защищён.

— Защищён как? — спросил Бальтазар.

Фриго сунул в печь следующую буханку и пожал плечами:

— Ты же колдун.

Бальтазар скривил губу, но тут встрял Якоб.

— Что мы ищем?

— Белую шкатулку, примерно такого размера, со звездой на крышке.

— Что внутри?

— Это моё дело.

— Мне нравится знать, во что я ввязываюсь.

— Да, но что-то мне подсказывает, вы всё равно ввяжетесь. Я сказал всё, что мог. Если не нравятся условия…

— …вы знаете, где ёбаная дверь! — закончила внучка.

Батиста глянула на Якоба, высоко подняв брови. Барон Рикард закинул голову назад и тяжело вздохнул. Солнышко подошла поближе к тёплой печи.

— До чего докатились, — горько пробурчал Бальтазар. — На побегушках у пекаря и преступного главаря.

— И это ещё просто мои хобби, — мягко сказал Фриго.

— Мне понадобится снаряжение.

— Марангон достанет что угодно.

— Весьма специфическое снаряжение.

— Марангон достанет что угодно.

— Мы принесём шкатулку. — Якоб осторожно шагнул к алтарному камню. Сделал один шаг и остановился. — Ты организуешь нам проезд в Трою.

— Идёт. — Фриго кивнул на печь. — Если немного подождёте, то получите в придачу свежего хлеба.

— Лучше поскорее приступим.

— Как хотите, — и Фриго сунул в печь очередную буханку.

Марангон поманил их к двери, и все повернулись — одни пошли на выход, другие на них смотрели — так что Солнышко ухватилась за возможность сделать быстрый вдох, а потом неохотно оставила позади тёплую печь. Внучка Фриго положила нож на угол засыпанного мукой алтарного камня.

Видя, что нож может упасть и поранить кого-нибудь, Солнышко отодвинула его от края.

Каждый дом — остров

В полузатопленном сердце Венеции каждое здание было островом, а каждая улица — каналом, кишащим людьми на лодках. Лодки-дома́, лодки — торговые лавки. На одних лодках бездельничали влюблённые, на других — яростно дрались. Одну лодку превратили в часовню, а на носу поставили кафедру, с которой краснолицая монахиня верещала о покаянии. Вода стояла вокруг зданий и внутри них. Люди проплывали в свои двери. Рыбачили с балконов. Воняло морем и канализацией, а над головой бесконечно орали чайки, осыпая всё непрерывным градом помёта.

— Отличная возможность для урока, — сказал Бальтазар.

Алекс на носу лодки поникла и застонала.

— Я думала, мы изучаем историю Трои, а не Венеции.

Маг закатил глаза — как поступал почти всякий раз, когда она говорила.

— Дитя, всё взаимосвязано. Троя и Венеция, все государства и города Средиземноморья, если уж на то пошло, ветви из одного корня, а именно…?

— Империи Карфагена, — буркнула она.

— А почему разные народы Южной Европы и северного Афри́ка говорят на одном языке, происходящем из древнего пунического?

— Потому что карфагеняне сжигали всех, кто отказывался, — прошептал барон Рикард, лениво глядя, как мимо проплывают трое мальчишек на плоту.

— Сжигать людей, может, и не всем по вкусу, — заметил Бальтазар, — но нельзя отрицать, что это действенный способ повысить эффективность. Когда армии Карфагена завоевали южную Италию, они построили громадные храмы, на которых ныне стоит Святой Город. Когда они завоевали северную Италию, их несравненные ведьмы-инженеры перегородили реки По и Пьяве, осушили лагуну и основали этот великий город на открывшихся плодородных землях.

— Величайший город в мире, — пробормотал Марангон с платформы на корме, перекинув из руки в руку шест, с которого на лодку дождём закапала вода.

— Жители Кракова, Атлантиды, Дижона и многих других с этим, конечно, не согласятся, как это водится за жителями великих Европейских столиц, — сказал Бальтазар, — но ты тоже прав. В зените славы Венеция определённо была таковой. Карфагеняне строили здесь огромные виллы, многолюдные рынки, высокие дворцы и городские здания, способные затмить всё, о чём мы только можем мечтать в наше жалкое время. Когда их Империя раскинулась по всему Средиземноморью, до самой Трои, здесь находилась их северная столица.

— И что пошло не так? — спросила Алекс, надеясь, что не придётся отвечать на вопросы, если задавать свои.

— С востока хлынули враги, с какими прежде Карфагену не доводилось сталкиваться, чей фанатизм и искусство магии могло сравниться с их собственными. Догадаешься, кто это?

Внезапно появилась Солнышко, сидевшая на самом краю кормы лодки за Марангоном, вне поля зрения Бальтазара. Она выпучила глаза, обеими руками показала на себя, а потом вдохнула и снова исчезла.

— Эльфы? — предположила Алекс.

Бальтазара это явно немного выбило из колеи.

— Хотя бы что-то усваивается, это радует. Отражение эльфийских атак истощило все силы могучего Карфагена, и несметные враги из числа людей воспользовались их слабостью. Величайшая империя мира, расколотая внутренними противоречиями и атакуемая со всех границ, рухнула под своей тяжестью. Западные части трепыхались пару веков, а потом рассыпались на осколки. Венеция избрала себе дожа и продолжала цепляться за клочки земель. Остатки побережья Далмации, Рагуза…

— Рагуза прекрасна, — пробормотала Батиста.

— Всем нравится Рагуза, — сказал барон Рикард.

— …некоторые острова в Эгейском море. Даже когда культ Спасённых объединил враждующие племена Европы. Даже когда эльфы снова хлынули с востока в Святую Землю, и когда священные походы против них гордо вспыхнули и позорно угасли. Даже когда война, чума и голод захлестнули континент, а зазнайки торговались за короны, здесь оставались какие-то остатки былой славы.

Снова Марангон поднял шест, перекинул из руки в руку, и снова на лодку полился дождь крупных капель.

— И… — Алекс осторожно выговаривала каждое слово. — Что пошло не так?

Бальтазар самодовольно вскинулся.

— Это было лет пятьдесят назад…

— Пятьдесят два, тринадцатого милосердия, — сказал Марангон.

— Всю весну и всё лето бушевали шторма. Столько дождей не выпадало ни на чьей памяти. И великая дамба через По, построенная больше тысячи лет назад…

— Рванула, — буркнул Якоб.

Бальтазар стиснул зубы.

— Право слово, мне даже не дают закончить свою мысль. Лагуну снова затопило. Самые бедные районы на возвышенностях по большей части уцелели, но лучшие части города, у воды…

— Стали худшими, — сказал Якоб.

— По уши в море, — добавила Батиста.

— Великие достижения древних. — Барон Рикард чуть улыбнулся, опустив руку в воду. — Уничтожены дождём.

— Иногда в засушливый год вода опускается, и снова открывается мозаика великого форума, а людям возвращаются первые этажи. — Бальтазар махнул рукой на старые полосы высохшей воды на стенах. — В дождливые годы каждый дом становится отдельным островом.

— Насколько мне известно, собор святого Михаила обычно затоплен, — сказал брат Диас. — У них там маленькие лодки вместо скамей.

— А дамбу нельзя починить? — спросила Алекс.

— Легко, — сказал Бальтазар. — Всего-то и надо, что вернуть из мёртвых несравненных зодчих древнего Афри́ка. А иначе — и думать забудь. Эльфы обрушили Башню Чисел в Антиохии, англичане сожгли Библиотеку в Кале, и ведьмы-инженеры Карфагена, готовые пойти на любой риск, только бы переломить ситуацию, открыли врата в ад и уничтожили свой собственный город.

— Ни разу не видела, чтобы врата ада кончались чем-то хорошим. — Вигга печально покачала головой. — Интересно, зачем эту хрень то и дело открывают.

— Осколки империи до сих пор разбросаны по всему Средиземноморью. Прежде всего, знаменитый Троянский Столп и знания, накопленные в его легендарном Атенее. Но в целом мудрость той эпохи утрачена, словно её никогда и не было. — Бальтазар самодовольно уселся. — Власть предержащие предпочитают оставаться в невежестве.

— Утрачена не мудрость о строительстве. — Якоб схватился за покрытый мхом шест возле лодки. — А воля. — И, зарычав, он выбрался на ветхий причал.

— Они выиграли множество битв, — Батиста посмотрела на старый храм впереди, колонны которого, покрытые пятнами от приливов, стояли наполовину в воде, — и построили множество великих зданий, так что люди вечно забывают.

— Что забывают? — спросила Алекс.

— Какими придурками были карфагеняне. Сколько, по-твоему, мёртвых рабов погребено в затонувших фундаментах этого города?

— Много. — Бальтазар пожал плечами. — Но что-то большое не построишь без парочки трупов.

Если бы Алекс выбирала, кого ограбить, и это было бы не впервые, то дом иллюзиониста она бы первым не выбрала. И даже десятым. На фоне обветшалых дворцов по соседству он казался приземистым и квадратным. Никаких украшений, помимо буйства сухого плюща. Узкие окна и лестница, ведущая из воды на крыльцо с колоннами первого этажа.

Алекс смотрела на него через канал с балкона напротив, поставив локти на изрытый парапет и подперев кулаками подбородок.

— С виду не очень-то магический, — буркнула она.

— На невооружённый взгляд. — Бальтазар, словно связку ключей, перебирал цветные линзы на кольце и по очереди смотрел через них на дом. — Особенно на невооружённый взгляд идиота.

— К нему никто не приближается, — сказал Якоб, хмуро глядя вниз и скрестив руки.

На улочках вокруг здания не плавали лодки. Даже никаких птиц на крышах.

— Люди говорят, дом проклят, — проворчал Марангон.

— И они правы. — Бальтазар обернулся к ним. — Хотя и в самом примитивном смысле. — Он держал одну линзу перед лицом, и его глаз выглядел смехотворно маленьким. И оранжевым. — Аура просто исключительная, особенно у северо-восточного угла, хотя это, разумеется, ожидаемо, с учётом преобладающих ветров. — Он снова перебрал линзы и поднёс одну к глазу. — В здание вплетены по меньшей мере три отдельных и весьма мощных заклинания, и видны следы связанной сущности.

— Сущности? — поморщился Якоб. — Никогда это слово не нравилось.

— Значит я, — прогундел Бальтазар, — как обычно, подобрал верное слово к сложившимся обстоятельствам.

Батиста взглянула на Алекс, и они разом закатили глаза.

— Что-то есть в стенах… — теперь Бальтазар перешёл на сочетание линз. — Медная проволока? Свинец в штукатурке? С этой точки разглядеть практически невозможно.

Якоб посмотрел в его сторону. Одними глазами, словно повернуть голову было слишком тяжело.

— Но ты справишься?

— Дважды до завтрака. — Бальтазар удалился с балкона, и Алекс, снова надув щёки, пошла за ним.

Их квартира располагалась на верхнем этаже сырой громадины, которую вполне могли построить карфагеняне, но с тех пор за ней никто особенно не следил. Всё кривое и косое. Двери не подходили рамам, а неровный пол от каждого шага скрипел так, словно от веса ещё одного человека всё здание погрузится в лагуну. Зато к масштабам не придерёшься. В главном зале мог разместиться рыбный рынок. Что было бы удобно, поскольку рыбу можно было ловить на затопленной улице снаружи.

— Полагаю, сгодится в качестве адекватной платформы для соответствующих ритуалов. — Бальтазар наморщил нос, оглядывая обветшалое помещение. — Но я не могу всё сделать сам.

— Можешь даже не говорить. — Якоб хрипло вздохнул. — Кому-то придётся зайти внутрь.

— Выходит, ты действительно умнее, чем кажешься.

— Ненамного, — уголком рта прошептала Батиста.

— Не слишком умничай, — проворчал Якоб. — Ты идёшь со мной.

Она упёрла руки в бока и буркнула:

— Надо было уходить после Барселоны.

— Мне понадобится очень многое, — сказал Бальтазар, схватив Марангона за лацкан, — и в первую очередь пунктуальность и точность. Скажи, что у тебя есть записная книжка. Хорошо. Надеюсь, ты пишешь быстро, поскольку я никогда не расположен мешкать. Разумеется, полный набор колец заклинателя — бронзовых, а не латунных, само собой, мы же не профаны — и набор линз получше. Соль и свечи высочайшего качества…

— Вы с братом Диасом остаётесь здесь. — Якоб смотрел на Алекс как портовый грузчик на ящик, который непонятно как сдвинуть. — Барон Рикард составит вам компанию.

Алекс посмотрела на барона, который, видимо, прикорнул на потрёпанном диване, прикрыв глаза рукой, словно матрона в обмороке.

— Только не говори, что он не кусается.

— Вас я кусать не стану, — проворчал он, не двигая рукой. — Уж какие-то стандарты у меня есть.

— Но будь готова, — сказал Якоб. — На случай, если что-то пойдёт не так.

— Такое действительно бывает… — пробормотала Алекс.

— У тебя есть нож?

Она неохотно достала его. Перекрестье в форме змейки, маленькие красные камушки на месте глаз.

Якоб посмотрел на нож с одобрением, которого ей самой никогда не доставалось.

— Для принцессы в самый раз.

— Его дал мне герцог Михаил. В гостинице. — И она тогда просто выбросила его. Пока ползала по грязи и умоляла сохранить ей жизнь.

— Знаешь, как им пользоваться?

Алекс хмуро посмотрела на рыцаря.

— Если кто-то мне сильно не нравится, воткну в этого гада.

— Вот этим концом. — Якоб мягко коснулся пальцем острия. — Уже приходилось так делать?

— Дралась несколько раз. — Она облизала губы. — По большей части проиграла.

— А я дрался очень много. Несколько раз даже выиграл. И поверь мне, поскольку это может спасти тебе жизнь, бой — это всегда риск. — Якоб подошёл ближе, так что на Алекс упала его тень, и ей пришлось внимательно смотреть на его каменное лицо. — А ты маленькая, слабая и неопытная. Твои шансы победить сильного мужика в честной схватке близки к нулю.

— Если хочешь меня взбодрить, то тебе явно не хватает практики.

— Так что дерись как можно бесчестнее. Хитрость и внезапность — вот твоё оружие. А ещё безжалостность. Покажи, как держишь его.

В трущобах она повидала немало ножевых драк, так что знала, как это делают бандиты. Крепко сжала рукоять, положив указательный палец на перекрестье, согнула ноги, ткнула клинком перед собой, немного помахала, оскалив зубы, и зашипела. Хотела, чтобы как гадюка, но, скорее всего, ничего не вышло.

Якоба это явно не испугало.

— Очень…

— Только не говори «хорьковато».

— … яростно, но, думаю, для тебя… — он взял её запястье и опустил, перевернув кинжал так, чтобы лезвие касалось внутренней стороны руки. — Пускай противник узнает, что у тебя есть нож, когда тот окажется у него в брюхе. А теперь пригнись и съёжься. Можешь заплакать?

Это было совсем не сложно. Ей уже давно хотелось расплакаться.

— Отлично. Умоляй сохранить твою жалкую жизнь.

— Это мне не впервой. — И даже не в десятый.

— Тогда пользуйся тем, что у тебя есть. Пускай он расслабится, подпусти его ближе. А потом бей со всей возможной яростью. Она у всех найдётся.

— Думаю, чутка накопаю.

— Хорошо. — Он махнул на своё тело, как мясник, который показывает лучшие части на туше. — Живот, пах, глотка. И не останавливайся на чём-то одном. Удивишься, с каким количеством ран человек может сражаться.

— О-о, недавно я видела такое — ты бы ни за что не поверил.

— Бей, пока не убедишься, что враг мёртв. — Якоб неуклюже хлопнул её по плечу и отвернулся. — Брат Диас! Вы когда-нибудь махали топором?

Бальтазар всё бубнил свой список покупок:

— …аптекарские весы, точные, полный набор ложечек для алхимии, хороший перегонный куб и масляную горелку, белладонны, разумеется — да свежей, сушёного мусора не надо — и не знаешь недавно умерших близнецов?

Опустилась тишина, и все переглянулись.

— Ну, если вы там внутри, а я здесь, то нам понадобится какой-то способ связи. Или вы планируете просто… кричать друг другу через улицу?

Марангон задумчиво почесал щетинистое горло.

— Визенти. Брат и сестра. Он почил пару месяцев назад. Она на прошлой неделе. Кажется, они были близнецами.

— Великолепно, — весело сказал Бальтазар. — Добавь их в список.

Магия хороших манер

Вряд ли нужно говорить, что разница между магом и простым колдуном заключается в надлежащем снаряжении.

Кольца заклинателя, откалиброванные при помощи компаса и штангенциркуля, привинченные к кривому полу серебряными шурупами, отлитыми в полночь — Бальтазар и не ожидал, что гангстеру удастся достать такое диво. Настоящие эритрейские мирровые свечи на семи подставках, и Бальтазар уже наполовину начертал вокруг них небесные строфы на пуническом и древнегреческом. Он всегда настаивал на лучшем от обоих.

Бальтазар получал поразительное удовольствие от участия в серьёзном магическом предприятии после долгого пребывания в ловушке заурядности. Работал шилом и молотком, вычерчивал символы, тщательно погружался во все детали. Он обожал руны. Руны никогда не разочаровывают, никогда не огрызаются, не отпускают вечно едкие комментарии, срывающие последние клочки достоинства, которые только удалось сохранить.

Конечно, это не его личная лаборатория, но — с учётом времени, отведённого на работу, и обстоятельств, в которых приходилось работать, и мерзких компаньонов, рядом с которыми приходилось работать — результаты он считал выдающимися. Последние несколько месяцев, несомненно, стали самыми тяжёлыми в его жизни, но Бальтазар наконец-то добыл всё необходимое.

Всё необходимое, чтобы попасть в дом иллюзиониста.

И всё необходимое, чтобы разорвать папское связывание.

От этой мысли пришлось сдерживать едкую отрыжку. Оказалось, можно успокоить постоянно бурлящий живот, если уводить мысли от побега или мести и сосредоточиться на текущей задаче. Помочь этой разношёрстной компании чудовищ стащить неизвестный предмет из зачарованного здания, чтобы передать в руки главаря преступного братства, занявшего украденный монастырь, чтобы обеспечить проезд в Трою и там усадить на трон осиротевшую девчонку со стойким запахом уличного мусора. Вот такая святая миссия.

Он глянул на избранную марионетку, но так называемая принцесса Алексия Пирогенет целиком погрузилась в тщательное выписывание букв на клочке бумаги. Она сосредоточенно прикусила нижнюю губу и уже оставила чернильное пятно на веснушчатой щеке. Брат Диас следил за этим представлением с глупой улыбкой родителя, восторгающегося своим отпрыском, когда тот делает нечто совершенно обыкновенное. Неудивительно, что он пребывал в полной неосведомлённости о том, что на самом деле планирует Бальтазар — этот человек представлял собой воплощение неведения. Остальная паства подозревала ничуть не больше. Какое же потрясение они испытают, когда…

На этот раз он на самом деле изверг немного горькой желчи, так что пришлось хлопнуть себя по груди. Барон Рикард с привычной кривой усмешкой оторвался от своей книги, словно участвовал в некой шутке, которую остальные поймут лишь позднее. Возможно, из всей группы он один обладал достаточными знаниями о магии, чтобы угадать истинные намерения Бальтазара. Если и так, он ничего не предпринял, чтобы раскрыть это ухищрение. Перестраховывался, несомненно. Надеясь скопировать метод Бальтазара, когда ему на самом деле удастся разорвать это проклятое связывание…

Он выкашлял ещё немного желчи и вынужден был снова перенаправить мысли прочь от свободы. Принцесса Алексия на престоле, Троя снова в объятьях Матери Церкви, эльфы отброшены обратно на восток, Её Святейшество радостно хлопает в ладоши, и так далее, и тому подобное…

— Я в этом полное дерьмо! — рявкнула Алекс, скомкав бумажку и швырнув прочь.

— Вздор, ваше высочество. — Брат Диас покорно пересёк комнату, поднял её жалкие каракули и принялся их разглаживать. — Вы делаете удивительные успехи.

Барон громогласно фыркнул:

— В чём? Если она будет править империей, то ей не нужно учиться писать, ей нужно учиться быть. Разве вы — не внучка величайшей императрицы в истории? Покажите гордость, девочка!

Алекс хмуро посмотрела на него.

— Чем мне гордиться?

— Отыщите что-нибудь, или придумайте. — Барон Рикард отбросил книгу и сел. — Для человека, кто ложью зарабатывал на жизнь, вы удивительно плохо врёте.

— Ну, и жизнь-то была так себе.

— Ха! Забавно. Острый ум — это уже неплохое начало, и такому непросто научить. Но ещё вам нужна царственность. Величие.

Алекс хмуро осмотрела себя.

— Я коротышка.

— А вам и не надо быть высокой. Моя жена Лукреция была ниже вас, но, святая Спасительница, она возвышалась в любом зале, которому только доводилось её заполучить. Вставайте, покажу вам. Вставайте, вставайте!

Алекс чуть испуганно встала, и барон Рикард принялся бродить вокруг неё, а потом ткнул в неё пальцем.

— Тут втянуть. Здесь вперёд. Вверх. Нет! Господи, нет. Не просто выпячиваешь грудь в небеса — поверьте, здесь вам очень мало чем похвастаться. Голова поднимается, шея вытягивается — видите, у вас прекрасная шея, такая тонкая, вы лебедь, а не чайка, и не утка, не крякайте. — Он приподнял её подбородок. — Представьте, что вас поднимает за макушку. Ваша голова лёгкая, не забита тяжёлой грязью, никаких сомнений и подозрений, одни большие надежды и добрые пожелания. — Он взял двумя пальцами прядь волос и потянул её голову вверх. — Вот, вот, вот.

— Ай, ай, ай!

— Это всего лишь крупица той боли, которую испытываю я, видя, как вы крадётесь в комнату. Теперь расправьте плечи… пресвятой Стефан, нет! Вы не орехи лопатками колете, здесь должна быть структура. Вы не прячетесь. Представьте, что вы здесь демонстрируете одежду, чтобы продать её разборчивым покупателям! Так, уже лучше, сильно, но мягко.

— Сильно и мягко?

— Именно! А теперь таз наклонить — да что ж такое, не спину — зад сжать, уж какой есть, пах вверх, уж какой есть, живот напрячь. Хотя бы притворитесь, что у вас есть хребет. Вы не сырая требуха, а высечены из мрамора! А теперь идём. Нет, идём. Нет, прямо, как человек, а не корова с поля, представьте себе. Нет, не топайте пятками, как Вигга Улласдоттр, нет, не расхаживайте вальяжно, как Батиста! На носочках! Они ласкают землю нежным касанием любовника, невесомо. Да! Большие пальцы ног следуют друг за другом по прямой линии отсюда к вашим желаниям. Владейте комнатой! Это ваша земля! Да! Вот она! Её высочество принцесса Алексия Пирогенет наконец-то прибыла!

— Хм. — Бальтазар приостановил свою работу и взглянул на неё. Похоже, в девчонке действительно происходила драматическая трансформация.

— Что это за магия?

— Магия хороших манер! — пропел барон Рикард, взмахнув пальцами. — Как ощущения?

— Как пытка, — прохрипела Алекс, гарцуя по комнате с лицом человека, которого пытают.

— Хорошо! Работает!

— А может, перестать?

— В тот миг, когда перестанете быть принцессой.

— Э-э…

— Ой, вы принцесса постоянно? Тогда вы должны постоянно держаться как принцесса. Вы должны есть, спать и какать с имперским достоинством. Это должно стать инстинктом. Тогда всякий раз, как вы появляетесь, люди будут невольно улавливать пьянящее дуновение царственности, а не… — и вампир наморщил нос, — присущий вам аромат сточной канавы.

— Это же неестественно.

— Только потому, что вас, чистокровную кобылу, семнадцать лет держали в мешке. Мы должны сделать это естественным, и поэтому надо заняться этим жалеющим себя недоразумением выше вашей шеи. — Барон Рикард довольно громко похлопал её по щекам. — Итак! Улыбаемся. Нет, улыбаемся. Не оскал черепа, тут не площадь зубов оценивается. Меньше ртом, больше глазами. Дорогуша, тут не комедия, не оплошность, а счастливый финал драмы. Искренний и эмоциональный. Всё вышло в точности так, как вы хотели. С кем бы вы ни были, это именно тот человек, которого вы больше всего хотели увидеть! — вампир грациозно вышагивал и улыбался, словно окружённый любимыми доброжелателями, и Алекс тоже грациозно вышагивала, и улыбалась, копируя его точь-в-точь. — Мир — это коробка конфет, и вас смиренно просят выбрать. Ой, какую же взять? Все такие вкусные! Да! Отлично, вот эту, с ленточками! Её высочество, держится с таким достоинством, с такой простотой. Её высочество, такая скромная, такая грациозная, все Двенадцать Добродетелей в ней одной! Очаруйте их! Восхитите! Украдите их сердца!

— Брат Диас, — сказала Алекс, приложив руку к груди, и всем видом выражая тихую озабоченность. — Я так рада, что вы смогли сопровождать меня до Трои, и я поистине благодарна за ваши уроки письма. — Бальтазар удивился не меньше монаха. Даже её голос изменился: стал выше, чище, чётче.

— Изумительно! — барон хлопнул в ладоши, сверкая глазами. — Я и сам почти поверил! Если бы только я учился так же быстро, как вы, я бы никогда…

Дверь квартиры с грохотом распахнулась, и через неё задом ввалился Якоб из Торна, тащивший нечто, завёрнутое в мешок. Другой конец держал Марангон с блестящим от пота лицом. Если точнее, держал он ноги, поскольку замотанный труп Бальтазар различал с первого взгляда. Мало кто смыслил в этом больше.

— Якоб из Торна! — пропела Алекс, сцепив руки и захлопав ресницами. — Герой «Гремучего Медведя», которому я обязана жизнью. От всей души рада вашему возвращению!

Якоб уронил труп и выпрямился, потирая спину.

— Чего?

Теперь ввалилась Вигга, грубо волочившая второй свёрток с трупом, который несчастная Батиста держала за ноги.

— И Вигга Улласдоттр! — принцесса грациозно подошла к ней. — Какой чудесный жилет. Новый? Это шёлк?

— Блядь, нет. — Вигга озадаченно посмотрела на заляпанную жилетку, а потом на Алекс. — Ты напилась? Она пьяна?

— Не удивился бы, — пробормотал барон Рикард. Он уже плюхнулся на свой потёртый диванчик и с обычным ленивым безразличием принялся за книгу.

Принцесса Алексия выглядела несколько удручённо, но у Бальтазара имелись заботы и поважнее — он уже сидел на корточках возле одного свёртка и принялся его разворачивать.

— Полагаю, это близнецы Визенти? — он сдёрнул мешковину, открыв лицо. Весьма благородные черты, на его взгляд, и выдающийся нос.

— Фу, — буркнула Алекс, пятясь назад и прижимая ладонь ко рту. — Ну и вонь.

Бальтазар проигнорировал её. В конце концов, некроманту не пристало брезговать лёгким ароматом тления. Кожа имела ожидаемый сине-зелёный оттенок и мраморность начавшегося разложения, но плоть под ней казалась целой.

— Великолепно! — шепнул он, и принялся разматывать сестру, у которой на щеке имелся крупный прыщ, но в остальном она была даже в лучшем состоянии, чем её брат. — Марангон, ты превзошёл сам себя.

Марангон остался невозмутим. Как будто его поздравили за то, что он достал мешок слив. Если он когда-либо устанет от организованной преступности, из него получится исключительный ассистент некроманта. Батиста же вела себя куда менее флегматично. Всё здесь явно вызывало у неё сильное отвращение, что само по себе не могло не радовать.

— Чем бы ты тут ни занимался, — сказала она, пятясь назад, — меня в это не впутывай.

— Впредь я с огромной радостью не буду впутывать тебя ни в какие свои дела. — Бальтазар, сжимая шею мужчины-близнеца, нащупывал большими пальцами расположение позвонков. — Якоб, не мог бы ты помочь? Чувствую, для тебя это будет не первое обезглавливание.

Старый рыцарь нахмурился чуть сильнее обычного.

— Ты хочешь отрубить им головы?

— Только если ты не собираешься таскать целый труп по про́клятому дому.

Опустилась тишина.

— Хотелось мне поебаться, — задумчиво проговорила Вигга, рассеянно потирая рукой промежность. — Но тут всё настроение пропало.

Говорящие головы

Дерево скрежетнуло по камню, и Якоб с горькой завистью посмотрел, как легко Батиста вскочила на лестницу. Вигга поставила большую босую ногу на борт и шагнула на сухой камень, отчего лодка сначала сильно накренилась, а потом дико закачалась, и Марангону пришлось изо всех сил налегать на шест, чтобы удержать её.

Якоб стиснул зубы и зашатался, поднимаясь на ноги. В попытке сохранить равновесие все суставы привычно заныли от напряжения. Никто не хочет видеть сомнения. Он храбро поднял ногу, но как только она опустилась на ступеньку, Якоб почувствовал жуткую боль в паху и с беспомощным стоном замер. Застрял одной ногой на лестнице, другой на медленно отплывающей лодке, замахал руками, пытаясь удержать равновесие, а боль между ног усиливалась с каждой секундой.

— Ох, — проворчал он. — Блядь. Сука…

Солнышко подхватила его за руку, отклонилась назад, стиснула зубы, потянула всем своим весом и, наконец, смогла вытащить его на лестницу.

Якоб согнулся, пытаясь восстановить дыхание, и осторожно пошевелил бёдрами, чтобы оценить урон. Солнышко всё ещё обеими руками держала его ладонь, и он вырвал её.

— Спасибо, — буркнул он. Как будто если поблагодарить её тихонько, то это значит, что на самом деле помощь ему не требовалась.

— Ты говоришь так, будто помощь тебе не требовалась.

— Не требовалась, — рявкнул он, а потом добавил ещё тише: — Мог бы просто разорваться пополам.

Марангон уставился на Солнышко.

— А она откуда взялась?

— До этого я была в цирке, — ответила она.

— Обожаю цирк, — сказал Марангон. Лёгкое удивление при появлении эльфийки из ниоткуда стало первым проявлением чувств, что Якоб видел у него за всё их знакомство. — Почему ушла?

— Изнутри там не так весело.

Марангон медленно кивнул.

— А где весело?

Дом иллюзиониста и снаружи выглядел не очень-то весело. Якоб ковылял вверх по ступеням, глядя на мрачный фасад, покрытый сухим плющом, и на узкие окна, наглухо закрытые ставнями.

Наверху лестницы стояла Батиста, уперев руки в бока.

— Похоже, я нашла первую проблему, — сказала она, махнув в сторону двери.

Там не было двери.

Лестница, крыльцо, маленькая крыша. Всё, что подразумевает вход. Но никакой двери. Якоб провёл рукой по каменной кладке, где она должна была быть. Чуть липкая, как и всё в Венеции, но очень прочная.

— Нормально начинается, — сказала Солнышко.

— Не хуже обычного, — сказала Вигга.

— Мы ещё даже не в здании, — проговорила Батиста. — А нам уже нужен колдун.

— Маг, — поморщился Якоб. — Этот ублюдок уже и меня приучил. Пора доставать голову.

Эта мысль никого не обрадовала. Вигга неохотно скинула мешок с плеча, и все четверо на него посмотрели.

— Ну, я эту хрень и пальцем не трону, — буркнула она, сморщив нос.

— Если и есть женщина, которой не противны части трупов, — сказала Батиста, — так это ты.

— Меня не мёртвые части беспокоят, а то, что они оживают, — возразила Вигга. — У тебя, небось, есть опыт и с ними?

— Я эту хрень и пальцем не трону, — содрогнулась Батиста. — Якоб, ты же ходячий труп. Давай ты.

Якоб надавливал двумя пальцами на пах, который до сих пор пульсировал, и вовсе не в хорошем смысле.

— Меня не трупы или некроманты беспокоят, — сказал он, — а необходимость наклоняться.

Солнышко, цокнув языком, присела возле мешка и вытащила голову за уши. Седые волосы спутались. К обрубку шеи была пришита кожаная заплатка. На лбу нарисован круг из корявых рун, а в центре забит серебряный гвоздь.

— Бальтазар? — спросила Солнышко. — Ты там?

— Разумеется, — сказала голова, — где, чёрт возьми, мне ещё быть?

— Фу, — бросила Батиста, шагнув назад. Рот шевелился, но лицо оставалось жутко обмякшим. Разговор с отрезанной головой был настолько неприятным, насколько можно себе представить.

— Это не его голос, — протянула Солнышко, — но отчего-то сразу понятно, что это он.

Вигга зыркнула в сторону балкона ветхого здания, в котором ждали остальные.

— Засранца учуешь за милю.

— Я это слышал, — проговорила голова.

— Хорошо, — сказала Вигга, — значит, не зря сказала.

— Она протекает, — вставила Солнышко.

И действительно, из уголка рта капала какая-то слизь. Солнышко взяла голову одной рукой, другой достала платок и стала промокать лицо, словно помогала старому родственнику, который не может двигаться.

— Зачем тебе платок? — спросила Батиста, словно это было самым странным в происходящем.

— Чтобы вытирать, — ответила Солнышко. — А зачем же ещё?

— На нём монограмма? — спросила Батиста. В уголке платка и впрямь была аккуратно вышита буква «С».

Солнышко отвернула нос.

— Платок без монограммы — это просто тряпка.

— Что? — спросила голова, пустив ещё немного слизи. — Вы сказали, платок? Все говорят разом! Вы в доме?

Якоб стиснул зубы, пытаясь встряхнуть ногу.

— Не… совсем.

— Вы либо внутри, либо…

— Тут нет двери.

— Фуф неф дфери, — сказала голова, стоявшая у стопки книг на столе перед Бальтазаром. Сложно сказать, с рождения у неё был дефект речи, или же появился только после смерти. Честно говоря, брата Диаса это волновало меньше всего прочего.

— Пресвятая Спасительница, обереги нас… — выдохнул он. Прямо у него на глазах творилось чернейшее из Чёрных Искусств. Строжайшие запреты Церкви не просто нарушались — их полностью рвали в клочья, а эти клочья швыряли наземь и злорадно топтали в грязи. На фоне этого опрометчивые поступки его молодости определённо казались мелочью. Возможно, как говорила кардинал Жижка, иногда и нужно использовать против врагов их же оружие, но если праведники будут опускаться до любой низости, то чем они отличаются от нечестивцев? Где тогда граница? И есть ли граница? Брат Диас совершенно не хотел жить в мире без границ, и всё же, без явной его вины, вот он здесь, размышляет о том, всегда ли шепелявила отрезанная голова.

Возможно, никаких границ никогда и не было. Возможно, вся идея границ — это утешительная сказочка, в которую ему удобно было верить.

— Фу, — с тем же отвращением сказала Алекс, — она протекает?

— Не более, чем ожидалось, — проворчал Бальтазар. Вот эту деталь брат Диас определённо опустит из писем матери. Хотя он и так опускал в письмах почти всё. И для всех заинтересованных благословением было то, что он пока не нашёл способа их отправить.

— У кого-нибудь есть тряпка? — рявкнул маг.

— У меня есфь плафок, — сказала голова, а затем: — у неё есфь, и даже с бляфской монограммой!

— Да не у тебя! — рявкнул Бальтазар на голову. — Как я свою голову вытру твоим платком? Ты же не здесь! — и он застонал от досады. — Сколько мне ещё терпеть этих ничтожеств?

Брат Диас потёр вспотевшие виски.

— Я уже давно задаю себе тот же вопрос.

— Можно сказать, все мы компанию себе не выбирали. — Бальтазар засучил рукава и вытянул руки, словно чтобы тронуть струны невидимой арфы. — И им уже нужен маг.

— Я думал, ты обрадуешься, — проговорил барон Рикард, развалившись на потёртом диване. — Прекрасная возможность продемонстрировать твои выдающиеся магические умения.

— Умоляю, — сказал Бальтазар, хотя слово «выдающиеся» явно польстило его самолюбию. — Развеять глупую иллюзию — не испытание для моих сил.

— Хотя, чтобы её развеять, тебе понадобились запасы двух лавок старьёвщиков, — сказала Алекс, осматривая магические принадлежности, покрывавшие стол и валявшиеся на полу.

— Кто знает, с какими магическими препятствиями придётся столкнуться нашим горемычным коллегам? — огрызнулся Бальтазар. — Настоящего мага от ведьм, колдунов, подзаборных фей, самодовольных торговцев пустыми суевериями… — и он скривил губу, глянув на брата Диаса, — …и священников, отличает тщательная подготовка к любой случайности.

Повисла пауза.

— А разве тогда ты не должен был припасти тряпку? — спросила Алекс.

Барон Рикард усмехнулся, откинувшись назад, и Бальтазар кисло скривил губы.

— Смейтесь, смейтесь. — Он снова вытянул руки, как дирижёр, который вот-вот добьётся от хора великой гармонии. — А кому-то здесь ещё работать…

— А я-то надеялась на фейерверк, — проворчала Вигга.

Как почти всё на свете, магия получается не такой весёлой, как хотелось. Камни не отъехали в сторону и не разлетелись, как дым. Просто внезапно там оказалась дверь. Массивная, с облупившейся краской и потускневшим кольцом вместо ручки.

— Моя очередь, — Батиста потёрла руки, встав на колени перед замко́м, пошевелила пальцами, достала связку отмычек и принялась совать их в скважину. Их у неё было, наверное, с дюжину — куски проволоки с зубцами и крючками, настолько сложные, что от одного взгляда на них у Вигги заболели руки.

— Ты точно сможешь открыть? — спросила Солнышко, убирая отрезанную голову обратно в мешок.

Батиста раздражённо цыкнула. У неё хорошо получались звуки. Могла одним вздохом и изгибом бровей рассказать целую историю.

— Я вскрывала замки и посложнее. Я рассказывала про сейф виноторговца в Равенне?

— По меньшей мере дважды, — буркнул Якоб, держась за пах, и не в хорошем смысле.

Батиста сунула ещё одну отмычку в замо́к.

— А про то, как я шантажировала епископа Калабрии?

— Это одна из твоих лучших, — сказала Солнышко.

— Вы дверь уже открыли? — раздался приглушённый голос из мешка. — Вы уже в доме? Мне кто-нибудь ответит?

— Терпение, — проурчала Батиста, протянув это слово так долго, что требовалось терпение просто чтобы дослушать его до конца. — Тут нужны… ловкие пальцы… и терпение…

Как раз то, чего у Вигги никогда не было, даже до укуса. Она схватила кольцо и крутанула. Оно повернулось, и дверь с громким скрипом распахнулась, а Батиста так и осталась сидеть с четырьмя отмычками в руках и ещё парой, зажатой в зубах.

— У часовни святой Целесообразности есть свои недостатки, — сказала Солнышко, — но я горжусь тем, что я — часть элитной команды. Ведь в неё входят мужчина, который не может сойти с лодки, и женщина, которая не может отпереть открытую дверь.

— Видимо, иногда действительно нужны ловкие пальцы и терпение. — Вигга откинула волосы назад и вальяжно зашла внутрь. — Но порой хватит и прекрасной дурочки.

Как почти всё на свете, дом иллюзиониста изнутри на первый взгляд ничем не порадовал. Тёмный коридор с чёрными и белыми плитками на полу, как шахматная доска. Олаф пытался однажды научить её шахматам, но Вигга не могла разобраться. Маленькие лошадки, слоники и королевы — всё это и в натуральную-то величину она терпеть не могла. От одной мысли обо всех видах ходов мелких фигурок ей хотелось швырнуть их в огонь. С покрытой паутиной картины ухмылялась наглая баба с лаской в руках. Рядом стояла пара потускневших рыцарских доспехов.

— И это всё? — пробормотала она, когда мимо неё прошмыгнула Солнышко. — Я-то надеялась, что будет…

— Меньше пыли? — эльфийка провела пальцем по панели, а потом сдула серую пыль с кончика.

— Больше магии, наверное. Может, дальше будет помагичнее? — Вигга пошла было дальше, но Якоб схватил её за руку.

— Надо идти осторожно. — Он хмуро посмотрел на коридор, сжимая рукоять обнажённого меча. — Мы знаем, что тут опасно.

— Но это же не дом мечника? — Вигга щёлкнула ногтем по острию. — Зарубишь иллюзию мечом? От такого вреда больше, чем пользы.

— От мечей всегда вреда больше, чем пользы, — шепнула Солнышко, уже шагая на цыпочках по коридору. — В этом их суть.

— Да ладно тебе! — Вигга вырвала руку и потрепала Якоба по щеке, пока он не отдёрнул голову. — Какой смысл в бессмертии, если хоть немного не пожить?

— Тогда вперёд, — сказал Якоб, убирая меч в ножны. — Я-то не расстроюсь, когда мы все упадём в яму с кольями. Я не могу умереть.

— Зато можешь десять лет просидеть в яме с колом в жопе… — Вигга замолчала. В нескольких шагах впереди стояла Солнышко, наклонив голову вбок. — Ты что-то услышала?

— Мухи, — ответила эльфийка.

Это была огромная столовая с высоким потолком, галереей по всему периметру и люстрой в дюжину свечей. Столп света освещал длинный стол, словно актёра на сцене. Вокруг стояло шестнадцать стульев, и один валялся, будто кто-то с него в спешке вскочил. Ужин был подан, но не съеден: стол заставлен полными тарелками, а в пушистом от плесени окороке торчала вилка для мяса. Вокруг гниющего банкета кружили мухи, а их жужжание в спёртом воздухе после гробовой тишины коридора резало Солнышку слух.

Вигга оскалила острые зубы:

— Плохое мясо.

В углу лежали два трупа, на лицах которых кишели мухи.

— Там мертвецы, — сказала Солнышко.

Якоб надул покрытые шрамами щёки.

— Мертвецы есть везде, куда бы мы ни пришли.

— И если их нет, когда мы приходим, — сказала Батиста, морща нос при виде гнилых цветочных стеблей в центре стола, — то уж точно появляются, когда уходим. Это люди Фриго?

Солнышко присела перед телами. Похоже, они умерли друг у друга в объятьях, отчего на сердце в некотором роде потеплело, пока она не заметила ножи в руках обоих, и на сердце тут же наоборот… похолодало?

— Они друг друга закололи.

— Это хорошо, — сказала Вигга.

— Что же хорошего? — спросил Якоб.

— Ну, они не заколют нас.

Батиста изогнула бровь.

— А я слышала, что некоторые могут за целый день никого не пырнуть.

Вигга пожала плечами.

— Некоторые могут, наверное. А это что значит? — она махнула рукой на какие-то символы, спешно накарябанные на стенах. — Выглядят магично.

Солнышко подняла мешок.

— Спросим эксперта?

Предложение никому не пришлось по душе.

— Это оставим на крайний случай, — сказал Якоб.

— Куда идти? — Батиста смотрела на четыре двери в четырёх стенах, и в каждом направлении тянулись во мрак коридоры.

— Ты же была штурманом? — спросил Якоб.

— Лоцманом. Месяц или два. В основном на ганзейских кораблях. Знала дельту Рейна, как свои пять пальцев.

Солнышко оглядела столовую.

— Это на дельту Рейна не похоже.

— Да уж, там было куда мокрее. — Батиста стащила шляпу и почесала затылок. — А один раз я посадила корабль на мель. Забавная история, в грузе были живые свиньи…

— Вот тебе и чувство направления. — Вигга зашагала к ближайшему коридору. — Как насчёт этого?

Якоб загородил проход плечом.

— Надо идти осторожно, помнишь? — он кивнул на трупы. — Здесь явно опасно.

— Тогда, чем быстрее уйдём, тем лучше.

Якоб замер с полураскрытым ртом и не нашёлся с ответом.

— Вот видишь? — и Вигга вальяжно прошла мимо него. — Одни — прирождённые лидеры. А большинство — последователи.

— Слышали? — спросила Солнышко. Все шли на свет за Виггой, между двумя старыми рыцарскими доспехами, под взглядами посредственных портретов.

Якоб вслушивался в тишину, но слышал только шлепки ног Вигги по шахматным плиткам.

— Мой слух уже не тот… — как и зрение, память, суставы, мочевой пузырь. Честно говоря, уши работали лучше прочих частей его тела. — Что ты услышала?..

Но потом он услышал и сам.

— Мухи, — шепнула Батиста, проходя в огромную столовую с люстрой на дюжину свечей высоко над головой. Длинный стол был заставлен гнилой едой, а один из шестнадцати стульев валялся на плитках.

— Да сколько нужно столовых одному иллюзионисту? — спросила Вигга.

— Это та же комната, — сказала Солнышко, снова присев у двух трупов в углу.

— Хм. И как я не заметила?

— Одни — прирождённые лидеры. — Солнышко похлопала ресницами. — А большинство — последователи.

— Что ж, сама напросилась. — Вигга задумчиво уставилась на люстру. — Кланялась и умоляла. Не хуже того, что я заслуживаю.

— Что может быть хуже того, что ты заслуживаешь?

— Мы шли прямо… — Вигга посмотрела в коридор, а потом в такой же напротив, — но сделали круг.

— Я десятилетиями возвращаюсь туда, откуда начал, — сказал Якоб и поморщился, снова прижав руку к паху. Кажется, со временем боль только усиливалась.

— И как нам пройти дальше внутрь? — спросила Вигга.

— Как нам выйти наружу? — спросила Солнышко, хмуро глядя на трупы.

Все на некоторое время задумались.

— Это уже похоже на то, как будто я высовываюсь, — сказала Батиста.

— Доставай голову, — сказал Якоб.

Голову поставили на обрубок шеи посреди гнилой еды и, казалось, ей там самое место.

— Полагаю, я снова вам понадобился, — проговорила она.

Якоб потёр переносицу. Он сомневался, что станет скучать по Бальтазару Шам Ивам Дракси, когда тот неизбежно отправится следом за остальными колдунами, фокусниками, ведьмами и волшебниками, которые проходили за эти годы через часовню святой Целесообразности.

— Мы нашли столовую, полную гнилой еды, но все двери ведут обратно сюда.

— И как вы пройдёте дальше внутрь? — спросила голова, и Якоб понял, что это говорил брат Диас.

— Как они выйдут наружу? — спросила голова, и Якоб понял, что это говорила Алекс.

Все на некоторое время задумались.

— Там где-нибудь есть надписи? — спросила голова.

— Руны на стенах, — сказала Вигга, щурясь на коряво нарисованные символы.

— Что за руны? — спросила голова, и на слизь в уголке её рта села муха.

— Я не умею читать, — сказала Вигга.

— Как поразительно, — сказала голова. — А кто может?

— Я могу, — сказал Якоб.

— Значит, мы делаем успехи.

— Но не руны.

— Кто-нибудь из вас знает руны? — голова умудрилась говорить раздражённо, хотя всего лишь монотонно булькала. Теперь уже три мухи жужжали у её рта.

— Я кое-какие знаю, — сказала Батиста.

— И…? — спросила голова.

Батиста посмотрела на руны, задумчиво сжав губы.

— Но не эти.

— Чёрт… возьми, — буркнула голова.

— Чёрт… возьми. — Бальтазар сделал долгий вдох через сильно стиснутые зубы. Если ему придётся ещё долго участвовать в этом обречённом предприятии и удастся избежать смерти от рук кого-либо из отвратительных коллег, а также избежать смерти от рук кого-то из сонма многочисленных и постоянно множащихся врагов, он наверняка умрёт просто от раздражения из-за их монументального невежества.

— Могу опифать их фебе, — говорила голова. — В первой две линии, и между ними изогнутая штука, немного похожа на хер…

— Для фебя фсё похоже на хер, — сказала голова.

— Неважно! — рявкнул Бальтазар. — Вы, люди — и я понимаю, что натягиваю это слово далеко за пределы полного искажения его значения — можете отдохнуть, перекинуться шутками, или поубивать друг друга. Вряд ли кто-то оценит мастерство, которое здесь потребуется, но Бальтазар Шам Ивам Дракси справится один!

— Ты знаешь, что там происходит? — спросила Алекс с подозрительностью, присущей опытному жулику, который всё время подозревает в других свои низменные черты.

— Я бы мог объяснить, но, боюсь, детали будут… тебе не по зубам.

Она упёрла руки в бока и добавила ещё и упрямство к своим и без того несимпатичным чертам лица.

— А ты попробуй.

Бальтазар ещё сильнее стиснул зубы.

— Человек с такими потрясающими знаниями о магии, как ваше высочество, уже наверняка догадался, что главное здесь — мухи. Разумеется, у них шесть ног и два крыла, а восемь — это число пунктов малого ключа Гейсзлера, основы, любимой иллюзионистами за сильное влияние на память и чувства.

— Очевидно, — протянул барон, беспечно взмахнув рукой.

— Мы имеем дело с защитой, основанной на насекомых, включающей в себя ограниченное сворачивание пространства, которая питается энергией гниения. По-своему умно, но наивно по исполнению и весьма самодовольно…

— А вот это уже непростительно, — заметил барон.

— Самоочевидное средство — уничтожить насекомых, а с ними и заклинание. Итак. — Бальтазар засучил расшитые рукава мантии, которую достал ему Марангон, чтобы руки могли беспрепятственно коснуться самой сути творения. — Если у публики нет новых вопросов, быть может мне позволено будет продолжить? — и, не дожидаясь ответа хорьковатой принцессы, он начал пассы. С отточенной грацией руки стали выводить открывающие формы ритуала, который он задумывал с самого прибытия в Венецию.

Ритуала, который, разумеется, не имел абсолютно ничего общего с этим нелепым домом иллюзиониста, а был нужен для разрыва папского связывания. Даже немного жаль, что ему нельзя будет обсудить точную методологию, поскольку именно ей он особенно гордился. Когда он освободится, этот эпизод никому нельзя будет даже упоминать, под страхом мучительной смерти. Когда он освободится…

Он снова рыгнул, и снова ощутил в горле едкий привкус.

— Проблемы с желудком? — спросил барон Рикард.

— Всего лишь запах этих свечей, — проворчал Бальтазар. Он провёл рукой, и кольца заклинателя задёргались под шурупами, загудев от энергии. Он почувствовал покалывание в пальцах и зуд в ступнях, стоило ему проговорить первые слова семичастного заклинания собственного изобретения.

Несмотря на усиливающиеся пищеварительные проблемы, Бальтазар едва мог сдержать улыбку. Он снова был магом. Он вернул себе все силы и довольно скоро все те, кто посмел его обидеть, заплатят.

Кругами

На этот раз они пошли в коридор направо, или налево, Вигга уже запуталась, да и не всё ли равно? Каждый коридор вёл назад в ту же комнату, к той же тухлой еде, к тем же мухам. Якоб с Батистой препирались, как всегда, а Солнышко волновалась, надеясь удержать мамочку и папочку от драки. Как всегда. Вигга же наслаждалась доброй ссорой, как и любой оборотень, и обычно сама бы в неё встряла, но время от времени она становилась вялой и безразличной, и сейчас как раз наступило такое пустое, серое время.

— Нахуя это всё? — проворчала она, плюхнувшись на стул, напротив матери, которая вышивала за столом. Она всегда ловко управлялась с иголкой, как Броккр, и со всей деревни брала чинить вещи за монетку-другую.

Мать не подняла глаз, что было очень на неё похоже. Такая организованная, такая терпеливая. По одному делу за раз. Совсем не как Вигга, которая вечно носилась туда-сюда.

— Ты где была? — спросила мать.

Мысли об этом словно причиняли боль, а из мрачных коридоров подул солёный морской ветер и коснулся вспотевшего лба Вигги, что было приятно.

— Где-то тут, наверное? Я немного запуталась.

— Ты вечно путалась. Вечно носилась туда-сюда.

— Даже до укуса. Жизнь просто… бросается на меня. Словно в моих руках разрывается осиное гнездо. Жутко, страшно и больно. И от этого опухаешь.

— Не бери осиные гнёзда, вот мой совет.

— Я никогда не умела принимать советы.

Мать посмотрела на неё.

— Даже до укуса.

— Ага. — Вигга облокотилась на шаткие перила причала, положила голову на руки и смотрела, как волны лениво хлюпают по доскам, покрытым ракушками. — И, пожалуй, пускай остальные сами разбираются.

— Остальные? — спросила мать. Её пальцы заплетали волосы Вигги в косички. — С чем разбираются?

Вигга смотрела, как самодовольная чайка ковыляет по причалу, выглядывая глазками-бусинками объедки, оставленные рыбаками.

— Не знаю, — проговорила она.

Много мух вокруг.

— Готова? — спросила Вигга, сцепив пальцы, чтобы получилась ступенька.

— Обычно да, — сказала Солнышко, поставив босую ногу на татуированные руки Вигги, где она казалась тоненькой и бледной, словно на детском рисунке.

Оборотень принялась считать, кивая на каждое число:

— Раз, два, три.

Солнышко прыгнула, когда Вигга её подняла, и взлетела, словно не весила ничего. Если честно, то весила она немногим больше, чем ничего. Едва коснулась в полёте перил и в полной тишине опустилась на галерею.

— Это всегда производит впечатление, — услышала она слова Якоба снизу.

— Бросок или прыжок?

— Честно? И то, и другое.

— Ну да, — сказала Вигга, — для человека, который с лодки не может без помощи сойти, и то, и другое наверняка выглядит как магия.

— Теперь не дашь мне забыть, да?

— В твоём-то возрасте, — сказала Батиста, — удивительно, что ты уже не забыл.

С балкона вело четыре двери, и Солнышко осторожно направилась к ближайшей, прижимаясь спиной к стене. Глянула за угол, стараясь как можно меньше высовываться. Сила привычки.

Чем больше люди видели её, тем меньше им нравилось.

Очередной коридор. Пёстрые плитки, пыльные панели, покосившиеся доспехи. Сколько таких они уже прошли? Казалось, несколько дюжин.

— Вам двоим надо в цирке работать, — говорила Батиста.

— Солнышко уже пробовала, — проворчал Якоб. — Вышло не очень.

— Может, мне надо было работать акробатом, — крикнула Солнышко, — а не уродцем. — Она подождала, но в ответ — только тишина. Люди редко смеялись над её шутками. Говорили, всё дело в том, как она их рассказывает. «Работай над ёбаной подачей». Но она всё на что-то надеялась.

Солнышко вернулась назад к перилам и посмотрела вниз. Комната была пуста.

— Якоб? — зашипела она. Горло перехватило от тревоги.

— Вигга?

Слова падали в тишину, настолько полную, что у неё покалывало в ушах.

— Батиста?

Но даже мухи пропали.

— Это… странно? — пробормотал Якоб, снова ковыляя по коридору.

Сколько уже раз, и всё та же комната? Те же пёстрые плитки. Тот же стол, заставленный тухлой едой, один стул опрокинут. Та же люстра с дюжиной свечей. Но теперь стол был на шахматном потолке, а люстра торчала из деревянного пола.

Было бы удивительно не увидеть ничего удивительного в доме иллюзиониста, но вот это уж точно ненормально. Якоб ткнул стеклянную подвеску люстры, торчавшую точно вверх, и она тихо звякнула, качнувшись вперёд-назад, как трава на дне реки.

— Она перевёрнута, — шепнул Якоб.

— Или мы? — сказал Шимон, словно такое постоянно происходило. Шимон Бартос, живой и здоровый — а в его случае просто здоровенный — держал щит с двуглавым орлом и святым кругом, который Папа Анжелика разрешила добавить на их герб, превратив Железный орден в Золотой. С какой гордостью они носили этот круг, маршируя с гимнами на устах, чтобы исправить мир. У него было плохое чувство, будто он знал, как всё обернётся.

— А где Солнышко? — спросил он.

— Кто?

— И как её там. Оборотень.

— Оборочего? — Шимон нахмурился. Все остальные тамплиеры тоже нахмурились. Командирский дух так легко нарушить. Основа, на которой всё держалось, могла рассыпаться, а это означало хаос, и смерть, и крах священной цели. Великий магистр должен казаться не просто человеком. Крепче. Сильнее. И, главное, увереннее.

Из твоей уверенности растёт их уверенность, и отряд, объединённый праведной целью, не может потерпеть крах.

Никто не хочет видеть сомнений.

— Неважно. — Может, ему приснилось. Иногда казалось, что он видит прошлое всякий раз, как закрывает глаза. Якоб потёр пульсирующие виски. Там собирался сальный пот. — Я думал, вы уже мертвы. Давным-давно.

— Я жив, как и ты, шеф, — сказал Шимон.

— Настолько всё плохо, да?

— Так много вариантов выбора, — проговорила Эльзбьета, медленно поворачиваясь и хмуро глядя на перевёрнутую галерею и на перевёрнутые одинаковые двери.

Якоб не мог встретиться с ней взглядом. Он был уверен, что она умерла. Помнил, как сам душил её. Тогда выбора не было. Сомнения в городе — как чума, и их надо выжечь, пока они не распространятся. Вот только теперь Эльзбьета стоит здесь, с толстой нижней губой и обвитой вокруг головы косой, которая вечно его немного раздражала, хоть и непонятно, почему.

Повсюду жужжали мухи. От этого у него ныли зубы. А от этого болели колени.

— Которая дверь правильная? — спросила Эльзбьета.

— Здесь нет правильной двери, — пробормотал Якоб, закрывая глаза. — Они все ведут в ад.

В ад, который они изо всех сил строят сами для себя.

— Здесь нет правильной двери, — пробормотала голова. — Они все ведут в ад.

— Это не очень-то обнадёживает. — Брат Диас тревожился всё сильнее. Хотя стрелка его морального компаса в последнее время бешено крутилась, но он по-прежнему здраво полагал, что ад — это неверное направление. — Разве это звучало обнадёживающе?

— Нет, — рявкнула Алекс, сердито глядя на Бальтазара.

Маг снова цапнул воздух, словно старался остановить упряжку невидимых коней, и на этот раз в ответ по комнате пронёсся ветер, от которого заплясало пламя свечей и затрепетали страницы книг. Барон Рикард сел, уже не так изысканно-лениво, как обычно.

Бальтазар же, по правде говоря, выглядел всё хуже. Его руки и губы непрерывно шевелились, а на коже выступила пелена пота чуть зеленоватого оттенка. Отрезанная голова теперь почти непрерывно бубнила, пуская слизь, и становилось невозможно определить, чьи слова слетают с мёртвых губ.

— Мне это не нравится, — сказала Алекс, когда ветер утих.

— Ну, это никому не нравится, — сказал брат Диас.

— Я ему не верю.

— Ну, никто ему не верит!

— Не бойтесь… — Бальтазар с трудом приоткрыл один глаз и прошипел, улыбаясь при этом очень не обнадёживающе, — всё это скоро закончится. — И поморщился, сдержав отрыжку, а потом снова сердито взмахнул руками.

Тот неестественный ветер пронёсся по комнате, на сей раз сильнее, захлопав оторванными обоями и поднимая вихри пыли. Металлические кольца сердито звенели, стуча об шурупы. Уже, наверное, в тринадцатый раз с тех пор, как брат Диас сидел на скамейке перед кабинетом кардинала Жижки, он чувствовал, что всё идёт абсолютно наперекосяк, но был совершенно бессилен это предотвратить. И, наверное, в сотый раз с той скамейки перед кабинетом кардинала Жижки, он сжал под рясой флакон на цепочке и зажмурил глаза.

— О блаженная святая Беатриса, проведи меня чрез испытания и даруй мне милость Спасительницы…

— Нет, нет, — говорила голова. — Я буду хорошей.

— Нет, нет! Я буду хорошей!

Но все знали, что не будет. Она никогда не давала ни малейшего намёка, что хотя бы понимает, каково это. Её тащили по деревенской площади, крепко стянув цепью запястья и лодыжки, железные звенья впивались в кожу. По двое суровых мужиков на каждом конце тянули так сильно, что казалось, будто суставы вот-вот выскочат.

Люди смотрели, испуганно выглядывали из-за дверей, проклинали, пока её тащили мимо, сурово хмурились, скрестив руки, или не обращали внимания, как пустые доспехи на подставке. Друзья и соседи стали угрюмыми присяжными, и ни один за неё не высказался. Вигга не могла их винить.

— Ай, плечо! Ай, колено! — но им было плевать, какую боль они причиняют. Чем больнее, тем лучше. Её протащили по грязи, по дерьму и по холодным лужам. Порванные штаны свалились до задницы, и всё оголилось. А потом она запрыгала на одной ноге, ударилась об угол телеги, рыдала, плевалась и давилась своими волосами.

Её протащили до тёмного квадрата — дверного проёма длинного дома — возле которого она заметила столбик, вцепилась в него и обняла, словно это последний друг на всём свете. Так оно и было.

— Нет, нет! Я не опасна! Я чиста! — но все знали, что это не так. Мужики навалились всем своим весом, цепи туго натянулись, и Вигга завизжала, когда женщина принялась колотить её метлой по спине — хлоп, хлоп, хлоп. Наконец её оторвали от столба, исцарапанные руки все в крови, она ударилась о стену дома, и оказалась в темноте, пахнущей травами и дымом.

— Ты не безопасна и не чиста, — сказала Сади, доставая чернила. — А совсем наоборот.

— Мне жаль!

— Мне тоже. Но сожаление никому не вернёт их жизни. — Они затянули цепи на столбах в земле, усыпанной соломой, и Виггу притянули лицом вниз к запятнанному камню, где совершали жертвоприношения.

— Это была волчица, — хныкала Вигга. Она вырывалась и дёргалась, но застряла, как муха в свечном воске. — Я ничего не могла поделать.

Сади скорее печально, чем сердито, обеими руками подняла лицо Вигги и вытерла слёзы большими пальцами.

— Вот почему тебя нужно пометить. Чтобы люди знали, кто ты. — Она взяла костяную иголку, кивнула, и с Вигги стали срезать грязную одежду. — Так будет правильно. А ты нас знаешь. Мы всегда стараемся поступать правильно.

— Нельзя, — хныкала Вигга. — Нельзя.

— Мы должны. — Тук, тук, тук — Сади стала набивать на ней предупреждения, и Вигга закричала.

Не от боли. А потому что знала: назад пути нет.

— Нейзя, — бубнила голова, — нейзя.

Бальтазар не знал и плевать хотел, чьи слова она бездумно повторяет. Он всегда считал иллюзию мелкой дисциплиной, мошенничеством по определению, уделом тупых шарлатанов, а не уважающих себя магов. И это мнение лишь усилилось, когда Бальтазар поделился им с Ковориной Девятиглазой на собрании Друзей Сверхъестественного, а она подстроила так, что он поцеловал гуся перед всеми собравшимися. Это унижение не было ни забыто, ни прощено — ни Бальтазаром, ни, как он подозревал, гусем.

Вероятно, неубиваемый болван, невидимая эльфийка, невыразимая оборотниха и самая опытная самодовольная гарпия Европы до сих пор бродят кругами в воображаемом лабиринте своих собственных худших банальных страхов. По мнению Бальтазара, пусть бы они там и оставались навечно. За последние месяцы он и без того жил в своих худших страхах, и теперь полностью сосредоточился на освобождении, так что спасибо большое. И эта задача оказалась более чем сложной.

Ему приходилось проводить два ритуала единовременно: малый, чтобы подавить тошнотворные эффекты связывания, и большой, чтобы разорвать его, притворяясь всё это время, что он развеивает механизм защиты дома жалкого иллюзиониста. Однако эта красная полоска на его запястье оказалась куда упрямее, чем он себе представлял (несмотря на неудачную попытку в прошлом). Чем больше силы он пускал в ход, тем крепче оно держалось, тем сильнее подкатывала тошнота, и тем больше усилий ему приходилось применять для её подавления. Он истекал по́том под заёмной мантией и начинал уже думать, сколько выдержат кольца заклинателя, прежде чем вырвут шурупы из пола, изогнутся от жара или просто расплавятся.

Результаты внезапной оплошности могут оказаться взрывными — для Бальтазара, для всех в комнате, а потенциально и для всего квартала. Он вспомнил, как недоверчиво рассмеялся, узнав, что Сарцилла из Самарканда взорвалась, пытаясь превратить олово в серебро — ведь после того фиаско с ящерицами свинец в золото превращать уже никто не пытался — а с ней две с половиной весьма процветающие улицы и рынок тканей.

«Какая чертовщина овладела кем-то, чтобы пойти на такой риск?», — вслух разглагольствовал он тогда. Перед своими птицами, видимо, поскольку жил тогда один. И вот теперь он сам идёт на гораздо больший риск. Но назад пути не было. Здесь его возможность, и не только завоевать свободу, но и оставить неизгладимый след, как одному из величайших магов своей эпохи! Уж он покажет этим лицемерным ханжам Бок и Жижке, и самодовольной суке Батисте, и Коворине Девятиглазой и всем завистливым врагам, когда-либо посмевшим его недооценивать!

Нарастающую тошноту Бальтазар преодолевал так же, как и все препоны, несправедливости, неудачи. Он покажет всему миру! Не осторожные творят историю!

Он стиснул зубы и снова взмахнул рукой, втянул воздух раздувшимися ноздрями, всасывая силу в кольца заклинателя, которые теперь звенели, пели, и начинали тихонько светиться, словно железо в кузнице.

— Это неправильно! — пробормотал Якоб. — Нас не должно быть здесь!

И он выбежал из столовой прочь от бесконечно жужжащих мух. Во всяком случае, постарался выбежать, вцепившись в правое бедро и почти не сгибая левую ногу. Хромал по тёмному коридору, выложенному плиткой с чёрными и белыми черепами, увешанному щитами, расплющенными ударами молотов, где стояли навытяжку дюжины искорёженных доспехов. Пролез под разрушенной решёткой, мимо разбитых ворот и вышел на поле боя.

Они были отрезаны. Их обошли с флангов. Якоб слышал барабаны, горны и боевые песни. Из тысячи ртов доносился гул «Наша Спасительница». Эльфы повсюду. Призраки в лесу, тени на краю поля зрения, исчезали как дым, стоило попробовать их схватить. С деревьев ядовитым шёпотом летели чёрные стрелы. Сбиться с пути означало смерть. Ослабить бдительность — смерть. Повернуться спиной — смерть.

— Вперёд! — Якоб высоко поднял меч — во всяком случае, так высоко, насколько позволяла боль в плече. Отвага заразительна. Стоит одному показать её, и она распространяется. То же и со страхом. Отход оборачивается бегством. Так что в очередной раз он сделал себя остриём копья и бросился в схватку. Хлестал дождь, просачивался через доспехи и мочил поддоспешник, превращая его в ледяной свинец.

Якоб уже не понимал, с кем они сражаются. С эльфами? Или с литовцами? Или с сицилийцами? С пиктами, ирландцами, или с ведьмами из той башни, которую они сожгли? Или же с монахами из церкви, которую они сожгли? Больше столетия врагов смешались, словно краски на палитре безумца.

Он толкался и топтал, наваливался плечом к плечу, рычал и толкался, не различая, мёртвые вокруг сражаются, или живые — и все беспомощны, как пробки в потопе. Люди стонали, кричали, кусались, били локтями, кулаками, завывали и падали, а их втаптывали в грязь.

Во рту вкус крови. Вкус смерти.

— Убить гадов! — прорычал он, пытаясь высвободить руку с мечом. — Всех до одного!

Бал уже был в полном разгаре, когда Солнышко вышла из коридора, устроив грандиозное появление.

— Та-да! — пропела она, но никто не заметил, а жаль, поскольку Солнышко наряжалась много часов, и вся сверкала по такому случаю. И все сверкали — весёлая толпа наполняла высокую столовую под люстрой. И всю галерею тоже. Встречались, расходились и кружились под музыку игравшего где-то оркестра.

Солнышко любила оркестры. Всегда казалось магией, как они умудряются заставлять вот так петь кусок дерева. Ей хотелось потанцевать, но получалось у неё ужасно. Как-то раз она училась танцевать, но когда показала это директору, он сказал, с таким видом, будто съел лимон: «А я-то думал, что вы, уёбки, все обладаете неземной грацией».

Когда её в последний раз приглашали на бал? Никогда. Очевидно. Её все презирали. Но она всегда хотела сходить на бал. На такой, где ей не пришлось бы подслушивать или что-то красть, или пытаться кого-то отравить.

Балы. Изумительно. Люди танцуют, смеются, флиртуют, говорят одно, а подразумевают другое. Улыбками, взглядами и взмахами рук делают ходы. Словно это игра с высокими ставками, социальные шахматы на чёрно-белом полу. Солнышко любила людей, они такие странные.

Как же она хотела быть одной из них.

Она крепко сжимала приглашение. Так радовалась, когда его получила. «Наша дражайшая Солнышко, от всей души приглашаем вас…», и так далее, и тому подобное. Хотя она не помнила, как открывала конверт, но теперь задумалась. Она была пьяна? Как-то раз она напилась. Всего один бокал вина, да ещё и на вкус как грязные ноги. Очень быстро у неё закружилась голова, её затошнило, она потеряла всякое достоинство, и Вигге пришлось укладывать её в постель.

Кто вообще такая Вигга? Она почесала голову. Очень странно.

Солнышко бросила плащ привратнику, но он не заметил, и тот упал на пол, где по нему кто-то тут же прошёлся.

— Я здесь, — сказала она, но привратник её проигнорировал. Грубый ублюдок брал пальто у какой-то женщины, которая втиснулась после неё, грубая сука. Солнышко заметила на женщине маску. Потом заметила, что все в масках. Все, кроме неё.

Солнышко в панике уставилась на приглашение. «От всей души приглашаем вас на бал-маскарад… и так далее». Нет! Если кому и нужна маска, так это ей. Её лицо ужасно. От одного его вида людей тошнит. Она закрыла лицо руками и поняла, как сильно покраснела — даже больно стало. Удивительно, ведь раньше она никогда не краснела. Видела у других и думала, как это здорово, но у самой покраснеть не получалось, хотя часами пыталась перед зеркалом.

— Простите, — сказала она, проскальзывая в сторону через давку, но ей никто не уступал места. — Извините! — но все вели себя так, словно её тут нет. Один врезался в неё, другой наступил на ногу, а потом, когда она охнула, кто-то пошутил, взмахнул локтем и попал ей прямо в рот.

— Поосторожней, блядь! — рявкнула она на него, но он не заметил, и все расхохотались над шуткой.

На одном из шестнадцати стульев за обеденным столом сидела женщина с огромными мускулистыми плечами, копной чёрных волос и надписями на щеке. Она оживлённо разговаривала с кем-то, хотя рядом никого не было.

Солнышко снова взглянула на приглашение, но теперь это была старая порванная цирковая программка, плохо напечатанная на плохой бумаге. «Ужаснитесь единственной пленной эльфийке Европы!» Третья после ожившей статуи и того мужика с огромным чирьем на лице. И это ведь даже не правда. Про единственную пленную эльфийку, а не про чирей. Но «обыденностью толпу не соберёшь», как всегда говорил директор. Солнышко хотела, чтобы он был здесь, хоть и ненавидел её. Даже ненависть что-то значит.

Доказывает, что ты производишь впечатление.

Всё было слишком ярким и слишком громким. Она слышала мух. Она напилась? Её ещё не тошнило, но достоинство Солнышко уже явно потеряла. Нельзя сказать, что это имело значение. Какой прок от достоинства, если никто не знает, что ты здесь? Какой прок от чего угодно?

Оркестр играл ту самую музыку с громкой трубой, под которую в цирке её освистывали и сбивали шутовской палкой. Солнышко не любила эту мелодию.

В одном месте гуляки в масках встали в круг и с хохотом тыкали в неё пальцами. Рядом с ней в центре круга сгорбился мужчина. Седой, покрытый шрамами, встревоженный мужчина выглядел очень знакомо, но Солнышко не могла его вспомнить.

— Это неправильно, — говорил он. — Нас не должно быть здесь.

— Эй? — Солнышко щёлкнула пальцами перед его лицом. — Я тебя знаю?

Но он её не знал. Он её даже не видел. Дрожащей рукой она смяла программку. Солнышко была в ярости, и никто не заметил. Она перепугалась, и никто не заметил. Она была несчастна, и никто не заметил, а если и заметил, то всем было плевать.

Она нашла уголок и забилась в него. Опустилась по стеночке, села и подтянула колени к груди.

Она умела становиться невидимой. Это её способность.

Но могла ли она сделаться видимой?

Вот в чём проблема.

Ничего кроме правды

Ветер носился по комнате, играя пламенем свечей и причудливыми узорами вздымая клубы пыли. Бронзовые круги гудели и дымились. Бубнёж отрезанной головы заставлял Алекс думать, что её друзья внутри дома утратили рассудки. Если когда-то и имели.

Так чему тогда ухмылялся Бальтазар?

— Что-то не так, — сказала она.

— Всё не так! — брат Диас указал на протекавшую голову, на гремящие круги, на бормочущего колдуна. — И уже прошло много недель с тех пор, как всё было так…

— Он пытается разорвать связывание.

— Так теперь вы эксперт не только в хороших манерах, но и в магии?

— Я различаю лжеца, — рявкнула она. — Слышала, как он говорил об этом по дороге. — Она кивнула на барона. — Ему.

Вампир с видом оскорблённой невинности прижал вялые пальцы к груди:

— Мне?

— Это правда? — брата Диаса это, видимо, немного задело.

Барон Рикард вздохнул.

— Люди доверяются мне без страха осуждения. Я же вампир. Вопросы морали я оставляю решать тем… — он лениво махнул в сторону монаха, — у кого меньше склонностей к разуму и больше — к лицемерию.

Бальтазар улыбался всё шире, а его движения становились всё резче. Ветер уже сбрасывал бумаги со столов, хлестал волосами Алекс по лицу, хлопал оторванными обоями по старой штукатурке.

— Почему вы раньше ничего не сказали? — взвизгнул брат Диас.

Алекс облизала губы. В основном потому, что к этому времени надеялась уже быть за много миль отсюда — слинять глубокой ночью и начать новую жизнь, которую она уж не проебёт, как старую, и в которой притворится, что забыла, как страшный сон, всех этих оборотней, вампиров и магов.

А потом напал Маркиан со своими зверо-людьми, и оказалось, что остальные сыновья Евдокии, скорее всего, знают о ней, и Алекс начала думать, что лучше оставаться с часовней Целесообразности. Якоб, Вигга и Солнышко, можно говорить о них что угодно — а сказать можно много чего, — но они показали, что они на её стороне. Уже давно на её стороне не было никого, кроме неё самой. Ведь её сторона — это ебучая пустыня.

— Велите ему прекратить! — из-за грохота ей пришлось кричать.

У монаха был слегка отчаянный вид. Такой человек скорее даст лодке утонуть, чем отдаст приказ вычерпать воду. Дерьмовый лидер, можно сказать. Зато Алекс — дерьмовая принцесса.

Она схватила его за рясу.

— Её Святейшество поставила вас главным! Таковы были слова связывания! Прикажите ему прекратить!

— Ох, пресвятая Беатриса… — он выпятил челюсть и повернулся к кругу. — Бальтазар Шам Ивам Дракси! — маг, не прекращая бубнить, приоткрыл один глаз и зыркнул на них. — Я приказываю тебе…

Бальтазар взмахнул одной рукой, и слова монаха оборвались нескладным хрипом. Он согнулся пополам, схватившись за шею и уставился на Алекс, выпучив глаза.

— Маг остановил его дыхание, — невозмутимо сказал барон Рикард.

Алекс подхватила брата Диаса, который рухнул на колени, и на его висках вздулись вены.

— Отпусти его! — крикнула она Бальтазару, но, помимо самодовольных лекций о древней истории Карфагена, тот мог игнорировать её неделями. Поразительно было бы, если б он вдруг обратил на неё внимание. Он стоял, оскалив зубы, гримаса боли на его лице смешалась с триумфальной улыбкой, а его мантию рвал ветер из ниоткуда.

— Помогите мне! — крикнула она барону Рикарду, закрываясь одной рукой от хлещущего песка.

Вампир и с места не двинулся.

— Вы же собирались захватить престол. Неужели не сможете усмирить одного колдуна?

Круги уже светились, прожигая пол. Отрезанная голова выкрикивала чепуху. Брат Диас стоял на коленях, багровея.

— Хули мне делать? — завопила Алекс.

— Греби… — спокойно крикнул Эрик у руля, не выпуская трубку из жёлтых зубов. — Греби… — этот голос, рубивший время на мгновения, успокаивал её колотящееся сердце до его медленного ритма. — Греби…

Боги, всего лишь запах моря, хлопки парусов, холодные брызги на коже. Она и забыла, как сильно всё это любила. Забывать — это её талант. Забывчивость бывает даром свыше. Но может стать и проклятием. Кто ей это говорил? Какой-то знакомый мрачный рыцарь. Но где она его встречала? Она уже перестала искать закономерности. Пусть накатывает, как прилив после заката.

— Греби уже, — сказал Хальфдан, хмуро глядя на неё. — Жизнь и так тяжела, нечего её осложнять ещё сильнее.

— Ага. Грести. Точно. — Вигга никогда не отлынивала. Сжала мозолистые руки на отполированном от времени весле и со всей силы навалилась.

Уже темнело, небо наливалось штормовыми оттенками. Лучше грести к берегу, но она не могла вспомнить, где берег. Не могла даже вспомнить, есть ли тут берег. Или они тут были всегда? В открытом неспокойном море, над всей этой громадной и неизвестной бездной?

— Не заглядывай слишком далеко, — сказал Олаф возле неё, и Вигга рассмеялась, но когда он повернулся к ней, другая сторона лица оказалась изуродована шрамами от когтей, а на месте глаза зияла красная дыра.

— Что случилось? — прошептала она.

— Ты, — сказал он. Его руки держали кучу собственных внутренностей.

— Можно ненавидеть соседа по лодке, и всё равно грести с ним в одну сторону, — сказал Эрик.

— Ага. — Вигга кивнула, пытаясь притупить страх и не терять надежды. — Это верно. Часто так говорю.

— Но ты выгребла нас за край ёбаного мира. — Эти слова дымом слетели с его иссиня-чёрных губ. Может, он сбежал от неё, но замёрз в снегу? Она всегда знала, что убежавшие не убегут далеко.

— Это была не я, — вскричала Вигга, — это всё волчица.

Она выбралась из прибоя на берег, чувствуя на лице солёные брызги и солёные слёзы. Тёмный берег под тёмным небом, сердитые волны вгрызались в чёрный песок. С берега уходила тропинка, заросшая терновником, меж двух огромных камней, словно установленных там гигантскими руками, и на этих камнях были вырезаны предупреждения. Те же предупреждения, что и на её лице, на руках, на спине.

— Я знаю это место, — прошептала она.

— Конечно, — сказал Хальфдан, направляясь к камням. Его горло — сплошная влажная красная рана, а когда он говорил, выдувал кровавые пузырьки из носа.

— Я не хочу идти, — сказала она.

— Но ты же пошла.

Она хотела убежать, вот только ноги несли её в другую сторону, прямо к тропинке. Прямо к волчице.

— Ступай внутрь и сиди там. — Её тыкали через прутья клетки, раскалённое железо светилось и воняло горелым. А Вигга забилась в угол, пытаясь не видеть кровь на руках, и чувствовала кровь под ногтями и вкус крови, засохшей на губах. Она зарылась в вонючие тряпки, пытаясь спрятаться, пытаясь скрыться от себя.

— Я неправильная, — хныкала она, съёживаясь. — Я — зло. — Словно могла свернуться так плотно, что исчезла бы в себе и больше никого бы не поранила. — Я грязная. Мама, пожалуйста, я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю, — ответила мать, заплетая ей волосы, и Вигга поблагодарила богов, что она дома. Хотя удивительно, что у них такой большой обеденный стол. Она не понимала, как он вообще влез в их маленький домик. — Я люблю тебя, и всегда буду с тобой. — И она закончила косу, погладила её и вздохнула. — Но вот к чему это меня привело. Любить тебя — всё равно что бросать золото в колодец. Любить тебя — это смертный приговор. Волчица — всего лишь отговорка, и даже не очень-то хорошая. Ты была зверем ещё до укуса.

— Не говори так. Ты такого никогда не говорила.

— Но ты знаешь, что я всегда так думала.

Как больно. Вигга прикусила губу и отвернулась, а по щекам покатились слёзы. Она сжала кулаки и угрюмо посмотрела во мрак за обломки лодки, обветренные доски которой лежали, словно кости туши дракона.

Волчица бродила за рёбрами этой развалины, внутри рёбер её груди. Вигга видела блеск глаз, в черноте за светом факела. Крадущаяся, тлеющая ярость. Жуткий голод, который невозможно утолить.

— Ёбаная волчара! — крикнула она. — Ебучая воровка! Ты украла мою жизнь!

Волкам ни к чему слова. Только вой и голод. Крадётся, крадётся, тихо-тихо на лапах, выслеживает её, ждёт удобного момента, чтобы преподнести ей ужасный дар, чудесное проклятие, укус. Который станет её концом и её началом.

Вигга присела среди изуродованных трупов своих товарищей.

— Ты не сделаешь из меня раба. — Она встала, сжав кулаки. — Я надену на тебя намордник! Клянусь!

Жарко вспыхнула ярость, свирепо и неудержимо, и Вигга бросилась в темноту.

Солнце садилось. Кровавый закат над долиной изрытой грязи и расколотых пней. В израненные небеса вздымались столбы тёмного дыма. Хлопья пепла валились, словно снег.

— Ну и ну, — проворчал Якоб, хромая дальше.

Дорожка вела в лес. Но не из деревьев. Лес острых кольев, вбитых в землю, концами вверх. Лес виселиц, шипастых дыб и висевших цепей. И огромных колёс, вроде того, на котором Спасительница отдала свою жизнь за человечество.

Вдалеке раздавался стук. Тук, тук, тук.

На некоторых кольях висели трупы. Насаженные в назидание. Сначала эльфы, которые явились сеять ужас среди людей, и ужас они и пожали. Враги Божьи, что пришли преподать кровавый урок, и даже не подозревали, какой способный ученик их ждёт.

Но у Бога много врагов, и не все из них эльфы. Ковыляя дальше, Якоб увидел среди насаженных и мужчин. А потом и женщин. Потом и детей. Всё больше и больше. Вот куда завёл священный путь. Итог праведного дела. Тот лучший мир, который они хотели построить. Лес мертвецов.

Удары всё приближались. Бам, бам, бам.

В горле саднило от дыма. Дорога превратилась в море взбитой грязи, усеянное трупами и частями тел, так что он шагнуть не мог, не задев ногу, руку или лицо. Ему хотелось, чтобы это было худшим, что он видел. Худшим, что он совершил.

Сквозь мрак пробивался свет, в котором к нему тянулись, словно пальцы, тени кольев. Там горел костёр — в прогалине, окружённой телами на кольях. Телами в доспехах Железного ордена и Золотого ордена. Его ордена. Ибо враги Бога повсюду. В каждом.

Молот стучал всё громче, и каждый удар пульсировал болью в его висках.

Хлестал сухой обжигающий ветер, рвущий одежду мёртвых мужчин и волосы мёртвых женщин. Ветер пригнул пламя, и за ним показался человек в доспехах, сидевший на корточках возле кола и забивавший клинья у основания, чтобы тот не упал.

Последний удар молота, и человек встал спиною к Якобу.

На нём был прекрасный белый плащ, вышитый двуглавым орлом и кругом веры, который Её Святейшество умоляла их добавить, и осколками благословенного зеркала, чтобы отражать Чёрное Искусство обратно в его проклятых практиков. Вот только низ плаща был залит красным до колен, словно пропитался кровью. Он и пропитался.

— Так и думал, что найду тебя здесь, — сказал Якоб.

— А где же ещё мне быть? — великий магистр ордена повернулся, и они посмотрели друг на друга, через кладбище, через бойню, через это сборище уроков. Якоб и забыл, кем был когда-то. В свои лучшие годы. В свои худшие годы. Каким красивым и гордым. Каким сильным и стройным. В молодости уверенность сияла в нём, словно маяк. За этим человеком другие пойдут в ад. Именно туда он их и завёл.

— Я ждал тебя. — Маршал Данцига с тихим лязгом позолоченных доспехов медленно ступал по прогалине. Он двигался так легко. Так властно. И совсем без боли. — Здесь так сложно найти помощь. Кто знает это лучше тебя? — и он поднял руки в сторону пронзённых тамплиеров, окружавших прогалину. — Мало у кого есть дальновидность, храбрость и воля добиваться того, что они считают… — он закрыл глаза, будто подыскивая слово. — Праведным… до самого конца. Прямо досюда. — И он снова открыл глаза, сиявшие верой. — Но у тебя есть. Мы оба это знаем.

— Что ты натворил? — прошептал Якоб.

— Что мы натворили? Расчистили грязь. Выжгли гниль. Старик, лучший мир не построить, просто сидя на месте и плача о нём. Приходится запачкать руки.

— В крови, ты имеешь в виду.

— Не разыгрывай передо мной невинность, — усмехнулся императорский защитник. — Всё, что хоть чего-то стоит, полито кровью. Не смей притворяться, будто между нами пропасть. Несколько лет, несколько войн, несколько трупов…

— И проклятье.

— Проклятье? Ты не можешь умереть! Это же дар. Возможность. Что стало с твоими мечтами?

— Превратились в кошмары, — прорычал Якоб. — Это должно закончиться.

— Праведное дело не кончается. Ты был великим человеком с великой целью. Теперь же ты — скрюченное дерево на службе у девочки. Тебя гложет вина. Сковывают сожаления. Никто не хочет видеть сомнений, Якоб из Торна.

— Меня поддерживают клятвы.

— Всего лишь слова. Воздух. — Он щёлкнул пальцами. — Вот так ты можешь от них освободиться.

— Я искуплю себя, — хрипло прорычал Якоб. — Я поклялся. Буду жить по Двенадцати Добродетелям.

Папский палач фыркнул.

— Двенадцать капитуляций. Их придумали трусы, чтобы продавать кости дуракам. — И он положил руку на навершие палаческого клинка. На серебряный череп, служивший напоминанием, что смерть ждёт всех. — Спасительница остановила эльфов не добродетелями. Она остановила их мечом.

Якоб медленно сжал пальцы на рукояти своего меча и медленно вытащил его.

— Тогда и я остановлю тебя мечом.

Сталь звенела, пока клинок выходил из ножен, и заблестела цветами огня.

Он знал, что до этого дойдёт. Как всегда.

И был рад, что дошло до этого. Как всегда.

— Наконец-то. — Губы великого магистра ордена дёрнулись в улыбке. — Вот человек, которого я знаю.

Голова Бальтазара кружилась, во рту скопилась слюна, в глазах потемнело. И невозможно, да и бессмысленно было решить, отчего — от напряжения битвы со связыванием, или из-за контроля над силами, которые он заклинал, или от дополнительной необходимости сжимания трахеи брата Диаса, или оттого, что отрезанная голова бормотала безумную чушь идиотов, метавшихся по волшебной коробке.

Важно было только сдерживать свои нервы, желудок и импровизированное снаряжение ещё несколько мгновений.

Принцесса Алексия склонилась над свалившимся братом Диасом у края колец заклинателя, прикрываясь рукой от вихря из песка и щепок, круживших по комнате. За рёвом ветра, грохотом мусора, высоким пением колец — раскалившихся докрасна от скопленной энергии, которая грозила вырвать шурупы из пола — он услышал её визг:

— Отпусти его!

— Я отказываюсь! — крикнул Бальтазар и сотворил над запястьем знак повеления, собрав в этом единственном миге все годы обучения, все накопленные обиды и всю с таким трудом добытую силу.

Вспышка сине-белого пламени, жгучая боль, запах горелой плоти, и красная полоска на запястье вздулась обугленным волдырём.

— Я свободен от вас! — завизжал он. Вокруг падал весь мусор, поднятый его двойным ритуалом. Волна триумфа заглушала пульсирующую боль в запястье. — Я свободен, тупые…

Рвота хлынула фонтаном изо рта, из носа, и видимо, из ушей, забрызгав стену, зашипев и забулькав на раскалённых кругах и оставив долгий прерывистый след из клякс на старых досках пола до кончиков его ног. Бальтазар рухнул на колени и судорожно захрипел. Потом услышал шаги и сквозь слёзы увидел, как принцесса Алексия вошла к нему в круг.

— Я… — прохрипел он.

Она врезала кулаком Бальтазару по носу, свалив его в лужу собственной рвоты, где его тут же снова вывернуло наизнанку. За своими стонами и рыганьями он услышал смех барона Рикарда.

— Наконец-то! — булькнул вампир. — Вот настоящая царственная властность, ваше высочество!

— Помоги им, блядь! — прорычала принцесса Алексия, стоя над Бальтазаром, сжав маленькие, но потрясающе крепкие кулачки.

— Я приказываю тебе… — прохрипел краснолицый брат Диас, пытавшийся подняться на колени, — помочь им.

— Помогу! — захныкал Бальтазар. — Подчиняюсь, повинуюсь, навсегда ваш покорный слуга. — Он почувствовал, как горло — поразительно, что у него ещё осталось горло — снова вздымается, и с губы потекла длинная струйка горькой желчи. Тогда Бальтазар скинул мусор со стола, сбив бормочущую голову на пыльный пол, и двумя покрытыми рвотой пальцами стал лихорадочно листать страницы «Иллюзий Креба», всхлипывая от жгучих приступов боли в обожжённом запястье, в скрученных внутренностях и, хуже всего, в растоптанной гордости.

Он начал подозревать, что обделался.

В один миг Вигга боролась с волчицей. А в следующий уже душила серолицего старика с окровавленным носом.

— Постой… — проворчала она. — Я тебя знаю. — Голос немного рычал, словно во рту было слишком много зубов.

— Кххххх, — прохрипел он.

— А-а. — Она отпустила руки, что оказалось непросто, и он сделал вдох.

— Вигга, — прошептал старик и закашлялся. Вигга хотела похлопать его по спине, но почувствовала боль в плече, и увидела, что по её руке течёт кровь. Он держал меч, на котором тоже была кровь.

— Ты ударил меня мечом! — сказала она.

— Ну, я думал, что ты — это я. — Якоб сунул палец за помятый воротник и попытался его ослабить.

— Хм. А я думала, что ты — это я.

— Итак. — Солнышко оторвала полоску от одежды старого трупа и принялась бинтовать плечо Вигге. — По крайней мере, себя вы ненавидите больше, чем друг друга.

— Это краеугольный камень любой дружбы, — сказала Вигга. Она бы предпочла, чтобы кровь текла, пока сама не остановится, но если Солнышку нравится бинтовать, то можно и потерпеть. — И хватит ныть, что тебя душили. Ты же не умрёшь.

— Дышать — одно из немногих оставшихся мне удовольствий, — в конце голос Якоба почти совсем оборвался.

— После этого ухожу на пенсию, — сказала Батиста из угла, где она сидела, положив руки на колени. — Хватит. Я всё.

— Ты каждый раз так говоришь, — прохрипел Якоб. Потом посмотрел на Виггу, и в его глазах виднелась тревога. Даже больше обычного. — Что ты видела?

Вигга облизнула губы.

— Мою мать, которую я подвела. И товарищей, которых убила. Они говорили, что людей надо предупредить обо мне… — в горле встал ком, не сглотнёшь. — Я позволила волчице стать моей госпожой. Думаю, с этого дня надо надеть на неё намордник. А ты что видел?

Якоб нахмурился сильнее обычного.

— Только правду, — прошептал он.

Но Вигга уже не слушала. Посреди тухлой еды на столе лежало то, чего она раньше не заметила. Белая шкатулка напротив того самого упавшего стула. Словно кто-то сильно удивился, открыв её.

— Гляньте-ка! — ухмыльнулась она, направляясь туда, и Солнышко закудахтала, побежав следом и всё ещё пытаясь завязать повязку. Пол устилал хрустящий ковёр из дохлых мух, которые с каждым шагом липли к босым ногам Вигги.

Крышка шкатулки была инкрустирована звездой. Такая лёгкая, будто пустая. Вигга хорошенько встряхнула её — ничего не гремело.

— Осторожно! — рявкнул Якоб, и тут же разразился новым приступом кашля.

— Ай, да брось уже! — сказала Вигга, а Батиста в свою очередь принялась стучать его по спине. — В итоге же всегда выходит хорошо, да?

— Никогда не выходит. — Якоб медленно прищурился и мучительно выпрямился. — Ты уже забыла, что мы видели?

Вигга озадаченно посмотрела на него.

— А что мы видели?

— О Боже… — он поражённо уставился на неё. — Вот это дар.

Слишком много хлопот

— Надеюсь, это не доставило вам слишком много хлопот, — сказал Фриго. Солнышко смотрела, как он в свете из печи забрасывает с лопаты очередную буханку.

— Я тебя умоляю, — сказала Батиста. — Если ты получаешь, что хотел, то тебе глубоко насрать.

Фриго пожал плечами.

— А кому не насрать? Если получают, что хотели? Я просто вежливый. Это и есть вежливость. А не признание неприятной правды, о которой мы оба знаем, что мы её знаем.

— Я немного устал от этих танцев, — проворчал Якоб, протягивая ему шкатулку.

Фриго вытер руку от муки о фартук и взял её. Только Якоб не отпустил.

— Признаюсь, я обеспокоен, что ты нас кинешь.

— Что ж, весьма разумное беспокойство, — сказал Фриго, глядя прямо на него.

— Какие дашь гарантии?

— Никаких, кроме моей безупречной репутации.

— То есть, никаких, — сказала Батиста.

Фриго посмотрел на внучку и устало вздохнул:

— Зачем люди так упорно спорят, когда все знают, что выбора у них нет?

— Дак они-то хотят, чтоб выбор у них был, — ответила внучка.

Фриго ухмыльнулся.

— О-о, а она у меня умница. Её мать была такой же. Ваш корабль ждёт. Отдавай шкатулку и забирай корабль. Или оставь шкатулку себе, и ищи другой путь в Трою. Решай сам.

Якоб кисло хмыкнул и отпустил шкатулку.

— Чудесно, — ухмыльнулся Фриго. Взвесил в руке шкатулку, легонько тряхнул и посмотрел на Якоба. — Как её открыть?

— Понятия не имею, — сказал Якоб, уже направляясь к двери.

— А кому не насрать, если я получаю, что хочу? — cказала Батиста, вальяжно проходя мимо него. — До следующего раза, Фриго.

— Не спешите возвращаться! — крикнул им вслед Фриго, а потом дверь закрылась, и опустилась тишина. Стало так тихо, что Солнышку захотелось задержать дыхание, хотя она и так не дышала.

Фриго поставил шкатулку.

— Можешь выходить, — сказал он, и снова принялся месить тесто.

Солнышко моргнула, раздумывая, к ней ли он обращается.

Он перестал месить.

— Да, ты. Можешь выходить.

Солнышко хотела было прикинуться дурочкой. Но теперь её разбирало любопытство, а уж когда оно её захватывало, вырваться было невозможно. Так что она перелезла через перила, бесшумно спрыгнула и выдохнула.

Внучка Фриго удивлённо отпрянула.

— Охереть! Это ж эльф!

— Несомненно. — Фриго явно ничуть не удивился. — С очень тихой походкой.

— Откуда ты узнал, что я здесь? — спросила Солнышко.

— Потому что знать — это и есть моя настоящая работа. Девки, банды, азартные игры — всего лишь способы узнавать. Знание — это единственная валюта, которая имеет вес. Как тебя зовут?

— Солнышко, — представилась Солнышко.

— У тебя эльфийские уши? — спросила девочка, оправившись от удивления. — Покажи свои эльфийские уши.

— Отъебись, — бросила Солнышко, — говно мелкое.

Девочка сердито скрестила руки. Фриго фыркнул.

— Знаешь, у меня такое чувство, что эта поездочка в Трою кончится плохо.

Солнышко села на пол, сняла башмаки с шеи и развязала шнурки.

— Я привыкла.

— Что ж, если устанешь от разочарований, то знаешь, где меня найти. Для таких талантливых, как ты, у меня всегда найдётся работа.

— Что за работа? — спросила она, натягивая башмак.

— Всякая.

Солнышко натянула второй и встала. Всё равно она редко их зашнуровывала.

— А может, я счастлива на своём месте.

Фриго некоторое время смотрел на неё своими внимательными глазами.

— Нет, не счастлива. Думаю, ты очень одинока. А знаешь, откуда я это узнал?

Солнышко так сильно сглотнула, что даже услышала, как слюна прокатилась по горлу.

— Откуда?

Он всё смотрел на неё, и на миг показалось, будто он на самом деле её видит. Не то, что она такое, а то, кто она.

— Потому что, Солнышко, на самом деле никто не счастлив на своём месте. — Он вздохнул и снова принялся месить тесто. — И все одиноки.

Жадность

Алекс чисто и аккуратно вывела последнюю букву и неуверенно подняла глаза на брата Диаса.

— Трои? — спросила она его.

— Бесспорно, — с улыбкой сказал он. Когда она его впервые встретила, то решила, что он напыщенный зануда, чьё одобрение яйца выеденного не стоит. Со временем мнение о его напыщенном занудстве не изменилось, но его одобрение теперь стало вызывать в ней странную гордость. Это чувство она испытывала нечасто. На самом деле не получалось даже вспомнить прошлый раз. И, к своему удивлению, обнаружила, что ей это чувство нравится.

— Императрица Трои, — сказала она, проводя пальцем по буквам. Одна смазалась, но её руки нынче вечно были в чернилах. — По крайней мере, написа́ть это могу.

— Хм, — хмыкнул Якоб. Он стоял на юте, держась за перила, и хмурился от ветра. Хмурился, глядя на берег. И сильнее всего хмурился при взгляде на любой другой корабль.

— Всё ещё беспокоишься? — спросила Алекс, отложив бумагу и прислонившись рядом с ним.

Теперь он хмуро взглянул на неё.

— Беспокоиться — моя работа.

— Везёт же. Твоя работа совпадает с хобби! — и она игриво ткнула его кулаком по плечу, что явно не понравилось обоим, поскольку у неё до сих пор болели костяшки пальцев от удара по лицу Бальтазара. Чем, если подумать, она тоже весьма гордилась. — Что это за страна? — спросила она.

Якоб кивнул направо, где под свинцовым небом маячил туманный контур далёкого берега.

— Там… Неаполитанское королевство.

Алекс поморщилась.

— Понятно.

— А тут… — и Якоб кивнул в сторону неровного и скалистого побережья, тянувшегося слева, — была Троя, пока троянцы не отступили, а потом Булгария, пока булгар не вытеснили. Потом — часть Венеции, пока венецианцам не надоело, а потом княжество Сербское, пока не пришла Долгая Оспа.

— А теперь?

— Разрозненные земли без законов и правителя, разрываемые войнами, разорённые чумой и кишащие бандитами.

— Ну, а где не кишит кучка-другая бандитов? — Алекс повернулась, облокотившись на перила. Солёный ветер трепал её волосы, позади беззаботно кружили морские птицы, и земные проблемы казались такими далёкими. В море всё лучше. — Мы уже четыре дня на воде, и ни малейших намёков на проблемы.

Якоб прищурился.

— Именно когда нет признаков беды, нужна особая бдительность.

— Но… это же не так, да? Просто фраза, которая хорошо звучит, но, если подумать, она на самом деле ничего не значит.

Якоб нахмурился. И что ему ещё оставалось?

— Ой, да ладно тебе. — Алекс хотела было снова пихнуть его в плечо, но передумала. — Я уже несколько недель не видела ни одного убийства. Кажется, мы можем на самом деле добраться до Трои. — Отчего-то ей не хотелось говорить это вслух, так что она наклонилась и пробормотала уголком рта: — Я не только написала, но уже начинаю думать, что действительно могу быть императрицей.

Конечно же, барон Рикард её услышал. Барон Рикард слышал всё.

— Быть императрицей может кто угодно с правильными родителями и короной. — И он со значением усмехнулся, поглаживая рукоять трости. — Вопрос в том, насколько хорошо получится. — Вампир в последние несколько дней выглядел моложе, чем когда-либо. Казалось, трость он теперь носил, только чтобы со значением усмехаться, поглаживая рукоять.

— Ну, я умею читать и писать. — Алекс оттолкнулась от перил и вальяжно прошлась до грот-мачты, выставив подбородок, как учил вампир — словно она торгует подбородками, и у неё просто идеальный пример, каким только можно похвастаться. — Я умею ходить. Умею прятать кинжал. Знаю историю древнего Карфагена, Венеции и Трои. Я и раньше знала, как разглядеть лжеца. Что ещё на самом деле нужно знать императрице Востока?

— Основы ты усвоила, — пробормотала Вигга. Она сидела на палубе, опираясь на выставленные назад руки, сгорбив татуированные, загорелые плечи у татуированных загорелых ушей, и не отрывая взгляда от матросов на снастях. — Глянь, как ползают. Интересно, могут ли они так же ловко взобраться на меня.

— Это команда, — хмыкнул барон Рикард. — А не меню.

— Попизди ещё, — проворчала Вигга. — Уже у половины этих парней есть следы от клыков. Не понимаю, как ты их уговариваешь.

— Я слушаю, понимаю, сочувствую. Короче, я веду себя с изяществом и тактом, поэтому люди ко мне тянутся, а не шарахаются, как от тебя.

— О-о, ты бы удивился.

— Или ужаснулся. Изумляет, как много мужиков добровольно решают переспать с оборотнем.

— Ну, большинство мужиков переспят с кем угодно, и я обычно не выпячиваю историю с оборотнем.

— А что ты выпячиваешь? — спросила Алекс.

Вигга широко развела ноги, демонстрируя слегка запятнанную промежность штанов.

— Это, — сказала она.

— Пресвятая Беатриса… — буркнул брат Диас, хотя Алекс заметила, что он поднял глаза от своего письма и не отвёл взгляд.

— Если и есть секрет… — протянула Вигга, которая то ли забыла, что её ноги до сих пор раздвинуты, то ли ей было плевать, — так это никогда не стесняйся задавать вопрос, не бойся, каким будет ответ, не лей слёз из-за отказов, и хватайся обеими руками за любой проблеск теплоты, какой только можно вырвать из равнодушной тьмы бытия.

Алекс медленно кивнула.

— И всего-то?

Бальтазар лежал во тьме, слушая скрипы корабельных досок и чувствуя себя совершенно разбитым.

Он не знал, проистекает ли его постоянная тошнота из попытки разорвать связывание, или из отвращения к унизительному поражению, или просто из морской болезни. Как вообще можно определить? И какая разница? Он недолюбливал лодки. Терпеть не мог связывания. Питал отвращение к хитрым кардиналихам, малолетним папам, мрачным рыцарям, надменным вампирам и похотливым оборотням. Ненавидел кулаки принцесс. Бальтазар презирал всё.

Он услышал, как дверь со скрипом открылась, и с огромной неохотой повернулся посмотреть. В двери стояла Батиста и смотрела на него, как на засорившуюся уборную.

И это он, Бальтазар Шам Ивам Дракси, человек, который иногда называл себя Ужасом Дамиетты, стал объектом такого пренебрежения. Его жизнь превратилась в бесконечное, мучительное падение.

— А-а, — сказал он. — Это ты.

Она подняла брови.

— Тёплый приём всегда радует.

— Полагаю, есть люди, которых я желал бы видеть ещё меньше. — Он снова отвернулся к стене, обнимая подушку. — Только имена сразу на ум не приходят. — Хотя он не стал её прогонять. Разрывался между желаниями погрязнуть в липком унынии и излить кому-то свою горечь. — Видимо, ты явилась позлорадствовать над моими неудачами.

— Сделать перевязку. — Он услышал, как она вошла в каюту. Щелчок закрываемой двери. — Но, пока уж я здесь, могу немного и позлорадствовать.

— Тогда приступай. И к тому, и к другому. — Он протянул назад перевязанную левую руку.

Кровать скрипнула под её весом. Он почувствовал, как она вытащила булавку из повязки, и поморщился, когда начала разматывать.

— Ох, — не очень-то убедительно буркнул он. — Вот до чего я докатился? Медицинская помощь от бывшей пиратки?

— Ещё одно время я была помощницей мясника, если тебя это утешит.

— Все они, наверное, смеются надо мной. — Он сердито глянул на доски потолка. — Там. На палубе.

— Возможно, ты удивишься… но не всё… крутится вокруг тебя.

— Даже не удостоился обсуждения! Как будто моя вопиющая неудача в разрыве связывания недостаточно унизительна.

— На меня ты произвёл впечатление.

Он невольно оглянулся через плечо.

— Правда?

— У нас ещё не было колдуна, который бы почти спалил сам себя, а потом получил в нос от семнадцатилетней девчонки.

У Бальтазара не хватило сил даже на замечание, что он маг. Как же он может претендовать на это звание после такого грандиозного провала? Бальтазар снова отвернулся к стене. Позволил возиться с собой, будто он просто кусок мяса. Конечно, он никогда бы не признал, но было что-то успокаивающее в том, чтобы подчиниться такому деловому обращению. В том, чтобы… о тебе заботились.

— Могло быть и хуже, — через некоторое время сказала Батиста. — Был у нас один колдун… как там его звали? Слишком долго я уже в этом. Но он оттяпал себе руку, чтобы освободиться. Его стихией был лёд…

— Криомантия.

— …так он заморозил свою руку, а потом расколотил об кирпич.

Вероятно, Бальтазару следовало перепугаться. Но этот испуг просто смешался с общим фоном ужаса, который он испытал недавно. После небольшой паузы любопытство в нём победило.

— Сработало? — спросил он, изогнувшись, чтобы посмотреть на Батисту.

— Нет. Вы, маги, настолько привыкли прогибать мир под свою волю, что не видите ценности в том, чтобы позволить всему… просто происходить. Покориться чему-то большему, чем вы сами. Готово.

Он поднял руку на скудный свет и пошевелил пальцами.

— Спасибо, — сказал он.

— Прошу прощения? — она оттопырила ухо пальцем. — Не всё расслышала за громом жалости к себе.

— Повязка сносная. Даже наложена компетентно. Время у мясника потрачено не зря.

— Вот это похвала.

— Мне всегда было… нелегко… признавать чужие таланты. — Бальтазар обнаружил, что слегка улыбнулся, совершенно вопреки довлеющим обстоятельствам. — Не было практики.

Нельзя отрицать, что у Батисты имелись значительные недостатки. Но кто безупречен? Бальтазару пришлось признать, что даже в нём, возможно, кроется несколько пустяковых изъянов. И бессмысленно отрицать, что в ней было что-то… притягательное. Эта воинственная уверенность. Эта вальяжная походка. Этот шрам на её губах, который поначалу показался ему таким неприглядным, если подумать, придавал… остроты, опасности, пленительный налёт… того, что можно назвать лишь опытом.

Одни производят впечатление немедленно. Других же можно оценить только со временем и после длительного взаимодействия. Как выдержанный сыр, пожалуй. И в долгосрочной перспективе часто именно приобретённые вкусы, начинают приносить истинное наслаждение…

— Что? — буркнула она, подозрительно прищурившись.

Он открыл рот для ответа.

И как раз в этот момент, с грохотом и треском дерева, в клубах жалящих щепок, через потолок влетело копьё размером с лопату.

Военный корабль. Даже столь невежественный в войне и в кораблях человек, как брат Диас, не мог в этом усомниться.

Огромная троянская галера, длинная, смертоносная, быстрая как копьё, ощетинившаяся двумя ярусами быстро погружавшихся вёсел. На поручнях и корпусе блестела богатая позолота. На всех трёх треугольных парусах — вышитый золотом стилизованный маяк. И массивный бронзовый таран в форме головы ястреба на носу скользил над волнами, вздымая тучи блестящих брызг. Должно быть, великолепное зрелище. Если бы таран не был направлен прямо на них.

— Пресвятая Беатриса, — выдохнул брат Диас, глядя на снаряд из баллисты, который грациозно пролетел по дуге несколько сотен шагов над водой между двумя кораблями и вонзился в палубу в нескольких дюймах от того места, где он сидел, составляя последнее неотправленное письмо матери.

— Не волнуйся, — сказала Вигга, хлопнув его по плечу, отчего брат Диас покачнулся. — Это всего лишь предупредительный выстрел.

— А если бы попало по мне?

— Тогда… наверное… это был бы просто выстрел?

— Нам не оторваться! — завопил капитан корабля. — Мы не военный корабль! Надо сдаваться!

— Сдаваться нельзя, — проворчал Якоб.

— Папское связывание, — извиняющимся тоном сказал барон Рикард, демонстрируя полоску на запястье.

— А у меня клятвы.

— О Боже, — говорила Алекс, вцепившись себе в голову — клочки волос торчали между её белыми пальцами. Ещё мгновение назад она радовалась своим успехам в письме, и вот уже её переполняет ужас.

— Предлагаю вам с командой покинуть корабль. — Барон Рикард ободряюще хлопнул капитана по плечу. — Серьёзно подозреваю, что всё пойдёт весьма… скверно.

— Покинуть корабль? — капитан махнул рукой на море по обе стороны. — И куда же?

— Мне в это время года всегда нравился юг Франции. У вас что-то… — Рикард протянул платок и промокнул шею капитана, где из одной дырки от укуса вытекла красная полоска. — Вот тут. Так-то лучше.

— Что происходит? — Бальтазар взбирался по лестнице с палубы на ют (за ним поднималась Батиста), яростно тыча пальцем в огромный снаряд из баллисты, торчавший в полу. — Эта штука меня чуть не убила!

— Жаль, — заметил барон. — Можно лишь надеяться, что следующий выстрел будет точнее.

Теперь Бальтазар указывал за снаряд, на огромную галеру.

— Чёрт возьми, а это кто?

— Они пока не представились.

— Прятались в бухте, — сказал Якоб.

— Нас ждали? — резко спросила Батиста.

— Ну, если только ещё кого-нибудь тут протаранить не собираются. Думаешь, Фриго нас предал?

— Я бы удивилась, если бы он не предал.

— Ты сказала, что знаешь людей в Венеции! — захныкал брат Диас.

— Я не говорила, что им можно доверять!

Галера по-прежнему надвигалась. С учётом её массы, она приближалась бы, даже если бы её команда полностью перестала грести. А они гребли ещё сильнее прежнего.

— Мы в ловушке! — пискнула Алекс. — Прямо как в гостинице!

— Нет-нет, — сказала Вигга. — Гостиница стояла на суше. Из неё можно убежать. И гостиница не тонет.

Алекс уставилась на неё.

— Так тут хуже, чем в гостинице?

— О-о, намного хуже. — И Вигга ухмыльнулась, когда корабль врезался в волну, и всех окатило брызгами.

Якоб взял щит и затягивал его ремни на предплечье.

— Придётся пробиваться с боем.

— Пресвятая Беатриса, — шепнул брат Диас, — пресвятая Беатриса, пресвятая Беатриса, — словно избавление зависело от правильного ударения в этой фразе.

— Принесите соломы! — рявкнул Якоб капитану. — Намочите и подожгите на палубе.

— Огонь? — пробормотала Алекс. — На корабле?

— Нам нужен дым, — сказала Батиста.

— Нам нужен хаос, — добавил Якоб, сердито глядя на быстро приближавшуюся галеру. — Когда тебя превосходят числом и умением, хаос — твой лучший шанс.

Очередной огромный снаряд просвистел мимо шагах в сорока, но брат Диас всё равно невольно пригнулся. Видимо, второй предупредительный. Интересно, можно ли чувствовать себя ещё более предупреждённым?

— Поворачивай! — вопил капитан. — Поворачивай! — он вместе с рулевым всем весом навалился на румпель, и судёнышко наклонилось, поворачивая к берегу. Брат Диас, чтобы не упасть, ухватился за мачту, глядя, как его перо съезжает по накренившейся палубе. Он слышал, как большой барабан мчащейся на них галеры отбивает ритм. Видел, как быстро опускаются вёсла, как блестит на солнце позолота, как приближается огромный таран. Полоска волн между двумя судами сокращалась с ужасной неотвратимостью. Чем ближе подходила галера, тем крупнее она выглядела, уже возвышаясь над их корабликом, а её громадные треугольные паруса закрывали солнце.

— Пресвятая Беатриса, — выдохнул он, вцепившись в священный флакон.

Таран врезался в борт в районе ватерлинии, с треском ломаемых досок пробил корпус и поволок их вбок, словно загарпуненную рыбину. Палуба дёрнулась и накренилась, взметнув огромную завесу брызг над дальним бортом. Со снастей с криком свалился матрос, ударился с тошнотворным хрустом о поручень и рухнул в море.

Брат Диас обеими руками вцепился в мачту, зажмурился и взмолился.

— Эй, на корабле!

Якоб посмотрел наверх. На стреловидной платформе на носу галеры стоял мужчина, сильно наклонившись и дико размахивая рукой, словно он пытался привлечь внимание друга на людной площади. Мягкое, круглое лицо, множество блестящих драгоценностей, включая висевшую в ухе бриллиантовую серёжку, и всклокоченная копна кудрявых золотистых волос.

— Могу лишь извиниться за всю историю с тараном, но я уверен, что после сильного заявления о намерениях переговоры проходят более гладко. — Он приложил вялую руку к алой куртке, увешанной золотыми наградами. — Я герцог Констант, и так далее, и тому подобное, не трудитесь преклонять колени.

— Только не говори, — прорычала Алекс, — что ты один из сыновей Евдокии.

— Третий, так уж вышло, хотя мне нравится считать себя её единственным наследником. А ты, видимо, моя кузина, знаменитая принцесса… — он вытащил что-то из куртки и стал разворачивать. — Как там… — свиток с тяжёлой печатью. Якоб стиснул зубы. Копия папской буллы. О которой никто не должен был знать, пока они не прибудут в Трою. — Знаменитая принцесса Алексия Пирогенет, — прочитал Констант, — одобренная сопряжёнными оракулами Небесного хора, ничего себе! — он уставился на неё, наморщив нос. — Вот эта серая мышка, да?

— Я работаю над своими манерами, — рявкнула она.

— Неужели? Думаю, можешь уже прекращать. — Констант бросил свиток через плечо. — Вряд ли там, куда ты отправишься, они тебе понадобятся. Но, должен сказать, просто великолепно, что вы вот так привезли её прямо ко мне. А теперь, будьте добры, передайте её мне, или я её заберу.

— Твой брат Маркиан уже попытался, — сказал Якоб.

— Ох, мне так жаль. — Констант как будто съел что-то кислое. — Мальчик вечно закатывал истерики. Я не раз думал, как же это изнурительно — постоянно злиться. Но у нас разные отцы, и у него — полный засранец. Впрочем, и мой тоже. У матери был ужасный вкус на мужчин, и на самом деле она была замужем за своими магическими экспериментами, но это… — он отмахнулся, — уже совсем к делу не относится. Позвольте спросить, а где Маркиан сейчас?

— О-о, знаешь, одна нога здесь, другая там.

— Он мёртв?

— К хуям, — прорычала Вигга.

Потрясённое выражение лица герцога плавно сменилось лучезарной улыбкой.

— Так вы и от этой работы меня избавили! Для врагов вы изумительно любезны!

— Всю свою жизнь я мечтала о семье, — пробормотала Алекс, — но стоило получить её, и все они оказались кучей дерьма.

— Сочувствую, — шепнул барон Рикард.

— Судя по твоим шрамам и всему… — Констант неопределённо махнул в сторону Якоба пухлым пальцем с громадным кольцом, — настрою, чувствую, ты повидал сражения? — и он помахал рукой, взметнув кружевную манишку, предположительно изображая военные манёвры, но выглядело так, будто он выбирает любимое пирожное.

— Пару стычек, — буркнул Якоб.

— Тогда наверняка тебе хватит тактической смекалки сообразить, что вы в очень невыгодном положении.

Якоб заставил себя не дрогнуть, когда Солнышко прижалась к его спине, чтобы вздохнуть.

— С ним на платформе пятеро лучников, — донёсся её шёпот. — Ещё около десятка на мачтах.

И она пропала.

— И далеко не в первый раз, — прорычал Якоб Константу.

— Так не делай этот раз последним. Вы же все видите — ваше дело совершенно безнадёжно.

— Мне такие дела не нравятся, — сказал Якоб, — но я всё равно за них постоянно берусь.

— Нам только такие и достаются, — вставила Вигга.

— А-а-а. — Констант передёрнулся от восторга. — Так вы из тех мрачных героев. — Он хлопнул лучника по плечу и взревел в сторону снастей: — Это мрачные герои!

Его солдаты не ответили.

Якоб пошевелил больными пальцами. Он ненавидел сражаться на море. Не растереть землю ладонями. Не поставить сапог на твёрдую почву. На неспокойной воде всё качается.

На память пришёл тот раз, когда они пытались пересечь Дунай перед рассветом, на маленьких лодочках, под градом стрел. Хоть половина добралась до другого берега? Или та стычка на берегу, атака в солёных брызгах, трупы качались на волнах. Или битва на побережье Мальты. Запах дыма. Хлопанье парусов. Люди, прыгавшие с горящих кораблей. Он даже не знал, есть ли название у той полоски воды. Но не нужно знать название того места, где умрёшь.

— Сколько их там, на таком-то корабле? — услышал он шёпот Алекс.

— Достаточно, — сказал Якоб. У Константа все преимущества. Высота. Численность. Вооружение. Тот факт, что корабль не продырявлен, и его не затапливает вода. Иногда бой сам тебя находит, и приходится вступать в него, как есть. По крайней мере, солому на палубе уже зажгли, и поднимался едкий дым, окутывая оба судна туманной пеленой.

— Ты уверен? — буркнула Батиста.

— Готов послушать идеи получше.

Сказать, что в команде царил разброд, было бы сильным преуменьшением. Несколько матросов вооружалось баграми и топорами, но намного больше ныряло за борт, чтобы попытать удачи в Адриатике. Видимо, не такие привычные к безнадёжным делам, как Якоб.

Для него это не имело значения. Десять против одного. Сто против одного. Тысяча против одного. Он будет сражаться до смерти и после, как всегда. Из-за клятв.

Он сделал глубокий вдох, сдержал кашель и медленно вытащил меч.

— По крайней мере, на этот раз нет проклятых козломордых.

— Нет, — шепнула Батиста, похлопав его по руке, — но… э-э-э…

Якоб не любил оборачиваться, но тут решил, что сто́ит. Увидел брата Диаса с выпученными глазами. Увидел, как принцесса Алексия оскалила зубы. Увидел капитана, который пятился от румпеля, безвольно опустив руки. Все они смотрели в одну сторону. На задний поручень.

Кто-то перелезал через него. Женщина в экстравагантном мундире, примерно как у Константа, только мокром от морской воды, с болтающимися позументами и в каком-то шлеме… о, нет. Это была её голова — серебристая, словно рыбья чешуя, и странно заострённая.

Она уставилась на Якоба огромными, влажными, рыбьими глазами. Жабры на её шее затрепетали, широко раскрылись, и она издала пронзительный визг, демонстрируя два ряда острых зубов.

Якоб вздохнул.

— Чудесно, блядь.

Огонь на воде

Эти недели для Алекс выдались насыщенными. Её объявили наследницей престола Трои, она встретилась с Папой, на неё нападали свинолюди и огненная колдунья, при ней речь о пельмешках успокоила толпу, и она видела отрезанную говорящую голову. Казалось бы, удивить уже нечем.

Но отчего-то её вечно застигали врасплох.

Это была женщина. Две руки. Две ноги. Но её кожу покрывала блестящая чешуя. Слишком широко расставленные желтоватые глаза, приплюснутый нос и вытянутый рот придавали ей рыбий вид. Ой, а ещё жабры. Они раскрывались при каждом вдохе, обнажая розовую бахрому внутри горла. Это выглядело нелепо. Почти как в анекдоте. Только совсем не смешном. И особенно не вызывал смеха зазубренный меч в её руке.

— О Боже, — простонала Алекс. В густеющей дымовой завесе доносились звуки. Сталь, боль, страх и ярость — точно как в гостинице. Только на море. А на море всё хуже!

— Ты умеешь плавать?

Алекс резко обернулась. На поручне сидела Солнышко, держась рукой за выбленки, так спокойно, будто родилась в снастях на корабле, атакованном рыбобабами.

Алекс сглотнула.

— Не очень.

— Не очень или совсем не умеешь?

— Совсем!

И почему она в Венеции училась не плавать, а ходить, писа́ть и болтать о Карфагене? Сложно произвести впечатление своими знаниями по древней истории, когда лёгкие заполнены морской водой.

Перед ней пятился Якоб, подняв щит. Возле неё пятилась Вигга, за плечом которой съёжился брат Диас. Позади Алекс пятились Бальтазар и Батиста, а впереди в дыму маячил сжимающийся полумесяц рыбообразных фигур, и у всех на промокших мундирах блестели потрёпанные позументы. Алекс и сама бы с радостью попятилась, но отступать было некуда.

— Куда теперь? — пискнула она.

Солнышко посмотрела наверх.

С огромной неохотой Алекс тоже закинула голову назад и посмотрела на провисшую сетку верёвок, исчезавшую вверху в головокружительном кошмаре хлопающих парусов, паутине тросов и скрипучих реев. От одного взгляда колени подкосились.

— Да ты шутишь, — шепнула она.

— У меня нет чувства юмора, — сказала Солнышко, протягивая свободную руку.

Алекс ещё помедлила и жалобно пискнула, увидев, как приближаются рыболюди. У одного из головы рос коралл. Это там глаз на конце? Он смотрел прямо на неё!

— Беги! — прорычал Якоб через плечо.

— О Боже. — Алекс ухватилась за руку Солнышка, поднялась на поручень и, глянув на бурлящее море, запрыгнула на сеть из верёвок и поползла.

Вверх по выбленкам. Самое то для таких выблядков, как она.

Впереди показался рыбочеловек. Его огромные губы дрожали, издавая странный булькающий звук. Брату Диасу послышалось что-то вроде «Помоги», но это не вязалось с огромным топором, который существо занесло над головой. Или, скорее, крюк на шесте? Хотя, не так уж и важно, какой формы металл, когда он вонзается в череп.

Брат Диас отшатнулся в сторону, и клинок просвистел мимо, вырубив щепки из поручня справа. Он качнулся обратно, и лезвие вонзилось в поручень слева. Брат Диас врезался в мачту, охнул, отскочил и поскользнулся на наклонной палубе. Его сумка распахнулась, и высыпались неотправленные письма. Сзади в ноги ударил поручень, брат Диас отчаянно пытался за него схватиться, но безуспешно — только наполовину сорвал ноготь и всё равно свалился.

Он собирался закричать, падая в море, но успел лишь хрипло пискнуть и ударился боком об доски. Потом сел, прижимая руку к пульсирующему черепу и вглядываясь в дым. Видимо, упал с юта на палубу, пролетев всего несколько футов.

Брат Диас решил было считать это удачей, когда рыбочеловек проворно, как лосось, прыгнул, приземлился рядом с ним и высоко поднял крюк.

Брат Диас, суча пятками по доскам, пытался разом подняться и отползти, а когда не вышло ни того, ни другого — безнадёжно поднял руку, прикрываясь от неизбежного удара…

— Этот ёбаный монах — мой!

Вигга коленями приземлилась на рыбочеловека, вколотив его в палубу. Видимо, она где-то нашла плотницкие инструменты, поскольку держала в каждой руке по тяжёлому топорику, и теперь с двойным глухим ударом опустила их, а кровь брызнула на её оскал.

Брат Диас с трудом поднялся, закашлялся, проморгался и снова закашлялся. Разглядел ли он во мраке какие-то фигуры? Двое боролись на полу. Ещё пара вырывала друг у друга копьё. Блеск металла…

— Слева! — заверещал он. Вигга рухнула, и над её головой пролетела алебарда, шип которой на волос промахнулся мимо носа брата Диаса. На него бросился солдат — мелькнул позолоченный шлем, поножи, оскаленные зубы.

Вигга, несмотря на свои размеры, невероятно быстро рванула на него, подцепила ногу одним топориком, отступила, когда он с визгом подлетел, и другим топором так сильно пригвоздила к палубе, что его головой проломила доски.

— Справа! — завопил брат Диас.

Вигга крутанулась от очередного солдата, а её топорик, описа́в полный круг, пробил его шлем. Солдат кувырком пролетел мимо брата Диаса и, вырвав кусок поручня, безвольно шлёпнулся в море.

— Итальянское говно, — буркнула Вигга, бросив через плечо расколотый черенок одного из топориков.

— Лучник! — завопил брат Диас. Вигга одним движением развернулась и метнула второй топорик, который закрутился и с резким хлопко́м вонзился в лоб лучника на платформе. Тот, падая назад, пустил стрелу высоко в небо.

— Видал бросок? — заорала она, схватив брата Диаса за рясу и триумфально тряся его.

— Иииик, — только и мог ответить он. А позади неё из дыма понималось, раскинув руки, самое отвратительное существо из всех, что только видел брат Диас.

Тело человеческое, а отличный мундир был заляпан слизью у расшитого воротника, поскольку вместо головы там торчала огромная мокрая желеобразная масса с двумя оранжевыми глазами размером с блюдца и множеством извивающихся щупалец, свисавших спереди. Неужели у него прозрачная кожа? Это там мозг плавает, словно орех в желе? Существо бросилось на Виггу, раздвинув щупальца и обнажив ряды фиолетовых присосок. А там, где они соединялись, торчал чёрный клюв, который раскрылся, издав яростный, мучительный, оглушительный вопль…

Который оборвал звучный шлепок — это Вигга отступила и ударила существо в живот, так что оно сложилось пополам, а его отполированные сапоги оторвались от палубы. Оно пошатнулось, исторгая чёрную рвоту из клюва, а потом Вигга схватила его за запястье и щупальца, подняла и врезала в мачту вниз головой.

Оно рухнуло извивающейся кучей желе, а Вигга прыгнула на него и, напрягая жилы на татуированной шее, вонзила зубы в горло, где человечье тело соединялось с морским гадом, дёргалась и рычала, пока, наконец, не бросила. А потом вытерла рукой чёрный рот и сплюнула комок упругого мяса.

— Фу, — прорычала она. — Ненавижу морепродукты.

Бальтазару не очень-то нравились палубы, каюты или камбузы на кораблях. Тесные, убогие, зловонные помещения, где набивались самые непривлекательные члены общества, постоянно напивались и поливали друг друга потоками неразборчивого морского жаргона. И поэтому о многом говорил тот факт, что ещё меньше ему нравились трюмы, и особенно этот, поскольку прямо в его центр нанёс нежданный визит огромный таран галеры, и теперь в расколотый корпус бурлящими фонтанами хлестала морская вода.

Когда верхние палубы превратились в затянутое дымом поле боя, убежать вниз показалось отличной идеей. Но теперь Бальтазару пришлось задуматься, действительно ли на откровенно тонущем корабле здесь будет лучше.

— Это не выглядит многообещающим… — пробормотал он. Такое высказывание легко можно было применить к любому моменту за последние месяцы. В трюме уже было по колено, и пенная вода быстро поднималась, а на ней качался мусор, бочонки и труп невезучего юнги, который, наверное, прятался здесь в поисках безопасности. Бальтазар надеялся, что им повезёт больше, но не хотел ставить на это свою жизнь.

— Сюда! — прошипела Батиста. — Может, получится выбраться через брешь! — она пробралась к лучам солнечного света вокруг тарана, одной рукой расталкивая плавающий груз, а в другой держа кинжал.

— Чёрт, — пробормотал Бальтазар. Бросаться в море — это не план, а то, что остаётся делать, когда все остальные планы провалились. Но ему пришлось, громко ругаясь, лезть за ней в ледяную воду, по причине полного отсутствия идей получше и непреодолимого нежелания остаться одному. Да, Батиста бывала неприятной, но не настолько, как эти покрытые ракушками сращения людей и морских тварей, наводнившие судно. С теоретической точки зрения, саркомантические эксперименты императрицы Евдокии безусловно производили впечатление — и Бальтазара очень интересовало, какие некромантские возможности предоставляет размытие грани между человеком и животным — но вот так близко пересекаться с живыми особями ему совершенно не хотелось. Разговаривать они, видимо, почти не могли и отвратительно воняли.

— Сюда. — Батиста ухватилась одной рукой за ястребиную голову тарана, обходя его. — Помоги мне…

Из тени за тараном кто-то выскользнул и хлопнул её по лбу. Высокий мужчина с длинными руками и ногами, у которого промокший халат прилип к телу. Бальтазар потрясённо отпрянул, немного запутавшись в грузовой сетке, но Батиста застыла, и вода пенилась вокруг её бёдер.

— Бальтазар Шам Ивам Дракси, полагаю? — спросил мужчина, элегантно приподняв бровь.

— Вам знакомы мои труды? — невольно спросил Бальтазар.

— Нет… — мужчина ухмыльнулся. Весьма зловещей и угрожающей улыбкой. — Но ваше имя всплывало… — Батиста с прилипшими к лицу мокрыми волосами медленно повернулась, и злобно уставилась на Бальтазара, даже ещё враждебнее обычного. — В списке… — из её лба торчала иголка, и на ней висел окровавленный обрывок ткани с вышитой единственной руной. — Людей, которых меня попросили убить.

И слова «попросили убить» идеально синхронно проговорила и Батиста.

— Чёрт… — пробормотал Бальтазар, неохотно отступая тем же путём, которым так неохотно пришёл, столкнувшись с плавающими бочонком и едва не свалившись в ледяную воду.

Мужчина был френомантом. Манипулятор разумом. Эту дисциплину Бальтазар находил особенно отвратительной, и не только оттого, что её практики похищали чужую свободную волю, проникая в плоть, как дева в новое платье, но ещё и потому, что они неизменно верили, будто понимание ментальной сферы делало их умнее всех. Он — Бальтазар Шам Ивам Дракси. Ум — это его конёк! Хотя, если честно, он вовсе не чувствовал себя прозорливым сейчас, когда Батиста пробиралась к нему с кинжалами в руках, жаждой убийства в глазах и с руной контроля, пришпиленной ко лбу.

— Могу ли я предположить, — отчаянно тянул время Бальтазар, оглядывая затопляемый трюм (сложно представить себе более безнадёжное место для магической дуэли), — что имею честь говорить с членом ковена императрицы Евдокии?

— Можешь, — хором ответили Батиста и колдун.

— Какая потеря для магического сообщества! — вскипел Бальтазар. Подготовка — это ключ к успеху, а он уже много недель не мог найти равновесие, и бесконечно импровизировал, вечно вынужденный полагаться на самые дрянные шансы. — Как я понимаю, она была одним из лучших практиков своего поколения. Говорили даже, что она могла пускать молнии!

— Я видел это собственными глазами.

Бальтазар поверил этому ещё меньше, чем когда услышал впервые.

— Хотел бы я посмотреть на такое, — пробормотал он.

— Это вряд ли, — сказала Батиста, — поскольку Евдокия мертва. — Позади неё, словно высокая тень, колдун беззвучно повторял эти слова. — А скоро и ты умрёшь.

Он улыбнулся, и Батиста улыбнулась. Улыбкой, которая отчего-то не подходила её лицу.

Взбираться по выбленкам сложнее, чем может показаться. Всё равно, что карабкаться по мармеладной лестнице. Да ещё корабль накренился, когда его пробил таран, и палубы стали откосами, а мачты под головокружительным углом наклонились над позолоченной галерой.

— О Боже, — шептала Алекс, взбираясь, — о Боже, о Боже. — Если честно, Божественное вмешательство казалось маловероятным. У Бога по всем церквям полно людей, которые наполняют блюда для пожертвований и день каждого святого живут по его Двенадцати Добродетелям — и всё равно, на взгляд Алекс, он редко за них вступался. А значит шансы, что он пошлёт ангела ради такого неверующего куска дерьма, как она, близки к нулю. Но она всё равно повторяла эти слова: — О Боже, о Боже, о Боже, — всё выше и выше переставляя ладонь за ладонью, ступню за ступнёй. Руки уже горели, и ноги уже горели, и лёгкие горели.

— Сюда. — Солнышко присела на рее над Алекс. На нижней рее, на которой висел нижний парус. Эльфийка схватила запястье Алекс и всем своим весом потянула. Весила она, как мешок моркови, но Алекс была весьма признательна за этот жест. Она, наконец, взобралась и встала, покачиваясь, на этой штуке, которая была всего лишь большой палкой, скрипящей на ветру, и вцепилась в мачту так, словно это её самая большая ценность.

— Не смотри вниз, — сказала Солнышко.

— Что? — и Алекс, конечно, тут же посмотрела вниз. Посреди палубы горела солома, от корабля поднимался дым, и ветер гнал его в сторону огромной галеры. Алекс увидела людей между скамьями. Солдат в блестящих доспехах, пробиравшихся к носу, прыгавших на корабль и исчезавших в дымке на накренившейся палубе. Увидела и Константа на его платформе, который жестами гнал их вперёд. Он посмотрел на неё и улыбнулся? О, Спасительница, эти ёбаные зубы было видно за милю.

— Вот сволочь, — хотела прорычать она, но вышел только отчаянный писк, поскольку мачта качнулась, наклонившись ещё сильнее. — Корабль тонет?

— Ну, в нём большая дыра. — Солнышко посмотрела на таран галеры, пронзивший борт. — И она ниже ватерлинии, так что…

— Так что лезем на мачту… — Алекс крепко зажмурилась, пытаясь не обращать внимания на звуки убийств внизу. Пытаясь не замечать дым, скребущий в груди с каждым вздохом. Пытаясь не думать о долгом падении. — Тонущего корабля.

— На тонущем корабле лучше места не сыскать.

— С чего это ты взяла?

— С того, что оно утонет последним? — пожала костлявыми плечами Солнышко. — Помогло?

— О Боже, — шепнула Алекс. На снастях они были не одни. За ними поднимались фигуры, причём, быстро. Одна уже преодолела полпути до реи, и даже через весь дым было ужасно очевидно, что это не совсем человек. Натянутая куртка мундира трещала по швам на костистом овальном теле без шеи и почти без головы. И у него были клешни. Одна маленькая, а другая огромная. И эти клешни удивительно хорошо подходили для лазания по верёвкам. Или для раздавливания голов будущих принцесс.

— Краболюди, — выдохнула Алекс.

— По правде говоря, вон тот больше на лобстера похож.

— Что ж, приятно знать, какое именно ракообразное тебя убьёт, — выкрикнула Алекс. — Куда теперь?

Солнышко снова посмотрела наверх. На ещё более ненадёжные выбленки, мимо очередных хлопающих парусов, в сторону черневшей на фоне голубого неба маленькой платформы марса на вершине грот-мачты.

— О Боже, — шепнула Алекс.

Клинок Якоба врубился в рёбра рыбобабы с глухим хлюпающим звуком, знакомым любому мяснику.

Она упала на колени, а её зазубренный меч застучал по палубе. Кровь хлынула меж перепончатых пальцев, и мокрый мундир покраснел ещё сильнее. Якоб отшатнулся, схватившись за поручень, чтобы не упасть, и каждый хриплый вздох давался ему с трудом.

— Блуфуферблуфер, — пробулькала она, отчего кровь пузырилась из одной жабры и стекала из уголка рта. — Блуфуфер.

— Чё? — Якоб не понимал, она говорит на другом языке, или из-за рыбьего рта не может выговорить слова, или же это он их не слышит из-за пульсирующей в ушах крови.

У неё из-под ворота выпал кулончик. Маленький эмалированный цветок на серебряной цепочке. Такие дарят возлюбленные. Интересно, ей это дали до того, как она стала рыбой, или после.

— Блуф, — сказала она и упала набок, а заострённая голова стукнула по палубе.

Как же Якобу хотелось прилечь с ней рядышком. Плечо горело. Он едва мог держать щит. Повсюду валялись рыбообразные трупы. Весь ют стал скользким от крови. Воняло, как от скверного рыботорговца.

Он понятия не имел, что с остальными. Из-за дыма ничего не было видно (чего он и добивался), и тяжело дышать (а вот это в планы не входило). Но стоит посеять хаос, и уже не знаешь, чем он закончится. В этом-то и смысл.

— О-о, да Бога ради.

Якоб мельком заметил движение, и едва успел поднять щит, как что-то грохнулось на палубу.

Герцог Констант спрыгнул с галеры и в полуприсяде приземлился на юте.

— Слышал, говорят… — третий сын Евдокии медленно выпрямился, — … если хочешь, чтобы дело было сделано хорошо… — он взял невидимую пушинку с усеянных драгоценностями наград на алом мундире и растёр двумя пальцами. — Готовься… сделать это сам?

Якоб поводил языком по кисло-солёному рту — на зубах кровь от удара щитом по лицу — и сплюнул в море. Немного не доплюнул, и слюна плюхнулась на поручень возле него.

— Угу, — буркнул он.

— Признаюсь, создания моей матери не самые компетентные солдаты. — Констант важно шёл мимо рыбообразных тел и трупов мёртвых матросов. Он был полным, и алая ткань натягивалась у тщательно отполированных пуговиц куртки, а позолоченный воротник врезался в двойной подбородок. Но несмотря на это, двигался он грациозно, на носочках, как учитель танцев. — Если честно, они для неё были теоретическим упражнением. Понимаешь, её интересовала душа. Где она расположена. Как её высвободить. Что с ней после этого происходит…

Он остановился перед существом с коралловым наростом на голове, лежавшем на спине в луже крови.

— Она не собиралась использовать их в военных целях. Это была идея Маркиана. — Он заговорил тише, зловеще нахмурившись и вяло потрясая кулаком: — Перепрофилируем ублюдков! Ужасные воины-полузвери! Выведем неудержимый легион! Отвоюем Святую Землю и покажем эльфам настоящий ужас! — он вздохнул и присел возле изуродованной твари. — Мой брат всё хотел превратить в оружие. С самого нашего детства. Клянусь, он выстраивал на тарелке неудержимый легион из горошин.

Он с некой грустью поправил мундир кораллового человека с расшитой дырой на плече для кораллового отростка.

— Понимаешь, я пытался внушить им чувство гордости. Статусности. — Он похлопал по блестящим пуговицам, таким же, как на его мундире. — То, что карфагеняне называли честью легиона!

Якоб сделал долгий хриплый вдох, испустил долгий хриплый выдох. Он уже потерял счёт маниакальным речам, которые приходилось выслушивать за долгие годы. Но если они дают перевести дух, то не жалко.

— Угу, — буркнул он.

— Что ж. Пожалуй, работы ещё много. — Констант встал, оглядываясь на трупы. — Впрочем, должен признать… ты тут поработал на славу. Это… — он водил пальцем с блестящим увесистым перстнем, считая тела. — Семь? Нет — восемь! Я тебя недооценил. А вон там ещё двое.

На самом деле одного из тех двоих прикончил рулевой перед смертью, а второго Вигга, но Якоб не видел смысла уточнять подсчёты. Парой трупов больше, парой меньше — на его список смертей, накопленный за долгие годы, это не сильно повлияет.

— Угу, — буркнул он.

— Итак. — Констант вытащил меч. На позолоченном эфесе сверкали драгоценные камни, сталь блестела, словно зеркало. — Поединок до смерти? — он поднял руки, клинок в пухлой руке вяло болтался. — На палубе пробитого корабля, который и горит, и тонет? Немного жутковато, зато какая драма.

Драма нынче мало беспокоила Якоба. Он прошёл через много пожаров и кораблекрушений, а фраза «до смерти» уже не вызывала тех же острых ощущений, как у других людей.

— Угу, — буркнул он.

Констант выглядел слегка разочарованным.

— Признаюсь, я надеялся, мы перекинемся парой острот в процессе.

— Когда понаделаешь с моё вот этих… — Якоб махнул рукой на трупы, разбросанные на юте, — поймёшь, что одни и те же шутки повторяются снова и снова.

— Если шутки кончаются раньше, чем враги, то это приговор нашему миру. — Свободной рукой Констант подтянул штаны и согнул колени в боевой стойке, идеально выставив меч. — Должен предупредить… боюсь, всё это плохо кончится.

— Ну. — Якоб оттолкнулся от поручня. — Если прожить достаточно долго… — он снова вдохнул и выдохнул. — Всё кончается плохо.

Люди часто спешили с выводами о Солнышке. Плевали на неё, называли врагом Божьим или пытались отрезать уши, и это было совсем не смешно. Так что она изо всех сил старалась быть вежливой и не судить о людях по внешности.

Но этого крабочеловека красавцем было не назвать.

Снизу и до пояса он выглядел нормальным — даже в штанах с ремнём на медной пряжке. Но уже в районе рёбер всё портилось. Хорошая куртка — как у директора цирка — сплошь изорвана острыми краями панциря, на котором ещё торчало множество ракушек. Одна слишком длинная рука с двумя обычными пальцами и заострённым большим. Вместо другой — огромная зазубренная клешня, хотя с её помощью он довольно ловко взбирался по снастям. Вместо головы и шеи — комок с мохнатыми дрожащими ротовыми отростками. Один глаз почти человеческий, а другой торчал на стебельке. Впечатление он производил весьма жуткое. Особенно оттого, что невидимая Солнышко висела на выбленках в нескольких дюймах от него.

Ох. Из его живота торчали маленькие волосатые ножки. Солнышко совершенно не хотела использовать слово «нижние части» о том, что торчит прямо возле её лица, но как ещё их назвать? Они извивались и изгибались, и ей пришлось зажмуриться и плотно закрыть рот, пока он проползал мимо. Он что. Капнул на неё? На ней теперь крабовый сок?

Крабовый сок — это почти так же плохо, как нижние части.

Даже затаив дыхание, она уловила ощущение его вони — на треть утопленник, на две трети рыбный рынок в очень знойный вечер. Он наступил ей на руку своей большой босой ступнёй, на которой к одному из трёх твёрдых пальцев прицепилась мокрая водоросль, и Солнышку пришлось прикусить губу. Но он не заметил, когда она перелезла на его сторону вант. Не заметил, как взобралась позади него. Не заметил, как вытащила кинжал с его пояса. Он сосредоточился на Алекс, которая была уже совсем близко, и всё бормотала себе под нос: «О Боже».

Солнышко помедлила.

Спасительница определённо выступала против убийства, и Солнышко слышала, как священницы говорили, что убийство хуже всего на свете. Но когда она, наконец, сама прочитала священные книги, то оказалось, что Бог на каждой странице выбивал из кого-нибудь дерьмо. И потом, если мёртвые люди — это трагедия, то мёртвые эльфы — повод для шутки. Нет короче пути на небо, чем по горе́ из эльфийских черепов. Будь хоть самым ужасным гадом в мире, но отправляйся в священный поход, наполни телегу остроухими трупами, и вернёшься героем, чистым, как маргаритка.

Алекс оглянулась — за волосами, прилипшими к лицу, дикие выпученные глаза. От большой клешни до её пяток рукой подать.

В конце концов, решила Солнышко, хорошо или плохо — по большей части зависит от того, что сойдёт с рук.

И потому, когда крабочеловек поднял ногу, Солнышко пырнула его в задницу.

Он оглушительно взревел, но она уже перемахнула на другую сторону снастей и проползла мимо него, используя как ступеньку то, что заменяло ему голову. Солнышко подползла к Алекс, которая выглядела очень напуганной, что казалось вполне разумным, поскольку они залезли высоко на шаткие верёвки тонущего корабля, набитого смертоносными рыболюдьми. От такого не всякий сможет отмахнуться. Солнышко выдохнула, Алекс её увидела и охнула:

— Ты здесь!

Она сдержала желание спросить, где же ещё ей быть.

— Да.

— За мной гонится крабочеловек!

— Я знаю. Я пырнула его в задницу.

— Он ушёл?

Солнышко посмотрела вниз. Большинство людей, если их пырнуть в задницу, определённо передумают, но, видимо, не большинство крабов, потому что этот приближался ещё быстрее, хотя и лилось из него больше прежнего.

— Нет, он всё ещё ползёт, — сказала Солнышко. Стоило отдать ему должное. — Не смотри вниз.

Алекс тут же извернулась, чтобы посмотреть.

— О Боже, — всхлипнула она, тут же запаниковав и запутавшись — именно поэтому Солнышко и сказала ей не смотреть вниз. И почему её никогда не слушают? Это дало крабочеловеку время подобраться вплотную, и Алекс принялась махать на него ногой, отчего ванты сильно задёргались и закачались, поскольку корабль всё сильнее кренился.

Крабочеловек потянулся своей клешнёй к Алекс, все ротовые отростки раскрылись и зашипели, и Солнышко схватила первое попавшееся — какую-то металлическую штуку, висевшую на мачте. Наклонилась мимо пинавшейся Алекс, бросила крабочеловеку в лицо — ну или туда, где у людей лицо — и попала прямо в глазной стебелёк. Он отчаянно заклекотал, разжав клешни, и свалился со снастей.

Крабочеловек упал на парус, молотя конечностями, ткань с громким треском порвалась, клешня зацепилась, ненадолго замедлив падение. Затем он ударился о нижнюю рею и рухнул вниз, а за ним упала и та штука, которую Солнышко в него бросила.

Только тогда она осознала, что это корабельный фонарь. Такие зажигают по ночам, чтобы другие корабли знали, где они. Их наполняют ароматным и сильно воспламеняющимся китовым жиром.

Солнышко видела, как фонарь упал в сторону дымящегося огня на палубе и прикусила губу.

— Ой, — сказала она.

Что ты натворил

Брат Диас развернулся на оглушительный грохот и увидел кровавое месиво из разбитого панциря, рухнувшего с большой высоты в тлеющую груду соломы. Одна клешня, покрытая ракушками, всё ещё дёргалась.

— Пресвятая… — выдохнул он, и тут со стеклянным звоном упало что-то ещё.

Он отпрянул — во все стороны брызнуло горящее масло, на палубе заполыхали огненные лужи. Брат Диас отшатнулся, пытаясь сбить огонь на промежности рясы, и врезался в Виггу.

— Пожар! — выдохнул он.

— Оружие, — прорычала она, махнув в его сторону пустой рукой.

— Что?

Она щёлкнула пальцами, а перед ней показались фигуры, разом окутанные мраком и озарённые мерцающим пламенем. Вся картина с каждой секундой всё больше и больше напоминала ад.

— Оружие! — рявкнула она.

Брат Диас бросился к обломкам на кренившейся палубе, вырвал топорик из мёртвой хватки матроса и вложил в руку Вигги. Она швырнула его в солдата, выступившего из дыма, попала в плечо, и тот закрутился, как детский волчок.

— Оружие!

Брат Диас нащупал упавший меч и бросил ей, а Вигга поймала его и согнула пополам об голову человека. Тот умудрился сделать ещё пару шагов, прежде чем рухнул в огонь, который быстро расползался по снастям.

— Оружие!

Брат Диас бросил ей упавший щит, и она им взмахнула, выбив булаву из рук нападавшего, врезала ободом по колену, и пока он падал, выбила ему зубы, а потом отшвырнула расколотые остатки.

— Оружие!

Брат Диас застонал, подтаскивая огромный топор с шипом на обухе и сунул в руку Вигге, когда из дыма показалась фигура в доспехах.

Вигга так сильно оттолкнула брата Диаса, что тот сел, а мимо промелькнул меч и врезался в палубу там, где он только что стоял. Вигга откатилась, вскочила с проворством змеи, рубанула солдата в бок, отчего тот пошатнулся, ударила по ноге, и тот споткнулся, пригнулась под диким замахом меча, а потом отступила, развернув топор так, что лезвие смотрело назад, и с металлическим ударом вонзила шип в макушку шлема.

— Спасительница, защити нас, — выдохнул брат Диас, отползая прочь, а солдат рухнул на палубу возле него, и из покорёженного шлема полилась кровь.

— Оружие, — прорычала Вигга, снова щёлкнув пальцами. — Оружие!

Стиснув зубы от боли и капая слюной, Алекс подтянулась — обтрёпанный канат царапал руки, старое дерево давило на грудь — и, наконец, задыхаясь, перекатилась на спину.

Синее небо вверху, летящие облака и маленький потрёпанный флаг на самой вершине мачты.

— Алекс, — донёсся голос Солнышка.

— Я просто полежу здесь, — прошептала она. — Здесь хорошо.

— Здесь не хорошо. — Солнышко подхватила Алекс под руку и усадила. — Совсем не хорошо.

Так значит, это и есть марс. Одно из таких мест, о которых вы слышали, и звучит это смутно интересно, но вам бы никогда, никогда не захотелось их посетить. Вроде Англии.

Пара гнилых досок на вершине мачты и клубок верёвок. Вот и весь марс. И, Боже, как тут ветрено. Ветер таскал Алекс за волосы, трепал одежду, холодил пот на лице. Она слышала скрип мачты. Чувствовала, как мачта качается. Как наклонилась уже под большим углом. Алекс обхватила её рукой и крепко сжала, а в животе бурлило.

— Надо двигаться, — сказала Солнышко.

— Двигаться? — Алекс рассмеялась бы, если б не была так перепугана. — Куда? — Вверх уже не полезешь. Нет никакого верха. Если только они обе не отрастят крылья. Что, если подумать, было бы даже не самым удивительным за этот день.

— По топ-рее. — Солнышко кивнула вбок. — А потом на галеру.

Она произнесла это так буднично, будто объясняла дорогу до гостиницы. По улице, второй поворот направо.

— По топ-рее? — выдохнула Алекс, глядя на поперечную балку, на которой висел парус. Узкий брус, опутанный верёвками, заканчивался в воздухе шагов через десять. Сейчас это выглядело как десять миль.

— На… галеру? — на последнем слове её голос стал пронзительным хрипом. Их корабль кренился, и конец реи приблизился к наклонному брусу, державшему огромный передний парус галеры. Сложно сказать, насколько именно приблизился, но пустота между ними была очевидна.

Очень пустая, и очень, очень высоко.

— Да ты нахуй спятила, — пробормотала Алекс.

Солнышко пожала плечами.

— И это я ещё спятила меньше всех из нас. — Она казалась такой спокойной. Сидела на корточках, и ветер трепал её белые волосы. — Но если у тебя есть мысли получше, то я слушаю во все уши.

Алекс уставилась на неё, а потом выдавила через сжатые зубы, вместе с капелькой слюны:

— Это была шутка?

Солнышко явно обрадовалась:

— Да! Во все уши. Я же эльфийка. У нас большие уши, так что…

— Я поняла, блядь! — заверещала Алекс.

— Думала, смешная. — Теперь Солнышко немного упала духом. — Люди такие странные. Пойдёшь первой или второй?

— Никакой! — крикнула Алекс. Она снова заплакала, и из ноздри текла сопля, но она не осмеливалась отпустить ноющую руку от мачты, чтобы её вытереть. — Никакой, блядь.

Солнышко подняла бледные брови и посмотрела вниз.

— Тогда… краболюди?

Батиста сделала выпад, Бальтазар отплыл назад, и клинок просвистел мимо его уха.

Если бы этот колдун умел драться на ножах хоть вполовину так же, как Батиста, Бальтазара уже разделали бы, как жаркое на праздник. К счастью, он не умел, а Батиста благодаря своему упрямству явно предпринимала усилия для сопротивления его контролю, поскольку взмахи её клинков были одновременно дикими и скованными. Скованными и дикими, но оттого не менее смертоносными. Бальтазар охнул, уклоняясь от очередного удара, и нож попал в ящик возле него. Батиста оставила его воткнутым в расщеплённую доску, и немедленно достала другой. Он считал, что вряд ли у неё кончатся кинжалы прежде, чем ей удастся воткнуть один из них в какую-нибудь жизненно важную его часть. Если честно, он полагал, что лишних среди них не имелось.

Ему пришлось ограничиться (и в последнее время такое бывало слишком часто), унизительным отступлением, хватая все плавающие предметы подряд и бросая в неё — обломки досок, моток промокшей верёвки, капусту — в слабой надежде сбить ту проклятую иглу. Батиста механически отбивала весь мусор, кроме капусты, которую она ловко разрубила напополам, продемонстрировав чрезвычайную остроту своего оружия, что совершенно не добавляло ему уверенности.

— Покончим с этим, — вместе прорычали Батиста и её кукловод. Она сделала выпад, лезвие просвистело мимо руки Бальтазара, оставив отчётливо жгучее ощущение между пальцами. Его спина упёрлась в изогнутую стену трюма, Батиста занесла оба кинжала для удара. Ему ничего не оставалось, кроме как броситься вперёд, и её запястья шлёпнули по его влажным ладоням.

Они сцепились, и Бальтазар широко раскрыл глаза, пытаясь сосредоточиться разом на обоих дрожащих остриях. Взвизгнул, когда одно полоснуло ему плечо, вскрикнул, когда другое кольнуло шею, и застонал, когда Батиста развернула его по кругу, швырнув в таран, и голова Бальтазара треснулась о металлический набалдашник.

Она была длинной, тощей и потрясающе сильной. Всё равно, что пытаться ухватить огромного угря. Подумать только — он, Бальтазар Шам Ивам Дракси, сражается с одержимой мастерицей на все руки за пару кинжалов, по пояс в солёной воде, в трюме тонущего корабля, и проигрывает. Разумеется, он всегда питал отвращение к физическому, но сейчас, хрипя от напряжения, чувствуя дрожь в каждой мышце, начинал задумываться, что редкие упражнения за эти годы были бы разумной тратой времени. Батиста выгнула его назад. Оба лезвия целили ему в лицо, его ладони держали её запястья, и клочок дневного света освещал её удивительно неподвижные черты.

Вода плескалась сначала у его плеч, потом у шеи, потом залила уши, и с жуткой неотвратимостью его прижимало всё ниже. Он вывернул лицо вбок, пытаясь добавить дюйм-другой между своей кожей и теми блестящими кончиками — и увидел труп юнги, качающийся на воде.

Бальтазар стиснул зубы и направил к нему свою волю, быстро пробежавшись в уме по строфам, заставляя двигаться жидкости тела. C утопленниками это всегда непросто, особенно если самого мага топят в процессе — вокруг было слишком много жидкостей, и с каждой секундой в трюм заливалось всё больше. Но Бальтазар просто отказывался умирать так унизительно!

Юнга резко поднялся с выражением глубокого потрясения на лице. Его глаза выпучились от давления, один выскочил и повис перед бледным лицом. Он развернулся, молотя руками, и наткнулся на Батисту. Неловко сжал ладони в поисках иголки, но вместо этого схватил её за ухо и потянул. У него получилось лишь немного повернуть её голову, в которой по-прежнему торчала иголка с руной.

Её выражение не изменилось, когда она вывернула одну руку от Бальтазара и клинком ударила труп юнги прямо в единственный оставшийся в голове глаз. Тот свалился, тщетно хватаясь за пустоту с каким-то остаточным желанием непронзённой половины его мозга.

— А ну тихо, — сказала Батиста, надавив коленом на грудь Бальтазара, погружая его в воду и направляя на него оставшийся кинжал. Длинный, тонкий кинжал, остриё блеснуло в луче света. Он потянулся к нему свободной рукой, едва не захлебнувшись солёной водой, плеснувшей ему на лицо, совершенно промахнулся, и скорее случайно, чем намеренно, выдернул иглу из лба Батисты.

Она рухнула, как пугало, из которого выдернули палку, и Бальтазар поймал её, поднимаясь и хватая ртом воздух, почти ничего не видя из-за прилипших к лицу мокрых волос.

— Батиста? — охнул он. По какой-то причине он пожалел, что не знает её имени. Удаление иглы без подготовки сопряжено с риском. Неизвестно, сколько времени ей понадобится на возвращение. И вернётся ли она вообще. — Ты…

Именно тогда он почувствовал острую боль посреди собственного лба, в том же месте, где у Батисты набухала капелька крови.

Их клинки схлестнулись. Якоб ударил щитом и промахнулся, стукнулся о поручень, и боль пронзила колено. Увидел блеск меча Константа, едва успел поднять свой, чтобы парировать, и вздрогнул, когда тот вырубил щепки из поручня возле него. Неловко взмахнул мечом в ответ, но попал лишь по дыму.

Третий сын Евдокии Троянской уже отскочил прочь.

Не лучшее начало. Но Якоб много раз сражался в поединках. Целую жизнь.

Он вспомнил, как впервые сражался с Генрихом Гроссом, на том мосту через Рейн. Никто не думал, что Якоб победит. Но он победил. Хотя в долгосрочной перспективе это кончилось плохо для всех заинтересованных. По первым ударам не всегда можно угадать победителя.

Он закрылся, зная свои слабости и выжимая любое преимущество: держался в верхнем углу накренившейся палубы, берёг силы — щит поднят, колени согнуты. Это причиняло ему боль. Но далеко не такую сильную, как от удара мечом.

— Использовать щит не очень-то спортивно, — проворчал Констант. — Не хочешь его отбросить?

Якоб смотрел на него поверх обода.

— Если бы ты хотел спорта, то не посылал бы вперёд своих рыболюдей. — Он поставил сапог на голову одного из них, и кровь хлынула из большого пореза, оставленного им.

Констант ухмыльнулся.

— Справедливо. — Он подскочил вперёд, к чему Якоб был готов, а потом хлестнул вбок — к чему Якоб готов не был. Он лишь подставил щит и в фонтане искр из обода отшатнулся назад. К тому времени, как он смог контратаковать, Констант уже восстановил равновесие, и ему оставалось лишь на дюйм отклониться и улыбнуться, когда кончик меча Якоба безвредно просвистел мимо.

— Смелая попытка, — прошелестел он, — но безнадёжная.

Он снова бросился в атаку, и Якоб отшатнулся, отбивая щитом молниеносные выпады. Дым с каждым вдохом обжигал лёгкие. Огонь распространялся, над головой пылали снасти, и, кажется, один парус, вниз падал пепел. Но Константа это, вроде бы, не беспокоило. Он вечно улыбался и так свободно держал меч, что казалось, тот сейчас выпадет из его пухлых пальцев, но всегда проворно махал им, словно художник кисточкой.

Причудливый, нелепый меч, но в то же время явно очень хороший. Как и Констант был причудливым, нелепым фехтовальщиком, но в то же время явно очень хорошим. Герцог ухмыльнулся ещё шире, словно в точности угадал, о чём думает Якоб.

— Никогда не любил фехтование, но всегда был в нём поистине превосходен, хоть и прилагал к этому минимум усилий. Мои учителя фехтования постоянно изумлялись. Маркиан работал вдвое усерднее, и получалось у него вдвое хуже. Это вечно приводило его в ярость. Больше даже, чем всё остальное. Мой дядя говорил, что у меня талант от Бога. Я ещё никогда не встречал себе ровню.

— Может, я тебя удивлю, — проворчал Якоб, уже сильно в этом сомневаясь.

— Почти на это надеюсь. — Констант шёл по кругу, чувствуя явную слабость Якоба. — Терпеть не могу истории с предсказуемым финалом.

Он снова атаковал, и быстро, так быстро. Якоб парировал, ударил, думая, что попадёт по корпусу, но Констант уже уклонился и чиркнул Якобу по руке с мечом. Только бы голень не подкосилась при повороте, думал он, снова прячась за щитом от града ударов, выбивавших щепки из дерева. Чувствовал липкое тепло крови в рукаве — новая рана уже начала пульсировать. Констант смотрел над совершенно неподвижным кончиком меча, совершенно готовый к бою, и единственным свидетельством его усилий был лёгкий румянец на пухлых щеках.

Якоб много раз сражался в поединках. Целую жизнь.

Достаточно, чтобы понимать, когда победа ему не светит.

— Держи, — сказала Вигга, протягивая руку брату Диасу.

— Я… жив? — он почувствовал влагу в передней части рясы и пошарил там в отчаянной попытке отыскать смертельную рану, а потом понял, что в сумке разбилась чернильница и залила его чёрной жижей от пояса до самого низа.

— Пока. — Вигга вытащила его из кучи тел. Они оба одновременно заметили, что её рука заляпана кровью. — Ой, — Вигга неловко вытерла её об кожаную жилетку, но та тоже была заляпана кровью. — Ох. Немного грязновато… — Кто бы мог подумать несколько месяцев назад, когда брат Диас усердно сводил монастырские счета, что фраза «заляпана кровью» станет для него обыденностью?

Он, моргая, смотрел на трупы. У одного меч изогнут вокруг головы, у второго внутренности размотаны по всей палубе. А у третьего здоровяка вколочена внутрь передняя часть шлема.

— Ты спасла меня, — охнул брат Диас.

— Не будем забегать вперёд. — Вигга прищурилась, вглядываясь в дым. — Куда делась наша принцесса… — она вздрогнула и глухо зарычала. — Ох, сиськи Локи. — Брат Диас понял, что из её татуированного плеча торчит стрела, и окровавленный наконечник указывает прямо на него.

— Тебя подстрелили! — пискнул он.

— Думаешь? — рявкнула она, пятясь на него. Перед ней, в дыму, показались фигуры. — Туда. — Она дёрнула головой в сторону лестницы на бак. — Иди.

Вигга отступала, а позади неё отступал брат Диас. Это уже превращалось в какую-то привычку. Они крались по накренившейся палубе в сторону носа корабля. Её правая рука безвольно висела, с пальцев капала кровь, оставляя пятна на досках.

— Сколько их там? — прошептал он.

— Достаточно, — прошипела она, схватилась за древко и, хмыкнув, отломила оперение. — Вытащи её.

Брат Диас облизал губы. Кто бы мог подумать ещё несколько месяцев назад — когда под мучительной задачей он понимал реорганизацию верхней полки в библиотеке, — что его попросят вытаскивать стрелы из оборотней?

— Спасительница наша… — одной дрожащей рукой он схватил плечо, — свет мира… — а другой взялся за древко прямо у наконечника. — Избави нас от…

— Стрел, — рявкнула Вигга, когда он её вытащил, и из глубины её глотки вырвалось пульсирующее рычание. Он попытался сжать рану, но кровь сочилась по рукам, меж чернильных пальцев, стекала по запястьям и в рясу.

— Кровоточит!

— Думаешь? — её голос звучал странно. Пресвятая Беатриса, неужели её зубы стали ещё острее прежнего? — Я не опасна, — шепнула она, тяжело дыша. — Я чиста. — Странный выбор слов для человека, покрытого кровью. — Я надела… намордник на волчицу. — Она пошатнулась и упала на одно колено.

— Помоги нам Боже… — пискнул брат Диас, присев возле неё и в то же время за неё прячась, беспомощно сжимая окровавленное плечо. Ветер на миг развеял дым, и брат Диас мельком увидел солдат на палубе. Всё больше и больше спускалось с галеры. Он понятия не имел, где сейчас остальные. Если вообще ещё живы. — Кажется… — он поверить не мог, что собирается сказать такие слова, а потом сверху просвистела стрела, вонзилась в палубу перед ним, и он тут же их выпалил: — Нам нужна волчица!

Вигга глянула на него.

— Волчица — предатель. Дьявол. Стоит только отпустить…

— Но сможешь ли ты драться со всеми? — он кивнул в сторону силуэтов, поднимавшихся из мрака, и вздрогнул, когда очередная стрела вонзилась в палубу с другой стороны. — Одной рукой?

— Конечно, — сказала она, чуть покачнувшись.

— А сможешь победить?

— Э-э… — она упала вперёд на руки, и через её жилетку сочилась кровь, ручейками стекая по татуированной руке.

— Иногда… — тут уж не уйти от заключения кардинала Жижки. — Дьявол — это то, что нужно.

Дыхание Вигги стало хриплым. Веки задрожали.

— Тогда лучше тебе… спрятаться.

Сложно было разглядеть за всем дымом, кровью, татуировками, но брату Диасу показалось, что на плечах у неё стали вылезать чёрные волосы.

— Пресвятая Беатриса, — шепнул брат Диас. Что он натворил?

Он сорвал с плеча пропитанную чернилами сумку и швырнул её за борт, пятясь назад, но палуба быстро кончалась во всех смыслах, и вот уже остался лишь треугольник досок, сужавшийся к бушприту.

Брат Диас зашёл на него и скрючился у самого носа пробитого корабля, пытаясь не думать о пропасти до моря по обе стороны. Оглянулся назад и увидел фигуры с оружием вокруг Вигги.

Её голова дёрнулась вбок, одно плечо выгнулось, раздуваясь. Раздался тошнотворный хруст, и от судороги её спина невозможным образом изогнулась.

— Пресвятая Беатриса, — хныкнул брат Диас, отводя взгляд от нечестивой трансформации и забираясь под бушприт, с глаз долой. Там он крепко вцепился в потрёпанную непогодой носовую фигуру. Прижался лицом к облупленной позолоте на деревянном лоне. И не в первый раз пожалел, что не остался с матерью.

Ах, как же приятно вернуться!

Вигга-Волчица вывалила язык, лёжа на солёных досках, где её ноздри щекотали дым, кровь и отзвуки насилия.

У неё в голове грохотали многочисленные вопросы. Что она делает? Почему болит передняя лапа? Почему она на лодке, и почему палуба такая перекошенная? Но ум Вигги-Волчицы был не очень-то большим, там едва хватало места на один вопрос за раз, и наверх всплыл, вытеснив все остальные, тот же, что и всегда.

Где хорошее мясо?

А потом ещё один.

А что за мутные уёбки тычут в неё зубочистками?

Дым стыдливой вуалью прикрыл палубу, поэтому они не могли хорошенько разглядеть друг друга. Так что они не видели её тело, прижатое к палубе, не видели, как она скребёт дерево когтями, изгибается вперёд-назад, низко опуская плечи и высоко поднимая бёдра, как хочет броситься на них, дрожа от предвкушения.

Тогда игривый ветерок развеял дым, и все они увидели друг друга. Трое мужчин с копьями в украшенных золотом шлемах, до бровей набитых мясом.

Она так обрадовалась им, что в знак приветствия широко и слюняво улыбнулась. Вот только они знакомству не обрадовались.

— О Боже, — сказал один.

Люди часто произносили такое при встрече с Виггой-Волчицей, и это её озадачивало, поскольку она сомневалась, что они с Богом сильно похожи. И вот она прыгнула на солдата, схватила когтями и тряхнула так, что его внутренности красной слизью вылетели наружу.

Другой ткнул в неё своим копьём, через которое она перепрыгнула. Тогда он ткнул снова, и она пригнулась. Но после нескольких ударов ей наскучило оказываться там, где нет копья, так что она выхватила его из руки солдата, разорвала зубами ему грудь, нюхнула и лизнула помои внутри, но ей не понравилось.

Последний отбросил копьё и побежал, но успел сделать лишь шаг, прежде чем Вигга-Волчица его настигла — быстрая, как сожаление — схватила за шею и так яростно затрясла влево-вправо, что его голова отлетела и ударилась об палубу. Она было принюхалась к кусочкам из дыры в глотке, когда пришла мысль.

У неё же был монах? Свой собственный монах!

Она развернулась, но не увидела его, и подумала: вдруг они его убили? И задрожала от ярости, потому что если уж кто и станет убивать, то, блядь, только она. От бешенства она закинула голову назад, изогнула штопором хребет, и из неё вырвался такой разрушительно-громкий вой, что перекрутил её изнутри и исторг из зияющей пасти огромное облако кровяного тумана.

Теперь весь разум переполняла кипящая месть, переливаясь через край.

Она металась и носилась по скользкой палубе, цапнув по пути пару солдат, оставив их разрезанными и кричащими. Потом поджалась и прыгнула, сначала на таран, потом на платформу, пробралась наверх и вскочила на другой корабль. Большой, плохой, провонявший рыбой корабль.

А корабли живые? Видят ли корабли сны? Есть в кораблях мясо? Она узнает. Она его вскроет.

Она будет вгрызаться в него, пока не отыщет хорошее мясо.

Где бы оно ни было спрятано.

Хватит и ничьей

Бальтазар Шам Ивам Дракси был не из тех, кого легко можно застать врасплох.

Он видел иголку, узнал руну, и тут же понял методологию. В тот же миг, как он почувствовал укол, а с ним и холодное вторжение разума колдуна, он начал проговаривать первую строфу Иахазиеля, надёжного противодействия. Впечатал символы в своё сознание, располагая их правильным шестиугольником, и со всей своей яростью заставил их полыхать. Из них он построил непроницаемый бастион, а затем — не обращая внимание на чудовищный вой, эхом долетевший в полузатопленный трюм откуда-то сверху — сосредоточил всю свою волю на единственной точке, и в центре того шестиугольника принялся сверлить дыру.

Ибо иголка и руна не были похожи на таран галеры, который бьёт лишь в одном направлении. Они представляли собой брешь, через которую можно организовать приступ, но из которой и защитники могут устроить вылазку. По этому каналу между двумя разумами Бальтазар тянулся, чтобы взять реванш у этого самоуверенного телокрада… и тут почувствовал, что его остановили.

Чрезвычайно сложно оказалось сдвинуть свои настоящие физические глаза, но он заставил их закатиться наверх. Колдун бормотал свои строфы, прищурившись в яростной сосредоточенности, держа большой и указательный пальцы на игле, замерев, как и Бальтазар, в тот самый миг, когда она проткнула его кожу.

То, что он стал рабом Матери Церкви, вызывало стыд, но превратиться в марионетку какого-то ярмарочного фокусника было уже слишком унизительно. Бальтазар удвоил усилия. Отбросил всё прочее: игнорировал хлещущую вокруг тарана воду, игнорировал холод, поднимавшийся к животу и выше, игнорировал колющую боль во лбу. Он направил свою волю по игле, через руну, в разум колдуна.

Бальтазар брал верх, чувствовал сквозь покалывающую пелену, как дрожат пальцы врага на игле, будто его собственные. Ещё немного… Ещё… чуть…

Что-то было не так. Стало сложно выговаривать слоги. Изображение его заклинания размывалось… а он ещё дышит? Нет! Пока Бальтазар пытался схватить скользкий мозг колдуна, пронырливый гад обошёл его и захватил диафрагму!

Перед глазами меркло, строфы не получались. В его голову проникало холодное присутствие френоманта, подобно тому, как холод проникает в кровь человека, выброшенного на ледник. Он почувствовал, как повернулась игла, и его ноги подкосились. Спина скользила по тарану, колени коснулись пола, он по плечи опустился в холодную воду.

Бальтазар силился поднять ладони. Хотя бы пошевелить пальцами. Но он по-прежнему держал Батисту, негнущиеся руки сомкнулись вокруг её мокрого тела.

Бальтазар увидел, как в темноте над ним дёрнулось бледное, размытое лицо ученика Евдокии. Увидел, как его губы изогнулись в тонкой улыбке.

— Смелая попытка. — Бальтазар понял, что это звучит не голос френоманта, а его собственный. — Но обречённая. А теперь, когда мы прояснили, кто кого контролирует, пришло время лечь на спинку и впустить в твои лёгкие море, чтобы мы могли угрррррх….

Из воды вылетела рука Батисты и вонзила клинок в горло колдуна.

Ледяное вторжение в разум Бальтазара стало иссякать, а другая рука Батисты схватила промокшую мантию колдуна. Из уголков его рта потекла чёрная кровь и побежала по рукояти ножа, к которому он потянулся дрожащими пальцами.

— Ткнул меня в лоб? — прошипела она, выворачиваясь из негнущихся рук Бальтазара. Глаза колдуна закатились, а она вытащила другой кинжал и высоко подняла. На мокром лезвии блеснули капли воды. — Позволь ответить тем же.

С треском, будто полено раскололось, она вонзила кинжал прямо ему промеж глаз. Пожалуй, не самое простое место для удара ножом, но, следовало признать, для поэтической справедливости лучше не придумаешь.

Ученик Евдокии соскользнул в воду, и Бальтазар почувствовал, как его тело вдруг освободилось. Он сделал вдох, закашлялся и вдохнул снова. Иголку из лба он вырвал, едва не упав — ноги подкашивались.

Батиста подхватила его под руки, подняла и прислонила к тарану. Некоторое время они опирались друг на друга, и оба тяжело дышали.

— Может… магия и высшее проявление… торжества человека над природой, — выдавила она через сжатые зубы. — Но иногда надо просто пырнуть гада.

— В кои-то веки, — выдохнул Бальтазар, — мы согласны. Можно даже сказать… из нас получился весьма эффективный…

Батиста уже не слушала. Она отпустила его и хмуро смотрела в сторону входа. Тот скрылся под бурлящей водой, которая уже дошла до груди, и всё прибывала.

— Ох, — сказал Бальтазар.

— Минутка нужна? — спросил Констант.

Беда Якоба заключалась в том, что прошло уже слишком много минуток, а не слишком мало. Он попробовал все уловки. Пытался заставить герцога споткнуться о трупы, поскользнуться на их крови, отвлечь его разговором, потом молчанием, использовать крен палубы, поручни, мачты, дым, солнце, торчавший из пола снаряд баллисты. Ни одна не сработала. Даже близко не сработала.

— Лучше уже заканчивать, — пробормотал он. — Корабль тонет.

— И горит. — Констант взглянул на летающий вокруг пепел, как на снегопад летом, полностью испортивший ему планы на вечер. — А где там эта наглая девица Алексия? Кажется, я видел её где-то на снастях?

Якоб воспользовался возможностью нанести удар, который Констант презрительно отбил.

— Тебе надо было отдать её. Для всех было бы проще.

— Несомненно, — проворчал Якоб, — но я всегда выбираю трудный путь.

Герцог ухмыльнулся.

— А я — полная противоположность.

Он бросился вперёд, заставив Якоба отшатнуться и вздрогнуть, когда вес пришёлся на больное бедро, больное колено и больную голень. Первый удар он смог инстинктивно отразить, умудрился блокировать щитом второй — лезвие скрежетнуло по ободу, а Констант порхнул мимо, уже вне досягаемости для контратаки, и всё равно уже в защитной стойке.

Якоб практически не задел этого ублюдка. Слишком быстрый, слишком умелый, чертовски молодой. Он был в точности настолько хорош, как говорил. Если честно, даже скромничал. У Якоба текла кровь из дюжины порезов и царапин. Он чувствовал липкую кровь на рукояти меча. Она текла по его шее. Один сапог хлюпал при каждом шаге. Становилось трудно дышать, не то что драться. Не хватало сил даже скрывать это.

— Не назовёшь своё имя, — попросил Констант, — пока всё не закончилось?

— А тебя это волнует?

— Ну, не слишком-то. Но в поединках так положено, не так ли? — он сделал финт, и Якоб отшатнулся, подняв щит. — И я думал, ты оценишь, что я спросил. Оценишь ощущение, что всё это… что-то значит. — Он снова сделал финт, и Якоб снова повёлся. — А не просто… вечер вторника?

Якоб много раз сражался в поединках. Целую жизнь. Достаточно, чтобы понимать, когда он проигрывает. Но он сказал себе, что ему и не нужно победить. Лишь выиграть время. Кажется, он слышал вой Вигги, а значит, случиться может что угодно. И он доверял Солнышку. Если повезёт, то она уже вывела Алекс в безопасное место.

— О Боже, — шепнула Алекс.

Она-то всегда думала, что не боится высоты, но тут оказалась не прогулка по коньку крыши.

Она чувствовала, как зияет под ней пространство. Чудовищная пустота. От ветра парус хлопал, одежда шелестела, а мачта скрипела, наклоняясь всё сильнее.

Она сосредоточилась на деревяшке прямо перед собой, на верёвках сверху, за которые цеплялась, и на верёвках внизу, по которым переставляла ноги. Алекс упорно шла дальше, пока не протянула руку и не обнаружила, что больше хвататься не за что.

— Отлично! — услышала она слова Солнышка. — Ты добралась до конца. — Эльфийка сидела в нескольких шагах от неё на огромной наклонной балке, державшей передний парус галеры. — Не смотри вниз.

Алекс, конечно, тут же посмотрела вниз. Головокружительная пропасть до узкого канала пенной воды между двумя кораблями. Мачта скрывалась где-то в районе далёкой палубы. Там виднелись фигуры, одни двигались, другие определённо нет, и… паруса горели? И ванты тоже, став пылающей паутиной. Серыми облаками вздымался дым.

— О Боже, — пискнула она, а потом услышала внизу леденящий кровь вой. — Это Вигга?

— Неважно. Вставай на нок реи.

— На что?

— Деревяшка, которая держит парус, называется рея, а конец реи называется…

— Самое время для урока ёбаной морской терминологии?! — взвизгнула Алекс, и ветер срывал слюну с её оскаленных зубов.

— Ладно, пройдём это позже.

— Чего?

— Если выживешь.

— Чего?

— Встань и прыгни! — Солнышко выставила руку. — Я тебя поймаю!

— Как ты меня поймаешь? Ты же весишь всего-ничего!

— Ладно. — Солнышко отвела руку. — Не поймаю.

— Не поймаешь?

— Решай быстрее!

Похожий на лобстера добрался до марса и полз к ней по рее.

— О Боже, — хныкнула Алекс. Медленно, осторожно, крепко вцепившись руками, она подтянула ноги на рею. Твердила себе, что это как тот же конёк крыши. Если только не смотреть вниз. Или назад. Или куда угодно. Она медленно подвинула ноги к дрожащим пальцам. Рея скрипела под ней, качалась, ничего плоского, ничего прямого. Глаза слезились от дыма. Или от крайнего ужаса.

— Просто прыгай! — крикнула Солнышко.

Пламя распространялось. Алекс оторвала от реи одну руку и, качаясь, подняла её. Хотелось посмотреть назад. Заставила себя смотреть вперёд, сосредоточившись на руке Солнышка, на наклонной балке. Твердила себе, что там безопасно.

— О Боже, о Боже, о Боже. — Она оторвала и вторую руку. Заставила себя. Выпрямилась, широко расставив руки. Встала, держа равновесие.

На конце реи. На ноке реи, или как там его.

Высоко-высоко над морем.

Она согнула колени, сгруппировалась, сосредоточившись на том, куда ей надо. На безопасности. На свободе.

— Бляяяяя! — закричала она никому конкретно — получился вой, такой же бессмысленный, как у Вигги — и прыгнула. Ветер рвал одежду, волосы, срывал голос. Алекс дико молотила руками и ногами, словно могла проплыть по воздуху. А она и могла. Во всяком случае, в точности так же хорошо, как и по воде.

Балка неслась на неё, и…

— У-у-у-у-ф… — ударила Алекс в пах, мгновением позже в грудь, а ещё спустя миг прямо в лицо. Рот наполнился кровью, а череп — ослепительным светом.

— Алекс! — рука схватила её за рубашку. Она раздражённо заворчала и отмахнулась. Хотелось поспать. Но она скользила вниз. Выскальзывала из кровати. Всё наклонилось. Веки задрожали, перед глазами только свет и искры, и…

Она глубоко вдохнула. Мелькнула крутящаяся палуба галеры, маленькие скамейки, маленькие вёсла — так далеко внизу. Мелькнуло бурлящее море под ней. От их горящего корабля поднимались клубы дыма.

— О Бозе, — выдохнула Алекс. Лицо онемело, а ноги обвивали наклонную балку, словно она собиралась трахнуть эту проклятую штуку. Руки обнимали её так, словно Алекс потом собиралась на ней жениться. По правде говоря, её возлюбленные не были настолько внимательными.

— О Бозе. — Весь рот пульсировал. Она попыталась проверить, на месте ли все зубы, но язык оказался слишком побитым. Ободранные ладони в занозах, руки в ссадинах до мяса, а грудь в синяках, будто она дралась с Бостро голыми кулаками. Алекс хрипела и всхлипывала, стиснув солёные зубы и крепко зажмурив глаза.

Впрочем, сквозь завывания ветра, хлопки паруса и биение сердца она что-то услышала. Грохот, рычание и крики ужаса.

— Не смотри вниз, — сказала Солнышко.

Вигга-Волчица пробиралась по мерзкому рыбному кораблю, между скамеек, где сидели гребцы.

Сейчас они, конечно, не сидели. Они кричали, рыдали и наперегонки пытались сбежать от неё. Она помнила: всё, что ходит, ползает или летает, в ужасе от неё. Так и должно быть. Но тут пришло другое воспоминание. Как она сама держала весло на своей лодке, как улыбалась, когда они плыли по китовой дороге, как пела с командой на пути к приключениям. Вигга-Волчица петь не умела, так чей это был сон?

Она озадаченно опустилась на задние лапы.

Что она тут делает?

А-а! Месть и хорошее мясо! И она бросилась на бегущих гребцов, и стала рвать, кусать и разбрызгивать кровь и ошмётки. Но их было очень много. Вечная трагедия: всех не убить, как ни старайся. Большинство сбежало, вскочив на скамейки, а потом на борта корабля, чтобы спрыгнуть в море. Море жестокое и мстительное, но далеко не настолько жестокое, мстительное или мохнатое, как Вигга-Волчица.

А она очень мохнатая. Она замерла, разглядывая сгустки шерсти на тыльной стороне ногорук. Руконог? Такие щетинистые и тёплые, как приятная липкая подушка. Она попыталась обнять себя, но вся перекрутилась и с грохотом рухнула на скамейки.

— Хочу обнимашки! — закричала Вигга-Волчица, и на неё с лязгом и грохотом набросился человек. Огромный мужик, покрытый металлом, размахивал мечом, так что ответ на просьбу об обнимашках, видимо, был «нет». Она улизнула, по вёслам и под ними, и он рубанул лишь по скамейкам.

Она слышала, как он взревел внутри своей металлической головы, чуяла его аппетитный запах, исходящий от металлического тела. Наверху у него торчал плюмаж, весь такой из перьев, пурпурный, и она его куснула, но перья попали в нос, и она, чихая, отскочила.

Он топал за ней, высоко подняв меч, а она прыгнула на него и так сильно вколотила в мачту, что весь корабль задрожал. Железный футляр оказался крепким, но она врезала по нему когтем, потом другим, и он зазвенел, словно колокол. А она гнула его и колола, да ещё и на мачте оставила отметины от когтей.

Вигга-Волчица вгрызалась в него, и в мачту позади него, взметая искры и щепки, кровь и щепки, пока одна рука не повисла на коже, а кровь не стала хлестать отовсюду. Он упал, истекая кровью, а она вцепилась в мачту, вонзила когти глубоко в дерево, и вдалеке сквозь туман всплыло другое воспоминание: топор рубит, тук-тук, пар от дыхания, послали в лес за новой мачтой. Улыбнулась, когда та упала в снег, и Олаф хлопает её по плечу и говорит: «Лучше тебя никто не валит».

От воспоминания вскипела ярость, и она захотела свалить и это дерево, вот сволочь. Она вцепилась в него передними когтями, рвала задними, обхватила челюстями и грызла, драла и трясла и…

— Вигга! — взревел кто-то, и это был монах! Он ей не приснился, он был настоящим, очень потным и грязным от пепла, но весьма строгим. Он стоял перед ней во весь рост и орал так, что на шее выступали вены:

— Вигга! Такое поведение неприемлемо!

Вигга-Волчица замерла, обхватив мачту челюстями, и удивлённо моргала, глядя на него. Очень редко кто-то вот так стоял перед ней, и сначала она даже не понимала, что чувствует. Потом разжала зубы, и на палубу закапала кровавая слюна со щепками. Затем прищурилась. Потом издала приятный утробный рык и медленно пошла к нему, поскольку это показалось ей…

Довольно…

Грубым.

— Хороший волчок… — пробормотал брат Диас, отступая назад, и во рту у него очень-очень сильно пересохло.

Спасительница, какая чудовищная ложь. Это совершенно не хороший волчок. Это смертоносная демоническая волчица. Худшая в целом свете. Крадущееся, слюнявое, ощетинившееся чудище, у которого зубов в пасти больше, чем у крокодила, а мышцы крупнее, чем у быка.

Теперь, казалось, он совершил две серьёзные ошибки. Во-первых, сказал Вигге выпустить волка. Во-вторых, привлёк её внимание.

Он в ужасе смотрел, как она сеяла разрушения среди команды галеры, а потом принялась уничтожать мачту. И тут брат Диас изумлённо заметил, что высоко-высоко кто-то цепляется за рею, а потом, ещё изумлённее узнал принцессу Алексию. Он не имел ни малейшего понятия, как она там оказалась, но если всё и дальше так пойдёт, то вскоре она оттуда спустится посредством долгого и, скорее всего, летального падения. И потому он, не раздумывая, шагнул вперёд.

Где-то глубоко в душе, видимо, теплилась надежда, что волчица превратится обратно в Виггу, как это случилось в гостинице, когда Якоб из Торна проревел те же слова. Но становилось всё яснее, что в этой экспедиции надежде нет места.

— Хороший волчок… — он едва осмеливался взглянуть в эти жёлтые глаза, полыхающие, словно адское пекло, но и отвести взгляд он тоже не смел. Он чувствовал, что лишь глядя в глаза этому проклятому зверю, он заставлял её красться, а не рвать его на части. Ветер приносил горящие обрывки верёвок и парусов, и среди пустых скамеек и брошенных вёсел, среди искорёженных трупов невезучих гребцов уже виднелись языки пламени.

— Тихо… — бормотал он, не зная, обращается он к своему колотящемуся сердцу или к волчице, от рычания которой дрожала палуба, гудели ступни его ног и вибрировал мочевой пузырь. Он пятился по палубе галеры, а его сапоги скользили по разлитой крови и хлюпали по разбросанным внутренностям.

— Тихо… — заискивающе говорил он, и пасть зверя скривилась в ещё более зверином рыке, кровавая слюна капала на доски…

Хрясь! Погрызенная мачта дрогнула, и зверюга с невозможной скоростью развернулась, а брат Диас развернулся почти так же быстро и помчался прочь между последними скамейками, дико хлопая перепачканной чернилами рясой.

Он услышал позади разъярённый рёв и цокот когтей по дереву. Брат Диас топал по наклонной палубе к корме галеры, и спину покалывало от жуткого ожидания чудовищных зубов.

Он прыгнул!

На миг он был свободен, и холодный ветер обдувал его подрясник.

А потом пенное море бросилось ему навстречу.

— О Боже, — прошептала Алекс, когда брус снова мощно содрогнулся. Она цеплялась за него ободранными, больными ногами и ободранными, больными руками. Раздался пронзительный звук, потом ещё один, по дереву прошла дрожь, а потом всё затрещало и затряслось.

— О Боже. — И вся мачта накренилась. Накренилась в сторону, в пустоту, а парус вздымался под ней, словно шлейф какого-то громадного свадебного платья.

— О Боже. — Она крепко зажмурилась, а мачта замерла в шатком равновесии. Молясь о том, чтобы она качнулась назад, Алекс так сильно сжала зубы, что они аж хрустнули.

Хрясь. Очередной толчок, и мачта снова сдвинулась. В ту же сторону. Всё больше пронзительных звуков, всё больше треска, и мачта наклонялась всё сильнее. И быстрее. Как падающее подрубленное дерево.

Алекс беспомощно всхлипнула. Каждой своей частичкой она прижалась к безжалостной деревяшке. Только что зубами в неё не впилась. Нельзя остановить падение, держась за что-то падающее. Но больше у неё ничего не было.

Она раскачивалась всё быстрее, в животе крутило, и внизу ломались последние волокна мачты. И она падала всё быстрее, парус хлопал, снасти хлестали. И Алекс всё быстрее неслась, прямо в бурлящее море, а ветер рвал волосы и выхлёстывал слёзы из глаз. Стремительно мчась с высоты, она открыла рот, чтобы закричать.

Говорят, в такие времена вся жизнь проносится перед глазами. У Алекс не пронеслась.

Оно и к лучшему, наверное. Ей и одного раза с лихвой хватило.

Вода ударила крепче, чем фургон на полной скорости, вокруг закружились холоднющие пузыри, и всё вдруг перестало иметь значение.

Не надо двигаться. Не надо дышать. Не надо лгать.

Она позволила морю затянуть её вниз, в тишину.

Якоб взмахнул мечом и снова промазал. Промазал даже сильнее, чем в прошлый раз. Констант же ухмылялся и насмехался, словно пухлый призрак в туманном дыму.

Корабль тонул, доски стонали. Якоб отлично знал, каково им. Снова сделал выпад, но уже так сильно устал, и каждый вздох скрёб горло едким дымом. Он чувствовал огонь. Чувствовал кровь. Всё такое знакомое. По части огня и крови он был знатоком.

Нога поскользнулась на залитой кровью палубе, лодыжка подкосилась, и он упал на одно колено с мучительным приступом боли в паху, ещё не зажившем после шага с той лодки в Венеции. Констант уже порхал вокруг него. Якоб пытался вывернуться, поднять щит, но опоздал.

Вот такая у него долгая жизнь — вечно чуть-чуть опаздывал. Опоздал усвоить уроки. Опоздал принести клятвы.

Он почувствовал холодное жало острия между лопаток, а потом сокрушительную, пронзительную боль в груди. Он закричал бы, если бы хватило дыхания, но весь воздух вышел мучительным хрипом, потом полукашель-полурвота, и снова хрип.

Он знал, что увидит, опустив глаза. Ничего удивительного. Но и ничего хорошего в том, что это было знакомо. Рубаха натянулась на остриё. На остриё, от которого расходилось тёмное пятно. Потом блеснул металл. Затем ткань разошлась, и показался кончик клинка Константа — блестящая сталь была красна от крови Якоба.

Удар в спину. Говорят, в конце каждый получает то, что по-настоящему заслуживает.

Его меч выскользнул из обмякших пальцев и ударился о палубу.

Он услышал лёгкие шаги Константа, гарцевавшего вокруг него.

— Итак. — Он снова выскочил в поле зрения. — В итоге никаких последних сюрпризов? — он поднял кружевной рукав мундира и неодобрительно фыркнул. — Всё провоняло дымом. Я же предупреждал тебя, что это плохо кончится.

Якоб выдыхал кровь, кашлял кровью, капал кровью.

— А я… — проговорил он, но из-за стали в лёгких сложно было набрать воздуха.

Констант шагнул к нему и наклонился.

— Что это?

— … предупреждал …

Констант оттопырил ухо окольцованным пальцем.

— Прошу прощения?

— … тебя …

— Друг мой, говори громче. Ты просто пускаешь пузыри…

Якоб обхватил его и крепко обнял.

Констант охнул, когда красное остриё его собственного меча царапнуло ему грудь, и схватил Якоба за плечи, недоумённо вытаращив глаза.

— Всё кончается плохо, — прошипел Якоб.

Он много раз сражался в поединках. Достаточно, чтобы понимать, когда победа ему не светит. Но когда ты не можешь умереть, хватит и ничьей.

Он рухнул назад. Совсем не сложно. Все силы уходили на то, чтобы стоять на колене. Всё остальное сделал их вес.

Золочёное навершие меча Константа ударилось в палубу. Клинок прошёл сквозь Якоба, пока гарда не упёрлась в спину. Герцог пронзительно завизжал, а остриё пронзило ему грудь, вырвалось возле хребта и прошло прямо через правую руку Якоба.

Да, не очень-то благородное окончание поединка, но Якоб и не приносил клятвы благородства. Уж на это ему здравого смысла хватило.

Герцог Констант, выпучив глаза, таращился на лицо Якоба, его вены вздулись, розовые щёки дрожали, а потом он выдохнул с кровью и обмяк.

И Якоб, в очередной раз, оказался там, где в конечном счёте оказываются все люди. Один на один с последствиями своих поступков.

Пронзённый Якоб лежал на палубе. Рукоять меча упиралась в спину. Клинок торчал в нём. Труп Константа лежал сверху. Якоб слабо пошевелил не приколотой рукой, но едва мог дышать, не говоря уже о том, чтобы освободиться. И, разумеется, боль была совершенно невыносимой.

Вниз падали куски горящей парусины. Корабль тонул, и вода начинала захлёстывать палубу — холодная солёная влага сменяла горячую влагу крови.

Он не раз попадал в сложные ситуации. Играл главную роль в легендарных катастрофах. Но тут всё вышло просто на загляденье.

— Ну и засада, — шепнул он.

Море хлынуло через корму и унесло Якоба прочь.