Дьяволы

Конец Пути

— Какой большой, — сказала Алекс.

В предрассветной темноте казалось, будто далёкая точка Пламени святой Наталии парит над горизонтом, как очень яркая звезда. А теперь, когда солнце уже заливало золотом горы на востоке, и их пузатый корабль поворачивал к своей конечной остановке, всё встало на свои места.

— По-настоящему большой, — сказал брат Диас.

Троянский Столп был настолько исполинским, что представлял собой скорее часть ландшафта, чем здание. Из моря вздымалась гора камней в форме пня с пеной зелени на верхушке, где росли знаменитые Висячие сады, а ещё выше, словно зубцы короны, поднимались шпили башен поменьше.

— Невъебенный, — сказала Вигга.

И какой-то гений решил, что править здесь будет такой кусок дерьма, как Алекс. Живот крутило, и она надавила на него, словно могла выжать всю нервозность. Всю эту затею она с самого начала считала безумной, но полагала, что рано или поздно и все остальные это заметят и придумают что-то получше. И все вместе отлично посмеются. Помните ту хорьковатую дурочку, которую мы хотели сделать императрицей? И о чём мы только думали?

Но теперь она уже вот-вот прибудет в Трою, а никто не смеётся.

И уж точно не она.

— В жизни столько всего… — Бальтазар с каким-то странным, мальчишеским удивлением смотрел на восходящее над городом солнце, — …с раздутой и незаслуженной славой…

— Как третий из лучших некромантов Европы? — спросила Батиста.

Третий из лучших некромантов Европы тяжело вздохнул.

— Но Троянский Столп явно не из таких. Реликвия более великой эпохи, в тени которой наша кажется жалким отголоском. — Он, прищурившись, посмотрел на Алекс. — Кто его построил?

— Ведьмы-инженеры Карфагена, — немедленно ответила она, — хотя, говорят, они призвали принца демонов Хоксазиша служить архитектором.

— Зачем его построили?

— Смотря кого спросить. Торговцы скажут, чтобы контролировать морские и сухопутные маршруты. Священники называют его храмом дьявольских сил. По словам аристократов, он построен, чтобы устрашать сердца покорённых. Солдаты считают его восточной крепостью против эльфов.

— Все мы видим мир через призму своих страстей, — пробормотал Якоб.

Бальтазар едва заметно одобрительно кивнул Алекс. Высочайшая похвала от него.

— Рад, что ты слушала. Согласно хроникам, сам древний Карфаген мог похвастаться тремя столпами ещё более грандиозных размеров, но они рухнули, когда большую часть города затянуло во врата ада.

— Чёрный день для рынка недвижимости, — заметил барон Рикард, проводя пальцами по своим иссиня-чёрным волосам, чтобы морской ветер развевал их, будто сияющее знамя.

— Когда Карфаген пал, Троянский Столп ещё не был достроен. — Алекс указала на ряд крошечных арок, соединявших его с горами к востоку от города. — Василий Первый, позже прозванный Василием Строителем, завершил Великий Акведук, разбил Висячие сады и начал работу над Фаросом. И лишь спустя пятьдесят лет после его смерти на вершине зажглось Пламя святой Наталии. Вскоре после этого был заложен первый камень в фундамент базилики Ангельского Посещения, после… погоди-ка… ангельского посещения.

Бальтазар кисло фыркнул.

— Теперь ты просто хвастаешься.

— Этому я училась у лучших, — сказала Алекс, глядя на Столп, одну сторону которого укрывала тень, другую ярко освещало восходящее солнце, а внизу, вокруг его основания, расстилался ковёр новых, крошечных по сравнению с ним зданий. — Что если они меня презирают? — пробормотала она. — Мои… — трудно было выговорить это слово, — подданные.

— Тогда ты будешь не хуже большинства правителей, — сказал Якоб.

— Не обязательно, чтобы императрицу любили, — сказал Бальтазар, — если ей подчиняются.

— Может быть, ты по-другому относился бы к любви, — встряла Батиста, — если бы знал, каково это.

Бальтазар открыл рот, словно хотел поспорить, а потом закрыл, словно понял, что крыть нечем.

Алекс заёрзала от очередного приступа нервозности, снова теребя позолоченную ткань платья. Батиста, которая несколько недель проработала подмастерьем портнихи в Авиньоне, всё утро с полным ртом булавок пеленала её в ткань от плаща Саввы. Платье вышло слишком узким в талии и слишком объёмным в груди, словно его скроили под более стройную версию её. Гэл Мошна частенько говорила: «Притворяйся той, кем хочешь стать, и однажды окажется, что ты уже не притворяешься». Алекс притворялась постоянно и потому всегда считала этот совет мудрым, но сомневалась, что от этого вырастет грудь.

— Чувствую себя блядским подарком на день рождения, — пробормотала она.

— А кто не любит подарки? — сказал барон Рикард. — Не бойтесь, ваше высочество, вы отлично подготовлены. — Он патетично указал на себя: — Вас учили лучшие специалисты по этикету, — махнув на Бальтазара: — хвастовству, — указывая на брата Диаса: — грамоте, — ткнув на Якоба: — угрюмости, — махнув на Виггу: — неизбирательной резне…

— Неизби чё? — буркнула та.

— Это значит «бездумной», — сказала Батиста.

Вигга открыла рот, словно хотела поспорить, а потом закрыла, словно поняла, что крыть нечем.

— Ну и какие-то уроки Солнышка. — Барон неопределённо махнул бледными пальцами. — Невидимого куннилингуса, насколько мне известно…

— Куни чё? — буркнула Вигга.

— Это значит… — начала Батиста.

— Мы знаем, что это значит, — сказал брат Диас.

— И наконец, ничуть не менее важные, — барон махнул на Батисту, — уроки всего остального. — Та прекрасно себя чувствовала, как в высшем обществе, так и в низшем, а потому отвесила идеальный реверанс, хотя в ботфортах это выглядело странновато.

— Имейте в виду, — продолжал барон, — что после коронации многие самые некрасивые, бездарные, невезучие люди в истории становились сносными монархами. Вы действительно ничем не хуже среднего.

— Умеете воодушевить, — сказала Алекс.

— Разумеется. — Он улыбнулся, сверкнув идеально белыми зубами, если не сказать клыками. — Слава Богу за меня.

— Но я ещё не коронована. — Глядя на Столп, Алекс почувствовала очередной скверный приступ нервозности. — У меня остался ещё один живой кузен…

— Аркадий, — прорычал Якоб.

— Старший, — сказал Бальтазар.

— И, по слухам, самый могущественный, — добавила Батиста.

— Братья враждовали за трон, — брат Диас беспокойно поскрёб бороду. — Убийство остальных сделало его ещё опаснее.

— Отлично, — сказала Алекс. — Просто отлично. — Она ожидала, что его галеры выскочат из каждой бухты, наёмники будут поливать стрелами из каждого города, а крылатые люди-ящеры станут пикировать из каждого облака, мимо которого они проплывут. А раз этого не случилось, значит, на её жизнь готовится ещё более ужасное покушение. Она прижала руки к бурлящему животу. — Всё настолько отлично, что меня сейчас стошнит.

Как это часто бывает, вблизи всё оказалось намного хуже.

В гавани кишели корабли, толкаясь у причалов, словно голодные поросята у сосков. Стройные и грозные северные корабли с фигурами чудовищ на носах казались карликами рядом с трёхпалубными галерами из Афри́ка, на парусах которых золотой нитью были вышиты Пять Уроков. Проплывающие моряки обменивались приветствиями и угрозами на непонятных Алекс языках и жестами рук, не оставлявших места для сомнений.

И надо всем возвышался Столп, закрывавший своей исполинской тенью одну сторону гавани и затмевавший зубчатую линию предгорий позади. Местами его стены из огромных пластов цельного камня напоминали природные утёсы, а местами виднелась старая каменная кладка нечеловеческого масштаба — опоры размером с колокольни и арочные своды, под которыми ютились целые улицы. Всё в потёках воды, в чиркотинах помёта, покрытое сыпью зелёного папоротника и красного плюща, кишащее стаями разноцветных птиц, гнездившихся на высоте.

Там, наверху, виднелись высеченные жилища, ступени, двери и дымящиеся трубы — вырубленные из камня или возведённые на головокружительных лесах, увешанные лестницами и шаткими мостками, со свисающими к городу верёвками и цепями, которыми поднимали завтраки в вёдрах. Всюду текла вода, каналы по обе стороны Столпа образовывали пенные потоки и сверкающие водопады, их брызги затемняли крыши внизу и раскидывали радуги над городом. В этих каналах Алекс видела огромные движущиеся колёса, чудовищные вращающиеся шестерёнки, словно всё это — и машины, и здания — было частями огромного часового механизма.

Паруса убрали, корабль подошёл ближе, и Алекс разглядела людей. Толпы. На всех крышах, причалах, и пристанях. Ещё ближе, и она испугалась, что эти тысячи лиц уставились прямо на неё.

— Они ждут… — прошептала она, — меня?

— Ну, уж точно не меня, — проворчал Якоб.

— О Боже. — Целый город. Целая империя. Алекс грызла пересохшую и потрескавшуюся нижнюю губу, больше похожую на пережаренную сосиску, чем на уста императрицы. Худшие губы в мире. — Ещё не поздно вернуться в Святой Город? — пробормотала она.

— Я о том же думаю, — сказала Вигга, выглядывая из-за грот-мачты. Корабль скрежетнул о камень, и матросы спрыгнули на берег, закреплять канаты.

— Боже милостивый, у нас тут робкий оборотень. — Барон Рикард наклонился поближе, и от его вздоха шею Алекс обдало холодным ветерком: — А теперь помните, ваше высочество, здесь нет чужих, только старые любимые друзья, новой встрече с которыми вы безмерно рады.

— О Боже. — Под уже палящим солнцем ждал приём: сверкающая стража, лошади в блестящей сбруе, и во главе — женщина, величественная, как императрица. Как настоящая императрица, а не жалкая самозванка.

— Пускай при каждом представлении в ваших глазах вспыхивает взрыв щедрости и добродушия. Я хочу увидеть светский фейерверк. И выпрямитесь, ради всего святого, вы приехали возглавить государство, а не искать потерянную серёжку.

— Извините, — пробубнила Алекс, расправляя вечно горбящиеся плечи.

— И никогда не извиняйтесь.

— Извините. Бля!

— И никогда не говорите «бля».

Сходни опустились на камни. Повисла жуткая тишина.

А теперь… идём. В точности, как учил её барон. Словно между ключиц у неё висит бесценное сокровище, которое все рады увидеть. Она парила по сходням. Скользила по причалу. Под безжалостным взором солнца и ещё более безжалостными взорами сотен глаз. И с невыносимым зудом в пояснице, которую в этом платье ни за что не почесать. Как раз всё то, что она обожает.

А теперь… улыбаемся. Радость и добродушие, и она совсем не боится обосраться на глазах нескольких сотен своих будущих подданных. Улыбаемся. Всё именно так, как ей и хочется, и она совершенно не собирается обсираться. Улыбаемся. Теплота и добрые пожелания, и её внутренности полностью под контролем. Но если она действительно обосрётся, то никто не посмеет сказать, что она не выглядела при этом так, будто ей это нравится.

Алекс могла поклясться, что эта женщина растёт с каждым её шагом. Почти такого же роста как Якоб, только кожа гораздо лучше. Кожа императрицы, если такая вообще существует. Самая охуенная кожа. В её присутствии Алекс чувствовала себя нелепым нищим ребёнком. Даже не куском дерьма. Пятнышком. Крапинкой. Боже, неужели у неё вспотел нос? Крапинка дерьма с лицом червивой падалицы, втиснутая в золотистую колбасную шкурку из плаща мертвеца.

Алекс остановилась в неестественно длинной и тонкой тени этой женщины, ожидая, что та рассмеётся, и все к ней присоединятся. Нет, правда, приведите настоящую. Вместо этого она так плавно опустилась в почтительном реверансе, словно стояла на скрытой платформе, а её юбки сложились в мерцающий круг.

— Принцесса Алексия, для меня большая честь приветствовать вас дома. Я…

— Вы, должно быть, леди Севе́ра, — сказала Алекс. — Хранитель императорских покоев. Мой дядя часто о вас говорил.

— Надеюсь, не слишком резко?

— Он сказал, что вы верный друг. Что вы рисковали всем, отправляя ему письма. Что он доверял вам свою жизнь, и я тоже могу доверять.

Леди Севе́ра опустилась ещё чуть ниже, если такое возможно.

— Ваш дядя слишком добр. Но по моему опыту… императрице никому не стоит доверять слишком сильно. Могу я подняться?

— Что? Бля, конечно! То есть, бля. Да! Извините.

— Вашему высочеству никогда не нужно извиняться. — Леди Севе́ра плавно поднялась, возвышаясь теперь на целую голову. И что это была за голова!

— А не могли бы вы… — Алекс посмотрела на неё, — подняться чуть меньше?

— Прикажете страже принести ящик для вашего высочества? Или выкопать траншею, чтобы я встала ниже?

Алекс расплылась в улыбке.

— Леди Севе́ра, вы, должно быть, шутите.

— Такое бывает по особым случаям. Но «леди» вашему высочеству можно опустить. Вполне достаточно «Севе́ра». — Она наклонилась и прошептала: — Ваше высочество, как императрица, вы можете называть меня сукой, кобылой, свиньёй или гарпией, не опасаясь порицания. Ваша предшественница часто так поступала, и я всегда благодарила её за доброту. Чего бы ваше высочество не пожелало, мой долг и удовольствие исполнить это. А сейчас мой долг и удовольствие препроводить вас к герцогу Михаилу…

— Он здесь? — спросила Алекс.

— Он здесь уже несколько недель, ведёт приготовления к вашему въезду в город. Он ждёт вас у Большого подъёмника Ираклия, в конечной точке маршрута кортежа.

— Кортежа? — голос Алекс немного надломился. Она-то почти ожидала, что её обезглавят, стоит ей сойти с корабля.

— Народ Трои желает поприветствовать свою будущую императрицу. — Севе́ра указала на огромного белого коня. — Вы ездите верхом, ваше высочество?

— Очень плохо, — буркнула Алекс.

Она направилась к этому сокровищу в лошадиной шкуре под звучный шлепок помёта об камни мостовой. Тишина из странной становилась зловещей. Алекс услышала, как кто-то прошептал: «Это она?»

— Постойте. — Якоб поднял руку, и Алекс замерла, испуганно гадая, какую угрозу он заметил. А он шагнул вперёд, сжимая левой ладонью рукоять меча, сделал глубокий вдох, будто собираясь отдать приказ атаковать неодолимого противника, и хрипло проревел во весь голос: — Слава её высочеству принцессе Алексии Пирогенет!

— Принцесса Алексия! — раздался детский голосок, пронзительный от невинной радости, и эта капля словно прорвала плотину — толпа взорвалась криками, свистом, аплодисментами, и птицы в тревоге сорвались с крыш.

Якоб одобрительно хмыкнул:

— Их просто нужно было подтолкнуть.

Впереди пара бородатых священников несла на золочёных шестах иконы святой Наталии и святого Адриана — по словам брата Диаса, который святых различал с первого взгляда. Далее шла пара монашек. Одна несла хрустальный ковчег с мумифицированной стопой, а на другой был золотой нагрудник с пером ангела в солевом растворе. Следом шествовала дюжина стражников, ветерок развевал их пурпурные плюмажи, а солнце мерцало на церемониальном оружии. И за ними, в дамском седле на великолепном белом коне с драгоценной сбруей, ехала вспотевшая главная героиня всего мероприятия — воровка, однажды жестоко избитая за попытку украсть костыль прокажённого, — в сопровождении вампира, оборотня и бессмертного массового убийцы.

Что только доказывало другую любимую поговорку Гэл Мошны: «Расскажи правильную байку, и люди купят любое старое говно».

Троя встречала ослепительным солнцем и ещё более ослепительными красками. Мерцали полированные купола, сверкали начищенные двери, блестели золотые и серебряные плитки мозаичных портретов святых, окружавших входы часовен, у подножия которых прятались от солнца нищие.

Они миновали рынок, где продавалось всё на свете: странные полосатые и пятнистые животные в клетках, яркие блюда и сверкающая посуда, чаши размером с ванну с острыми специями — ярко-зелёные, коричневые, оранжевые, золотые, — рулоны ослепительно-белой ткани и сияющего шёлка всех цветов.

Они прошли мимо огромной красильни, где воды со Столпа направлялись в водоёмы, окрашенные в странные оттенки. В них трудились почти голые рабочие, тоже окрашенные в эти странные оттенки. Вокруг них на чаще шестов сушились бесконечные полотнища, словно паруса огромных галер — ветер раздувал целые моря ярко-голубого, алого и блестяще-зелёного.

Они свернули на изогнутый бульвар вокруг основания Столпа, где беспрестанно появлялись всё новые и новые улыбающиеся лица, изнемогавшие от жары в ярких праздничных одеждах, и у Алекс закружилась голова от их невыносимого блеска и приветственных криков.

Колоколов здесь было не меньше, чем в Святом Городе. Их перезвон доносился из церквей с медными куполами в зелёных прожилках, эхом разлетался из часовен, цеплявшихся за верхушку парящего акведука, словно ракушки за цепь в гавани, гремел из святилищ с потрескавшимися изображениями самодовольных кругоносцев, истребляющих эльфов.

Это навело Алекс на мысль о том, куда делась Солнышко. Ловко проскользнула через почётный караул? Незаметно протиснулась сквозь толпу? Прижалась к животу коня? Может, позже Солнышко прижмётся к её животу. Она поймала себя на том, что улыбается при этой мысли. Но к этому времени улыбаться стало легче — парад вышел на широкую площадь у подножия Столпа, и ликование стало ещё громче.

— Я им… нравлюсь? — прошептала она Якобу, чьё хмурое лицо в шрамах было серым якорем в этом многоцветном безумии.

— О-о, они тебя любят, — пробурчал он. — Любить они могут лишь того, кого никогда не встречали, и никогда не встретят. Они любят саму идею тебя. Мечту о том, чтобы стать лучшей версией себя. Об искуплении. Об исцелении. — Он покачал головой, глядя на толпы, выстроившиеся на площади. — Кто бы ни правил, мир остаётся миром. А люди — людьми.

Батиста фыркнула.

— Не слушай этого ископаемого ворчуна.

— Так значит, это счастливый конец? — спросила Алекс, когда священники с иконами, монахини с мощами, а затем и позолоченные стражники остановились перед платформой, установленной в канале на Столпе, с которой за её приближением наблюдала группа ярко одетых вельмож.

— О-о, вряд ли. — Батиста послала толпе воздушный поцелуй. — Счастливый конец — это просто незавершённая история.

— Дядя! — среди богачей мелькнуло знакомое лицо герцога Михаила, улыбавшегося шире остальных. Алекс тут же забыла обо всех правилах этикета, соскользнула с лошади, пока два лакея возились с позолоченными ступеньками, и пробежала между двумя резными колоннами, увековечивавшими былые победы, прямиком в объятия герцога Михаила.

Он подхватил её, поднял, покружил и крепко прижал к себе.

— Как я рада вас видеть, — прошептала она ему в плечо, и сама удивилась, насколько это было искренне. Она не видела этого человека много месяцев, и до этого знала всего несколько дней, но он всегда был на её стороне.

— Я так долго мечтал об этом дне, — сказал он. — Было время, когда я уже думал, что он никогда не наступит. Я знаю, путь выпал тяжким. Мне так жаль, что меня не было с тобой. — Он сжал её, а потом отстранился. — Но я тебя едва узнал! Как ты выросла. Даже передать не могу… как ты похожа на свою мать…

— Герцог Михаил, прошу, на жадничайте, — проговорил старый святоша с бородой по пояс. — Позвольте и нам поприветствовать принцессу!

— Разумеется! — герцог Михаил даже смахнул слезу с глаз. — Позвольте представить главу Церкви Востока, Великого Патриарха Мефодия Тринадцатого.

Алекс очень сильно хотелось подколоть Великого Патриарха и спросить, что стряслось с предыдущими двенадцатью, но на этот раз решила придерживаться сценария барона Рикарда и опустилась на одно колено, изо всех сил изображая принцессу:

— Ваше Блаженство, Её Святейшество Папа попросила меня передать вам её приветствие и пожелание доброго здравия, а также надежды на то, что два таких служителя Спасительницы и две ветви одной истинной Церкви, которые вы представляете, вскоре снова воссоединятся в одну семью.

Патриарх поднял кустистые брови.

— Благочестивые слова, ваше высочество, от души приветствую их. После суровых испытаний веры отрадно будет снова видеть законную наследницу Феодосии на Змеином престоле. Как я понимаю, вас проверяли два оракула Небесного хора?

В глазах Патриарха, помогавшего ей подняться, мелькнул расчётливый блеск, но Алекс продолжала улыбаться, словно он был старым добрым другом, а доказательство законности её притязаний — любимой темой.

— Да, ваше Блаженство.

— В должным образом очищенной бледной палате?

— Ну, я принцесса, а не маг, но это была большая белая комната. — Алекс рассмеялась, разулыбалась и с радостью увидела, как несколько знатных людей тоже засмеялись.

— Вы видели буллу, подтверждающую, что моя племянница — Пирогенет. — Герцог Михаил развернул копию, демонстрируя массивную печать и размашистые подписи. — Подписанную кардиналом Бок и Её Святейшеством Папой.

— Десятилетней Папой? — спросил Патриарх и чуть усмехнулся, внимательно разглядывая буллу.

— Папой, — сказал Якоб, без тени усмешки.

— А это — родимое пятно? — Мефодий уставился на кожу за ухом Алекс. — Надеюсь, не слишком забегаю вперёд, если попрошу взглянуть на знаменитую монету?

Алекс вытащила свою половинку из-за ворота, сняла шнурок и протянула ему. Герцог Михаил достал свою половинку и передал Патриарху. Когда тот разглядывал их на свету, они выглядели не очень-то похоже. Тускло-коричневая половинка Михаила, и блестящая у Алекс — за годы лицо императрицы Феодосии истёрлось об кожу до какого-то пятнышка. Но было видно, что их рваные края совпадают. Одна аристократка ахнула. Мужчина с огромными усами серьёзно кивнул. Человек с тяжёлой золотой цепью на плечах что-то тихо пробормотал соседу.

Доказательства так себе, если честно. Алекс ради нескольких медяков проворачивала с паломниками аферы и похитрее, что уж говорить о целой империи. Но если люди и так хотят верить, много доказательств не нужно. Патриарх Мефодий посмотрел на герцога Михаила, а герцог Михаил на него, и Алекс увидела: всё, что продавал её дядя, Патриарх уже купил.

Глава церкви Востока поднял две половинки монеты в одной руке и папскую буллу в другой, демонстрируя толпе. С такого расстояния он с тем же успехом мог показывать письмо брата Диаса к матери и две половинки бычьего яйца.

— Принцесса Алексия Пирогенет! — прогремел он. — Первородная дочь Ирины, первой дочери Феодосии, испытанная оракулами Небесного хора и объявленная первой в линии наследования, вернулась в Трою! Вернулась к нам. Вернулась заявить о своём праве по рождению, дабы защищать людские царства от ужаса эльфов и привести нашу империю в новую эпоху процветания!

И кто бы усомнился в чём-то, сказанном так громко и таким внушительным голосом? Толпа радостно взревела, и все в ней думали, что им теперь перепадёт, и вот так просто Папа и Патриарх провозгласили Алекс законной наследницей Змеиного престола Трои. Она изо всех сил старалась притворяться, что верит в это, и все вельможи столпились, сияя от чести быть представленными.

Куску воровского дерьма.

Странный мир, да?

Сражаться с гигантами

Стражники установили по краю помоста железные перила. Женщина с цепочкой из позолоченных шестерёнок на шее с важным видом потянула длинный рычаг. Все пошатнулись от сильного толчка, а затем, без мучительного скрежета механизмов, а всего лишь с плавным жужжанием, вся платформа вместе с парой десятков людей начала подниматься вверх по каналу в Столпе.

— Поразительно, — прошептал Бальтазар.

Уменьшались триумфальные колонны и величественные здания вокруг площади, разодетые благожелатели сливались в безликую толпу, и за стеной гавани показалось лазурное Эгейское море. Они поднимались всё выше и выше, перед ними открывался горизонт, а вокруг до ветхих городских стен и за ними раскинулся лабиринт улиц, просторы черепичных крыш и прыщи куполов, покрытых патиной, а кое-где даже и новых, которые под палящим солнцем ярко сверкали медью на дворцах богатеев.

Троя. Жемчужина Востока. Когда-то Бальтазар считал немыслимым, что они сюда доберутся. Не сомневался, что нелепая принцесса Алексия сгинет в колдовском огне, в клешнях краболюдей или под обломками монастыря. Но вот она стоит на почётном месте, и её чествуют власть имущие. Будущая императрица. И, надо признать, выглядит в этой роли почти убедительно.

Бальтазар понял, что вот-вот улыбнётся, и вынужден был отвести взгляд, чтобы этого не заметили. Неужели он почувствовал слабые проблески отцовской гордости за бестолковую бродяжку? Какими бы существенными ни были её недостатки, у девчонки явно есть выдержка, да ещё и ум у неё удивительно живой и пытливый, если его должным образом стимулирует добросовестный наставник. Нельзя было отрицать и важнейшую роль самого Бальтазара в её выживании. Он подозревал, что награды не будет. Никаких почестей и должностей. Но, в конце концов, чего на самом деле стоит восхищение незнакомцев? Он-то знал, что совершил. Может, этого и достаточно? Он наблюдал за вращающимися шестерёнками рядом с подъёмником и чувствовал, как расплывается его улыбка.

— Если вы уже сейчас под впечатлением… — он обернулся и увидел, что рядом стоит и смотрит на него леди Севе́ра. — Просто представьте, что ждёт вас наверху.

— Что ж… э-э-э… — Бальтазар месяцами мечтал снова пообщаться с воспитанными и утончёнными людьми. Теперь же, перед явным эталоном носителя этих самых качеств, он обнаружил, что лишился дара речи. — Боюсь, я слишком долго пробыл среди варваров… Прошу прощения за мой убогий внешний вид…

— Вы помогли принцессе благополучно вернуться домой, преодолев опасности, которых мы даже представить себе не можем. Вы каждое пятнышко должны носить, как медаль. Я…

— Леди Севе́ра, разумеется. Я слышал ваш разговор с принцессой Алексией на причале… — и Бальтазара глубоко поразили не только её безупречные манеры, но и, к его удивлению, её скромность. Раньше он не слишком ценил это качество, но не мог не заметить, как, принизив свой статус, она его упрочила. В конце концов, кому нужно постоянно подчёркивать свою значимость? Только полным ничтожествам. — Я — Бальтазар. — Он отвесил самый простой поклон, какой только мог, думая о том, насколько смехотворно помпезными показались бы те замысловатые поклоны, которые он когда-то отрабатывал перед зеркалом.

— Просто Бальтазар?

— Есть и продолжение, но… — он отмахнулся от этих аффектаций. — Бальтазара вполне достаточно.

— А вы инженер?

Инженер тайных искусств. Кудесник запретных механизмов вселенной. Механик тонко сцепленных шестерёнок жизни и смерти! Бальтазар прикусил язык:

— Просто любитель, и больше в теории, чем на практике. На самом деле, я недавно наблюдал некоторые… явления, которые заставили меня переосмыслить природу материи. — Он рассеянно сложил ладони, как это делали близнецы, аэромантка и геомантка. — И невольно задался вопросом, действительно ли элементы земли и воздуха являются противоположностями, или же каким-то образом состоят из одной и той же фундаментальной субстанции…

Он понял, что забрёл на территорию, которую мало кто сочтёт столь же захватывающей, как он сам, но леди Севе́ра смотрела на него, задумчиво прищурившись:

— Так значит, вы бросили вызов Гасдрубалу и Целлибусу?

Бальтазар уставился на неё. Милостивый Боже, всё это и в придачу глубокое понимание столпов философии?

— У меня нет желания сражаться с гигантами… но факты меня вынуждают… — её пронзительный взгляд сильно смутил его, и он откашлялся, с трудом отводя взгляд. — Я знал, что здесь, в Трое, сохранилась часть архитектуры древнего Карфагена — как ваши великолепные Столп и Акведук, — но и представить себе не мог, что их механизмы до сих пор функционируют.

— У императрицы Евдокии были и недостатки. — Севе́ра стала загибать артистичные пальцы: — Колдовской ковен, властолюбивые отпрыски, внесудебные казни, отвратительные эксперименты.

— Ах, да. — Бальтазар обрадовался такой прозаичной теме. — На пути сюда мы столкнулись с некоторыми из них. Гибриды зверя и человека. Во многих смыслах извращённые создания, но саркомантия была безупречна.

— Вы так думаете?

— Никогда не видел ничего лучше. Из них получились грозные воины.

— Евдокия не собиралась выводить воинов. Во всяком случае, этим занимались её сыновья. Она с рождения страдала от изнурительной болезни, которая сделала её… далёкой от идеала императорского совершенства. Евдокия искала способ исцелить свою слабую плоть. Затем её увлекла душа. — Севе́ра крепко вцепилась в перила, хмуро глядя на город. — Найти её. Высвободить. Захватить.

— В самом деле, увлекательно… — пробормотал Бальтазар, размышляя, удалось ли покойной Императрице продвинуться в решении извечной загадки о расположении души в теле, а затем, осознав, что любопытство снова завело его на опасную почву, добавил: — И совершенно безумно! Преступление против Бога, и так далее. Евдокия, наверное, была… крайне неудобным работодателем.

Севе́ра подошла ещё чуть ближе — за что он был очень признателен — и прошептала себе под нос:

— Вы и представить себе не можете. Но она с энтузиазмом изучала историю. Восстановила давно бездействующие механизмы внутри Столпа, приводимые в движение водами акведука, и среди них три подъёмника. Они — единственный путь на вершину. Если только вы не очень уверенный в себе скалолаз.

— Благородное дело. — Бальтазар осмелился улыбнуться. — Люди, и особенно великие, редко бывают только героями или только злодеями.

— Всё относительно. — Осмелится ли он предположить, что и она едва заметно улыбнулась? — предполагаю, вы служите Папе Бенедикте?

Его улыбка сменилась гримасой, как часто бывает с улыбками.

— Я… оказался у неё на службе… — он счёл благоразумным не упоминать о многочисленных обвинительных приговорах за ересь, некромантию и связь с демонами, которые стали причиной этого.

Севе́ра наклонилась ещё ближе.

— Правда ли… — ему показалось, что он почувствовал на шее тепло её дыхания, — …что этот ребёнок — второе пришествие Спасительницы?

Бальтазар сглотнул.

— Если бы вы спросили меня несколько месяцев назад, то мне пришлось бы — несмотря на нарушение приличий — рассмеяться вам в лицо. Нигде в Европе не найдётся более убеждённого скептика, чем я, и при личной встрече малолетняя Папа… не произвела на меня впечатления.

— Понимаю.

— Но…

— Но?

— Я всегда превыше всего желал, чтобы меня считали умным человеком. Потом я начал понимать, что ещё лучше быть им. А истинно мудрый человек должен принять: сколько бы он ни узнал, всегда предстоит узнать гораздо больше.

— Это действительно мудрость, — пробормотала Севе́ра.

— Случились события… которые заставили меня пересмотреть своё отношение к Папе.

Подъёмник резко дёрнулся и остановился, Бальтазар слегка пошатнулся, невольно выставил руку и почувствовал, как Севе́ра крепко его подхватила.

— Вы должны выкроить время и больше рассказать мне об этих… событиях. — Неужели она легонько сжала его запястье на прощание? Или же, глядя, как она плавно удаляется, он просто отчаянно хотел в это поверить?

— Она настолько не твоего уровня… — наклонилась к нему Батиста, говоря уголком рта, — что вы как будто из разных видов.

Бальтазар даже не потрудился отрицать это.

— Дай помечтать, — прошептал он.

Реки в небе

Брат Диас ступил на вершину Троянского Столпа и в другой мир.

Город внизу, обнесённый стенами и закованный в камень, был сухим и пыльным. Здесь же, наверху, в царских владениях, всё мерцало зелёным на фоне ослепительно-голубого неба. Над головой, как в лесу, вздымались величественные деревья, маняще стелились изумрудные лужайки, кусты дарили сокровища цветов — всё было посажено с таким мастерством, что казалось, будто семена упали с десницы Божьей.

Вдоль мощёной дорожки стояло две шеренги безупречных гвардейцев, и при приближении Алекс они со всей военной мощью громыхнули каблуками и опустили позолоченные алебарды, образовав коридор полированного металла.

— Так много стражи, — прошептал брат Диас, одобрительно кивая на все эти доспехи.

— Так много стражи, — прошептала Алекс, нервно глядя на лезвия над головой.

— Я знаю, страх… это привычка, от которой сложно избавиться. Я всегда думал, что самые сложные испытания будут ждать нас в конце пути. — Брат Диас провёл рукой по зелёным ветвям, чувствуя, как роса щекочет между пальцами. — Осмелимся ли мы представить, что худшее уже позади?

— Не рассчитывай на это, — проворчал Якоб из Торна. Но даже его суровое лицо смягчилось. Раскалённый город внизу задыхался от вони и мух. Здесь же, наверху, в Висячих садах, прохладный ветерок ласкал кожу, а яркое солнце сверкало и искрилось через листья тысяч форм и оттенков.

Брат Диас вдохнул густой аромат цветов и выдохнул.

— Как будто я попал в рай.

— Я слышала, в правление императрицы Диоклетии здесь росли все растения, созданные Богом. — Алекс подняла ладони, и лёгкий ветерок обрушил на неё трепещущий дождь крошечных розовых лепестков.

Герцог Михаил улыбался, глядя на неё.

— Можно говорить о Евдокии что угодно — а она убила мою сестру, узурпировала трон, и была тираном и еретиком, и потому заслуженно горит в аду, — но она не жалела средств на Столп и Акведук и дала нам возможность взглянуть на отголоски былого величия. — На мостике через извилистый канал он ухмыльнулся, взглянув на булькающую воду. — В моём детстве здесь тёк лишь солёный ручеёк, от садов остались чахлые пальмы, только один подъёмник работал, да и то раз от раза. А теперь? Послушайте.

Город внизу гремел от ликования, грохота торговли, рёва четвероногих и двуногих. Здесь же слышался лишь шелест листвы, птичьи трели, всюду журчала бегущая вода, и доносился далёкий шёпот водопада.

— Реки, — прошептал брат Диас, — в небе.

— Вода течёт по акведуку из горных ручьёв, — сказал герцог Михаил, — идёт по скрытым трубам под нами или растекается по каналам, каскадами падает со Столпа, приводя в движение подъёмники, и протекает по нижним районам для общественных бань и полива садов. Учёные говорят, когда-то она выполняла гораздо больше функций, но эти секреты утеряны.

— Масштаб… — выдохнул Бальтазар, — превосходит всякое воображение… — даже он утратил свою обычную отстранённую надменность.

Герцог Михаил ухмыльнулся.

— Ширина вершины Столпа — несколько сотен шагов. Карфагенским ведьмам-инженерам амбиций было не занимать, как и моим предкам, которые продолжили их дело. На восточной стороне они возвели базилику Ангельского Посещения. — Он указал в сторону мощёной дороги, на которой толпились паломники в капюшонах. На конце этой дороги, на фоне синего неба высился фасад базилики, покрытый геометрической резьбой и сверкающими изображениями ангелов. Четыре шпиля по углам были размером с обычную колокольню, а две колокольни базилики поднимались ещё выше.

Как раз такое величие брат Диас тщетно надеялся отыскать в Святом Городе.

— Поистине, — прошептал он, на миг закрыв глаза, — в этом месте можно ощутить присутствие Бога.

— А на западной стороне Столпа они возвели Дворец. — Герцог Михаил указал на головокружительное скопление шпилей с полосами тёмного камня и положил руку на плечо Алекс. — Твой дворец, и на его вершине — Пламя святой Наталии, которое веками указывает детям Трои путь домой.

Фарос немного сужался подобно лезвию меча — высочайшая башня, построенная на исполинском Столпе, а пламя на его куполообразной вершине ярко сияло даже в солнечном свете.

Герцог Михаил указал на ещё более внушительное сооружение, видневшееся за зеленью.

— Они воздвигли грандиозные жилища для благородных семейств, штаб-квартиры армии и флота, крепости для императорской элиты и всех чиновников великой империи. Город в городе!

— Город в облаках… — Бальтазар разглядывал здание, поднимавшееся перед ними из садов, фронтон которого поддерживали десять высоких колонн, украшенных барельефами наук и искусств. — Знаменитый Атеней?

— Осквернённый и униженный. — Герцог Михаил покачал головой. — Евдокия изгнала учёных и заменила их колдунами и алхимиками, которые изучали там Чёрное Искусство.

— Раскрывать мистические загадки, — пробормотал Бальтазар, — и не в атмосфере постыдной секретности, а гордо и открыто! Подумать только! — он закашлялся, поняв, что все смотрят на него. — Совершенно возмутительно, конечно же.

— Мы встречали на пути учеников Евдокии, — сказал Якоб.

— Они и поодиночке-то были ужасны. А при мысли о ковене… — и брат Диас поспешно осенил себя круговым знамением.

— Некоторые присягнули сыновьям императрицы, — сказала леди Севе́ра. — Остальные после её смерти сбежали.

— Как мокрицы, испугались света. — Герцог Михаил улыбнулся Алекс. — Несомненно, они почуяли приход новой зари, а с ней и правосудия! Наш Атеней, как и многое в городе, жаждет возрождения. Его библиотека, по всем отзывам, остаётся одной из величайших в мире.

Брат Диас месяцами почти не думал о книгах, но теперь снова нахлынули воспоминания о счастливых часах, проведённых среди полок.

— И сколько всего томов? — спросил он.

— Даже посчитать их задача не из лёгких, — ответила Севе́ра, — но гораздо больше сотни тысяч.

Брат Диас разинул рот. Он часто хвалился, что в монастырской библиотеке хранилась тысяча книг, и знал, что преувеличивает. Попробовал представить, как выглядит сотня тысяч книг. Представить один только каталог! Пресвятая Спасительница, какая же тут потребуется система раздвижных лестниц?

— Мне бы очень сильно хотелось взглянуть на это, — прошептал он.

— Я распоряжусь, чтобы вам организовали доступ. Но вы должны пообещать, что не станете бродить внутри в одиночку. Там до сих пор остались… эксперименты Евдокии… — Севе́ра с опаской посмотрела на зарешеченные воротами низкие своды, вырубленные в фундаменте по обе стороны от парадной лестницы. Они неприятно напомнили брату Диасу клетки под часовней святой Целесообразности. — Которые мы не смеем тревожить…

— Мой прадед держал зверинец в подвалах этого здания, — сказал герцог Михаил. — Удивительные и чудесные существа изо льдов Арктики, из пустынь Афри́ка. Для науки, радости и просвещения.

— Евдокия нашла животным другое применение, — сказала Севе́ра.

Якоб прищурился.

— Так значит, именно здесь были созданы твари, сражавшиеся за Маркиана и Константа. — Брат Диас нервно шагнул назад. Ему показалось, что глубоко в тенях за решётками что-то шевельнулось.

— Здесь Савва обзавёлся крыльями, — сказала Батиста, — и возомнил себя Троянским Ангелом.

— Высокомерные избалованные болваны! — с внезапной злобой огрызнулась леди Севе́ра. — Какие дары они растратили, ссорясь из-за того, что им никогда не принадлежало! Мне следовало бы сделать больше…

— Не вините себя за их грехи, — тихо сказал брат Диас.

— Если бы никто не винил себя за то, с чем ничего не поделать… — она слабо улыбнулась ему, отвернулась от Атенея и повела их ко Дворцу. — То вся Церковь осталась бы без работы, не так ли?

Предугадывать желания

— Императорская опочивальня. — Леди Севе́ра распахнула великолепные двустворчатые двери. — Как Пирогенет, вы… появились на свет именно здесь, ваше высочество.

— Так мне сказали папские оракулы, — пробормотала Алекс. — Сама я помню смутно…

Огромная комната за дверями напоминала смесь роскошного борделя с собором, посвящённым какому-то зловещему богу — сплошь тёмный мрамор, сусальное золото и шёлковые драпировки цвета перерезанного горла. Три огромных арочных проёма в толстой стене башни открывали невероятный вид на западное небо, где заходящее солнце окрашивало облака в розовый и золотой цвета.

Алекс подошла к окну, где лёгкий ветерок ласкал её лицо, и почувствовала приятное содрогание в животе, увидев далеко внизу гавань, в которой корабли выводили белые росчерки на тёмной странице Эгейского моря. Это почти стоило всех пройденных ступенек.

— Потрясающий вид. — Она обернулась и взглянула на опочивальню. Обучаясь этикету у барона Рикарда, невозможно было не составить некоторое представление об искусстве декора. — Хотя эта комната выглядит немного так, будто в ней спят с демонами.

— С учётом репутации Евдокии… — леди Севе́ра взглянула на колоссальную постель. — Я бы ничему не удивилась. Прикажу сделать её менее… дьявольской.

Она щёлкнула пальцами, и панели на стенах распахнулись так резко, что Алекс вздрогнула и чуть не побежала спасать свою жизнь от новых легионов чудовищ.

Вместо этого в двери вошли, опустив головы, четыре совершенно не чудовищные молодые девушки. Возможно, они были ровесницами Алекс, но из породы гладкокожих и шелковолосых. Из той же, что и леди Севе́ра.

Из породы богачей.

Судя по разным оттенкам кожи, форме лиц и пугающим украшениям, эти четверо родились в богатых семьях в разных уголках империи. Никто из них не попытался атаковать. Если только не считать крайнюю скромность нападением. Алекс как раз считала.

— Это ваши горничные, — сказала леди Севе́ра. — Афинаида, Клеофа, Зенона и Плацидия. Все выбраны из безупречных семей.

— Ясно. — Пока Алекс не столкнулась с герцогом Михаилом, когда её избивали за гроши на рыбном рынке, самым близким к понятию «семья» для неё была скупщица краденого и её отряд малолетних карманников. — Кому нужны возле трона те, кого можно упрекнуть…

— Если они вызывают ваше недовольство, то нет недостатка в других кандидатах…

— Нет! — из-за беспечного тона Севе́ры Алекс заволновалась, что она вышвырнет всех неугодных в окно, и, скорее всего, найдёт замену ещё прежде, чем те долетят до моря. — Вы все такие милые. — Да ещё и высокие. — Я уверена, что из вас получились бы… намного лучшие… принцессы, чем из меня… — и она неловко замолчала.

— Тогда, дамы, это ваш испытательный срок. У вас семь дней, чтобы стать незаменимыми для её высочества. — Девушки поклонились ещё ниже и последовали за Севе́рой, которая повела Алекс в долгое путешествие по комнате. За открытыми дверями мелькали другие покои — головокружительная череда картин и гобеленов, керамики и посуды, витражей и свечей.

— У меня есть часовня? — спросила она.

— У предыдущих правителей были и свои настоятели. Духовные советники и исповедники. Но сейчас эта должность не занята. Императрица Евдокия была… не самым набожным правителем. Эти покои приходились ей больше по вкусу.

Алекс заглянула в комнату — втрое больше той, что она когда-то делила с семью воришками, — и в ней господствовала огромная бронзовая ванна.

— Я позволила себе приказать наполнить её водой в ожидании вашего прибытия. Подумала, ваше высочество пожелает принять ванну после путешествия.

— О Боже, — прошептала Алекс, и в кои-то веки в хорошем смысле. От ванны поднимался пар, в ней плавали цветочные лепестки, и от какого-то масла было сладко на языке и остро в носу, отчего у Алекс потекли слюнки и захотелось чихнуть. — Вы читаете мои мысли?

— Моя обязанность — не только исполнять ваши просьбы, но и предугадывать ваши желания.

Горничные сомкнулись вокруг Алекс, их руки заскользили по платью, расстёгивая застёжки, которые Батиста всё утро застёгивала.

— Ой, да вы просто… — Алекс и без того чувствовала себя совершенно не в своей тарелке, и конечно, ей только и не хватало, чтобы её раздели догола четыре незнакомки. — Не церемонитесь…

— Ваше высочество, больше вам не придётся расстёгивать пуговицы, — сказала Клеофа, или Плацидия.

— Как же здорово. Пуговицы… и правда были… моей главной проблемой до сих пор. — Алекс неловко прокашлялась. Она чувствовала себя, как хорёк, которого обслуживают леопарды. — Вы все такие… длинные.

— Императрица Евдокия была ниже вас, — сказала леди Севе́ра.

— Неужели?

— И у неё была высохшая левая нога, так что большую часть жизни приходилось ходить с палкой. Но, поверьте, все воспринимали её всерьёз. Она была ужасом империи.

— Я не хочу быть ужасом. — Алекс чувствовала себя странной, костлявой и израненной. Её покрывали отметины паршивой жизни, полной проигранных битв, в которых яростно сражались за ничтожный приз. По пальцам левой ноги проехалась телега, и они остались кривыми. Ей пришлось сдерживаться, чтобы не прятать эту ногу за другую. — Достаточно не быть посмешищем.

— Никто здесь не смеётся, ваше высочество…

Раздался грохот — одна девушка положила на руку платье Алекс, и из него выпал кинжал, украденный в горящем городе у солдата с пробитой головой, покатился по мраморному полу и остановился у ног леди Севе́ры.

— А-а. — Алекс поморщилась. — Забыла, что он там.

Севе́ра двумя пальцами взялась за потёртое навершие, как поднимают за хвост дохлую крысу.

— Разумная предосторожность. — Она повернула пальцами кинжал и убрала в рукав с таким мастерством, что явно делала это не впервые. — Но, если ваше высочество не возражает, я найду ей клинок, который лучше подходит императорской эстетике.

Алекс прокашлялась.

— Не возражаю.

Она охнула, опустившись в ванну, сжавшись от жара, а потом постепенно расслабилась до кончиков пальцев. Кто-то принялся расчёсывать ей волосы. Кто-то скрёб мозоли на пятках. Кто-то вычищал грязь из-под ногтей. Она и сама-то ногти почти никогда не чистила, не говоря уже о том, чтобы кто-то делал это за неё.

Уголком глаза Алекс заметила блеск, повернула голову и увидела, как девушка с гребнем тихо достала свой нож, лезвие которого сверкнуло в свете заходящего солнца.

— Блядь! — Алекс вскочила от ужаса, разбрызгивая воду.

Девушка разинула рот, нож дрожал в руке.

— Прошу прощения, ваше высочество… Я просто хотела срезать колтун. Я не хотела… — её губа задрожала, и по щекам потекли слёзы.

— О Боже. Ох, бля. — Алекс стояла, сжав кулаки, словно боец, готовый сразиться с первым встречным. С голого тела, с прилипшими к нему грустными лепестками, капала ароматная вода и плескалась у коленей. — Извините.

— Вашему высочеству никогда не надо извиняться. — Леди Севе́ра спокойно шагнула вперёд. — Герцог Михаил рассказал мне всё.

Алекс сглотнула.

— Всё?

— Достаточно. — Она протянула руку. — Знаю, вы прошли через ужасные испытания. — Алекс приняла руку: такая прохладная, такая непринуждённо-уверенная, что одно прикосновение к ней придавало сил. — Но теперь это всё позади. — Леди Севе́ра помогла ей вылезти из ванной. — Как наша блаженная святая Наталия, вы прошли через огонь невредимой.

— Иногда я чувствую себя немного… повреждённой.

— Значит, опалённая, но живая. — Она жестом подозвала остальных, не отводя глаз от Алекс. — В этой комнате у вас пятеро слуг, которые отдадут жизнь за вас.

Алекс удивлённо моргнула, глядя на девушек, сомкнувшихся вокруг неё с простынями в руках.

— Не знаю, заслужила ли я вашу преданность…

— Она уже у вас есть. — Они принялись нежно вытирать её со всех сторон, не глядя на неё, но и не отводя взгляд, как скульптор при работе над статуей. — Если пожелаете, заслужите позже.

— Судя по моему опыту, это так не работает…

— Для императриц только так и работает. — Две девушки разделили между собой её волосы, и каждая сушила свою сторону. — Под вами во дворце, во всех башнях и садах Столпа, сотни гвардейцев поклялись защитить вас.

— Сотни? Какой опасности они ожидают?

— Ожидают? Никакой. Готовы? К любой. — Леди Севе́ра пожала плечами, и оставалось только изумляться тому, как шевельнулись ямочки у её ключиц. — Вы в безопасности.

Алекс неровно вздохнула.

— Я в безопасности. — Её сердце до конца ещё не верило, молотом стуча в ушах. Она так долго держалась, словно всадник на взбесившейся лошади. Девушки сновали вокруг неё. То лезвие мелькнуло и почти незаметно срезало колтун.

— Я в безопасности, — шепнула она. Одна девушка брызнула на неё чудесно пахнущей водой из штуки, похожей на маленькую серебряную булаву, а другая обдула блестящей пыльцой из крошечных мехов.

— Я в безопасности, — выдохнула она. Кожа размякла, освежилась и приятно гудела, и Алекс задумалась — просто где-то в глубине щекотнула мысль… а вдруг это правда.

Одна из девушек завернула её в очень мягкий халат, а другая потянулась спустить воду из ванны.

— Оставьте, — сказала Алекс, — пожалуйста. Может, потом ножки помою.

— Разумеется. — Севе́ра снова щёлкнула пальцами. — А теперь, полагаю, её высочество желает побыть одна.

Горничные каким-то образом умудрились покинуть комнату, не поворачиваясь спиной к Алекс. Леди Севе́ра помедлила на выходе, взявшись руками за обе створки, словно священница, раскинувшая руки в благословлении.

Глядя на сегодняшнее представление, барон Рикард наверняка закатил бы в отчаянии глаза, но Алекс попыталась хотя бы закончить хорошо:

— Ваша помощь была безупречной.

— Мы к вашим услугам, если понадобится что угодно. — И леди Севе́ра захлопнула двери, щёлкнувшие хорошо смазанным замко́м.

Алекс глубоко вдохнула и медленно выдохнула.

— Я в безопасности.

Она подошла к окну. И даже позволила себе пройтись расслабленно. Приятно побыть Алекс, а не принцессой Алексией, пусть и ненадолго. По пути она подхватила несколько виноградин с блюда. Боже, какие сладкие! Она закрыла глаза, раздавливая их об нёбо одну за другой, а потом посмотрела на заходящее солнце. Доносились едва слышные звуки города. В гавани проплывали крошечные кораблики, на причалах толпились ещё более крошечные люди. С такой высоты легче было думать о том, как управлять всем этим, ведь город казался игрушечным, полным игрушечных людей.

Она почувствовала лёгкое покалывание на загривке и улыбнулась.

— Можешь выходить, — сказала она.

И вот уже Солнышко, выдыхая, стояла у окна возле неё. Она откинула капюшон и зачесала пальцами белые волосы.

— Думала, они никогда не уйдут.

— Ужасно, не правда ли? Ненавижу, когда мне прислуживают, но надо же дать маленьким людям почувствовать себя нужными, поэтому терплю ради них.

— Святая Алексия, сама скромность и великодушие.

— Да мне надо собственную часовню выдать! Ой, погоди-ка, уже выдали.

— Маловато будет, — сказала Солнышко, заглянув за дверь часовни. — Больше тридцати человек туда не влезет.

— Но если нам не хватит комнаты, — сказала Алекс, ведя её по просторному полу, — в ванне найдётся место ещё для тридцати. — И она махнула в ту сторону. — Я оставила её для тебя.

Солнышко проскользнула мимо неё, наклонилась и понюхала воду.

— Так я буду мокнуть в твоей грязи?

— Ой… могу заставить их…

Солнышко подняла белую бровь.

Алекс вздохнула.

— До сих пор не понимаю, когда ты шутишь.

В Солнышке застенчивость давно умерла. Она сбросила одежду, как ребёнок летом на берегу реки, и запрыгала, пытаясь стащить носок. Тощая и бледная, как палка. Алекс стояла в дверях и смотрела на неё. Только и думала о том, как это странно и здорово.

— Я уж решила, что ты ударишь ту девчонку с ножом. — Солнышко, наконец, стащила носок, швырнула через плечо и сунула длинный палец в воду.

— Пожалуй, я бы с ней справилась, — сказала Алекс.

— Не сомневаюсь. У неё длинные руки, но ты свирепа, когда тебя загоняют в угол. — И Солнышко соскользнула в воду, даже ряби почти не подняв. — Ох. — Она закрыла глаза и погрузилась до подбородка. — О Боже.

— Вот именно.

— В смысле, у меня смешанные чувства к Богу, и он меня пиздец как ненавидит, но, о Боже. — Солнышко медленно скользнула под воду. Её белые волосы так долго плавали на поверхности вместе с длинными лепестками цветов, что Алекс немного забеспокоилась. А затем эльфийка вынырнула и, протяжно фыркнув, пустила фонтанчик. Её мокрые волосы прилипли к голове, и Алекс видела острый кончик уха, как и то, что другой острый кончик явно отсутствовал. Она присела на край ванны, протянула руку и пальцами зачесала волосы Солнышка назад. Только и думала о том, как это странно и здорово.

— Та леди Севе́ра… — Солнышко надула щёки.

— Да уж. — Алекс отстранённо вздохнула. — Каждому нужна такая.

— Вряд ли каждый может себе такую позволить. Она выглядит дорого.

— Могу позвать её. — Алекс коснулась рукой воды, так что кончики пальцев чуть-чуть не доставали до кожи Солнышка. Но почти. — Пускай потрёт тебе спинку.

— Думаю, эльфы здесь ещё менее популярны, чем в Святом Городе — со всеми вторжениями, резнями, священными походами и поеданием людей. Она с ума сойдёт, если обнаружит эльфа в твоей ванной.

— Не знаю, кажется, её трудно вывести из себя.

— И вряд ли я — самое удивительное… — Солнышко обеими руками ухватила халат Алекс, задев пальцами её грудь. — Что бывало голым… — она подняла лицо к Алекс, потянув её к себе, и их губы почти соприкоснулись. — В этих покоях… — Алекс чуть улыбнулась и задышала чаще, думая о том, как это странно и здорово…

Солнышко дёрнула за халат, и Алекс ничком упала в воду. Встав на колени, она вынырнула, встряхнулась и убрала мокрые волосы с глаз.

— Теперь им снова придётся меня расчёсывать.

Солнышко прижала кончик языка к щели между зубов.

— Это даст маленьким людям почувствовать себя нужными.

Алекс взглянула на промокший халат и по старой привычке прикинула, во сколько бы его оценила Гэл Мошна. А потом поняла, что может щёлкнуть пальцами и получить хоть дюжину. Она скинула его и бросила на пол.

— Знаешь… — сказала Солнышко, когда Алекс закинула ногу и уселась на неё сверху, прижавшись к скользкой коже. — Я надеялась, что ты сделаешь именно это.

— Ну… — Алекс наклонилась и нежно поцеловала её верхнюю губу. — Моя обязанность — не только исполнять твои просьбы…

Она нежно поцеловала её нижнюю губу.

— Но и предугадывать…

Она запустила пальцы в мокрые волосы Солнышка и притянула её ближе.

— Твои желания.

Завтрашние призраки

С последним усилием Якоб заставил свои горящие, щёлкающие, дрожащие ноги преодолеть оставшиеся ступени и выбрался на яркий свет, заливавший вершину Троянского Фароса.

От всего колотящегося сердца ему хотелось рухнуть наземь и с криком покатиться, словно горящий человек. Судя по тому, как болели колени, неудивительно было бы увидеть их объятыми пламенем. Но Якоб стиснул вечно стиснутые челюсти, и позволил себе лишь опереться рукой на арку, да издать нечто среднее между стоном и рычанием. Как и десять тысяч раз прежде, он превратил свою боль в шпору, которая подгоняла его вперёд. Поднял голову, прищурился и одним глазком глянул на ослепительный свет Пламени святой Наталии.

Оно поднималось из огромного бронзового блюда в центре галереи и втягивалось через дымоход вверху — столп огня из писаний, о котором постоянно заботилась безмолвная монахиня, никогда не дозволяя гаснуть. Купол на галерее каменных арок был выложен изнутри мозаикой из сверкающих зеркал, так что благословенный свет святой Наталии отражался в двойном размере, принося утешение всем на суше и на море на много миль вокруг.

Тому, кто отваживался подняться по ступеням на эту высочайшую точку Трои, как только глаза привыкали к яркому свету, открывался вид, как у ангела с небес. На западе — море и небо, пурпурные от заходящего солнца. На востоке — Великий Акведук, изгибающийся к потемневшим горам. На севере — изрезанный берег, чёрная прорезь Геллеспонта в тёмной земле и точки света, двигавшиеся по дорогам к городу.

Герцог Михаил, которому пришлось лечить гораздо меньше серьёзных ран на ногах, стоял в нескольких шагах, опираясь на парапет, изрезанный за столетия именами посетителей, и смотрел на юг. В сторону Святой Земли. Откуда пришли эльфы и куда были изгнаны ужасной ценой.

Откуда они вернутся снова.

— Будь они прокляты, — прошептал Якоб.

— Эльфы? — оглянулся герцог Михаил. Пламя святой Наталии ярко освещало одну сторону его лица, погружая другую во тьму.

— Ступени, — проворчал Якоб, надавив ноющими костяшками в пульсирующее бедро. — Эльфам хватает любезности являться всего раз в столетие. Ступени не дают мне ни минуты покоя.

— Если вам не нравятся ступени… — и герцог Михаил ухмыльнулся, глядя на потемневшую страну. — Боюсь, вы пришли не в тот город.

— Я принадлежу часовне святой Целесообразности. — Якоб заставил себя отпустить арку, заставил сгорбленную спину выпрямиться, хрипящие лёгкие — успокоиться, дрожащие ноги — сделать ещё один шаг, и ещё шаг. Мимо сестры Пламени в монашеском клобуке, которая неподвижно и безмолвно сидела на табурете, словно чучело. По этой смеси святилища, караулки и орлиного гнезда. — Мы идём туда, куда нас отправят.

Герцог Михаил посмотрел на него, как опасливый покупатель, выясняющий лучшую цену за ковёр.

— Но вы не такой, как остальная паства. Вас не судил Небесный суд.

— Возможно и стоило.

— Вас не приговорили к службе.

— Возможно и стоило.

— Вы вступили по своей воле. И могли бы уйти хоть сейчас.

— Если бы смог спуститься по лестнице, — проворчал Якоб, положив руки на парапет, на вырезанные имена тех, кто стоял здесь до него, стёршиеся за годы, десятилетия и века.

— Не сомневаюсь, вы достигли бы всего, чего захотели, — сказал герцог Михаил. — Воин с вашим многолетним опытом заслуживает почётного места. Вы могли бы вернуть свою судьбу. — На этих словах он с горящими глазами сжал кулак и стукнул по вырезанным надписям.

— Когда-то я верил в судьбу. — Якоб тоже сжал кулак, шишковатый и покрытый шрамами. — Верил, что мне суждены великие дела. Что я — орудие Божьего замысла! Что все препоны нужно сметать, и все средства для этого хороши. На пути были испытания веры. Испытания преданности. Я говорил себе, что колебаться нельзя. Ведь великие замыслы не даются легко. И я принёс в жертву всё и всех. Покрыл себя славой и купался в крови. И там, на вершине горы из трупов, я достиг своей судьбы и прошёл через неё на другую сторону… — он медленно разжал больные пальцы и опустил руку. — Там не было ничего. И я увидел, что следовал не Божьему плану, а лжи, которую твердил себе, чтобы оправдать жадность и амбиции.

Герцог Михаил искоса посмотрел на него.

— Так значит, вы превратили себя в стрелу, выпущенную из чужого лука. Доверили другим целиться и умыли руки, не думая о том, что праведно, а что нет. Кто-то назовёт это трусостью.

Якоб фыркнул бы, но показалось, что это слишком тяжело, так что он лишь устало хмыкнул.

— Поверьте, мне давным-давно нет дела до того, как это назовут другие. — За спиной жарко горело Пламя святой Наталии, и он радовался вечернему ветерку, дувшему в лицо. — Я всё это видел, ваша светлость, а потом видел, как всё повторялось. Что одному трусость, то другому — благоразумие. Что одному вероломство, то другому — отвага. А судьба одного — это катастрофа другого.

— Так всё зависит от точки зрения?

— И к моим годам вы перепробуете все точки зрения. Вся моя оставшаяся вера уходит на то, чтобы быть стрелой. А целиться… я оставлю тем, кто всё ещё верит.

— Кстати говоря… — герцог Михаил повернулся, улыбаясь, к лестнице, по которой с трудом поднимался брат Диас, дышавший ещё тяжелее, чем Якоб.

— Боже, ну и подъём, — охнул монах, вытирая лоб рукавом. Его глаза расширились, как только он взглянула на вид, раскинувшийся за арками, а потом стали ещё шире, когда он осторожно заглянул за парапет, где на закате стайка маленьких птичек кружилась так высоко над городом, и в то же время так низко под ними. — И Боже, как далеко падать. — Он повернулся к жаровне, из которой языки пламени взмывали в дымоход наверху. — Так это и есть Пламя святой Наталии?

— И ему не давали угаснуть с тех самых пор, как Наталия его зажгла, много веков назад. — Герцог Михаил кивнул на монахиню и на аккуратные поленницы из кедра возле неё. — А если и давали, то никто этого не признает.

— А цепь? — спросил брат Диас, с любопытством шагнув к висевшей возле жаровни цепи, у который каждое звено было выполнено в форме змеи, кусающей себя за хвост.

— Сбрасывает в огонь порошок, от которого пламя становится синим. Предупреждение всем, что идут эльфы. — Герцог Михаил наклонился к брату Диасу: — И ложную тревогу лучше не поднимать. При моей жизни её не использовали.

Монах осторожно шагнул назад, осеняя себя круговым знамением.

— Будем надеяться, что никогда и не придётся.

— Надежда — ценный ресурс, — пробормотал Якоб. — Не стоит тратить её на неизбежное.

Сестра Пламени кивнула в знак согласия, потом молча взяла ещё поленьев, бросила их в жаровню, и пламя запылало ярче.

— Тогда к делу, — сказал Якоб. Чем быстрее удастся прилечь, тем лучше. — Принцесса Алексия должна быть коронована как можно скорее.

— Я мечтал об этом полжизни, — сказал герцог Михаил, — и я далеко не единственный её сторонник. Люди жаждут возрождения былой славы и новых надежд на будущее, а она обещает и то, и другое. У меня здесь всё ещё есть друзья, которые помогли вернуть мою прежнюю должность командующего дворцовой стражей. И они подтвердили свои клятвы верности.

Якоб потёр подбородок.

— Клятвы — полезная штука. Вы уверены, что остатки ковена Евдокии развеяны?

— По ветру. Сопротивление законным притязаниям принцессы Алексии будет более обычным.

— Обычный враг убивает не хуже, — сказал Якоб. — Церковь Востока?

Герцог Михаил вздохнул.

— С ними всегда тяжело. Среди носителей колеса редко встречаются добродетели смирения и щедрости.

— По моему опыту, носители круга ничуть не лучше.

— Духовенство боится влияния Папы. Что они попадут под контроль Жижки с Бок и лишатся привилегий. Но эльфы зашевелились, а Патриарх Мефодий не глупец. Мне удалось убедить его в законности прав моей племянницы.

— Или в том, что это послужит его целям, — пробормотал Якоб, а брат Диас покачал головой. — А дворяне?

— Как один из них, могу с уверенностью сказать: во всей Европе не найти такой шайки мелочных интриганов.

— И это с учётом безжалостной конкуренции.

— За поддержку они потребуют высокую цену. Они уже представили мне список того, что называют вековыми несправедливостями, подразумевая под этим мелкие обиды и наглый шантаж.

— Можно на них взглянуть? — попросил брат Диас.

— Умоляю, избавьте меня от этой немалой тяжести. — Герцог Михаил достал пачку бумаг, которую монах принялся листать при свете Пламени святой Наталии. — Но больше всего меня беспокоят сыновья Евдокии.

— Маркиан, Констант и Савва мертвы. — Якоб поморщился, коснувшись ещё не зажившей точки на груди, откуда вылез клинок Константа.

— Наконец-то хорошие новости. — Герцог закрыл глаза и глубоко вздохнул. — Вы оказали Трое великую услугу.

— И пока незаконченную. Ещё остался Аркадий.

— Самый умный из четверых, и самый влиятельный. Адмирал имперского флота. Он платил жалование морякам, все те годы, пока ими пренебрегала Евдокия, и они его за это любят. Он мог бы завтра же организовать блокаду города и заморить нас голодом за несколько недель. Если купцы не взбунтуются раньше из-за помех в торговле.

— Правила политики везде и всегда одинаковы, — пробормотал Якоб. — Никогда не останавливай деньги. Значит, Аркадий — главная угроза.

— Несомненно. Однако у меня есть план на его счёт…

— Атеней. — Брат Диас оторвался от требований дворян. — Леди Севе́ра говорила, там хранятся архивы?

— Вековые, — ответил герцог Михаил. — Ведь бюрократия империи Востока не имеет себе равных.

— Можно мне изучить их?

— Не предвижу никаких возражений, если вы не будете удаляться от книг. Некоторые особо опасные… — Михаил с трудом подбирал слова, — остатки… со времён Евдокии до сих пор заперты под зданием.

— В последние месяцы я насмотрелся на ужасы. — Брат Диас прочистил горло. — Поверьте, у меня нет никакого желания смотреть ещё.

Герцог Михаил посмотрел, как брат Диас идёт к лестнице, по-прежнему изучая список, а потом наклонился к Якобу и прошептал:

— Мне всегда казалось странным, что на роль лидера выбрали этого монаха. Есть ли в нём что-то большее, чем кажется на первый взгляд?

— Во всех есть что-то большее, чем кажется на первый взгляд, — ответил Якоб. — Брат Диас — это человек, которому нужна цель. Без неё он действительно странный выбор. Но если он её найдёт… кто знает, на что он способен? — его тело уже успокаивалось после подъёма, острые приступы стихли до обычной боли, и пламя грело спину, когда он повернулся к раскинувшемуся виду. — Глядя на такое, невольно поверишь, что всё возможно.

— Я и забыл, как оно действует на тех, кто раньше этого не видел.

— Я видел. Стоял на этом самом месте и смотрел на армию эльфов. Их огни, словно звёзды, расходились по чёрной земле. — Якоб медленно провёл рукой по вырезанным именам. — Кажется… вот это моё. — Сложно было сказать наверняка, так сильно стёрлись все линии за долгие годы между тогда и сейчас. Почти как человек, который их вырезал.

— Я так и знал. — Герцог Михаил погрозил ему пальцем. — Вы тот самый Якоб из Торна, который сражался во Втором священном походе! Но это было больше века назад! Как такое возможно?

— Это долгая и трагическая история. — Якоб провёл пальцами по другим именам. Подумал о людях, которые их нацарапали. Удивительно, какими сильными оставались воспоминания, выкованные в раскалённом горниле его юности. — Вот король Сицилии Вильгельм Рыжий, а это его оруженосец Бьордо Амбра — свирепейший боец из всех, кого я знал. А вот сэр Джон Голт, которого называли Столпом Веры. Он нацарапал это ногтем, что я тогда счёл величайшим подвигом.

— Великие имена, — прошептал герцог Михаил. — И все герои.

— Вчерашние герои. — Якоб убрал пальцы от стёртых надписей. Скоро от них совсем ничего не останется. — Завтрашние призраки.

— И всё же, вы по-прежнему с нами.

Якоб так сухо хихикнул, что это было практически хмыканье.

— Я уже призрак.

— О-о, думаю, на несколько сражений сил у вас осталось. — Герцог Михаил хмуро посмотрел на юго-восток. В сторону Святой Земли. — Расскажите мне… об эльфах. Они действительно настолько ужасны, как говорят?

— Я пришёл к выводу… что они не хуже людей. — Якоб глубоко вздохнул. — Так что… да.

Близко к раю

— Здесь у нас философия, — сказала леди Севе́ра, широко распахивая двери, — история, богословие, астрономия и математика, естественные и магические науки…

— Пресвятой Иероним… — выдохнул брат Диас, следуя за ней. И к кому же ещё обращаться в такой момент, как не к святому покровителю обучения?

Ротонда в самом сердце Атенея оказалась ближе к раю, чем он ожидал — или считал, что заслуживает. Лучи ангельского света лились от глав высоченного купола, украшенного сценами из истории древней Трои: Гектор, усмиряющий Ахилла, Кассандра, обманывающая Одиссея, сожжение Троянского коня, триумф Астианакта и разграбление Микен. Стены внизу закрывали головокружительные ряды полок, как рукотворный утёс высотой более десяти человеческих ростов, украшенный безумным нагромождением мостков, лестниц и стремянок. Все полки ломились от умопомрачительного количества книг. Тьма книг. Целые акры.

— Вон там драма и комедия… — Севе́ра указала на другие двери, спускаясь по лестнице. Вошли они через нижний из нескольких ярусов, опоясывающих зал, а пол ротонды уходил в землю.

— И это ещё не всё? — выдохнул он, разинув рот и глядя вверх.

— О-о, нет. В западном крыле — травничество и медицина, в восточном — богословие и священное писание. Есть отдельная коллекция карт, и так далее…

— Невероятно… — выдохнул брат Диас и неловко замолчал, оторвав взгляд от полок. Если наверху был рай, то внизу, возможно, ад.

Широкий круг пола был покрыт символами гуще, чем спина Вигги. Кольца внутри колец, треугольники в пятиугольниках, спиралевидные диаграммы переплетающихся символов, настолько сложных, что от них начинало мутить. Отлитые из разных металлов, начертанные разными чернилами, высеченные в мраморе — целые непостижимые трактаты, написанные корявым почерком. Это сильнее, чем хотелось бы, напоминало брату Диасу приготовления Бальтазара в Венеции, только в гораздо более грандиозном масштабе. Этот пол, можно сказать, был весь исписан Чёрным Искусством.

Леди Севе́ра заскользила по нему, в тяжёлой тишине эхом разносилось шуршание её платья по рунам, и брату Диасу ничего не оставалось, кроме как следовать за ней. В центре стоял высокий медный стержень, оплетённый проволокой, почерневшей, словно от огня, а по обе стороны от него — две скамьи, окружённые особенно густыми переплетениями символов. Подойдя ближе, брат Диас увидел — и ему стало ещё сильнее не по себе — что они снабжены тяжёлыми ремнями, словно для надёжного удержания узника на месте.

— Этот аппарат… для экспериментов Евдокии?

— Для последнего из них, — сказала Севе́ра.

Брат Диас посмотрел на ближайшую скамью. Обивка выглядела обгоревшей.

— На котором она умерла во время…

— Она умирала много лет. — Севе́ра хмуро посмотрела на другую скамью. — Она родилась больной. Коротышка из отпрысков Феодосии, у которой сестра была святая, а брат — герой. Неудивительно, что она чувствовала… некую обиду.

— Слабое оправдание для захвата империи.

— Она её защищала, — сказала Севе́ра. — Или… наверное, убеждала в этом себя. Сама такая несовершенная, она жаждала создать нечто идеальное. Мужья её разочаровывали, предавали один за другим, а затем и сыновья. Поэтому она отступила. Закопалась здесь, среди книг. Надеялась найти совершенство в своей магии.

— Которая тоже в конце концов её подвела…

— Похоже на то.

К медному стержню крепились два сосуда. Любопытство брата Диаса пересилило страх, и он подошёл ближе, заглядывая сквозь искажающее стекло одной из них. Внутри что-то плавало? Большое, чёрное, блестящее перо?

— Что она пыталась здесь осуществить? — прошептал он, отчего-то не желая говорить громко.

— Освободиться, наверное. От своего увядающего тела. От своих ошибок.

— Вы как будто восхищаетесь ей.

Севе́ра посмотрела на него.

— Она была жестокой, мстительной, параноидальной тираншей. Её попытки спасти Трою погубили её. А попытки построить мечту обернулись кошмаром. Она сторонилась своих неудач, будь то её эксперименты, ученики или сыновья. Но до самого конца повторяла те же самые ошибки. Восхищаюсь ли я ей? Нет. Но понимаю ли я её? У всех есть свои причины, не так ли? Все мы пленники своих недостатков.

Брат Диас медленно кивнул. Несомненно, у него хватало недостатков, с которыми приходилось бороться. Ошибок, которые предстояло искупить. Он крепче сжал пачку листов, переданных герцогом Михаилом, и расправил плечи:

— Теперь у нас будет новая императрица. Новая возможность. И нам остаётся лишь… сделать лучше.

— Вы правы, брат Диас. — Севе́ра вскинула голову, сложила руки и вновь стала величественной хранительницей императорских покоев. В которой даже не заподозришь наличие каких-либо чувств, и уж подавно их не угадаешь. — Архивы в эту сторону. — Она проскользила по ротонде, и брат Диас зашагал следом, сосредоточившись на текущей задаче.

С радостью оставив позади ошибки Евдокии — не говоря уже о собственных.

Чиста́ внутри

Вигга чихнула и резко проснулась, отчего запульсировала голова и заболел живот.

Отхаркнула, сплюнула и соскребла сено с языка. Сложно было понять, где кончается сено и начинается язык. Вигга была голой и чувствовала привкус крови. Ничего необычного, но кое-что её озадачило.

Если она проснулась, то почему храпит?

Раздалось фырканье, сено пошевелилось, вздыбилось и осыпалось.

— А-а, — сказала Вигга, увидев появившегося мужика.

На нём тоже не было одежды, только сено в волосах, и он, едва не плача, с недоумением разглядывал себя.

— Что случилось?

Вигга прищурилась. Она и в лучшие времена ненавидела вспоминать.

— Я проиграла в кости? — для неё играть в кости означало проиграть в кости. — Упала в фонтан? — для неё оказаться рядом с фонтаном означало упасть в фонтан. — Ударила верблюда? — для неё…

— Кто ты? — всхлипнул он, нервно скрестив руки на груди.

— Иногда… — Вигга тихонько похлопала его по лицу, — лучше не знать.

Она выбралась из сена и спрыгнула на утрамбованную землю конюшни, испестрённую полосками света — надоедливое солнце уже заглядывало в щели меж досками.

Повезло, что одна штанина всё ещё болталась на щиколотке, но, к несчастью, Вигга поскользнулась, пытаясь сунуть ногу во вторую, и прокатилась по чему-то похожему на конский навоз, хотя с тем же успехом это могло быть и её собственное дерьмо. Какое-то дерьмо, в общем. Какая разница, чьё, если оно в твоих волосах?

— Проклятье, — проворчала она, натягивая сапог. Второй торчал из-под конского корыта, она подошла и окунула туда голову. Холодная вода поцеловала лицо и заструилась по волосам, когда Вигга откинула их назад. По телу прошла приятная дрожь. Из стойла на неё смотрел конь.

— Повежливей! — Вигга брызнула в него водой. — Тебе не говорили, что пялиться неприлично?

Конь заржал и отвернулся, а Вигга его не поняла, но заподозрила, что проиграла спор. Почуяв резкий, даже для конюшни, запах, она понюхала подмышки, где — что и неудивительно — обнаружила источник вони, быстро ополоснулась и направилась к дверям.

Перед ними в полоске света лежали последние жалкие и мятые предметы одежды. Иногда, потрахавшись, Вигга находила свои вещи аккуратно сложенными — что было странно (ведь она помнила, только как бросала их, где попало), но приятно, будто надеваешь новую одежду. К сожалению, этим утром такого не случилось. Она выпятила нижнюю губу, покрутив так и этак утыканную соломой тряпку, пытаясь понять, что это.

— Это не моя жилетка, — пробормотала она. Но других не было, так что она натянула эту. Швы жалобно затрещали, и кожа под её руками грозила порваться.

— Для меня одежда найдётся? — мужик смотрел с сеновала, закрыв яйца руками.

— А я тебе кто? — проворчала Вигга, взявшись за ручки дверей конюшни. — Портной?

— Откуда я знаю, кто ты?

— Не портной. — И распахнула их. — А-ах! — Вигга прикрылась от слепящего солнца и вывалилась наружу, зажмурив один глаз и дико моргая другим.

Канал, что ли? По обе стороны мостовые с толпами людей, мостики через быструю воду. Здания с черепичными крышами и высокими окнами, лавки и дома, а дальше церковь с нарисованными вокруг двери личиками, а потом…

Она низко зарычала, за рёбрами подозрительно заворочалась волчица, и трудно её было за это винить. Вигга протолкалась через толчею и протопала по мосту до какой-то таверны, где за столиками на улице сидели люди.

— Ты чего тут забыл? — рявкнула она.

— Тебя жду. — Барон Рикард теребил нитку, торчавшую из вышитой рубашки, манжеты которой были закатаны до локтей, а пуговицы расстёгнуты до пупка, обнажая плоский живот, бледный, как слоновая кость. — Кто-то должен был проследить, что не устроишь безобразий. Точнее, новых безобразий. Что ты прошлой ночью творила в фонтане… милостивая Спасительница. — Он взял двумя пальцами винный бокал, поводил под носом, знаток ху́ев, с нетерпеливой дрожью облизал губы и пригубил, закрыв глаза.

Не вино. Вигга уловила солоноватый привкус, и волчица жадно пустила слюни. Из тёмных уголков сознания хлынули жаркие и стыдные мысли о хорошем мясе. Барон Рикард, не глядя, придвинул к ней миску тыльной стороной ладони. Там в кровавом соке лежал большой окорок.

— Заказал для тебя.

Рот Вигги тоже наполнился слюной, но удерживала гордость.

— Думаешь, я псина какая? — прорычала она.

— С каких это пор тебя заботит моё мнение? — Рикард изогнул чёрную бровь. — Лучше спросить: считаешь ли ты себя псиной?

Вигга зыркнула на него, но окорок пах соблазнительно, голод нарастал, а гордость сильно поизносилась. Так что она села на стул, схватила окорок и вгрызлась в него зубами. Барон наблюдал с самодовольной ухмылкой, и это у него было самое раздражающее выражение лица.

— Итак, на один вопрос ответ получен, — прошептал он.

— Принести вам… что-нибудь ещё? — над столом наклонилась служанка, глядя на Рикарда огромными, влажными, обожающими глазами. — Что угодно?

— Нет-нет, дорогая. — Барон улыбнулся, наклонившись к ней. — Ты уже и так столько сделала. — Он кончиком языка промокнул платок и стёр два пятнышка крови над её воротником. Когда он к ней прикоснулся, девушка отчаянно вздохнула, и её веки затрепетали.

Вигга зарычала от отвращения с полным ртом почти сырого мяса.

— Прошу, не обращай внимания на мою… спутницу. — Барон вздохнул. — Она такая, какая есть.

— И горжусь этим, — буркнула Вигга, хотя гордиться тут было нечем.

Рикард перевернул свой бокал, облизнул изнутри, аккуратно поставил и бросил рядом пару монет.

— Трудно поверить, что вскоре на таких будет личико нашей маленькой Алекс, — сказал он, поднимаясь из-за стола, и пошёл прочь. Служанка смотрела ему вслед, прижав руки к груди.

Покачав головой, Вигга пошла за ним, на ходу отрывая мясо от кости. Что-то в этой улице сбивало с толку — казалось, она кончалась где-то впереди, у буйства зелени с высокими башнями, такими же, как та, что на вершине Столпа. Но та была очень высоко, а эта, как будто, ниже их, и вокруг столько неба…

— Где это мы? — она выглянула из-за угла таверны и в ужасе отпрянула. За низким ограждением начинался головокружительный обрыв к городу, за которым виднелась стена гавани, а за ней — море, и всё это далеко-далеко внизу. Виггу затошнило, она выронила кость и вцепилась в угол здания.

— На Великом Акведуке, разумеется.

— Не люблю высоту! — она отшатнулась от края, и кто-то едва в неё не врезался.

— Он выдержал гражданские войны, крах империй и вторжение эльфов, — беспечно сказал барон. — Думаю, он выдержит даже твой внушительный вес.

— Не все из нас умеют превращаться в летучих мышей, — огрызнулась Вигга. Она не могла избавиться от воспоминаний о том, как выглядел акведук снизу — какими хрупкими казались арки, какие шаткие домики цеплялись за вершину. Вон те домики.

— Ты не любишь высоту, и не любишь то́лпы, — сказал Рикард. — Честное слово, хуже города для тебя не сыскать. Но не волнуйся, надолго мы не задержимся. В конце концов, наша миссия подходит к завершению! Если только ты не хотела пересмотреть какие-либо пункты протокола в связи с коронацией принцессы Алексии?

Вигга покосилась на него.

— Пункты чего?

— Приму это как решительное «нет», — сказал Рикард, важно вышагивая дальше. Или как назвать такую походку? Вальяжная? Напыщенная? Величавая? Никакой тяжести на пятках, бёдра покачивались — что-то среднее между змеёй и человеком. Хуже всего, что Вигге не осталось выбора, кроме как поступить наоборот и шагать, сутулясь, как сварливый дикарь. Барон ухмыльнулся, словно угадав её мысли:

— Знаешь, оттого что ты топаешь, как бык с больными яйцами, я хуже не выгляжу. На самом деле это лишь подчёркивает мою грацию и утончённость. Так красавцы часто заводят уродливых друзей, чтобы выделяться, как бриллиант в дерьме.

— Не учи меня ходить, — пробурчала Вигга.

— О-о, я не стал бы пытаться тебя изменить, даже если бы думал, что такое возможно. Ты, несомненно, совершенно отвратительна, но никто не поспорил бы, что ты поистине незаурядна.

Вигга нахмурилась.

— Это комплимент? — надо ли радоваться комплименту от того, кого ненавидишь?

— Вроде того. Мы оправданно терпеть друг друга не можем, но… разве мир не стал бы скучнее без тебя? — из торговой лавки вышла элегантная женщина и, едва увидев барона, с томным стоном обмякла у двери. — Взгляни на нас. Парочка чудовищ.

— Говори за себя, — сказала Вигга. — Зверь внутри меня в ошейнике и в наморднике.

— Неужели?

— Ты видишь шерсть? — она вытянула голые руки. Да, пушистые волосы ниже локтей, но не шерсть же.

— В той гостинице возле Святого Города ошейника на тебе не наблюдалось, — заметил барон.

— Меня много дней держали в фургоне. — Вигга брезгливо поморщилась. — Кто меня осудит за то, что я немного размяла ноги?

— На той галере в Адриатике намордника на тебе не было.

— Брат Диас умолял о помощи, и я решила спасти ему жизнь. Я решила. В этом смысл.

— А в монастыре святого Себастьяна?

— Тот Датчанин выпустил своего волка, так что я позволила своей поиграть с ним. — Честно говоря, от этой мысли у Вигги внутри немного ёкнуло. — Знаю, волчица никуда не делась, и никогда не денется, но я решаю, когда стать волчицей. Ни годи с кандалами, ни кардиналы с кнутами, ни ты или Якоб из Торна, и даже не луна, — и она невольно содрогнулась от сладкой мысли о ней, такой полной и серебристой, — и уж точно не волчица. Я решаю. Дальше буду хорошей, не опасной и чистой.

— Чистой? — барон посмотрел на неё, подняв бровь. — У тебя там не навоз в волосах?

Вигга сердито поскребла их, выдернула несколько прядей, попала пальцами в навоз и замахала ими, пытаясь отряхнуть.

— Не снаружи! Можно быть чистым… внутри. — Она ткнула себе в грудь двумя пальцами, возможно, оставив немного навоза на своей жилетке. Или на чьей-то. Но мысль она донесла, ведь волчица убиралась по приказу, покорная, как щенок. — Видишь? Это не волчья грудь, а женская, и, если уж на то пошло, просто потрясающая.

— Правда?

— Да, — сказала она. — Правда.

— Что ж, если ты чиста внутри… — проходившая мимо женщина встретилась взглядом с бароном и зашаталась, словно от удара, а её веки затрепетали. — То поздравляю… — он наклонился к женщине, оскалив зубы, и коснулся языком кончика клыка, не отрывая глаз от её горла…

А потом отстранился и пошёл дальше. Вигга слышала, как он пробормотал себе под нос:

— Хотел бы и я быть чистым.

Прекрасный компромисс

Тронный зал Трои специально проектировали, чтобы он внушал благоговение. По мнению брата Диаса, работало отлично.

Во-первых, расположение. Наверное, трон когда-то стоял в гораздо более просторном зале для приёмов на первом этаже дворца, но какой-то хитрый советник рекомендовал перенести его наверх, как можно выше, на самый верхний этаж Фароса, прямо под Пламя святой Наталии. Величественный вид из огромных окон поразил бы даже самого высокомерного посла. И самый надменный магнат без лишних слов вспомнил бы о головокружительной пропасти, ожидающей тех, кто вызвал недовольство повелителя. Беспощадная лестница устрашала самых выносливых просителей, а их колени по прибытии жаждали только одного — преклониться.

Во-вторых, сокрушительная демонстрация богатства. Взор наперебой ослепляли колонны из многоцветного мрамора, янтарные вазы высотой с человека, гобелены с золотой вышивкой и сокровища, собранные в качестве дани со всего Средиземноморья. А ещё на стенах висело оружие и доспехи, которых хватило бы на целый легион. Тонкие копья из Афри́ка, степные сабли с золотыми рукоятями, топоры дикого севера, мечи упрямого запада — острые напоминания о веках побед Трои над всеми противниками. И даже, на самом почётном месте — шипастые копья, жестокие стрелы и зазубренные кинжалы, от чуждого вида которых невольно бросало в дрожь. Реликвии священных походов против эльфов и свидетельство возможности победы.

Наконец, сам Змеиный престол: величественное сооружение из свернувшихся змей, высеченных из разноцветных полупрозрачных камней, которые так сияли от света из огромных окон, что казалось, будто они извиваются, обнажая клыки. Трон, достойный великана из легенд. От чего, даже по мнению брата Диаса, сама мысль об Алекс на нём казалась слегка нелепой.

И явно никто не осознавал этого сильнее, чем сама будущая императрица. Бледная и встревоженная, она сидела на гораздо меньшем стуле у подножья агатовых ступеней престола во главе полированного стола и нервно грызла ногти.

Слева от неё сидела леди Севе́ра, безупречная хранительница императорских покоев. Справа — Михаил, прославленный герцог Никейский. Рядом с ним натянуто сидел бессмертный кругоносец Якоб из Торна — оазис хмурой седины в пустыне ослепительных красок. Напротив него — брат Диас. Помощник библиотекаря из монастыря, о котором никто в Леоне, не говоря уже о Трое, никогда не слышал. Он поправил кипы бухгалтерских книг, актов и документов, которые принёс с собой — словно только их идеальная параллель краю стола гарантировала успех, — а затем, вознеся тихую молитву святой Беатрисе, кивнул Алекс.

Она, словно актёр за кулисами перед выходом на сцену, расправила плечи, похлопала себя по щекам, вытянула шею, широко улыбнулась и приняла уверенный, спокойный и даже слегка царственный вид.

— Мы готовы, — сказала она.

Мажордом — человек, который выглядел так, словно большую часть жизни провёл, согнувшись — низко поклонился.

— Позвольте объявить представителей… аристократии… Троянской империи! — он, словно краб, отошёл в сторону, а пара стражников в доспехах распахнула огромные двери. — Герцог Костас Францез Дуко Эолийский и Ионийский! — прогремел он, словно возвещал об окончательной победе над эльфами, а не представлял коротышку с огромным лбом. — Хранитель островов Лесбос и Пилос, протектор Пломари, адмирал Пятого имперского флота, рыцарь Розы третьей ступени.

Герцог Костас — которого тронный зал явно поразил не настолько сильно, как брата Диаса — едва заметно кивнул Алекс, насколько позволяли приличия, и прошествовал к стулу, задрав нос.

— Герцогиня Елена Цамплакон Арсенеос Гилланд Фракийская… — пожилая женщина в огромном парике перешагнула через порог, сердито отказываясь от помощи обеспокоенной служанки.

Так и продолжалось: поток громоздких имён, за которым следовал шквал титулов, званий и регалий. Стулья заполнялись с мучительной медлительностью, пока блистательная принцесса Алексия и её четверо слуг не оказались в меньшинстве перед впятеро большей недовольной толпой увешанных драгоценностями аристократов. И брат Диас подумал, что когда всех объявят, настанет уже пора сделать перерыв на обед. А то и на ужин.

— И наконец… — крикнул мажордом.

— О да, — шепнула Алекс, улыбнувшись чуть шире.

— … герцог Аркадий…

— О нет, — выдохнула Алекс, и её улыбка почти совсем стёрлась.

— … старший сын её императорского великолепия императрицы Евдокии, великий адмирал…

— Они знают, кто я. — Аркадий похлопал мажордома по плечу и заговорщически подмигнул. Высокий, стройный, державшийся с ленивой уверенностью, как человек, которому редко приходилось слышать слово «нет». На Алекс он смотрел, прищурив глаза, с улыбкой, совершенно не похожей на презрительные, полные ненависти усмешки его братьев. Брат Диас немедленно стал доверять ему ещё меньше. Их убийственные намерения были очевидны с самого начала. А в какую игру играл Аркадий, ещё только предстояло выяснить.

— Вы, наверное, моя кузина Алексия. — Он щёлкнул каблуками и поклонился гораздо почтительнее большинства других посетителей.

Она зыркнула на него в ответ:

— Я вас разочаровала?

— Меня? Ни капли! — он плюхнулся на стул у края стола, откинулся на задние ножки, водрузив сапог на полированную столешницу, и с ухмылкой окинул взглядом помещение. — Но мне легко угодить, кого ни спроси.

— Скажу от лица всех собравшихся… я уверен… — поднялся герцог, лицо которого почти скрывалось за огромными усами. — Как мы все рады… что дочь Ирины… снова с нами. — Хотя с виду никто особо не радовался, и даже он. — Но прежде чем мы рассмотрим… восхождение вашего высочества на престол, есть некоторые… несправедливости… недовольства… долги… которые необходимо уладить.

— Первая в очереди — это первая в очереди, — твёрдо сказал герцог Михаил, — вне зависимости от вашего или ещё чьего-то недовольства. Она — Алексия Пирогенет! — услышав это имя, Алекс, словно сознавая, что не вполне соответствует ему, выпрямилась ещё горделивее. — Рождённая Ириной в Троянском Фаросе, объявленная единственной законной наследницей Змеиного престола и Патриархом, и Папой. Неужели в империи Востока не осталось больше ни почтения, ни преданности, ни долга?

— Разумеется. Герцог Михаил, — сказала графиня, чья длинная шея и отрывистые фразы напомнили брату Диасу величавую болотную птицу, — но. Это обоюдоострый меч. Режет с обеих сторон. У императрицы есть обязанности. Перед её подданными.

— Обязанность заботы, — прохрипела древняя герцогиня, подслеповато глядя куда-то вправо от Алекс, — обязанность справедливости.

— Правление Евдокии. Было нелёгким для всех…

— Для некоторых тяжелее, чем для прочих, — буркнул Михаил.

— Но мы все, — умиротворяюще сказал граф в парчовой шляпе, — жаждем новой эры стабильности и процветания, и чтобы путь к Змеиному престолу был гладким…

— А не бесконечной юридической волокитой в чаще возражений. — Аркадий подобрал пылинку со своего мундира и растёр двумя пальцами. — Итак, кто первым начнёт брюзжать?

Древняя герцогиня выпятила челюсть, отчего затряслись её подбородки:

— Может… по старшинству?

— Или по размерам владений? — прогремел полный граф.

— Или по количеству титулов? — донеслось от герцога, седые волосы которого торчали из головы во все стороны.

Алекс снова улыбнулась и обратилась к самому дальнему слева:

— Почему бы нам просто не пройти по кругу?

— Хорошо, ваше высочество, — сказал мужчина с огромным лбом. — Я, как вам вероятно известно, герцог Костас Францез Дуко. Моя семья от лица ваших предков веками управляла Эолидой и Ионией. Однако, большую часть этого времени корона содержит на Лесбосе военно-морскую базу. Бесконечно растущие казармы, склады и укрепления не дают моей семье осуществлять права на выпас скота и рыбный промысел…

Пока он монотонно говорил, брат Диас водил пальцем по списку требований, сверялся со своими записями, пролистывал соответствующие бухгалтерские книги до нужных пунктов, и раскладывал документы, словно рыцарь, готовящий доспехи к турниру.

— Позвольте уточнить, — вмешался герцог Михаил. — Вы хотите, чтобы моя племянница платила за честь защищать вас?

— Я прошу справедливой компенсации, не более! Мой управляющий оценил причитающееся моей семье…

Сердце брата Диаса колотилось, как у рыцаря перед битвой. Он никогда не участвовал в судебных поединках с такими именитыми оппонентами, но получил гораздо более важный опыт, когда бросился в море с горящей галеры и выплыл живым. Пусть и в испачканном подряснике. Он ещё раз сжал флакон с кровью святой Беатрисы, а затем поднялся на ватных ногах, не оставляя себе возможности передумать.

— Милорды и миледи! — чуть громче, чем нужно сказал он. — Позвольте вмешаться?

Повисла гнетущая тишина, в которой все взгляды обратились к нему, кроме той древней герцогини, которая смотрела поверх его левого плеча:

— Кто этот… человек? — судя по тому, как она произнесла слово «человек», дама ещё не убедилась, что его можно так называть. — Монах?

— Назначенный Её Святейшеством, — сказала леди Севе́ра, — дабы благополучно доставить её высочество в Трою.

— А-а! — прогремел пухлый граф. — Боевой монах!

— Если честно, скорее… — брат Диас прокашлялся, — библиотекарь.

— Книжный червь? — раздался хохот.

— Неисправимый книжный червь. — Он заискивающе улыбнулся, как делал всегда перед тем, как высказать свои доводы. — Поэтому можете себе представить мою радость, когда милостивая леди Севе́ра предоставила мне доступ к хранилищам вашего удивительного Атенея. — Он ласково положил руку на собранные книги и бумаги. — Я-то думал, в западных монастырях кое-что понимают в архивах, но за последние несколько дней здесь я узнал больше, чем за десять лет монашества!

— Что он говорит? — рявкнул пожилой граф со слуховым рожком. — Что вы говорите?

— Понятия не имею. — Древняя герцогиня в отчаянии откинулась на стуле. — Он просто болтун.

— И не вы первые, кто так считает! — хихикнул брат Диас, раскладывая свои сокровища на полированном столе. — Я сейчас дойду до сути…

— Если… она у вас есть, — буркнул усатый герцог, вызвав новые приступы смеха.

— Данные акты и соответствующие записи в книге учёта владений в герцогстве Иония подтверждают, что эти земли всегда были императорской собственностью, сданной в аренду семье Францез. И, судя по датам на печатях, срок аренды истёк два столетия назад.

— Что? — герцог Костас наморщил свой огромный лоб, хмуро разглядывая документы.

— И, боюсь… не только эти земли. — Брат Диас поморщился, как врач с дурными вестями. — Вы несколько десятилетий занимались выпасом и даже строительством на значительных участках собственности Короны. — Он передвинул по столу четвёртый лист бумаги. — Вот моя оценка вашего долга.

Внушительный лоб герцога сильно бледнел по мере того, как он изучал документ.

— А это точные расчёты?

Брат Диас всплеснул руками.

— Составлено наспех. С лёгкостью могут увеличиться. — Раздался шёпот, стоило ему обмакнуть перо в чернила, аккуратно осушил кончик и вычеркнул первую запись в списке. Но смех прекратился. — Следующий — герцог Евлогий Пафлагонский? — он посмотрел на следующего по очереди — удивительно краснолицего мужчину. — Вы утверждаете, Корона должна вам несколько галер? Боюсь, имеет место неверное толкование первоначального контракта…

Теперь, когда начались судебные баталии, брат Диас не чувствовал страха: великолепие этого места лишь подстёгивало его к новым успехам. Он молниеносно листал страницы, отыскивая перекрёстные ссылки. Принципы здесь были те же, что и в спорах о монастырских правах на пивоварение в Астурии, только суммы гораздо больше: в какой-то момент он приписал Змеиному престолу целый город.

Он уступил требованию о ремонте моста, но ответил счётом на содержание дорог в десять раз больше. Бил скидками и сложным процентом, копался в тонкостях горного права. Графиня с длинной шеей решила, будто поймала его на рыболовстве, но тут же заметно поникла, осознав, как собственные доводы лишают её доли в прибыльных морских путях.

Изменения в балансе сил ощущались почти физически. Алекс на своём позолоченном стуле сидела всё прямее и прямее. Герцог Михаил сменил злобное выражение лица на самодовольное. Неужели даже леди Севе́ра позволила едва заметной улыбке тронуть уголок своего рта? Брат Диас вычёркивал жалобы из списка одну за другой, а солнце достигло апогея и начало клониться к закату. Он не делал перерыва на обед. Ему не нужно было есть. Его питала чистая бюрократия.

Последний из аристократов, некий граф Юлиан, совсем не обрадовался, когда брат Диас объявил его документы подделками, да ещё и скверного качества. Он поставил сжатые кулаки по обе стороны от фальшивок и бросил яростный взгляд:

— Клянусь Богом, если бы не ваша ряса, я бы потребовал сатисфакции на поле боя!

Сильные мира сего часто прибегают к угрозам, когда их раздражают те, кого они считают слабыми. Брата Диаса и раньше так запугивали. Но Спасительница сказала: «Нельзя взрасти без испытаний», и он осознал, насколько вырос с тех пор, как покинул Святой Город. Он видел невообразимое и смотрел в глаза настоящим чудовищам. По сравнению с этим угрозы благоухающих глупцов казались почти смехотворными.

Но смирение — первейшая из Двенадцати Добродетелей, из которой проистекают все остальные, поэтому брат Диас лишь развёл руками:

— Я всего лишь книжник. В единоборстве могу только бумагой порезаться. Если вы настаиваете на поединке…

— То обращайтесь ко мне, — прорычал Якоб из Торна, — и моим спутникам. Когда Её Святейшество сталкивается с проблемой, которую праведным не решить… она посылает нас. Тех, кто помешал герцогу Маркиану, герцогу Константу и герцогу Савве присутствовать на этой встрече. Поверьте мне…

— …вам куда лучше иметь дело с монахом, — закончила Алекс.

Повисла тягостная тишина, во время которой, что примечательно, никто не решился на насилие. Это был первый вклад Якоба в собрание и последний, который потребовался.

— Уверен, всё это вас разочаровало. — Брат Диас улыбнулся, оглядывая собравшихся. — Я всю свою жизнь разочаровываю людей, и могу лишь извиниться, но я всего лишь поскрёб по верхам. Если её высочество пожелает, чтобы я продолжил свою работу в Атенее… могу только представить себе, какие ещё несправедливости, недовольства и долги мне откроются.

Герцог Михаил повернулся к племяннице.

— Желает ли ваше высочество, чтобы брат Диас продолжил работу в Атенее?

Алекс откинулась назад, задумчиво надула губы и медленно постукала ногтем по ручке стула, растягивая напряжение алчных вельмож.

— Я уверен, что те, кто пообещал бы… — предложил брат Диас, — всецело поддержать принцессу… могли бы в дальнейших переговорах рассчитывать на её щедрость и царственную выдержку?

Улыбка Алекс стала чуть искреннее.

— Как раз ими я всегда и славилась.

— Тогда, позвольте, я буду первым! — герцог Костас вскочил на ноги. — Кто принесёт клятву верности нашей будущей императрице!

— А я — вторым! — крикнул герцог Пафлагонский.

— Мне не терпится увидеть ваше высочество на Змеином престоле!

Треть собравшихся встала, чтобы объявить своей госпожой девчонку, которая несколько месяцев назад попрошайничала на улицах Святого Города. Ещё треть что-то бормотали, ёрзали и оценивали риски. Остальные заворчали и нахмурились. Усатый герцог повернулся к краю стола:

— Герцог Аркадий… вам есть что сказать?

— Есть, и вот что. — Старший сын Евдокии сбросил ноги со стола, поднялся, упёр кулаки перед собой и уставился на Змеиный престол. — Нехуй связываться с библиотекарями. — Он расхохотался, а потом вздохнул, вытирая глаза костяшками пальцев. — А теперь мне нужно уладить с её высочеством один вопрос, который, возможно, всё это выставит в ином свете. Обсуждать его лучше без представителей имперской аристократии, и, пожалуйста, нельзя ли на выход из комнаты тратить меньше времени, чем на вход?

На этот счёт Аркадию не стоило беспокоиться. Как на кулачных боях, до ринга участники идут вальяжно, но проигравшие спешат побыстрее ретироваться.

Как только двери закрылись, Аркадий хлопнул по столу, ухмыляясь брату Диасу:

— Кузина, я просто обожаю твоего улыбчивого убийцу! Я-то принял за душегуба рыцаря с лицом, похожим на древнюю наковальню, но этим утром все убийства совершил твой монах! — он пренебрежительно махнул рукой в сторону дверей. — Не обращай внимания на этих болванов, они как шавки — чтобы сплотиться, им нужен вожак. Дворяне поскрипят зубами, но в конце концов… будут довольны, если буду доволен я.

Алекс прищурилась:

— Раньше я немного торговала. В основном продавала. Всегда видно, когда у кого-то на уме уже есть готовая сделка.

— Ну, ты же знаешь, что есть. — Аркадий выглядел немного озадаченно. — Что все мы обязаны идти на компромиссы, и всё такое? Идти навстречу друг другу ради блага империи? В смысле, не я это предложил… — он глянул на герцога Михаила, который вдруг заёрзал, снова посмотрел на Алекс, которая выглядела растерянной, и снова на Михаила. — Ты ей не сказал? — он надул щёки. — Я знаю, ты и мой дядя, но всё это немного неловко.

Алекс внезапно побледнела.

— О чём он говорит?

Брат Диас понял, в какую игру играет Аркадий. Или, может быть, это с самого начала была игра герцога Михаила.

— О браке, — тихо сказал он.

Плечи Алекс снова начали горбиться.

— О браке… с кем?

— Ну, точно не со мной, — буркнул Якоб.

— Алекс, прости меня, — сказал герцог Михаил.

— Я? — пискнула она, уставившись на Аркадия. — И он? И я?

— Что ж, всё это очень мило, но, вижу, тебе ещё много о чём надо подумать. — Аркадий хлопнул по бёдрам и резко встал. — Я с нетерпением жду твоего ответа на моё предложение, наверное? То есть… я мог бы встать на колено… если это поможет? Нет? Нет.

В тот миг, когда стража захлопнула за ним двери, испарились остатки имперского достоинства Алекс.

— Что за хуйня? — прорычала она, поворачиваясь к дяде.

Герцог Михаил выглядел как капитан, ведущий свой корабль в шторм.

— Ваше высочество, умоляю вас, я беспокоился, что если скажу вам, то вы можете отказать…

— О-о, вы так думаете? Да мне стоит вас обезглавить! Могу я его обезглавить?

— Сейчас? — леди Севе́ра спокойно обдумала вопрос. — Я бы не рекомендовала. После вашей коронации? Безусловно.

— Алекс! — заломил руки герцог Михаил. — Взгляни на смысл этого. Одним махом ты превратишь злейшего врага в верного союзника! Без Аркадия твоё положение на троне будет в лучшем случае шатким. Тебе придётся день и ночь сражаться, чтобы сохранить власть. А если он станет твоим супругом, то никто из этих дураков не посмеет тебе перечить. Ты будешь по-настоящему править! Сможешь сделать столько хорошего!

Алекс прижала руку к груди.

— Кажется, меня сейчас стошнит. Леди Севе́ра, скажите ему!

Хранительница императорских покоев помедлила, а потом тихонько положила руку на стол.

— Аркадий не похож на своих братьев. Он вдумчивый, проницательный и эффективный политик… популярный как среди знати, так и среди простолюдинов.

Алекс схватилась за голову.

— Только не говорите, что вы за это!

— А кроме того, есть один деликатный вопрос. Чтобы удержаться на троне, вы должны предложить не только правление, но и династию. Должно быть обещание наследников.

— Наследников? — глаза Алекс ещё сильнее расширились, а голос взвился ещё выше. — Якоб!

Старый рыцарь кисло хмыкнул.

— Твоя постель — это твоё дело…

Она триумфально воскликнула:

— Вот именно!

— Но.

Её лицо вытянулось.

— С военной точки зрения… Аркадий контролирует флот. У него ключи от крепости. У него есть доходы и ресурсы. Вы окружены врагами, ваше высочество. Один этот шаг может превратить вашу слабость в силу.

— Но… — Алекс сгорбилась ещё сильнее и выглядела теперь несчастнее, чем до прихода знати. — Я обещала кардиналу Жижке…

— Это была идея Жижки! — выпалил герцог Михаил. — Ещё прежде, чем я покинул Святой Город!

Брат Диас поморщился. Он-то ждал, что его в кои-то веки похвалят, но теперь, похоже, у всех есть дела поважнее. Алекс беспомощно взглянула на него. Он и сам десять лет своей жизни был обручён с Церковью, поэтому мог только посочувствовать.

Но сочувствие не спасёт императрицу от целесообразного политического брака.

— Что ж… — в сотый раз за этот день он развёл руками. — Это бы решило множество проблем…

Не никто

— Ёбаный Аркадий! — рычала Алекс, расхаживая туда-сюда по спальне, и в любую сторону это было целое путешествие.

Солнышко лежала на кровати. Этим она занималась вдосталь. В конце концов, как часто ей доводилось полежать на кровати, где рождались наследники империи? Или на любой кровати, если уж на то пошло.

— Я видела, как он входил, — сказала она в потолок. — Не показался настолько ужасным.

— Он худший из ёбаной четвёрки!

За эти годы Солнышко сталкивалась с действительно ужасными людьми, но Маркиан, Констант и Савва, каждый по-своему, были в этом списке. Она приподнялась на локтях:

— Что он натворил?

— Попросил выйти за него замуж! — закричала Алекс, сжав кулаки.

— Ох. — Солнышко не знала, что ещё сказать. Алекс от этого явно легче не стало. Она рухнула на край кровати, уткнув лицо в ладони.

Люди такие странные. Если бы Солнышко была человеком, то знала бы нужные слова. Но человеком она не была и нужных слов не знала. Ей очень сильно хотелось глубоко вдохнуть, исчезнуть, на цыпочках выйти и притвориться, что этого разговора никогда не было. Она ведь мастер притворяться, что ничего не было.

Много практики.

Но Якоб всегда говорил: «Жизнь не для лёгких путей». Ему ли не знать, он живёт веками, и всякий раз выбирал сложный путь. Так что Солнышко сделала вдох, но не исчезла, а пододвинулась к Алекс.

— Хочу показать тебе кое-что, — сказала она. Алекс не ответила, так что Солнышко пихнула её плечом. — Сразу полегчает.

Алекс развела пальцы и посмотрела вбок через щёлку.

— Труп Аркадия?

— Не настолько полегчает. — Она взяла Алекс за руку и повела по комнате в часовню. В цветном свете от витражей летали пылинки, а Спасительницу, как обычно, колесовали ненасытные враги Божьи.

— Ведёшь меня помолиться? — спросила Алекс.

— Нет. — Солнышко прижалась к стене, сунула пальцы за лепнину, отыскала отлично спрятанные в труднодоступном месте маленькие защёлки и сжала их.

Часть панели со щелчком откинулась внутрь, открыв квадрат чернильной темноты.

— Потайная дверь? — голос Алекс стал немного писклявым от восторга, на что Солнышко и надеялась. — Такие ведь бывают только в плохих сказках?

— И в паре хороших. — За дверью была лампа. Хитроумное приспособление высекало искру, если опустить стеклянный колпак. Солнышко тут же зажгла её, и фитиль вспыхнул, осветив проход, высотой едва по их росту, а ни одну из них нельзя было назвать высокой.

— Как ты это нашла?

— Мне нынче совсем нечем заняться. — Солнышко прошла в дверь, увлекая Алекс за собой. — Так что я почувствовала сквозняк и пошла на него. — Проход изгибался влево по форме башни и был таким узким, что даже не очень-то широкой в плечах Алекс пришлось сжаться, чтобы проскользнуть внутрь, уклоняясь от паутины. — В таком месте, да без потайных ходов… Было бы обидно, если б не нашлось парочки.

Отблески дневного света коснулись камней, и они вышли в сводчатую комнатёнку с пыльной скамьёй под узким окном.

— Убежище, — сказала Солнышко. — На случай, если императрице надо быстренько смыться.

— Как раз то, что нужно. — Алекс уставилась на узкую винтовую лестницу. — Куда она ведёт?

— Вниз — в гостевые покои, на кухню и в кладовые. Наверх — в тронный зал. Вид оттуда отличный.

Алекс плюхнулась на скамейку.

— Взбираться сил нет. — Она прислонилась спиной к стене и поджала босые ноги, подтянув колени к груди.

— Мне предложения никогда не делали, — медленно проговорила Солнышко, — Но наверняка же тут главное отличие от, например, тарана галеры… в том, что можно сказать «нет»?

— В этом случае, похоже, никто так не считает.

И снова Солнышко не нашлась, что сказать.

— Ох.

Алекс несчастно смотрела вдаль через окно, и лёгкий ветерок трепал её волосы.

— Герцог Михаил говорит, что так я одним махом могу превратить злейшего врага в верного союзника.

— Союзники — это хорошо, — сказала Солнышко.

— Леди Севе́ра говорит, что обещание наследников принесёт стабильность.

— Всем нравится… стабильность.

— Якоб говорит, что это здраво с военной точки зрения. Что у Аркадия есть флот, и он неделями может морить нас голодом.

— Якоб забыл больше военной хрени, чем я когда-либо узнаю. Но я как-то раз голодала и теперь никому не советую.

— А ещё брат Диас говорит, что это решит множество проблем.

— Верно.

— Он много извинялся. Как и всегда. Но извинения никогда ничего не меняют.

— Причин много. — Солнышко чувствовала, что Алекс ждёт, когда она перечислит аргументы против брака с Аркадием, но это было не её дело. Тогда Алекс заговорила сама:

— Как ты могла заметить… я не из тех, кто выходит замуж.

— Вряд ли у императрицы есть выбор.

— Начинаю думать, что у императрицы выбора меньше, чем у воровки.

— Зато одежда лучше.

Алекс повернулась к окну, на её лице заходили желваки.

— Вряд ли сейчас подходящий момент для шуток.

— Тогда будь серьёзной.

— Что?

— Самое время. — Солнышко пожала плечами. — Ты же императрица Алексия Пирогенет, рождённая под пламенем!

Алекс сидела, свернувшись в этой маленькой нише, больше похожая на узницу, отчаянно жаждущую почувствовать ветер свободы, чем на наследницу империи.

— Нет, — тихо сказала она. — Я не императрица.

— Пока нет, но станешь. Ты же принцесса Алексия…

— Нет! — Алекс зажмурилась и крепко обхватила колени. — Нихуя подобного!

Солнышко удивлённо моргнула.

— Что ты…

— Моя мать продавала сыр! — выпалила Алекс так сердито, что Солнышко отшатнулась. — Она совсем не была наследницей никакого ебучего престола, если только не считать табуретку, на которой доила коров!

Солнышко снова моргнула.

— Моя мать продавала сыр, а потом умерла, потому что так случается с людьми. — Весь гнев из Алекс уже вытек, она снова поникла, повернулась к окну, и свет теперь падал на одну сторону её лица. — Мой отец рыл канавы, и, когда мне было семь лет, взял меня на особую поездку в Святой Город. Когда мы туда приехали, он сказал, что не может содержать меня, и продал Гэл Мошне, в воровки, и вот… вот там я её и встретила.

— Встретила… — Солнышко сомневалась, что хочет задавать этот вопрос. Сомневалась, что хочет услышать ответ. — Кого?

— Алексию, — сказала Алекс.

Солнышко снова моргнула.

— Ох.

— И она показала мне монету. — Алекс достала свою монетку на цепочке. Грубо обрезанный полумесяц из блестящей меди. — Показала родимое пятно, и сказала, кто она. Я ей не поверила. Кто в такое поверит? Змеиный престол, что за херня! — она нахмурилась и поковыряла ноготь на ноге. — Но я видела, что она в это верит, и так ей завидовала. Ведь она считала себя кем-то. А я знала, что я — никто.

Солнышко опять моргнула. Снова сказала: «Ох». Это уже входило в привычку, и совсем не полезную.

— А потом пришла Долгая Оспа, и ей не повезло, и… она умерла, потому что так случается с людьми. — Алекс, или как там её, заплакала. — И я украла монету, потому что я воровка. Согнула кусок проволоки по форме её родимого пятна и прижгла себе за ухом… и это украла, потому что я — кусок дерьма… Даже имя её украла, потому что… я просто хотела быть… не никем.

Солнышко постояла, глядя на неё.

— Но… разве оракулы не…

— Да они только держали меня за руку и несли ебанину! Про башни, эльфов и огонь. Бок решала, что это значит. Бок и мой дядя, который мне даже не дядя! Думаю… они хотели, чтобы всё это оказалось правдой. И что мне было делать? Сказать герцогу и кардиналу, что они всё поняли неправильно?

Солнышко даже охнуть на этот раз не смогла, и в этой потайной комнате, за толстыми стенами маяка повисла гробовая тишина.

— Мы можем уйти. — Алекс села прямо и схватила Солнышко за руку. — Мне здесь не место. Мы уже так далеко забрались, почему бы не отправиться ещё дальше? Туда, где нам самое место? — она выглядела такой несчастной, отчаявшейся и дикой. Солнышку очень хотелось бы обнять её и сказать, что всё будет хорошо. Но она знала, что не будет. И понимала, что нужно сделать. Ради всех.

Ради всех, кроме неё самой.

Она заставила себя встать прямо. Чтобы лицо не выказывало никаких чувств. Это было нетрудно. Она годами не выказывала никаких чувств.

— А где, по-твоему, моё место? — спросила она.

Алекс вздрогнула, как от пощёчины. Солнышко гадала, кого из них сильнее ранили её слова. Но она их сказала. Чтобы Алекс самой не пришлось.

— У тебя появилась возможность сделать что-то хорошее. Не разбрасывайся ей. Не так-то много хорошего вокруг. Ты же хотела быть не никем? — ей бы хотелось и дальше держать Алекс за руку. Крепко сжать её. Вместо этого она её похлопала. Вяло, по-дружески похлопала и отпустила. — Ну, теперь ты кто-то.

Алекс уставилась на неё.

— Мы всё равно могли бы…

— Вряд ли. Мы всегда знали… это не навсегда. — Хотя, по правде говоря, до сих пор Солнышко не давала себе задуматься и теперь впервые это осознала. — Как только тебя коронуют, Папское связывание отправит меня обратно в Святой Город. За новым поручением.

Алекс снова дёрнулась к ней.

— Но ты единственное…

Солнышко шагнула назад.

— Найдёшь что-нибудь ещё. Ты же принцесса. А я — эльфийка. Похоже на плохой анекдот. Это он и есть.

Тишина. В темноте. Они вдвоём, так близко, но так невероятно далеко.

А потом Алекс поднялась. Встала очень прямо, как учил её барон Рикард.

— Ты права. — Расправила платье спереди. — Я не могу себе позволить… быть и дальше глупой. — И она прошла мимо Солнышка, назад к покоям императрицы.

— Алекс!

Она развернулась, в уголках глаз мелькнул отблеск надежды.

— Возьми. — Солнышко протянула лампу. — Я вижу и без неё.

Якоб стоял в луче света от окна, склонив голову и сложив руки, словно какой-то старый святой на картине перед мученической смертью.

Солнышко чуть шире приоткрыла дверцу и боком проскользнула, а затем, чтобы не показаться грубой, наступила на покоробленную половицу, которая наверняка должна была скрипнуть.

Якоб поморщился, оглянувшись через плечо, и его шея громко щёлкнула.

— Солнышко? Это ты?

Она выдохнула и села на кровать, повесив голову.

— А сколько ты знаешь невидимых эльфов?

— Это мог быть Дух Святой, — пробурчал он, медленно поднимаясь.

— Зачем ему тебя навещать?

Якоб прищурился, глядя на открытую панель на стене и на щёлочку темноты по её краям.

— У меня тут тайный ход?

— В таких местах они повсюду. Чем занимаешься?

Якоб вздохнул, словно обдумывая ложь, а потом сдался.

— Молюсь.

— Думала, ты в Бога больше не веришь.

— Может, надеялся… что он всё ещё в меня верит. — Он поморщился, опускаясь на кровать рядом с ней, а в конце уже не выдержал и просто упал — и они вместе с каркасом издали жалобный стон.

— У Алекс кровать получше.

— Ну, она принцесса, а я убийца.

Тишина тянулась. Якоб не очень-то любил болтать, зато по части тишины был мастер.

Солнышко медленно вздохнула.

— Думаю, она выйдет за Аркадия.

Якоб тоже медленно вздохнул.

— Думаю, в итоге так будет лучше.

— Лучше для кого? — шепнула Солнышко. Ей хотелось заплакать, но она не знала, как. Вместо этого она наклонилась вбок и упала на колени Якоба, прижав руки к груди. Через миг он обнял её.

Нежность — это последнее, что можно было ожидать от старого рыцаря, но для человека, который всю жизнь убивал эльфов, он на удивление хорошо обнимал эльфийку.

— Я просто хотела… чего-то, — сказала она. — Для себя.

— И никто не заслуживает этого больше.

— Но мне этого не получить.

И снова тишина. Где-то вдалеке, за окном, кружили и кричали птицы.

— В молодости, — сказал Якоб, — я думал, что работаю для чего-то важного. Строю на века. Нечто идеальное. Мир. Себя. — Он мягко пошевелил под ней одной ногой, затем другой. — Доживёшь до моих лет, и поймёшь: ничто не длится вечно. Ни любовь, ни ненависть, ни война, ни мир. Если что-то не закончилось… значит, ты ждала недостаточно долго.

Солнышко шмыгнула носом.

— Это должно утешить?

— Это должно быть правдой. У тебя было что-то. Вот и порадуйся. — Якоб издал долгий, болезненный вздох. — А потом отпусти.

Меч и книга

Базилика Ангельского Посещения почти не изменилась с прошлого визита Якоба.

Глубокая тишина, в недрах которой каждый шаг, слово или шёпот порождали волны эха. Горько-сладкий запах мастики и старого ладана. Бесконечные ряды скамей на тысячи прихожан, за века отполированные благочестивыми задницами до тёмного блеска. Монахини в багровых рясах с горящими лучинами кланялись над лесами свечей, торчавших из гор старого расплавленного воска. Над алтарём на огромном колесе из стали и золота висела звезда из сотни копий. Из копий блаженных героев Первого священного похода, которые сражались, побеждали и терпели поражение ещё до рождения Якоба. А в центре — пять стеклянных сосудов с перьями ангела в солевом растворе — реликвии ангельского посещения, после которого святой Адриан заложил краеугольный камень базилики, запечатанный глубоко под алтарём. И сейчас над ним стоял Патриарх с целой армией священников в позолоченных облачениях, усыпанных тёмными блестящими драгоценностями, которые готовились разом провести императорскую коронацию и королевскую свадьбу.

Стены почти скрывались под акрами икон, жавшихся рама к раме от мозаичного пола до тёмного купола. Одни маленькие, с ладонь Якоба. Другие огромные, с амбарную дверь. Одни в серебряных или золотых окладах, а другие — в грубых деревянных рамах, отполированных за века прикосновениями верующих. Тысячи и тысячи святых, ангелы в виде крылатых людей, и ангелы в абстрактных образах: круги глаз, спирали крыльев, лучи огня, за́росли цепких пальцев.

Один образ привлёк внимание Якоба: нарисованный не как святой с набожно воздетыми к небу очами, но покрытый шрамами и с едва заметной улыбкой. Словно вместо размышлений о добродетелях он придумал шутку и старался не рассмеяться.

— Святой Стефан? — спросил брат Диас.

— Великий защитник. Покровитель воинов. — Якоб отдёрнул руку, заметив, что едва не коснулся пальцем рамы. — Я такую икону носил много лет. Прикрутил к обратной стороне щита. Просто мазня, далеко не такая изящная, как эта.

— И что с ней стало?

— Похоронил с другом. — Якоб поморщился. Он привык к приступам боли, но этот оказался поистине острым. — А может, с врагом.

— Чьи это могилы? — спросил брат Диас, кивнув на усыпальницу рядом с ними, с кафедрой, надписями и рядами обветшалых гробниц.

— Героев Трои, отдавших жизни на защите города во Втором священном походе. Это, должно быть, Вильгельм Рыжий. — Якоб посмотрел на статую злобно вытаращившегося идеального воина. — Вряд ли скульптор хотя бы встречал его. Ни за что не догадаешься, что у него была одна нога короче другой, и самый кривой нос в Европе. И взгляни на него теперь. Навечно молодой. Навечно прославленный.

Брат Диас кивнул на пару пустых каменных саркофагов, всё ещё ожидающих своего груза костей:

— Может быть, когда-нибудь и тебе найдётся место рядом с ним.

Якоб фыркнул.

— Боже упаси.

— Тогда на что ты надеешься?

— Тихо умереть во сне, не оставив ни следа.

— Ты? — брат Диас явно сильно изумился. — Твою жизнь, несомненно, стоит прославить! Сколько священных походов ты прошёл?

Якоб настолько глубоко вздохнул, что заныли все старые раны на груди, и каждая со своей печальной историей неудач, ошибок и сожалений.

— Два против эльфов. Один против ливонских язычников. Один против бургундских саримитов. Один против Скептиков в Баварии, хотя там почти не сражались, просто убивали. Затем поход Папы Иннокентии Четвёртой против последователей Пяти Уроков. — Он фыркнул, и это отдалось болью в глубине живота. — До Афри́ка мы даже не добрались. Остановились в Сицилии пополнить запасы, и оказалось гораздо проще разграбить Мессину. Вернулись домой безо всякого искупления.

— И всё же, — сказал брат Диас. — Ты святой воин, исполняешь личные приказы Папы!

— Она пока не очень хорошо разбирается в людях.

— Я своими глазами видел, как ты по меньшей мере четыре раза рисковал всем ради защиты принцессы Алексии!

— Брат Диас, тот, кто не может умереть, не рискует.

— Но ты сражался в великих битвах, одерживал великие победы, страдал от ужасных ран…

— Свои величайшие битвы я вёл против себя, и во всех потерпел поражение. И страдал гораздо меньше, чем заслуживаю.

Брат Диас посмотрел на статую Вильгельма Рыжего, сердито смотревшего куда-то вдаль.

— Поэтому ты всегда ищешь больше?

— Чего именно?

— Страданий. Ты полагаешь, что спасение тебе недоступно? — брат Диас указал на гулкую тьму над ними. — Об этом судить Богу.

— Того, кто не может умереть, нельзя судить.

— У того, кто не может умереть, не кончится время на искупление. Выдвинуть собственное обвинение, вынести вердикт, объявить себе приговор… — брат Диас тихонько покачал головой. — Это попахивает высокомерием, Якоб из Торна. Это попахивает гордыней.

— Наконец-то ты заглянул мне в сердце, брат Диас. Ты мудрее, чем я думал.

— Легко быть мудрым в отношении чужой жизни и чужого выбора.

— Но мало кому удаётся. Признаюсь, когда мы впервые встретились, я не возлагал на тебя больших надежд.

— Ну, я был мягок, наивен и поглощён собой. Вряд ли всё сильно поменялось…

— Думаю, поменялось. — Якобу всегда был скуп на похвалу. В юности — потому что жаждал загрести всю славу только себе, как дракон — золото. В старости — от страха, что его одобрение приведёт к разрушению. Но иногда верное слово может подтолкнуть жизнь к свету, а изменённая жизнь — это изменённый мир. Возможно, понемногу. Но к лучшему.

— Всю свою долгую жизнь… — начал он, — я был человеком меча. Судил о людях по железу, которое видел в них. По их храбрости. По их доблести. Пытался исцелиться от этого, но в моём возрасте привычки трудно сломать.

— Поверь, я научился уважать меч, — сказал брат Диас. — Меч может прорубиться сквозь опасности и защитить праведных. Как меч святого Стефана. Как на моих глазах делал твой меч.

— По хорошим дням мне нравится так думать. Но на самом деле человек меча может лишь обеспечить возможность для тех, кто лучше него. Расчистить место, где люди Книги построят что-то стоящее. — Он отвернулся от гробниц и кивнул брату Диасу. — Лучше их прославить. Ты произвёл на меня большое впечатление, тогда, в тронном зале.

Брат Диас удивлённо посмотрел на него.

— Признаюсь, я был… не в своей стихии большую часть нашего путешествия. Наверное, тогда ты впервые увидел меня на моём поле боя.

— Если так ты сражаешься, то возможно это тебе достанется роскошная гробница.

— Или мне. — Вальяжно подошла Батиста, с ухмылкой глядя на статую Вильгельма Рыжего. — Здесь не помешает скульптура с капелькой очарования, как думаете?

— А надпись будет гласить…? — Бальтазар вальяжно подошёл следом за ней. Эти двое были как кошка с собакой. Вечно цапались, но продолжали нюхать друг другу задницы. — Несостоявшаяся помощница цирюльника, провалившаяся девчонка мясника, неудачная ученица портнихи, нескладная натурщица?

Батиста вскинула голову:

— Да будет тебе известно, я была потрясающей натурщицей.

— Наверное, потому и продержалась целую неделю, — усмехнулся Бальтазар. — Чтобы заслужить большу́ю статую, придётся высовываться.

Между ними высунула лицо Вигга:

— Всем было бы проще, если бы вы уже потрахались.

— Фу, — сказал Бальтазар, скривив губу от отвращения.

— Или один убил другого.

— Хм-м, — сказала Батиста, задумчиво подняв бровь.

Вигга влезла между ними:

— И тогда гробница достанется мне!

Брат Диас нервно глянул на полк священников у алтаря:

— Не знаю, как Патриарх отнесётся к статуе языческого оборотня в своей базилике.

Вигга поникла:

— Ты прав. — И тут же оживилась: — А что если я обращусь? В конце концов, что для меня сделал Один?

— Что сделал Один для кого-то, помимо самого Одина? — протянул барон Рикард, развалившийся на скамье поблизости.

— Мне надо пройти обряд омовения! — Вигга хлопнула тяжёлой рукой по плечу Якоба, заставив вздрогнуть. — Ой. Думала, у тебя другое плечо болит.

— У меня оба болят, — проворчал Якоб, щёлкнув ими. — И обряд над тобой уже проводили.

— Да?

— Дважды. Первый раз Папа Пий, пытаясь изгнать волчицу.

— Та старуха с ванной? — Вигга наморщила нос. — Я-то думала, ей не нравился мой запах.

— Разумное предположение, — шепнул Бальтазар.

— Я ещё удивлялась, что это они не драят меня лучше…

— А потом в Кёльне, — сказал Якоб, — с паломниками, помнишь? Ты увидела очередь и захотела получить то же, что они.

— Думала, там раздают хлеб. Но это объясняет, зачем они потом окунали нас в реку… — Вигга моргнула. — И почему хлеб был крошечным и невкусным.

— То было тело нашей Спасительницы, — сказал брат Диас.

— Нет-нет, просто какая-то булочка. — Вигга нахмурилась. — Погоди-ка… так я, значит, среди Спасённых?

Якоб тяжело вздохнул:

— Ни в коем случае.

— А вот и она… — прошептал брат Диас. С блуждающей улыбкой на лице, словно гордый отец на входящую невесту, он смотрел, как принцесса Алексия скользит по проходу.

— Её можно даже принять за принцессу, — если не гордо, то хотя бы не презрительно сказал Бальтазар.

— Наша девочка… — Батиста смахнула фальшивую слезу из уголка глаза. — Совсем взрослая…

Она шла на коронацию в платье с золотой вышивкой «Наша Спасительница». Отороченный мехом шлейф несли четыре горничные. Сверкали драгоценности, когда она ступала через лучи света. За ней шествовала свита, подобающая императрице, в сопровождении герцога Михаила и леди Севе́ры. И пускай Алекс была намного ниже их ростом, но они её совершенно не затмевали.

— Так-так, ваше высочество! — барон Рикард при её приближении низко поклонился. Четыре горничные заворожённо следили за ним, словно кошки за тележкой мясника. — Или даже осмелюсь сказать, ваше великолепие? Похоже, вы всё-таки проявили внимание к моим урокам хороших манер.

— Решила, стоит приложить дополнительные усилия. — Алекс кивнула на сопровождающих. — А точнее, им стоит, скажем честно. Не каждый день девушку коронуют как императрицу Востока и выдают замуж за злейшего врага, не так ли?

Герцог Михаил наклонился к ней:

— К слову о замужестве, ваше высочество…

Алекс поморщилась:

— Это обязательно?

— Хочу… попросить… об одолжении. — Он, сглотнув, вытянул руку, и леди Севе́ра улыбнулась и нежно вложила свою руку в его ладонь. — Вы знаете, что леди Севе́ра и я уже много лет были добрыми друзьями.

Алекс уставилась на их руки.

— Угу…

— С тех пор, как его светлость вернулся в Трою, — сказала леди Севе́ра, — стало ясно, что мы всегда были… намного больше, чем просто друзья.

— Чёрт возьми, — шепнул Бальтазар.

— Говорила же, — шепнула Батиста.

— Я попросил леди Севе́ру выйти за меня замуж! — выпалил герцог Михаил.

— И для меня было честью принять предложение, — сказала леди Севе́ра, — С одобрения вашего высочества, разумеется.

После короткой паузы Алекс глубоко вздохнула:

— Не могу же я прибрать всё супружеское счастье только для себя.

— Вы сделали меня счастливейшим человеком Европы! — герцог Михаил лучезарно улыбнулся Севе́ре, а затем и всем остальным. — От имени принцессы Алексии. От себя и моей будущей жены. От имени каждого гражданина Трои… — он обеими руками схватил ладонь Якоба и по-братски пожал. — Спасибо вам за всё, что вы сделали.

— Мы лишь выполнили поручение Её Святейшества, — проворчал Якоб, который ничему не радовался, и меньше всего — признательности.

— Но какой труд! Вы всегда будете здесь желанными гостями. Все вы. — Якоб сильно сомневался, но ложь оценил. — Корабль зафрахтован и ждёт вас на пристани. — Герцог хлопнул брата Диаса по плечу, последний раз потряс руку Якоба и отпустил. — Надеюсь, обратный путь в Святой Город будет… немного спокойнее.

— Никогда не стоит на это рассчитывать, — сказала Батиста.

Глаза Алекс расширились:

— Вы уезжаете?

— Как только корона коснётся вашей головы, — сказал Якоб, — согласно условиям связывания Её Святейшества, нам придётся уехать.

— Хотим мы того, — кисло вставил Бальтазар, — или нет.

— Я надеялась… — Алекс заговорила тише. — Что Солнышко… будет здесь…

— Думаю, она здесь, — сказал Якоб. — Но показываться ей не стоит.

— По-твоему, эльфов только в Святом Городе не любят? — Батиста фыркнула. — Здесь на Пасху заключённым приклеивают фальшивые уши и гоняются за ними по улицам.

— Ясно. — Алекс сглотнула. — Тогда… скажите ей… что мне жаль.

Якоб кивнул:

— Она знает.

— Я знала, что в итоге придётся попрощаться. — Алекс посмотрела на каждого по очереди. — Просто никогда не думала… брат Диас, может, перед началом службы… дадите своё благословение?

— Я? — монах оглянулся в сторону нефа, на Патриарха в блестящем от золота облачении, а потом на свою скромную рясу. — Тут по меньшей мере нужен епископ…

— Разве сама Спасительница не была простой пастушкой?

Брат Диас ухмыльнулся:

— Я буду скучать по нашим богословским спорам.

Пока монах шёл к кафедре перед гробницами, Якоб вспоминал Второй священный поход. Благословение перед последней вылазкой. Битву, отбросившую эльфов. Битву, с которой столько не вернулось. Рыцарей, стоявших плечом к плечу на коленях. Патриарха Косму, громоподобным голосом призывавшего гнев ангелов на врагов Божьих.

Брат Диас был проповедником иного склада. Он нежно возложил руки на кафедру и провёл по краям любящими пальцами, пока его паства выстраивалась перед ним полумесяцем.

— Я никогда не хотел быть священником, — начал он. — Попал туда случайно…

— Хером вперёд, — вставила Вигга.

— Ну. — Монах стыдливо ухмыльнулся. — Не так уж ты неправа. Но, как говорят, на суетных путях встретишься с Богом. Так вышло и со мной. Признаюсь, я не просил этого задания. И точно не просил таких спутников.

— Все мы получаем тех, кого заслуживаем, — пробормотал Якоб.

— Мы пошли извилистой дорожкой, со множеством… тупиков. Были времена, когда я думал, что мы никогда не доберёмся до Трои. Всю дорогу наша выдержка подвергалась испытаниям. Все помнят гостиницу.

— Хотела бы я забыть, — сказала Батиста.

— И вероломство епископа Аполлонии.

— Одна из самых вероломных епископов на моей памяти, — проворчал барон Рикард, — а там жёсткая конкуренция.

— Дом иллюзиониста и говорящие головы.

Вигга рассмеялась.

— Как они жутко протекали.

— А потом битва на море.

— До сих пор чую краболюдей, — прошептала Алекс.

— И чумная яма под монастырём святого Себастьяна.

— Славные деньки, — отстранённо улыбнулся Бальтазар, — славные.

— Но на каждом шаге мы каким-то образом побеждали. Бывало, мы сражались друг с другом. — Бальтазар и Батиста переглянулись. — Но в итоге мы сражались друг за друга. И Алекс… ваше высочество… Я видел, как вы учились. Видел, как вы росли. Из девушки, которую когда-то называли похожей на хорька. В женщину, готовую управлять империей.

Алекс пожала плечами:

— Признаю, я всё ещё немного хорьковата.

— Хорошей императрице зубки не помешают, — сказала Вигга.

— Да благословят ваше правление Бог, святые и Спасительница, — и брат Диас осенил себя круговым знамением, — как в итоге они благословили наше путешествие. Когда мы отправлялись, я всех вас считал чудовищами. Пожалуй, я понял, что вы — просто люди. Да, вы шайка дьяволов, но на этот раз вершили дело Божье. — Он улыбнулся, кивнул и сошёл с кафедры.

Бальтазар смотрел, проницательно поджав губы, словно знаток на бутылку. Затем наклонился:

— А ведь он не так уж и плох, да?

— В целом… — прошептал Якоб, — намного лучше, чем ожидалось.

Сложно соответствовать

Вигге было до одури скучно.

Бесконечные пения, молитвы и болтовня занудных старикашек. Всякое желание спастись быстро угасало, и она думала, что всё-таки гораздо лучше быть язычницей. По крайней мере, когда язычники молятся, всё заканчивается до того, как захочется поссать.

Какой-то хрен с большущей бородой так долго бубнил о засевании поля, словно они короновали плуг. А когда он наконец заткнулся, и Вигга с облегчением вздохнула, поднялся какой-то другой хрен, с ещё бо́льшей бородой, и рассказал историю про рыбу.

— Какого чёрта тут происходит? — пробормотала она, ёрзая на сидении. — Мы коронуем рыбу?

— Это не совсем о рыбе, — прошептал брат Диас. — Это о милосердии.

— Так почему бы так и не сказать? — озадаченно спросила Вигга. Она не особо жаловала Одина, Фрейю, Фрейра и остальных, они ей не помогали, но, по крайней мере, их она понимала. Такие же мелочные, похотливые и жадные, как и обычные люди, если не больше. В конце концов, какой смысл быть богом, если ты не больше? А Спасительнице так сложно соответствовать. Вигга смотрела на её витражный образ, с растянутыми над колесом руками, словно она с нетерпением ждала своей участи. Все эти добродетели, жертвенность и терпение. Вигга никогда ничего не могла терпеть. Даже до укуса.

А вот Якоб чертовски терпеливый. Только и делает, что терпит. Глянь-ка на него, сидит рядом на скамье, зубы стиснул, весь в шрамах, терпит. Не пьёт, не врёт, не ебётся. Насколько Вигга знала, он не давал клятвы не веселиться, но с тем же успехом мог и дать. Зачем жить вечно, если не собираешься жить?

За ним развалился барон Рикард, раскинув руки по спинке скамьи, словно это диван в борделе. Рядом дама то и дело на него поглядывала и дышала так, будто пробежала милю, и потела не меньше, обмахивалась рукой и только что прямо не просила укусить её. Вигга не понимала, как кого-то может привлекать этот ухмыляющийся труп (и это она, которая под настроение хотела практически любого мужика), но лемминги ведь любят утёсы, да?

Она снова поёрзала. Её задница не была создана, чтобы греть скамейки.

— Ёбаные яйца Одина, как же скучно. Или погоди-ка, если я проходила обряд омовения… то надо «сиськи Спасителевы»? Можно так говорить?

Брат Диас потёр виски:

— Желательно не в базилике.

Алекс теперь сидела на какой-то табуретке, а позади неё стоял и монотонно бормотал священник с самой большущей бородой. Подошли две из девушек и накинули на плечи Алекс пурпурную мантию, а остальные две закрепили её большой квадратной золотой брошью. Леди Севе́ра вложила сноп пшеницы в левую руку Алекс, а герцог Михаил вложил в правую позолоченное копьё. Остриё задрожало, и Вигга понадеялась, что сейчас Патриарху выколют глаз — хоть какое-то развлечение. Но не повезло.

Сплошная чушь, но, глядя на восторженные лица зрителей, Вигге показалось, что она всё-таки уловила в этом какой-то смысл. Да, на первый взгляд, немного глупо выбирать себе в правители семнадцатилетнюю девчонку — которая и копьё-то едва держит — только из-за того, в какой комнате та родилась. Но заверни глупость в блестящую помпезность, нагороди торжественных ритуалов, и можно будет принять её за блестящий, возвышенный смысл.

— Что трудно создать, — пробормотала она себе под нос, — то трудно сломать.

Патриарх вылил на голову Алекс масло из золотой ложки. Затем взял корону у мальчика с подушкой, поднял обеими руками и начал опускать — так медленно, медленно, растягивая момент. Драгоценности мерцали и мигали в чернильной тьме, медленно, медленно.

— Да брось ты на неё и дай мне поссать! — прошипела Вигга. Было так тихо, что услышали, наверное, и на задних рядах.

Она почувствовала перемену, как только Патриарх возложил золотую тяжесть на голову Алекс. То неугомонное тянущее чувство в животе, которое тащило её всю дорогу до Трои, теперь повлекло обратно к морю.

— Ну, вот и всё. — Бальтазар потёр живот, и Вигга поняла: он тоже это чувствует.

— Вот и всё, — закрыл глаза барон Рикард. Они все почувствовали.

Четверо вельмож наклонились, и Вигга поняла, что Алекс сидела на золотом щите. Теперь они подняли её на плечи, выставив напоказ толпе, словно товар на аукционе. Все встали со скамеек и с громким шелестом опустились на колени, а Вигга порадовалась возможности размять ноги. Алекс покачивалась под всей этой короной, стреляя глазами вверх, словно боялась, что та свалится, и она выронит копьё и пшеницу, жонглируя всем этим чёртовым добром по всему нефу. Но корона осталась на месте, девушки запели, и зазвонили колокола. Вигга рассмеялась, поскольку любила колокола с первого раза, как услышала — в том набеге Олаф разбил один из них. А от звона такого множества, наполнившего всё это огромное пространство, Вигга задумалась, что быть спасённой ей всё-таки нравится больше, чем язычницей. Она никогда не умела придерживаться своего выбора. Даже до укуса.

— Нам пора. — Якоб поднялся, болезненно закряхтев, и повёл их на выход. Вигга в последний раз оглянулась на Алекс, на улыбавшихся ей герцога Михаила и леди Севе́ру, и подумала, чем всё это обернётся. Но этого ей увидеть не суждено. Часовня святой Целесообразности — как труповозка, и не только из-за запаха. Во время катастроф ей рады, но, когда опасность миновала, никому она у порога не нужна.

Колокола ещё звонили, когда они вышли из огромных дверей, миновали множество стражников и оказались на пёстром дневном свету.

— Жаль, нельзя остаться на свадьбу. — Вигга свернула с дороги, стащила штаны и присела в кустах. — Хотя эта публика и там скукоту устроит.

— Ты что? — Бальтазар закатил глаза. — Здесь?

— Ну, я могла и там, но никто бы «спасибо» не сказал, если б я на скамью напрудила.

— Она права, — сказала Батиста.

— Почему… когда по-настоящему приспичит… иногда так трудно начать? — Вигга хмыкнула, наконец справившись, и постаралась держать бёдра под нужным углом, чтобы в очередной раз не зассать штаны. Благодаря колоколам, унявшемуся связыванию и простому опорожнению мочевого пузыря, она наконец-то наслаждалась, но остальные что-то хмурились. Не удивительно для Якоба, но Батиста обычно могла поулыбаться, и даже барон Рикард выглядел не таким самодовольным, как всегда.

— Жопа Фрейи, — буркнула Вигга, отряхивая капли, а потом подтёрлась ближайшим листом. — Ну и кислые у вас рожи.

— Мы снова отправляемся в Святой Город, — огрызнулся Бальтазар. — Возвращаемся в неволю, к обидам и презрению. Возвращаемся в рабство.

— А-а. — Вигга нахмурилась. — А я и забыла.

Злые друзья

Алекс стояла, глядя в пустоту, а вокруг неё сновали горничные. Казалось, она целый день простояла неподвижно, а вокруг неё всё сновали люди. Что-то лепетали ей, около неё, через неё. Катали её, словно гипсовую статую Спасительницы на праздник. Одевали и раздевали, словно манекен у портнихи. Нахлобучивали разные головные уборы, как на вешалку. Утром её зашили в это платье, расписанное молитвами, а теперь уже вырезали из него.

Алекс не понимала — то ли у неё кружится голова от аплодисментов, то ли она измотана ожиданиями, то ли боится управлять империей, то ли паникует от мыслей о брачной ночи. Разом хотелось смеяться, блевать, спрятаться под кровать и бежать в порт.

— Я — императрица Трои, — примерно в сотый раз пробормотала она себе под нос.

— Вне всяких сомнений, ваше великолепие. — Леди Севе́ра руководила раздеванием, словно распаковкой семейной реликвии из пыльного ящика. Мысль о том, что теперь она — будущая тётя, должна была утешать, но лишь напоминала о недавнем собственном браке, и у Алекс снова появлялось желание убежать.

— Я — императрица Трои… — она крепко зажмурилась. — И мой муж уже в пути.

— Боюсь, вы не совсем так представляли себе первую брачную ночь.

Алекс фыркнула.

— Если честно, я не представляла, что дотяну до двадцати. — Если честно, она и сейчас бы на это не поставила.

— Не волнуйтесь. Зенона и Плацидия будут за дверью. А мы с герцогом Михаилом — всего лишь этажом ниже.

— Так если мой муж попробует ткнуть меня кинжалом, вы успеете его остановить?

— Ваш муж не будет в вас тыкать, — сказала леди Севе́ра. — Во всяком случае, не кинжалом.

— Не кинжалом… — прошептала Алекс. Одна из девушек — Клеофа, наверное, или Афинаида, — распарывала шов на её платье, а другая горстями разбрасывала по ковру цветочные лепестки.

Леди Севе́ра деликатно прокашлялась:

— Вы ведь не… девственница?

Алекс фыркнула ещё громче:

— Даже не рядом.

— Хорошо. Хорошо.

— В идеале ведь невеста должна быть девственной?

— Идеал не всегда… идеален. По крайней мере, у вас есть представление, чего ждать.

— Настолько плохо всё будет? — Алекс неровно вдохнула и выдохнула под звук рвущихся стежков. — Такое чувство, будто я месяцами превращалась во что-то новое. Теперь снова надо превращаться. Даже не знаю во что.

— Преображение… это часть жизни, — сказала леди Севе́ра. — Пугающая, но необходимая. И даже прекрасная. Так гусеница становится бабочкой.

Алекс сглотнула:

— Бабочки долго не живут.

От шёлкового платья, которое на неё накинули, веяло обречённостью мотылька — стоило его надеть, оно тут же спадало, развевалось от ветерка из открытых окон и не оставляло почти ничего воображению.

В дверь постучали. Скорее всего, обычный стук, но Алекс он показался тяжёлым, словно забивали гвозди в крышку гроба. Одна из девушек — Плацидия, наверное, или Зенона — удалилась открывать, а остальные лихорадочно засуетились: дёргали, щипали, расчёсывали и пудрили, словно от лёгкого румянца на щеках зависело, будет этот брак счастливым блаженством или жизнью в мучениях, прикованной к дерьму.

На голову водрузили венец из золотых листьев — то ли соблазнительный, то ли властный, что отлично подходило Алекс, поскольку она и сама понятия не имела, какой ей надо быть. Поэтому в итоге, когда дверь открылась, она прислонилась к столбику кровати, скрестив руки и слегка нахмурившись, но при этом приподняв одну бровь. Словно ворчливая кухарка, слишком долго ожидавшая подмастерье пекаря.

Аркадий стоял в дверях, одетый не в тонкую ткань, а в великолепно расшитую тунику, накрахмаленную рубашку и начищенные до блеска сапоги, в которых женился. Он очень элегантно поклонился — к облегчению Алекс, ведь быть убитой человеком с дурными манерами было бы обидно.

— Ваше великолепие. Или вернее… — он посмотрел на неё с тенью улыбки на лице. — Супруга?

— Ваша светлость. Или вернее… — Алекс отчего-то с трудом выдавила: — Супруг.

Последняя из девушек (Афинаида, наверное, или Плацидия), бросила оставшуюся горсть лепестков и захлопнула двери, закрыв их двоих — мужа и жену, императрицу и её супруга, Алекс и мужчину, которого она ещё несколько дней назад считала своим самым опасным врагом — в её спальне, наедине.

Отлично.

— Признаюсь, я, кажется, слегка… — Аркадий прочистил горло, впервые выдавая нервозность, — излишне одет. — Он расстегнул блестящую тунику, бросил её на стул и начал закатывать рукава. — Быть может, вино поможет нам обоим… расслабиться.

Алекс уже очень давно не расслаблялась. На самом деле она вообще не могла вспомнить, когда расслаблялась. Но сомневалась, что когда-либо была менее расслаблена, чем сейчас.

— Не отказалась бы, — буркнула она, глядя, как вино струится из кувшина в бокалы и сверкает кроваво-красным в свете заходящего солнца.

Он придвинулся на кровати, протягивая ей бокал:

— Ну и денёк у тебя сегодня.

Алекс взяла его, гадая, можно ли увидеть яд.

— И он ещё не закончился.

Он заметил, как она помедлила.

— Если бы оно было отравлено… — и он отхлебнул из своего бокала, — я бы просто убил себя.

— Ты мог бы положить яд только в мой бокал, — сказала Алекс.

— Именно так и поступила бы моя мать. Меня же ты переоцениваешь. — Он поменял бокал Алекс на свой и отпил и из него. — Или недооцениваешь.

Наконец она позволила себе сделать глоток. Прекрасное вино. Но ведь яд герцога для императрицы наверняка было бы не почувствовать и не увидеть. Она уселась на кровати. Попыталась натянуть полы своего злосчастного платья, чтобы они хоть немного прикрыли ноги, но легче спрятать окорок под пёрышком.

Аркадий наблюдал за ней:

— Ты немного…

— Хорьковатая?

— Я хотел сказать «нервная».

— Ну, все твои братья пытались меня убить.

— Я слышал, и подумал… как бестактно. — Он обошёл кровать с другой стороны. — Единственное утешение в том, что они не слишком преуспели. Я, правда, пытался их отговорить, но они, хоть и были очень разными людьми, все трое унаследовали от нашей матери одно качество: их невозможно было ни от чего отговорить. Но обещаю тебе прямо сейчас, что я… — Аркадий уселся на дальний край кровати и искренне посмотрел на неё. — Никогда не попытаюсь тебя убить.

— Это вроде как минимальные требования для мужа, разве нет?

— Которым, боюсь, соответствовали далеко не все супруги императриц. — Он стащил один сапог и отбросил прочь. — Но хочу полностью прояснить. — Он закряхтел, стягивая второй сапог. — Я во многом отличаюсь от своих братьев, но возможно самое главное, что я, хоть и старший… — он наконец стащил сапог и закинул ноги на кровать, шевеля пальцами. — У меня никогда не было ни малейшего желания стать императором.

Алекс была довольно опытной лгуньей. И может быть даже получше многих, кого встречала в трущобах Святого Города, но сейчас не чувствовала лжи. Она сделала ещё один глоток вина и откинулась на подушки:

— Так значит, женился на мне по любви?

Аркадий улыбнулся:

— Ты, конечно, выглядишь восхитительно…

— И репа выглядела бы восхитительно, если б её одевали мои слуги.

— Но репа не поможет мне спасти империю Востока. — Он так и смотрел на неё с тем же искренним, чуть насмешливым выражением. — Десятилетиями, если уже не столетиями, злейшими врагами Трои были её правители. Лучшие дети города пожирали друг друга. Боролись за власть, ослабляя целое, и всё это под сенью неминуемого остроухого апокалипсиса. Я хочу вернуть былую славу империи моих предков. А вместе… может быть, у нас есть шанс?

Признаться, ей нравилось то, что он говорил. И как говорил. Боже, неужели он начал ей нравиться? Это добром не кончится.

— Аркадий…

— Друзья называют меня Арчи…

— Вот как?

— Веришь или нет, у меня их немало.

— Верю.

— Благодарю.

— Ты такой обаятельный.

— Благодарю.

— Но я знавала очень обаятельных и при этом очень злых людей.

— Ну, из злых людей получаются лучшие друзья, тебе так не кажется? Они готовы ради тебя на то, что добрые друзья никогда не сделают.

Алекс, которая последние месяцы оставалась в живых только благодаря шайке дьявольских еретиков, вряд ли могла бы с этим поспорить.

— Так ты хочешь, чтобы мы подружились?

— Ну, кажется, в браке это лучше, чем быть врагами. Моя мать заключала такие союзы аж с четырьмя мужьями, и это ни к чему хорошему не привело. Особенно для мужчин. Не вижу смысла повторять ошибки родителей, а ты?

— Я своих родителей едва знала.

Аркадий закатил глаза:

— Боже, хотел бы я не знать своих. Алексия, ты хочешь, чтобы я тебе завидовал?

— Друзья зовут меня Алекс.

— Логично.

— Веришь или нет, у меня их почти нет, и большинство только что отправилось в Святой Город.

— Если и бывают злые друзья, — сказал Аркадий, — то, думаю, эти именно такие.

Алекс это сильно задело:

— Несомненно, они… вызывают смешанные чувства.

— Мне сказали, что среди них есть особо опасный вампир, особо жестокий оборотень и высокомерный манипулятор мертвецами.

Алекс поплотнее запахнула платье, каким бы оно ни было.

— У всех свои недостатки.

— О-о, мне это отлично известно. Недостатков у меня полно, но лицемерия среди них нет. — Он вздохнул. — Чувствую, ты не рвёшься консумировать наш союз. Я не в обиде и разделяю твою сдержанность. — Он поднял руку. — Уверяю, это вопрос вкуса, а не качества. Рискну предположить, что тебе… возможно… — и он высоко поднял брови. — Так сказать, кольца нравятся больше пальцев?

Алекс тоже подняла брови:

— А ты, наверное, любитель пальцев?

— Похоже, моя жена столь же проницательна, сколь и прекрасна.

— Это какой-то изысканный способ назвать меня уродливой дурой?

Аркадий смотрел ей в глаза:

— Совсем наоборот, по обоим пунктам.

— Ну, кровать настолько большая, что мы могли бы каждый день спать на ней и никогда больше не увидеться.

— Говорят, секрет хорошего брака в широком матрасе.

— Рано или поздно, нам придётся встретиться. Уже поговаривают о… — Алекс прочистила горло, — наследниках.

— Ах, да. Рождённых здесь, под пламенем, как и ты. Между нами говоря… думаю, мы сможем придумать, как свести к минимуму наше взаимное отвращение.

Всё получалось куда цивилизованнее, чем Алекс смела надеяться.

— Отвращения вокруг хватает и без нас.

— Полностью согласен. — Аркадий взбил подушку и блаженно развалился на ней, глядя на тёмно-синий, как ночное небо, потолок, усеянный золотыми звёздами. — Может… сгодится небольшая помощь от тех, кто нам лично симпатичен? И какая-нибудь занавеска?

— С дыркой? — прошептала Алекс, тоже ложась на спину.

Аркадий повернулся к ней, сложив большой и указательный пальцы в кольцо, и ухмыльнулся через него.

— Совсем маленькой. И какое-нибудь душистое масло.

— Похоже, намечается вечеринка.

— Похоже, намечается вечеринка, — сказала Вигга, тоскливо оглянувшись на причал, освещённый факелами на закате, шумный от громкой музыки, криков и смеха. Толпа цветастых гуляк праздновала новую эру. Эру, которую помогла создать часовня святой Целесообразности, но в которой ей не было места.

— Жаль, что нас не позвали, — буркнул брат Диас, тяжело поднимаясь по сходням. — Меня зовут Диас! Думаю, на нас заказан проезд до Святого Города.

Человек, который, судя по шляпе, был капитаном, взглянул на Якоба с каменным лицом, на лихо ухмыляющуюся Батисту, на лениво потягивающегося барона Рикарда, на брезгливо усмехавшегося Бальтазара, на Виггу, выглядевшую точь-в-точь как викинг-оборотень, и, наконец, подозрительней всего на Солнышко, лицо которой, кроме пряди белых волос, скрывалось в тени под капюшоном. Было бы гораздо лучше, если бы она совсем исчезла, но ей, видимо, не хотелось этого делать, разговаривать и вообще кого-либо замечать. На самом деле, если бы эльфы могли впадать в депрессию, то брат Диас, вероятно, оценил бы это состояние именно так.

Капитан наклонился и сплюнул за борт.

— Надеюсь, не пожалею об этом.

Барон Рикард вздохнул.

— Боюсь, вам, как и всем нам, суждено понять, что надежда и сожаление — вечные сёстры.

Ненадолго опустилась тишина. Брат Диас подумал, что вампир, возможно, переборщил с философствованием перед такой публикой.

— Мы готовы отправляться, — вернул всех на землю Якоб.

Капитан глянул на список, прибитый к доске.

— Жаль, что я не готов. Но, как видите… — мимо брата Диаса протолкнулась морячка с бочонком на плече, едва не сбив его в море, — мы ещё загружаемся. Из-за истории с новой императрицей всё задерживается.

— Меня она задержала на шесть месяцев, — отрезал Бальтазар, проходя мимо брата Диаса по сходне. — Пока ждём, посидим здесь, на юте.

— Лучше бы вы…

Вигга ему ухмыльнулась.

— Могу посидеть на тебе. Если тебе так лучше. — Как обычно, сложно было разобрать, угрожает она или предлагает.

Капитан воспринял её слова как нечто среднее:

— Нет-нет, ют… весь ваш.

— Отлично, — сказала Вигга. — Только свистни. Если передумаешь.

— Это, определённо, одно из самых длительных заданий часовни, — говорил барон, ковыляя по ступенькам.

— Но наш священник выжил! — Батиста прислонилась спиной к мачте и опустилась по ней на палубу. — Такое когда-нибудь случалось?

— Мать Пьерро продержалась три миссии, — сказал Якоб. — Но это было до тебя.

— Что с ней стало в итоге?

Якоб облокотился на перила, хмуро глядя на море.

— Лучше на этом не зацикливаться.

При мыслях о планах на будущее всякое чувство торжества от коронации Алекс у брата Диаса постепенно угасало.

— Что будет дальше… по-вашему?

— Про жизнь в часовне святой Целесообразности можно сказать только одно, — ответила Батиста. — Ни за что не угадаешь, что будет дальше.

— Демоны в Дюссельдорфе? — протянул Якоб.

— Ведьмы в Уэксфорде? — буркнула Вигга.

— Гоблины в Гданьске? — предположил Бальтазар.

— Гданьск прекрасен в это время года, — заметил барон.

— Может, отложу пока отставку. — Батиста задумчиво посмотрела на заходящее солнце, на мерцающую золотом воду. — Погляжу, как обернётся следующая…

— Каждый раз, — сказал Якоб, качая головой. — Она ноет всю дорогу, а потом остаётся ещё на раз.

— Единственное, в чём можно не сомневаться, — сказал Рикард, — работа будет грязная.

— А как же иначе? — брат Диас мрачно посмотрел на торжества на причале. — Для чистой работы у Её Святейшества есть другие слуги.

— Что ж, первым шагом к успешному морскому путешествию… — Вигга вытащила бутылку и щелчком большого пальца отправила пробку в море. — Давайте наебенимся.

— Первым шагом к успешному союзу, — сказал Аркадий, — предлагаю зверски напиться.

Он соскользнул с кровати и направился к двери. Алекс зарылась в подушки и осушила бокал. Она всегда думала, что не любит вино. Теперь же поняла, что не любила плохое вино. Оказалось, хорошее ей очень даже нравится.

— Ещё вина, будьте добры! — проорал её муж в коридор, а потом, ухмыляясь, вернулся к кровати. — На мой взгляд, есть мало бед, с которыми не справится вино.

— Топор в голове? — спросила Алекс.

Он подумал и пожал плечами:

— Хуже точно не будет.

К нему подошла, опустив глаза, одна из горничных. Почти наверняка Плацидия, с кувшином на серебряном подносе.

— А что если это отравлено? — спросила Алекс. Она уже достаточно выпила, чтобы шутить об этом. Или наполовину шутить. Происходило то, чего она никак не ожидала от первой брачной ночи: ей начинало нравиться.

— Как правило, паранойя в жене считается достойной сожаления. — Аркадий схватил кувшин с подноса и сделал глоток прямо из носика. — Но для императрицы она жизненно важна. Не так ли? — он взглянул на Плацидию и нахмурился. — Я тебя знаю?

— Это Плацидия, — сказала Алекс. — Она из безупречной семьи.

— В отличие от нас… Сейчас вспомню…

Плацидия подняла взгляд, и Аркадий щёлкнул пальцами:

— Точно! С чёрными волосами ты была бы точь-в-точь… как одна из учениц… моей матери…

— Ох. — Плацидия склонила голову набок и отбросила поднос, который упал с громким лязгом на мрамор и завертелся. — Как же это остопиздело, — сказала она.

— Постой… — Алекс схватилась за столбик кровати и села. — Чего?

В дверь просунула голову Зенона. Алекс никогда раньше не видела её улыбки, но сейчас она улыбалась. Яркой и голодной улыбкой. И половина её лица была в пятнах крови:

— Они догадались?

— Постой… — Алекс почти шептала. Приятное тепло опьянения быстро улетучивалось, уступая место леденящему ужасу. — Чего?

Аркадий шагнул назад:

— О, нет…

Плацидия схватила его за запястье.

— О, да.

— Ай! — он попытался вырваться, и его лицо перекосило от боли. — Ай! — его рука побледнела в том месте, где её держала Плацидия. От её ладони по его коже расползался иней и вздувались иссиня-чёрные вены. Кувшин выскользнул из его рук и разбился, из-под обломков разливалось полузамёрзшее вино.

Аркадий очень медленно повернулся к Алекс, издав странный скрип.

— Беги… — прошептал он, и это слово с облачком пара слетело с посеревших губ, по щекам расползался лёд, а глаза стали молочно-бледными.

— Блядь! — взвизгнула Алекс, скатываясь с кровати, но запуталась в покрывале и свалилась на пол вместе с кучей подушек.

— Рождённая в пламени? — Зенона шагала к ней, оскалив зубы, и жаркий сквозняк из ниоткуда взъерошил её волосы. Точно как у пиромантки в гостинице, и от ужаса этого воспоминания у Алекс перехватило горло. — Сдохнешь тоже…

— Хуй тебе! — Алекс швырнула пустой бокал, и тот, отлетев от щеки Зеноны, разбился об стену. Алекс развернулась, оступилась и на четвереньках бросилась к часовне, скользя босыми ногами по мрамору.

— О Боже… — она в панике добралась до потайной панели и, нащупывая скрытые защёлки, последний раз оглянулась через плечо.

Аркадий застыл, на его бледной щеке поблёскивали льдинки, а от волос, побелевших из-за инея, поднимался холодный туман. Плацидия, зарычав, отвесила ему пощёчину, и всё тело разлетелось вдребезги, а на полированном полу запрыгали куски розового льда. Она злобно посмотрела на Алекс и швырнула через плечо замёрзшую руку её бывшего мужа.

Потайная дверь со щелчком распахнулась, и Алекс протиснулась внутрь, цепляясь за косяк.

Зенона встала, её лицо заливала кровь из раны на щеке. Она подняла руки, из которых вырвалась слепящая волна огня, и гобелен позади неё почернел и задымился.

Алекс захлопнула дверь, когда вокруг замерцал огонь, и жар пощёчиной ударил в лицо. Она отшатнулась в черноту, хлопая по опалённым полам платья и кашляя от запаха серы.

— О Боже… — присутствия духа ей хватило только на то, чтобы нащупать лампу в маленькой нише. — О Боже… — она поднимала и опускала колпак снова и снова, пока огонёк в лампе не занялся. — О Боже… — дверь начала светиться? Показались завитки дыма? В коридорчике становилось жарко?

Она ковыляла, срывая паутину, до маленькой комнаты с крошечным окошком, где состоялся последний горький разговор с Солнышком. Как ей хотелось, чтобы Солнышко сейчас была здесь, но они все ушли. Солнышко, Якоб, и Вигга, и даже брат Диас — все они на пути обратно в Святой Город…

Герцог Михаил! Его покои этажом ниже. Стражники наверняка всё ещё верны ему. По холодным камням под босыми ногами Алекс подбежала к узкой лестнице и сделала шаг вниз…

Снизу эхом доносились звуки. Скрип шагов? Кто-то поднимается?

— О Боже… — она чуяла запах гари. В горле першило. Сжимая в одной руке жалкий клочок платья, в другой — лампу, Алекс побрела вверх по лестнице, задевая стену голым плечом. На глаза сполз золотой венок, пришлось сорвать его и швырнуть вниз по ступенькам.

Распахнув дверь, Алекс вывалилась в тронный зал, освещённый четырьмя подвесными светильниками. За огромными окнами садилось солнце, окрашивая Змеиный престол в кроваво-красный цвет. Она бросилась к огромным бронзовым дверям, потянула за одну из ручек. Створки слегка приоткрылись, и она услышала далёкий крик и треск пламени. И ещё довольный смех?

Алекс отступила, дико оглядываясь по сторонам. Гобелены, статуи, оружие на стенах. Спрятаться негде. За троном — узкая лестница наверх. Лестница к Пламени святой Наталии. Алекс подбежала к ней, поползла вверх, помогая себе и руками, и ногами, на четвереньках, словно собака. Собака-императрица, и вокруг эхом разносилось её прерывистое дыхание.

Она заморгала, вывалившись на верхнюю галерею, в центре которой из чаши пылало ярче дневного света Пламя святой Наталии. Алекс отпрянула, когда к ней приблизилась тёмная фигура, но это была всего лишь сестра Пламени в красном клобуке, поклявшаяся молчать, поклявшаяся вечно поддерживать огонь в жаровне.

Только дровяные вязанки, сложенные вокруг парапета, два десятка арок под зеркальным куполом… и свисающая цепь. Та самая, что должна предупредить город о приближении эльфов. Алекс секунду смотрела на неё. Но терять было особо нечего. Монахиня выпучила глаза, когда Алекс потянулась, схватилась за конец и дёрнула вниз. Раздался хлопок, сверху открылась воронка, зашипело, посыпались зловонные искры, и в жаровню хлынул порошок.

Чёрные сточные воды хлынули в море, и Бальтазар заворожённо наблюдал, как расходилась рябь, которую поглощали набегающие волны, а потом бились о стену гавани и отскакивали, разделяясь и сливаясь в замысловатом танце.

Его мысли снова вернулись к близняшкам-колдуньям, с которыми они столкнулись в монастыре святого Себастьяна. Их идентичная техника с противоположным результатом. Волны. В земле. В воздухе. Общая структура всей материи… Он никак не мог выбить эту мысль из головы. Это было так совершенно, так великолепно просто, так согласовывалось с упорядоченной вселенной, в которую он всё ещё упорно верил. Можно ли волшебным образом вызвать волну через что угодно с помощью…

— Что это? — спросила Солнышко. Бальтазар, проследив за её длинным пальцем, посмотрел на Фарос. Там, на вершине, в сгущающихся сумерках Пламя святой Наталии ярко полыхало синим цветом.

Брат Диас нахмурился, глядя на него:

— Я думал, так делают только при вторжении эльфов?

И Бальтазар испытал знакомое гнетущее чувство. То самое, которое он испытывал всякий раз, когда пытался разорвать связывание и понимал, что потерпел неудачу. То самое, которое он испытал, когда Небесный суд оглашал приговор. И когда охотники на ведьм выскочили из засады на кладбище.

— Что-то не так, — прорычал Якоб. Некоторые гуляки на причале тоже заметили, принялись тыкать вверх и возбуждённо затараторили.

Бальтазар поморщился:

— Нас ведь это больше не касается?

— Алекс в беде. — Солнышко спрыгнула с юта на палубу и прошла мимо капитана, который приказывал задраить люки за последним грузом.

— Мы этого не знаем, — взмолился Бальтазар. — Она этого не знает!

— Если волноваться не о чем, — проворчал Якоб, обнажив несколько дюймов стали из ножен, а потом с лязгом вернул на место, — мы скоро вернёмся.

— Она — императрица Трои, — захныкал Бальтазар, — она всегда будет в беде. Мы не можем спасать её от любой ерунды!

— Я не прошу никого идти…

— Я иду, — сказал брат Диас, держась за флакон, который он носил под рясой.

— Это может быть опасно, — сказал Якоб.

Вигга ухмыльнулась, поднимаясь, и хлопнула себя по штанам:

— В безопасности никакого веселья!

Батиста тоже поднималась со своего места у мачты.

Бальтазар, глядя на неё, громко фыркнул.

— Уж ты-то, надеюсь, не будешь рисковать собой?

— Приходит время… — Батиста быстро проверила кинжалы и глянула на Фарос, выпятив челюсть. — Когда приходится высунутся.

— Что? — на миг Бальтазару оставалось лишь смотреть на неё. — Что ж, я не иду, и точка!

— Конечно, не идёшь. — Она по-дружески хлопнула его по руке и поспешила по сходням на причал. В кои-то веки в её словах не было ни капли вражды. Ни отвращения, ни презрения. И всё же, отчего-то, это ранило сильнее всего, что она говорила ему прежде.

— Вы часами требовали, чтобы мы отправлялись! — крикнул капитан, глядя как они спускаются по сходням. — А когда мы готовы, хотите остаться?

— Что ж, мы нихрена не будем ждать вас! — рявкнул Бальтазар и повернулся к барону Рикарду, который по-прежнему стоял у корабельного поручня, как и в тот миг, когда они впервые заметили цвет пламени. — Меня утешает, что ты, по крайней мере, верен себе.

— Всегда, — сказал вампир, с привычной лёгкой усмешкой глядя, как остальные бегут по причалу.

— Я месяцами был связан необходимостью защищать эту безнадёжную девчонку и всеми своими силами противился этому. Я наотрез отказываюсь продолжать борьбу теперь, когда связан необходимостью оставить её самой себе!

— Совершенно рациональное решение. Я не ожидал ничего иного.

— О чём они только думают?

— Кто знает? Каждый из нас в конечном счёте делает выбор по своим причинам. Один. По своей совести. — Рикард ухмыльнулся, продемонстрировав клыки. — Какая уж она есть.

— Вот именно, — кивнул Бальтазар. — Безусловно.

— Вот поэтому я тоже иду.

Бальтазар уставился на барона.

— Ты? — он уставился на Фарос. — Туда?

— Императрица Алексия может быть в беде.

— Но… ты же вампир!

Рикард мягко коснулся его груди кончиками пальцев.

— И поэтому мне должно быть наплевать?

Бальтазар разинул рот ещё сильнее, чем от слов Батисты.

— Всё это время ты изучал мои попытки разорвать связывание… поощрял мои попытки… чтобы самому разорвать его…

— Вот как ты думал? — Рикард учтиво усмехнулся. — Я поощрял твои потуги, поскольку считал их уморительными. Честно говоря, ты ближе любого известного мне мага подошёл к разрушению связывания. То есть, палкой не докинуть. Но сам я никогда не хотел его разрушать. Мне это не нужно.

— Но… что…

Вампир мягко положил руку ему на плечо.

— Проблема умных людей в том, что они думают, будто всё должно быть умным. Связывание воздействует на душу, Бальтазар. — Он пожал плечами. — А я вампир. У меня её нет.

— Но, если связывание на тебя не действует… — Бальтазар нащупывал слова, как слепой — вход в уборную. — Значит… ты… сам решил сюда прийти?

— В моём возрасте … — барон похлопал его на прощание. — Нужно хоть чем-то занять время. — И он взорвался облаком летучих мышей, которые с визгом умчались в сумерки.

— Убереги нас Спасительница… — капитан именно сейчас решил взобраться на ют и теперь оцепенело чертил на груди знак круга. — Отчалить! — взвыл он своим людям. — Уходим немедленно!

Бальтазар повернулся к причалу.

— Чёрта с два! Я этого делать не буду! — яростно крикнул он в сумерки. — Я сделал всё, что от меня просили. Я сделал больше, чем от меня просили. Вы меня не заставите!

Хотя его никто даже не просил.

Язык насилия

Они приближались.

Алекс слышала их шаги, внизу, в тронном зале. Уверенный стук дорогих туфель по дорогому полу.

Она в отчаянии окинула взглядом орлиное гнездо на вершине Фароса, залитое тошнотворно-голубым сиянием, отражавшимся от тысяч и тысяч зеркальных кусочков, покрывавших купол изнутри.

Они приближались.

Ужасный крик разорвал ночь. Внизу как будто зашипел пар, крик перешёл в булькающий всхлип, а затем наступила тишина.

Алекс застыла, лицо щекотал пот. От жара пламени. От подъёма. От полного ужаса. Монахиня стояла, разинув рот, и было непонятно — соблюдает она обет молчания или потеряла дар речи.

Они приближались. И выхода не было.

Ну ладно, около двадцати выходов имелось — за каждой широкой аркой открывался потрясающий вид на её погружающуюся в ночь империю и самый длинный обрыв в Европе.

Шаги уже доносились от лестницы внизу.

— О Боже. — Алекс добралась до ближайшего проёма, осторожно перегнулась через парапет, и у неё внутри всё скрутило.

Внизу зияла головокружительная сумеречная бездна. Обрывалась стена Фароса, под ней — отвесная стена Столпа, а ещё ниже — крошечные огоньки города, фонари кораблей в заливе и отсветы заката, мерцающие на чёрном зеркале гавани.

Убегая по снастям от рыболюдей Константа, Алекс думала, что забралась очень высоко. Каким же смешным казалось теперь её смертельное падение в ледяную Адриатику.

Лишь одно немного утешало. Василий Строитель явно обожал декоративную каменную резьбу. Он не пожалел средств на фальшивые колонны, ложные окна, изваяния растений, животных, лиц, и оттого повсюду хватало опор для рук и ног.

Сильный, холодный ветер трепал волосы Алекс и хлестал ими по разгорячённому лицу, развевал её лёгкое платье и хлестал им по ногам, покрытым гусиной кожей.

Она слышала голоса на лестнице.

— О Боже.

Алекс подумала об Аркадии, расколовшемся на тысячу замёрзших осколков.

Никто не хочет видеть сомнения.

Она уселась на вековые имена, стиснула зубы и перекинула обе ноги через перила. Сползла вниз, цепляясь за парапет, пока холодный камень не упёрся ей подмышку. Босые ноги отчаянно барахтались, и, наконец, один палец уткнулся во что-то торчащее из стены башни.

Горгулья. Раньше Алекс не видела смысла в этих уродливых тварях, но теперь была чертовски ей благодарна. Неловко встала на маленькую каменную голову, где места не хватало даже для обеих ступней.

Она ещё сильнее стиснула зубы и посмотрела вниз, на пальцы ног. Только не дальше. Только не на всю эту головокружительную, голодную пустоту. Не на крошечные здания, не на точки огоньков и не на обрыв. Как долго падать?

— О Боже. — Она сказала себе, что это неважно. Какая разница, только шею сломаешь или всё тело разлетится вдребезги? Всё равно, что быть воровкой и взбираться по водосточной трубе какого-нибудь торговца. Алекс, молясь о равновесии, заставила себя отпустить парапет и медленно-медленно согнула колени. Ладони скользнули по лепнине, холодный ветер обдувал одно плечо, холодный камень скрёб другое.

— О Боже. — Сердце колотилось так, что удары отдавались за воспалёнными глазами. Алекс вся напряглась и дотронулась пальцами до горгульи, упёршись бёдрами в бурлящий живот. Спустила одну ногу, затем другую. Короткие каменные рога скребнули по голеням, затем по коленям, потом по животу и груди. Руки дрожали, кисти горели — она опустилась, зависнув над пропастью, вытянулась, и каждую мышцу сводило от напряжения.

Она всегда хотела быть выше ростом, но до этого момента и вполовину не так сильно.

Кончик пальца ноги коснулся камня, и Алекс со стоном доверилась судьбе, отпустив руки. Пятки глухо стукнули о выступ, и Алекс, задыхаясь, замерла, вжавшись в неглубокую нишу, одну из тех, что опоясывали маяк, под стать галерее арок наверху.

— Где она? — донёсся эхом голос сверху, и Алекс вжалась ещё сильнее, не смея даже дышать.

— Я спросила: где?

Внезапно налетел порыв ветра, пытаясь сорвать её с Фароса, и опалённые рукава императорской ночнушки захлестали по глазам. Алекс мёртвой хваткой вцепилась кончиками пальцев за вырезанные в камне виноградные листья.

— Ты сестра Пламени? Получай пламя.

Раздался жуткий визг. Алекс невольно охнула от ужаса, когда что-то ярко полыхающее пронеслось мимо неё, дико размахивая руками и вереща, словно кипящий чайник.

Монахиня.

— Это было напрасно. — Голос Плацидии, но такой холодный! Алекс поверить не могла, что эта же самая девушка утром расчёсывала ей волосы.

— Никакой больше болтовни. — Голос Зеноны. — Никаких интриг. Хватит ковырять грязные ногти тощей сучки. Пора вернуть наше.

— Тогда надо поймать нашу крыску и убить.

С новым приступом ужаса Алекс осознала, что Плацидия идёт к парапету, чтобы наклониться и посмотреть вниз. Она втянула живот, зажмурила глаза и прижалась к Фаросу, прячась от голубого сияния сверху. Дрожащие пальцы ног цеплялись за выступ, кончики пальцев рук держались за резьбу. Алекс прижимала подол хлеставшего платья, чтобы безжалостный ветер её не выдал, задерживая дыхание, как Солнышко, и больше всего на свете мечтая так же исчезнуть.

Она была готова в любой момент услышать жестокий смех, увидеть сияние пламени сквозь веки, почувствовать жгучую боль и последовать за бедной монахиней вниз, завершив падением человека-факела самое короткое и разочаровывающее правление в истории Трои…

— Вниз. — Голос Плацидии удалялся. — Ещё раз проверим тронный зал.

Алекс судорожно вздохнула. Ей очень хотелось всхлипнуть, заплакать или даже закричать, но она не смела и пискнуть. Заставила ноги пошевелиться. Продвинуться по этому каменному выступу. Оторвала липкую, потную спину от камней, повернулась лицом к стене. Одна нога зависла над пустотой, пальцы ног напряжённо нащупывали следующую нишу…

Что-то затрепыхалось, забилось около неё, захлопали крылья, защёлкали клювы. Алекс разжала одну руку, махнула другой, хватаясь за пустоту, бесконтрольно качнулась за край, судорожно охнула…

И в лицо ударил камень, а голова наполнилась звёздами.

Алекс вцепилась сломанными ногтями, дрожащими пальцами. Соль во рту. Голова кру́гом.

Её ноги стояли на следующем выступе, среди переломанных веток, склизкие от помёта и разбитых яиц. Птицы, гнездящиеся на высоте. Она пыталась дышать, несмотря на головокружение и пульсирующую боль в челюсти.

Рядом с нишей была колонна. Алекс проковыляла к ней и обхватила ногами, схватившись за резные листья наверху. Попыталась спуститься, но тут же начала скользить, трясясь и содрогаясь. Трещали швы, рвалась прозрачная ткань.

Она зажмурила глаза, рыча сквозь стиснутые зубы, а грубый камень натирал кожу…

Ноги наткнулись на что-то, и Алекс остановилась. Выступ у основания колонны. Рядом большое окно. Одно из окон тронного зала, сквозь которое в сумерки лился приветливый ламповый свет. Алекс провела на улицах немало ужасных ночей, но мысль о том, чтобы оказаться внутри, ещё никогда не привлекала так сильно.

На ободранных ногах она прошаркала к окну, вцепилась кровоточащими пальцами в раму, заглянула в комнату и снова замерла.

Вот они. Плацидия присела на корточки. Её длинные руки и ноги казались ещё длиннее обычного, вокруг глаз темнели круги, губы посинели, а украшения блестели от инея. Зенона стояла рядом, широко раскрыв безумные глаза. По лицу стекала кровь от пореза, нанесённого бокалом Алекс, платье обгорело, а блестящие волосы шевелились, словно от горячего сквозняка. Двое пропавших членов ковена Евдокии всё это время были прямо рядом с ней.

Алекс тихо выругалась про себя. Красивые люди, ухаживают за таким куском дерьма, как она? Да Алекс, видать, забыла последний урок Гэл Мошны! Никогда не доверяй богатым. Они ещё коварнее бедных.

— Как она улизнула? — Зенона потыкала во что-то носком туфли. Эта куча булькающего жира и почерневших доспехов раньше, видимо, была стражником.

— Крысы — умные тварюшки, — сказала Плацидия, и с каждым словом вылетало маленькое облачко холодного пара. — Умеют находить норы, где можно спрятаться. Передай остальным, что придётся действовать по-жёсткому. Прочесать Дворец. Убить всех, кто может быть ей лоялен.

Зенона хихикнула:

— Люблю по-жёсткому.

Она зыркнула сияющими глазами на окно, и Алекс прижалась к камню, крепко зажмурившись. И тут же резко открыла глаза.

Герцог Михаил! Надо его предупредить!

И, возможно, только возможно, вместе они смогут выбраться отсюда живыми.

Она вцепилась в стену своего дворца, и тут очередной холодный порыв хлестнул её по голой заднице… ещё и морось в воздухе?

— О Боже… — какая девушка не боится дождя в день свадьбы?

Хотя большинству невест не приходится спускаться по гигантскому маяку после того, как жениха разнесло на тысячу кусочков.

Якоб никогда не был мастером слова. Но на языке насилия он был поэтом.

Он впитал этот язык с младенчества, выразительно говорил на нём ещё до того, как научился ходить, и — как ни старался выучить другие — насилие оставалось языком, на котором он думал. Якоб знал все его диалекты, от кабацкой драки до генерального сражения. Понимал каждую тонкость и идиому. Это был его родной язык.

Поэтому, услышав его шёпот на улицах Трои, Якоб понял значение. Дикость в глазах гуляк. Пронзительность в их криках, когда они сквозь морось указывали на Пламя святой Наталии, всё ещё пылающее зловещей синевой. Конечно, эльфов никто не любит, но для большей части Европы они представляли собой призрачную угрозу. «Ешь кашу, а то эльфы съедят тебя». Здесь, в Трое, где их нечеловеческая дикость ещё на памяти живущих хлынула из-за границ изведанных земель, ненависть и ужас были совсем иными. «Держи меч острым, и гляди в оба, а то эльфы съедят твою семью, как съели деда».

У подъёмника собралась мокрая толпа, которую сдерживала двойная линия дворцовой стражи.

— Всё в порядке! — орал их капитан, хотя его обнажённый меч вряд ли кого-то успокаивал. — Эльфы не идут!

— Не больше одного, во всяком случае, — проворчала Вигга, проталкиваясь через сердитую толпу.

— Я брат Диас! — крикнул монах, выходя из-за неё, совершенно не боясь обнажённой стали. — Посланник Её Святейшества Папы, и я обеспокоен безопасностью императрицы!

— Кто этот нахальный ублюдок, и что он сделал с братом Диасом? — уголком рта проворчала Батиста.

— Я знаю, кто вы. — Капитан выглядел раздражённым. — Но тут нечему…

— Почему тогда синее пламя? — вопросил Диас, и сердитая толпа одобрительно загудела.

Якоб протиснулся мимо него и подозвал капитана поближе, как один профессионал другого.

— Мы не хотим добавлять вам проблем, но всем нам нужно отчитываться перед начальством.

— Пустите нас наверх, — ухмыльнулась Батиста, сверкнув золотыми зубами. — Если всё в порядке, то мы поможем успокоить народ.

Капитан оглядел толпу, затем взглянул на своих людей. Один пожал плечами. Другой кивнул.

— Хорошо. — Он вложил меч в ножны и направился к подъёмнику. — Пойдём вместе.

Якоб свободно говорил на языке насилия. У него уже были подозрения, но, когда солдаты тщательно установили перила, капитан потянул за рычаг, механизмы с грохотом ожили, и город исчез под ними, увиденные им намёки не оставили места для сомнений.

Один стражник перенёс вес на переднюю ногу, слегка согнувшись, словно натянутый лук. Другой положил руку на перевязь с мечом, нервно постукивая большим пальцем: тук-тук-тук. Третий наблюдал за Батистой, стоя чуть ближе, чем нужно, и на его на виске билась жилка.

— Рад, что вы с нами! — ухмыльнулся брат Диас стражнику рядом с собой. Монах оказался удивительно эрудированным во многих вопросах, но в языке насилия он был полным профаном.

Якоб не мог точно сосчитать стражников вокруг, не повернув голову, поскольку это могло бы его выдать, да ещё, безусловно, заболела бы шея. Поэтому он смотрел перед собой, сделал глубокий вдох и выдохнул. Удивительно, что лишь в такие моменты он чувствовал себя по-настоящему спокойно. Иногда знать, что будет — тяжкий груз. А иногда — чудесное утешение.

— Должно быть, ваша дворцовая стража экипирована лучше всех в Европе, — сказал он.

Капитан искоса глянул на него:

— Честь служить настолько высока, что каждый сам покупает себе доспехи.

— Древки копий из акации? — восхищённо спросил Якоб. — Наверное, из Афри́ка доставляют?

— Лучшие, — Вигга многозначительно подняла бровь, глядя на копья четверых стражников вокруг себя. Она могла упустить что-то почти на любом языке, но по части насилия от неё ничего не укрывалось.

— Какой у вас парамирий. — Левая рука капитана сжимала рукоять меча, и ему пришлось разжать её, чтобы показать позолоту. — А я всегда предпочитал прямые клинки. — Якоб небрежно положил правую руку на кинжал, да так там и оставил, зацепив большим пальцем навершие. — Вырос с ними. Но я видел, как рубят ваши сабли, особенно с седла. Императрица не скупится на снаряжение своей элиты. Да, брат Диас?

— Пожалуй… нет. — Монах хмуро посмотрел на него. — Что-то ты сегодня разговорчивый.

— Я среди тех, кто говорит на моём языке! — Якоб хлопнул по мокрому наплечнику соседа. Этого сержанта со шрамом на лице он счёл самой серьёзной угрозой поблизости. — Но я сражался во многих битвах. Во многих. И бывает снаряжение, которого у вас нет. Которое имеет решающее значение.

— И что же это? — проворчал сержант.

— Невидимый эльф.

Наступила пауза. Капитан неуверенно усмехнулся. Двое его подчинённых хихикнули. Якоб же оставался невозмутимым, крепче сжимая плечо сержанта. Довольно скоро, когда Троя растворилась в моросящем дожде, смешки затихли.

— Нет, правда, — сказал Якоб.

Они были хорошими солдатами, но в языке насилия их словарный запас оказался ограничен. Их учили военному искусству, а не уличной драке на подъёмнике. Инстинкты подсказывали им пустить в ход копья или обнажить мечи — плохой выбор для ближнего боя.

Якоб чувствовал себя одинаково уверенно и в подворотне с ножом, и в атаке тяжёлой кавалерии. Когда рука капитана дёрнулась к мечу, Якоб уже поднимал сапог. Даже опираясь на плечо сержанта, он не мог поднять ногу так высоко, как хотелось бы, но задел капитана по бёдрам и заставил отшатнуться. Этого хватило, ведь тот споткнулся обо что-то невидимое, перелетел через перила и с пронзительным криком скрылся из виду.

Во многих языках риторическая пауза бывает пагубной. В сражении каждую мысль излагаешь как можно быстрее, надеясь, что противник не сможет ответить. Якоб уже выхватывал кинжал, чтобы врезать навершием сержанту в челюсть. Пока тот падал, выкашливая зубы, Якоб хлестнул клинком в другую сторону. Человек справа изогнулся, и остриё не попало ему в глаз, а только царапнуло по нащёчнику, содрав большой лоскут лица.

Стражник отшатнулся назад, сжимая рану окровавленными пальцами и нащупывая меч другой рукой. Якоб не дал ему обнажить клинок, топнул по ноге, затем боднул в окровавленное лицо, схватил за скользкий нагрудник, швырнул на его товарища, и оба — с помощью вовремя подоспевшей невидимой ноги — кувырнулись через перила.

Брат Диас топтался на месте, сцепившись именно с тем стражником, которому так радовался. Батиста рычала, нанося человеку удары кинжалами с обеих рук. Другой уставился на неё, отчаянно пытаясь вытащить меч. В поле зрения мелькнула висевшая на его руке Солнышко, которая сделала вдох и исчезла. Якоб шагнул вперёд, ударил локтем в горло и повалил, вцепившись ему в шею.

Трое изуродованных стражников лежало у ног Вигги. Четвёртый замахнулся булавой, но она поймала его запястье, а другой рукой прижала его за шлем к проносившейся мимо стене. Металл заскрежетал, посыпались искры, и мужчина заорал, а на каменной кладке осталась широкая кровавая полоса.

Последний стражник стоял у перил, обхватив рукой шею брата Диаса и приставив кинжал к его горлу.

— Назад! — взревел он, брызгая слюной. — Назад, дьяволы, или я убью его!

— Не советую, — прорычала Вигга, выпустив труп, у которого от головы осталось лишь бесформенное месиво блестящего мяса и покорёженного металла. Её татуированная рука была забрызгана красным по плечо.

— Погоди минутку! — Якоб заставил ноющие пальцы разжаться и показал ладони. — Давай не будем… спешить.

Из ниоткуда появилась Солнышко, вонзившая зубы в руку стражника. Тот с криком выронил кинжал, и брат Диас вырвался. Когда взгляд стражника сфокусировался, он увидел Виггу, которая обеими руками схватила его за нагрудник и перегнула через перила.

— Вигга! — брат Диас схватил её за плечо. — Подожди!

Она оскалила зубы, толкая в пропасть стражника, который безнадёжно хватался за её татуированные запястья, а его ноги уже оторвались от пола.

— Чего?

— Приказываю тебе не причинять ему вреда! — завизжал брат Диас. — Что тут происходит? Императрица Алексия в опасности?

Человек зыркнул на Солнышко, на брата Диаса, на Якоба, который массировал пульсировавшие костяшки пальцев.

— Вам ничего не сделать! Самозванка не будет марать Змеиный престол ради…

— Ой, иди на хуй, — прорычала Вигга, перекидывая его через перила. Он недоверчиво пискнул и, размахивая руками, скрылся из виду.

Брат Диас посмотрел ему вслед.

— Я же велел не причинять ему вреда!

— Бля. — Вигга почесала голову. — Точно. Забыла, наверное.

Наверху ждали ещё стражники, но Солнышко не тратила на них времени.

Она нужна Алекс.

Пока те орали боевые кличи, Солнышко, задержав дыхание, бросилась между остриями поднятых алебард, свернула с мощёной дорожки и побежала к Дворцу через аккуратные кусты Висячих садов.

Никого не удивило, что проблемы на подъёмнике не закончились, ведь со всех сторон доносились звуки насилия, а за деревьями бегали фигуры с яркими факелами.

В своё время Солнышко помогла организовать два переворота, и ничего весёлого там не было, а здесь всё выглядело очень похоже. Она подавила отрыжку и поморщилась, сглотнув кислоту. Папское связывание начинало всё сильнее тянуть её обратно в Святой Город — только этого и не хватало при попытке задержать дыхание посреди гражданской войны.

Но она нужна Алекс.

Солнышко прошла мимо двух солдат, которые катались по мокрой траве в борьбе за кинжал. Можно было склонить весы, но в чью пользу? Кто прав, а кто неправ, и кто она такая — враг Божий — чтобы принимать подобные решения? Поэтому она виновато обошла сражавшихся насмерть, беззвучно извинилась, спряталась за деревом, только чтобы сделать ещё один вдох и задержать дыхание, а затем поспешила дальше.

Двери дворца были распахнуты, и это явно было плохо. Без охраны, и это явно ещё хуже. Солнышко тихонько пошла по коридору, а за ней наблюдали тёмные портреты мрачных императоров и императриц. На ковре виднелось большое пятно уже почти впитавшейся крови. Брызги по всей стене, дальше мазки и дорожки красных следов на мраморе. А это уже, честно говоря, было явно ужасно.

Но она нужна Алекс.

Солнышко отыскала нужную панель, открыла защёлки и скользнула в темноту одного из тайных туннелей, где снова смогла вдохнуть, ещё раз с горечью отрыгнуть и вытереть холодный пот со лба.

А затем прокралась к ближайшей лестнице и начала подниматься.

Алекс лицом вперёд проскользнула в окно герцога Михаила, перекатилась по его столу, свалив всё на пол, и, наконец, рыдающей кучей растянулась на ковре.

Лёгкие горели, ноги в птичьем помёте, все мышцы дрожали от усилий, приложенных, чтобы держаться за скользкие от дождя стены её собственного дворца. Брачная ночнушка изорвалась, опалилась и из-за мороси прилипла к телу. От каменной кладки ободрались все костлявые участки тела — то есть, практически все, — а там, где кожа не ободралась, она замёрзла и покрылась липкими мурашками. Алекс очень хотелось лечь здесь и поплакать, но ей всё ещё грозила смертельная опасность, как и герцогу Михаилу.

Она поднялась на ободранные дрожащие колени, ухватившись окровавленной рукой за край стола, а другой рассеянно собирала вещи, которые ненароком свалила: перо, огарок старой свечи, исписанный лист пергамента…

Сначала Алекс даже не дышала. Просто смотрела на бумагу, чувствуя, как ужас ледяной водой приливает к израненным кончикам пальцев.

Герцог Михаил замешан в этом, предатель, сволочь! Тот, кто, по сути, мог и так получить больше всех! Родной дядя, замышлявший убить её! Ну, дядей он ей, конечно, не был, но он-то этого не знал, лживый говнюк! Дрожащим кулаком она смяла письмо, перепачкав его кровью из-под сломанных ногтей. И ёбаная кардиналиха Жижка с ним заодно! Знала ведь, что эта баба — змея…

— Алекс! Слава Богу!

Она резко повернулась к двери, и там стоял он.

— Надо увести тебя в безопасное место!

Герцог Михаил протянул руку и выглядел таким искренним, таким честным, таким обеспокоенным, что Алекс чуть не взяла её.

— Большая часть дворцовой стражи наверняка ещё верна! — он сделал шаг к ней, и она невольно отпрянула. — Но мы не знаем… — он заметил письмо в её руке. — Кому можем… — его взгляд метнулся от скомканной бумаги к её лицу. — Доверять.

Он посмотрел ей в глаза, а она посмотрела в ответ. Слишком поздно скрывать потрясение. Слишком поздно маскировать то, что она прочитала. В тот же миг Алекс поняла… что он знает… что она знает.

— Ой. — Он тяжело вздохнул и с грохотом захлопнул дверь. — Только не говори, что кто-то научил тебя читать?

Тот же нос, тот же рот, те же глаза, но внезапно на его лице не осталось ни капли доброты. И ни капли вины. Вообще никаких сильных чувств. Просто человек, на которого вдруг свалилась неприятная задачка.

— Надо было предвидеть, — прошептала она. — Надо было догадаться.

— О-о, ты слишком строга к себе. — Герцог Михаил подошёл к сундуку, на котором стояли кувшин с бокалами, и налил себе вина. — В конце концов, ты же дура набитая. Это семейная черта. Обе мои сестры были дурами. Евдокия — увечная извращенка, одержимая балаганными фокусами. Ирина — самовлюблённая благодетельница, не способная запачкать ручки. И давай не будем про моих племянников — гнев, алчность, тщеславие и праздность. Змеиный престол всегда должен был принадлежать мне. — Он сделал глоток, затем хмыкнул, словно пробовал и лучше. — Не забывай, я тоже родился в императорской опочивальне. Михаил Пирогенет — звучит красиво, а?

— Тогда зачем… искать меня? — прошептала Алекс. — Зачем вообще тащить меня сюда?

— Мне нужна была приманка. Вот и всё. Я надеялся, что пока вы с дьяволами будете отвлекать сыновей Евдокии, я успею утвердиться в городе.

— Вот как они получили папскую буллу… — пробормотала Алекс. — Это ты им дал!

— Заблаговременно распространил несколько копий. Дерьмовая из тебя вышла бы приманка, если бы о ней никто не знал. — Он вдумчиво покатал во рту ещё немного вина и сглотнул. — Конечно, неудобно вышло, что Маркиан так быстро нас нашёл. Я планировал быть уже далеко, когда он тебя выследит. Собирался подвернуть лодыжку, упав с лошади, или что-то в этом роде. — Он сделал грустное лицо: — Я дальше не могу! Алекс, езжай без меня! — он усмехнулся, покачав головой, словно продемонстрировал верх комедийного искусства. — Но в целом всё прошло неплохо, не так ли? Я и мечтать не смел, что ты убьёшь троих из четверых. Молодец! — он поднял бокал и опрокинул его, тряхнув головой. — И затем, по счастливой случайности, ты всё-таки добралась до Трои и стала идеальной приманкой для моего последнего и самого опасного соперника. Я-то не сомневался, что мне придётся вести ещё одну кровавую гражданскую войну с Аркадием. — Он швырнул бокал обратно на сундук, где тот загремел на ножке. — Не могу передать, сколько сил ты мне сэкономила.

— Рада была так охуенно услужить, — прорычала Алекс.

Улыбка Михаила померкла.

— Ну, неужели ты хоть на миг подумала… что мы усадим кучку мусора из трущоб Святого Города на Змеиный престол? Воровку и попрошайку сделаем матерью династии? Назначим кусок дерьма императрицей Трои? — он вытащил меч. — Нет-нет, ни за что.

Он шагнул к Алекс, и она попятилась, хотя пятиться было особо и некуда, кроме как до стола. Пошарила там в поисках какого-нибудь оружия, но пальцы нащупали только перо, которое она сама туда только что положила.

— Жаль, но… — герцог Михаил сделал ещё шаг. — В схватке… — он поднял клинок. — Перо на самом деле не сильнее меча…

Раздался глухой удар, и он покачнулся вперёд. Потом развернулся, яростно хлестнув по воздуху. Алекс, к огромной радости, мельком заметила Солнышко, которая пригнулась под клинком и снова исчезла.

Герцог Михаил зарычал, сгибаясь в боевой стойке и окидывая взглядом комнату:

— Ах ты ёбаная… ох! — он согнулся пополам, выпучив глаза. Алекс очень хотелось и самой врезать ему по яйцам, но остриё его меча всё ещё опасно моталось, и тут она почувствовала, как чья-то рука схватила её за запястье. Так что ей оставалось лишь бросить в него пером, и, выбежав в коридор, она смотрела, как оно бешено летает в воздухе, пока дверь не захлопнулась. Появилась Солнышко, повернула ключ в замке́ и отшвырнула в сторону.

— Ты вернулась ради меня? — прошептала Алекс.

— Конечно, вернулась.

— Я тебя не заслуживаю.

— Конечно, не заслуживаешь, — сказала Солнышко и потащила Алекс по коридору.

Правая и неправая стороны

Вигга так сильно шмякнула стражника по шлему его же мечом, что клинок сломался, и кончик покатился по булыжникам. Вот в чём беда мечей. Ну, помимо диких цен, бесконечной смазки и полировки. Вигга всегда предпочитала что-нибудь потяжелее. Она пригнулась от удара другого стражника, и её волосы взметнулись от ветерка его алебарды. Эта штука была определённо потяжелее, поэтому Вигга так врезала ему отломанной рукоятью по морде, что его голова откинулась назад. Вырвала алебарду из безвольной руки, пока он падал, и бросила острым концом в третьего. Тот успел поднять щит и отбить алебарду в кусты, но к этому времени Вигга уже бросилась на него, ударила в бок, потом в другой, отчего он зашатался, подняла за помятый нагрудник, перевернула вверх ногами и ударила головой об землю.

Может, они заслужили это, а может и нет, но такие вопросы надо задавать себе, когда они уже мертвы, а лучше и вовсе никогда. Жизнь сложна, но бой должен быть простым. Пока думаешь, кто прав, а кто неправ, получишь копьём в сиську. «Сожаления прекрасны после боя», — вечно говаривал Олаф: «поскольку означают, что ты его пережил».

— Вперёд! — брат Диас неровной тенью под затихающим дождём бежал ко Дворцу. Сгущались сумерки, во многих окнах горели огни, а на самой верхушке по-прежнему светилось голубым Пламя святой Наталии.

— Он что, командует? — проворчала Батиста, вытирая кинжал об рукав.

— Высовывается! — расхохоталась Вигга. — Кто бы мог подумать? — и она подхватила копьё и побежала за монахом.

Она вспомнила те бурные деньки до укуса, когда мир казался ярким и полным возможностей. Как бежала по берегу со старой командой — вкус моря во рту, запах ветра на лице, рукоять топора в ладонях. Как со смехом опускала руки в награбленное серебро, а прохладные монеты щекотали пальцы. Как хихикала, когда убила свинью просто потому, что та была жива. Как улыбалась, заколов упавшего монаха, а он всё стонал, ползал и истекал кровью на полу пекарни, где была рассыпана мука, белая, как свежий снег. Как смотрела на визжащих монахинь, которых загоняли в часовню и запирали двери. Как хмурилась, когда остальные бросали свои факелы на соломенную крышу. Она бросила и свой факел, раз так принято, а потом спросила Олафа, заслуживают ли они этого, и он пожал плечами. «Если бы не заслуживали, то могли нас остановить». Как Харальд тянулся к ней одной рукой, а другой придерживал свои кишки, от которых по солёному песку растекалась розовая лужа. Он пытался что-то сказать, но лишь кашлял кровью. Кашлял кровью полпути обратно по морю, пока не затих, и его не вывалили за борт у неизвестных берегов. Пока делили его долю, Вигга шмыгала носом, и перед глазами всё плыло от слёз, когда она смотрела на свою горсть монет, спрашивая себя: стоило ли оно того?

Она и сейчас чувствовала слёзы на щеках и думала, было ли раньше лучше, или там остались только мёртвые друзья, сожжённые монахини, вывалившиеся кишки, бесполезные монеты и кровь на белом.

Неужели всё всегда было плохо?

Неужели она всегда была плохой?

Даже до укуса?

— Ты в порядке? — спросил Якоб, хромая возле неё и сжимая ногу.

— Я? — она вытерла лицо рукой. — Конечно. — Заставила себя рассмеяться. — Просто дождь, да? — хотя дождь уже прекратился.

Перед Дворцом кипел бой. Повсюду лежали мёртвые стражники. Этих Вигга, кажется, не убивала, хотя при виде трупов всегда сомневалась. От запаха крови волчица взбудоражилась, снова пуская слюни за клеткой рёбер. Вигга шлёпнула себя по груди, недвусмысленно показав, кто здесь в наморднике, и волчица убралась, жалобно заскулив.

Всё больше стражников бежало ко Дворцу, доспехи блестели в свете факелов. И, надо отдать ублюдкам должное, они продолжали наступать.

— Может, эти на нашей стороне? — пробормотал брат Диас.

— Не поставила бы на это твою жизнь. — Вигга дёрнула головой в сторону здоровенного маяка. — Якоб, поднимайся туда и отыщи наших девчонок. А я прослежу, чтобы отсюда никто не мешал.

Якоб, стиснув зубы, наклонился назад и посмотрел на Пламя святой Наталии.

— Эти ступеньки меня добьют…

— Но жалко будет, если я доберусь до Алекс и в итоге её прикончу. — Вигга пожала плечами. — В смысле, я уже дважды её чуть не убила.

— Она права. — Батиста локтем подтолкнула Якоба в сторону Дворца и встала слева от Вигги. — Я прикрою тебе спину.

Брат Диас стиснул зубы и встал справа от Вигги.

— А я прикрою тебе… спину с другой стороны?

Вигга рассмеялась, сунув копьё ему в руку, и обхватила их обоих за плечи.

Напомнило о тех славных временах до укуса, когда мир был юн и полон приключений. Только она и горстка хороших гребцов, вопреки всему. Она сжала Батисту и поцеловала брата Диаса в щёку. Не в сексуальном смысле, а в товарищеском. Хотя его борода так щекотала ей губы, что возможно, немного и в сексуальном.

— Никогда не скучно, а? — Вигга, сжимая кулаки, смотрела, как приближаются стражники. — Никогда не скучно!

Алекс, как вор, кралась по собственному Дворцу, изнывая от усталости и дрожа от страха. Шла на цыпочках за Солнышком, которая то появлялась, то пропадала. Осторожно пробиралась вниз, от двери к двери, от угла к углу, от лестницы к лестнице.

— Куда мы идём? — прохрипела Алекс.

— На кухни, — шепнула Солнышко, выглядывая за угол на очередной лестничный пролёт. — Впереди много стражи. Некоторые против тебя. — Она помолчала. — Большинство, наверное.

— Все?

Солнышко прижала кончик языка к щели между передними зубами.

Алекс сглотнула.

— Как отличить предателей?

— Они постараются убить тебя.

Алекс снова сглотнула.

— Тогда лучше избегать всех.

— Я тоже так подумала, — прошептала Солнышко.

Здесь, в закулисье, не было ни мрамора, ни позолоты, только запах старой еды. Наверное, по этой лестнице слуги таскали Алекс вино, фрукты, чистую одежду и горячую воду. Только сейчас она поняла, что никогда не задумывалась, откуда всё это берётся. Удивительно, как быстро привыкаешь к роскоши, даже если вырос в трущобах.

— А остальные? — прошептала Алекс.

— На подходе. Якоб не сдаётся.

— Пока не подведут колени. — У самой-то Алекс ободранные колени уже подкашивались, а они у неё были примерно на век моложе. — Может, хоть Бальтазар поможет. — От нижних ступенек они крались по тёмному коридору со стенами из старого голого кирпича. Из угла прогнившего окна расползалась чёрная плесень. — Он мудак, но знает толк в магии.

— Он действительно мудак, — сказала Солнышко. — Поэтому остался на корабле.

— Он остался на корабле?

— Вигга пришла. И Батиста. И брат Диас.

— Отлично. Когда оборотень разорвёт меня на куски, монах над ними прочитает молитву.

Солнышко пожала плечами.

— Наверное, так лучше, чем без молитвы.

Алекс уставилась на неё. А потом тоже пожала плечами.

— Наверное.

По одной стене кухни — длинного зала со сводчатым потолком, за десятилетия заросшего жиром — в печах едва тлел огонь. На плите лицом вниз лежал труп, обгорелый сверху, а его ноги свисали до пола. Другого разорвало, словно он упал с большой высоты, а внутренности разлетелись во все стороны.

Алекс кралась следом за Солнышком, прикрыв рот рукой.

— Зачем их всех убили?

— Чтобы чувствовать себя могущественной. — Клеофа, которая недавно так аккуратно чистила ногти Алекс, вошла в дальнюю дверь. Следом шла Афинаида в прекрасном платье, с одной стороны заляпанном кровью.

— Беги! — прошипела Солнышко, исчезая из виду.

Клеофа проговорила слово, и из ниоткуда вихрем закрутился туман, в центре которого скорчилась фигура.

— Там! — Афинаида цапнула воздух, и порыв ветра разорвал туман в клочья. Солнышко со стоном врезалась в стену под градом еды, звенящих столовых приборов и осколков посуды. Алекс охнула — осколки вонзились ей в плечо и обожгли щёку. Она подняла Солнышко на ноги, и они вместе протиснулись в дверной проём. Ещё один порыв рванул Алекс за платье, а рядом в дверной косяк врезалась бочка, окатив обеих элем. Они вывалились в коридор, вдоль стены которого тянулись полки с сотнями бутылок вина.

— Ваше великолепие! — в паре десятков шагов от них ухмылялась Зенона. — Погреба только для прислуги.

Она подняла руки, и вокруг них замерцал жар. Алекс схватилась за одну полку, с криком навалилась всем весом и обрушила её на противоположную стену. Бутылки разлетелись вдребезги.

Вспыхнул испепеляющий шлейф пламени. Алекс уже открывала рот, чтобы закричать, когда Солнышко толкнула её в дверь. Пламя хлынуло через упавшие полки и жадно облизнуло их, а она пинком захлопнула дверь и задвинула засов.

— О Боже! — у Солнышка горела спина, и Алекс принялась хлопать по ней, пытаясь сбить пламя руками.

— О Боже! — она поняла, что обрывок её платья тоже горит, уже второй раз за этот вечер. Солнышко хлопнула по нему, и они визжали, кружились и шлёпали друг друга, пока огонь не погас. Вокруг летал пепел, а в нос Алекс ударил маслянистый запах гари.

— О Боже… — в плече у неё торчала вилка. Не очень глубоко, но довольно крепко. Когда Алекс, стиснув зубы, вытаскивала её, кровь текла ручьями. Обожжённые ладони ныли от боли, а из руки, покрытой кровавыми порезами и царапинами, как из подушечки для иголок торчали щепки и осколки посуды.

— Здесь есть проход, — выдохнула Солнышко. Они находились в какой-то обшитой панелями комнате для обуви — повсюду табуретки, щётки и крем, туфли на полках. — Где-то здесь… — она пошарила за одной из панелей, оскалив зубы.

— Солнышко… — пробормотала Алекс. Она слышала, как в коридоре горничные с грохотом вырывают полки, слышала звон разбитого стекла. Солнышко дохромала до следующей панели, держась за рёбра. — Солнышко!

— Я знаю! — панель открылась, и Солнышко юркнула внутрь. Алекс пролезла за ней и захлопнула дверь. Луч света скользнул по окровавленному лицу Солнышка, которая, тяжело дыша, пятилась в темноту.

— Они знают об этих тоннелях? — прошептала Алекс.

— Тс-с. — Солнышко прищурилась, слушая. Еле слышный скрежет, потом громче. Ближе. Шаги.

— О Боже, — прошептала Алекс. — Они знают о тоннелях.

— Господи, помилуй их души. — Брат Диас осенил кру́гом мёртвых и умирающего стражника, который захлёбывался собственной кровью.

— Милость переоценена. — Вигга сморщила нос, глядя на сломанное древко своего копья, а потом бросила его в кусты. — Как и души, если спросите меня.

— Господи, помилуй их в любом случае, — сказал брат Диас. Бульканье сменилось хрипом, а потом и вовсе затихло. — И наши тоже…

Ещё совсем недавно, если бы его попросили угадать злодеев в этой пьесе, он уверенно указал бы на оборотня, про́клятого рыцаря и эльфийку. Порой сложно понять, кто на правой стороне, а кто на неправой…

Он услышал отчаянный крик и, резко обернувшись, увидел леди Севе́ру, спускавшуюся по ступеням Дворца с безумными глазами и мазком свежей крови на щеке.

Брат Диас подхватил её, когда она, задыхаясь, практически рухнула ему на руки:

— Предательство… горничные… чернейшее из Чёрных Искусств… императрица Алексия в опасности!

— Не волнуйтесь, — несмотря на обстоятельства, брат Диас всё же немного порадовался, что на этот раз паникует не он один. — Теперь вы в безопасности.

— Никто не в безопасности! — Севе́ра с трудом поднялась, схватив Виггу за запястье. — Но… вы ранены. — Вигга коснулась окровавленных волос окровавленными пальцами и рассмеялась:

— Поверь, я получала раны и хуже.

— И наносила, — сказала Батиста, глядя на человеческие останки, разбросанные у дверей Дворца.

— Нет, позвольте. — Севе́ра подняла руку, чтобы коснуться лица Вигги, но в последний момент развернула запястье и ловко щёлкнула её по лбу.

Повисло недоумённое молчание. Вигга стояла к нему спиной, и брат Диас не мог толком понять, что произошло. Но выражение лица Севе́ры изменилось. Страх и тревога исчезли. Она вытерла кровь из-под носа, такая же спокойная и уверенная, как в ту первую встречу на пристани. Вигга медленно повернулась.

Во лбу у неё торчала игла с маленьким квадратиком ткани, на котором была вышита одна буква из алфавита, которого брат Диас не узнал. Руна, можно сказать.

Вигга заговорила, и леди Севе́ра заговорила, их губы двигались в такт:

— Будьте так любезны, — сказали они, одинаково прищурившись, — сложите оружие.

Было очень странно слышать, как Вигга говорит культурным тоном леди Троянской империи.

Так странно и так леденяще.

Якоб остановился на площадке, не зная, за какую больную ногу схватиться сначала. В итоге сунул меч под мышку, нагнулся и обхватил обе, вдавив один ноющий большой палец в сведённую судорогой ляжку, а другой — в пульсирующее бедро. Человек, которого когда-то называли Молотом Эльфов, Ливонским Правосудием, Ужасом Альбигойцев, сложил оружие, чтобы помассировать ноги.

— Вот это герой! — прошипел он сквозь вечно стиснутые зубы.

И почему это не Париж с его раскинувшимся дворцом, в котором спали франкские правители? На всё здание почти ни одной ступеньки. Или не Бургундия, где хромой император Давид построил свои роскошные покои на первом этаже, а слугам приказал спать наверху.

— Но не-е-е-е-е-е — е-ет… — проворчал он и охнул от дикой боли в колене.

Обязательно Троя. Самый вертикальный город во всём мире.

Не нужно даже посылать воинов. Для победы над ним хватит и ступенек. Якоб посмотрел на парадную лестницу: безжалостные мраморные враги один за другим. Этажом выше она поворачивала и разделялась, а потом снова поворачивала и соединялась этажом выше. Боже, неужели этому нет конца? Вопрос, который он задавал себе уже столетие, если не больше.

Надо было бросить меч в море и остаться на корабле с Бальтазаром. Надо было остаться в Святом Городе, если уж на то пошло, с тёплой водой для ног и с едой, которую легко жевать.

— Но не-е-е-е-е-е — е-ет… — проворчал он, застонав от жестокого спазма в спине.

Вечно ему нужны всё новые битвы, обречённые на поражение. Вечно надо хромать по этой кривой дорожке в никуда. Бороться с собой до бесконечного, мучительного тупика в попытках искупить неискупимое…

По лестнице эхом прокатился грохот. Якоб оттолкнулся от стены, чуть не выронив меч, и в итоге, содрогаясь, пригнулся, стараясь дышать не шумно.

Он слышал голоса. Женские голоса, кажется? Точно сердитые.

Вытер пот рукавом. Снова обхватил рукоять меча.

Та легла в ладонь, как ключ в замо́к. Якоб стиснул ноющие зубы и расправил сгорбленные плечи. Снова, как и тысячу раз прежде, осознал печальную истину: без меча в руке он не был по-настоящему собой.

Якоб пошёл дальше. Шаг за шагом. Ступень за ступенью. Они — словно армия. Вместе кажутся непобедимыми, но каждый человек — всего лишь человек. Каждая ступень — всего лишь ступень.

Он оставлял их поверженными позади, как оставил за собой столько уничтоженных врагов.

Столько друзей.

Солнышко открыла потайную дверь и заглянула в личную часовню.

— Осторожно, — шепнула Алекс. Выглядела она так себе: задыхалась, волосы прилипли к потному лицу, платье опалено и порвано, а окровавленную правую руку, утыканную занозами и проткнутую вилкой, она прижимала к груди.

Солнышку хотелось ободряюще улыбнуться, но это у неё плохо получалось, да и выглядела она, скорее всего, тоже не очень.

— Я всегда осторожна, — сказала она и затаила дыхание, сжимая ушибленный бок обожжённой рукой.

Проскользнула в дверной проём и прошла через комнату, стены которой были увешаны маленькими иконами бдительных святых. В Трое обожали иконы. Сами по себе они Солнышку не мешали, но толпой действовали угнетающе.

Напоминали толпу в цирке, где все свистели и бросали монеты.

Солнце за окнами почти село, превратившись в красный отблеск над западным морем, и императорская опочивальня полнилась обманчивыми тенями. Некоторые драпировки почернели от огня, а по всему мрамору виднелись точки и брызги, словно кто-то опрокинул тележку мясных отходов.

— Что это? — пробормотала Солнышко. — Мясо что ли?

— Это мой муж, — прошептала Алекс, заглядывая ей через плечо.

— Ох. — Что тут ещё скажешь? Пересекая комнату, пришлось выбирать, куда шагать, чтобы не ступить в кровавые ошмётки, и ставить ноги, то так, то этак, то на цыпочки. — Это ухо?

— О Боже. — Алекс шла следом, прикрыв рот тыльной стороной ладони. — О Боже. — Она наступила на что-то, и босая нога хлюпнула на мокром мраморе.

— Бывали, наверное, брачные ночи и погрязнее, — прошептала Солнышко, — но эта просто жесть.

Алекс по пути схватила со стула свадебную тунику Аркадия, и с трудом засунула окровавленную руку в расшитый рукав. Туника была ей слишком велика и расшита золотыми цветами, ярко сверкавшими даже в темноте.

— Что? — прошипела Алекс, закатывая слишком длинные рукава.

— Не очень-то сливается с обстановкой, а? — прошептала Солнышко.

— Если ты не против, я умру в одежде.

Дверь была приоткрыта, тёмный коридор за ней пустовал.

— Куда нам идти? — прошептала Алекс.

— Доберёмся до главной лестницы и попробуем там спуститься.

— За ней не будут следить?

— Иногда люди смотрят куда угодно, кроме самых очевидных мест.

— Идейка так себе. Хуёвая идейка.

Солнышко взглянула на Алекс и пожала плечами.

— Можешь остаться здесь. Со своим мужем.

Алекс сглотнула.

— Значит, главная лестница?

— Отличная мысль. — Солнышко подкралась к ступенькам и посмотрела вниз. Выдохнула, поманила Алекс, а когда та подошла, схватила за руку, начала спускаться…

И замерла на месте.

— Что там? — прошептала Алекс.

— Тс-с.

Солнышко услышала скрип половицы внизу.

— О Боже, — шепнула Алекс.

Потом голоса.

— Здесь она не проходила. — Одна из горничных. Солнышко всегда сомневалась в этих девушках, но в последнее время они её действительно разочаровали. — Наверное, она наверху.

— Значит, загоним её наверх. Вместе с эльфийской сучкой.

— Как грубо, — буркнула Солнышко, хотя слышала о себе слова и похуже.

— Она хитрая, — крикнули снизу, — но я её найду.

— Так найди. — Голос герцога Михаила. Солнышко пожалела, что не ударила его сильнее. Может, даже топором. — Рано или поздно башня кончится.

— О Боже… — прошептала Алекс. Она пятилась назад, в тунике, которую невозможно не заметить, на каждом шагу оставляя кровавые следы, но у Солнышка не было времени и возможностей подтирать за ней.

— Назад, — прошипела она. — Вверх!

— Вверх? — Алекс глянула на следующий лестничный пролёт. Последний, ведущий в тронный зал.

— Или оставайся здесь. Со своим мужем.

Алекс сглотнула.

— Значит, вверх?

Выпускайте остатки

Брат Диас, обливаясь потом, перевалился через порог, поскользнулся, поворачиваясь, и ухватился за одну створку, а Батиста — за другую. Оба изо всех сил налегли на древнее дерево, оба рычали от напряжения, а сапоги обоих скользили по мрамору, который веками полировали ноги паломников.

Он оглянулся на тёмную аллею, ведущую от дворца к базилике, и увидел, как Вигга приближается изящным шагом, совершенно не похожим на её обычную поступь, а за ней идёт леди Севе́ра. Да ещё по пути к ним присоединился отряд дворцовой стражи, словно и без того шансы против оборотня и колдуньи были недостаточно малы.

— Они идут! — выдохнул он.

— Я, блядь, заметила! — прорычала Батиста, и сложные петли протестующе завизжали.

— Толкай! — простонал брат Диас, прижимая плечо к своей створке, которая начала двигаться.

Батиста повернулась и навалилась на свою спиной.

— А хули я, по-твоему, делаю?

— Не сквернословь… в церкви!

Две створки с грохотом сомкнулись, и Батиста задвинула три железных засова, а брат Диас поднимал огромный деревянный брус, прислонённый к косяку. На нём была вырезана первая строка «Нашей Спасительницы», но на вес это не особо повлияло.

— Помоги… — прохрипел он, едва оторвав конец от земли. Все суставы дрожали от напряжения, и его мотнуло в одну сторону, а потом в другую. — Мне…

— А хули… — проворчала Батиста, схватив другой конец за миг до того, как тот упал и раздавил брата Диаса. — Я, по-твоему… — она взвалила брус на плечо, её колени подогнулись, — Делаю?

Они вместе подняли его и сумели направить в сторону. Брат Диас отдёрнул руки, и брус упал на кованые кронштейны. Совершенно выдохшись, он уже хотел прислониться к брусу, но тут двери сотряс оглушительный грохот, заставив его отшатнуться.

— Выдержит? — прошептал он и зашаркал прочь, глядя, как оседает пыль.

— Против Вигги? — Батиста ковыляла следом за ним. — Не поставила бы твою жизнь на это.

Очередной удар эхом прокатился по базилике, заставив брата Диаса вздрогнуть. Брус задрожал в кронштейнах.

— Кто стучится во врата дома Божия?

Брат Диас развернулся и уставился на изборождённое морщинами лицо Патриарха Мефодия, облачённого в парадное одеяние верховного главы Восточной церкви. Само воплощение духовной власти. Его сопровождала свита из двух каноников, трёх монахов, чьи губы непрестанно шевелились в безмолвной молитве, мальчика с гигантской свечой и ещё одного, который с трудом тащил огромный, украшенный драгоценными камнями экземпляр писания.

Позади них под иконами жались кучки перепуганных монахинь, слуг и чиновников. Эти люди бежали в базилику в поисках убежища от насилия, разразившегося в самом сердце Трои. Другими словами, люди, у которых возникла та же мысль, что и у брата Диаса.

— Ваше Блаженство! — он почувствовал такое облегчение, что едва не расплакался.

— Сын мой, что привело тебя сюда в таком смятении?

— Крайняя нужда! — брату Диасу пришлось упереться руками в колени, чтобы отдышаться. — Сражение в Висячих садах. И в самом Дворце! — словно в подтверждение, дверь содрогнулась от нового удара. — Предательство и государственная измена против законной императрицы Алексии, всего лишь несколько часов назад коронованной вами в этой самой базилике. Нас преследует леди Севе́ра, и она… она…

— Отменная лгунья, — буркнула Батиста.

— Колдунья!

Многие беженцы от этого слова ещё сильнее съёжились, но Патриарх выглядел совершенно равнодушным к такому ужасающему откровению:

— Я прекрасно осведомлён.

— Погодите… — брат Диас сглотнул. — Что?

— Леди Севе́ра была первой ученицей императрицы Евдокии. За ней последовали и другие.

Дверь ещё сильнее затряслась. Батиста нервно глянула, как от содрогающихся кронштейнов полетели опилки.

— И вас… — брат Диас снова сглотнул. — Это устраивает?

Мефодий прищурился.

— Мой предшественник, Патриарх Нектарий, был человеком высочайших моральных принципов. Когда Евдокия захватила престол, он выразил категорический протест. Его гробница в склепе пуста. Для погребения ничего не осталось. Когда меня избрали его преемником, у меня не осталось иного выбора, кроме как поступить… целесообразно. Уж вы-то должны прекрасно это понимать.

Брат Диас прочистил горло. Действительно, сейчас в вопросах непримиримой борьбы против использования Чёрного Искусства его богословские позиции пошатнулись. Дверь снова дрогнула, и ему захотелось спрятаться за этой гигантской книгой. Он решил, что такое возможно. Но ненадолго.

— Императрица Евдокия, — продолжал Патриарх, — несмотря на все свои многочисленные и явные недостатки, держала Чёрное Искусство в Атенее… — он указал на дверь, содрогнувшуюся от очередного удара, — а дом Божий оставила Богу. И его законным служителям.

— Тем, кого не убила, — сказал брат Диас.

— Что ж, они, несомненно, украшают небеса, но на земные события им теперь никак не повлиять, не находите?

Брат Диас испытывал знакомое гнетущее чувство.

— Ваше Блаженство, я хочу лишь одного — и этого хочет каждый из нас, — чтобы Спасённые вновь объединились против врагов Божьих. — Он слышал в своём голосе жалобные нотки, но никак не мог от них избавиться. — Чтобы Восточная церковь объединилась с Западной в одну семью…

— Вы хотите, чтобы Восточная церковь подчинилась Западной! — прогремел в праведном гневе Патриарх. — Вы хотите, чтобы мы склонились перед женщинами. Молиться под руководством женщин. Чтобы омовение, конфирмацию и похороны проводили женщины! Вы хотите, чтобы мы преклонили колени перед девочкой! Перед марионеткой в краденой папской мантии!

— Наша Спасительница была женщиной! — сказал брат Диас, в котором уязвлённое разочарование сменялось жгучим негодованием. Своего рода прогресс, пожалуй. — Дочь Божья отдала жизнь ради нашего спасения. — Он указал на обширный витраж над алтарём. — Она на вашем окне.

— И на окне ей самое место, — без промедления сказал Патриарх, — а не в определении политики Церкви! Нет, брат Диас! — он воздел руки к тысячам и тысячам образов, покрывавших каждую стену. — Ангелы в отчаянии смотрят, как вы попираете нашу веру! Я этого не потерплю! Леди Севе́ра дала мне гарантии статуса Восточной церкви. — И он махнул священникам под очередной удар, эхом прокатившийся по нефу. — Откройте двери, друзья мои!

Брат Диас остановил одного из священников, приложив руку к его груди:

— Дьяволы у ваших ворот! — прорычал он, наконец перейдя от жгучего негодования к яростному отвращению. — И вы пригласите их войти?

— Дьяволы уже внутри! — взревел Мефодий. — Я впускаю метлу, чтобы выкинула их!

— Ох, нахуй всё это. — И брат Диас ударил Патриарха прямо в челюсть. Тот рухнул навзничь, широко раскинув руки, как Спасительница на окне. Его пышный головной убор отскочил и покатился по проходу.

Все смотрели в изумлении. И больше всех изумился сам брат Диас.

— Я вырубил Патриарха Трои, — прошептал он.

— Я видела. — Батиста выглянула из-за его плеча на ударенного главу церкви Востока. — Может, для тебя ещё не всё потеряно.

Позади раздался оглушительный грохот, и брат Диас, повернувшись, увидел, как уже поддававшийся брус в облаке древесных волокон разлетелся на куски, а один кронштейн вырвался и с грохотом упал среди скамей.

Двери распахнулись, и вошла Вигга с окровавленными кулаками. Та руна по-прежнему болталась у неё на лбу. В нескольких шагах позади в точно таком же темпе следовала леди Севе́ра, демонстрируя всё то же безупречное достоинство, с которым она днём по этому проходу сопровождала Алекс на коронацию. В дальнем конце нефа рассредоточилась дворцовая стража, сокрушая жалкие надежды на спасение.

— Надо было остаться на корабле… — прошипела Батиста, пятясь к алтарю. — Знала же, что надо остаться на корабле…

— Вряд ли вас остановит… — слабым голосом крикнул брат Диас, следуя за ней, — если я скажу, что мы в убежище в доме Господнем…

Вигга и Севе́ра заговорили вместе с одинаковой улыбочкой:

— Если честно, я никогда не воспринимала веру слишком серьёзно, и вряд ли ваша подруга-викинг принимает её хотя бы на словах.

— Вообще-то, она прошла обряд омовения, — сказал брат Диас.

— Дважды, — добавила Батиста.

— Всё равно. Вряд ли это первая церковь, которую она осквернит. — Спутники Патриарха отступили, мальчик-алтарник выронил свечу и побежал со всех ног, а остальные бросились врассыпную за алтарь, где перепуганные монахини и слуги сгрудились, словно овцы в загоне. — Итак, — хором сказали леди Севе́ра и Вигга, — думаю, вам лучше сдаться.

— И тогда сможем рассчитывать на хорошее обращение? — спросила Батиста.

— Скажем так, оно будет лучше, чем если вы не сдадитесь.

Брат Диас сглотнул:

— То есть, быстрая смерть.

— Звучит банально, но если бы вы видели, как я убиваю медленно… — Севе́ра и Вигга надули щеки. — То оценили бы мою щедрость.

Вигга шагнула вперёд, встав над лежащим Патриархом.

— Надо было остаться в Святом Городе… — пробормотала Батиста.

Брат Диас поморщился, отпрянул и отвернулся…

Из ниоткуда налетел порыв ветра, разметавший волосы Вигги, и игла вместе с руническим лоскутом сорвалась с её лба и унеслась прочь.

— Работает! — завопил кто-то. Из-за скамьи, сомкнув запястья и вытянув вперёд ладони, выскочил стражник. — Земля и воздух! Общая структура для всей материи! — голос, не говоря уже о тоне, звучал странно знакомо. — Я гений!

Пожалуй, впервые за всё время Батиста выглядела удивлённой.

— Бальтазар? — спросила она.

Стражник стащил шлем и откинул мокрые волосы, открыв довольное лицо одного из лучших некромантов Европы.

— Снова спасаю положение!

— А почему ты мокрый?

— Корабль отчаливал. Пришлось плыть.

— Чё это было? — Вигга потёрла лоб, как женщина, проснувшаяся с похмелья. — Мне снилось, будто я леди. — Она озадаченно уставилась на Патриарха, лежавшего между её сапог. — Кто этот хрен?

— Вы вернулись? — прорычала леди Севе́ра, яростно и удивлённо глядя на Бальтазара. — Почему?

Он небрежно махнул рукой.

— Назовём это вопросом… профессиональной гордости.

Батиста вытащила один кинжал из сапога, другой откуда-то сзади и пригнулась в выжидательную стойку.

— Не мог оставить за мной последнее слово, да?

— Совершенно не мог, — сказал Бальтазар. — Госпожа Улласдоттр?

Вигга посмотрела на него.

— Мне нравится, как это звучит.

— Не предоставите мне парочку трупов для работы?

Вигга взяла кулак в ладонь, хрустнула костяшками и оскалила заострённые зубы.

— О-о, с охуенным удовольствием.

Алекс вывалилась с лестничной площадки и второй раз за вечер заморгала от яркого света на вершине Фароса. Теперь она была гораздо более потрёпанной, обгоревшей, потной и окровавленной, чем в первый раз, и примерно в таком же состоянии смертельного ужаса. Пламя святой Наталии по-прежнему пылало в жаровне, озаряя весёлым блеском вычурную свадебную тунику её покойного мужа. Так что, похоже, она хотя бы умрёт в тепле.

— Башня кончилась, — пробормотала она.

Солнышко бросилась к арке и заглянула за парапет.

— Можно спуститься по стене…

Алекс не знала, плакать ей или смеяться при мысли о том, чтобы повторить это.

— Меня точно поймают. — Лучше умереть там, где есть пол. — Ты иди. — Она положила руку Солнышку на плечо, заметив засохшую кровь под ногтями. Попыталась улыбнуться, но это было нелегко. — Нельзя спасти всех.

— Я просто хочу спасти тебя. Мы всё ещё можем…

— Ты сделала больше, чем я могла просить. Гораздо больше, чем я заслуживаю.

Солнышко всё качала головой:

— Нет.

— Прошу. Дай проявить благородство. На этот раз. — Она вскинула подбородок, надеясь, что барон Рикард гордился бы её осанкой. — Дай мне… заслужить это. То, что я украла. Её право по рождению. Её имя.

Солнышко стряхнула её руку.

— Я сказала нет.

— О-о, пожалуйста, не спорьте. — По ступеням с ухмылкой поднялась Клеофа. Хоть кто-то здесь наслаждался.

— Мы с радостью убьём вас обеих. — Афинаида вышла из-за её спины. — На самом деле, мы вынуждены на этом настаивать.

Солнышко прыгнула, исчезнув из вида, но Клеофа снова произнесла то слово, пламя замерцало, и из ниоткуда сгустился туман. Афинаида рявкнула, как злая собака, и Алекс отшатнулась, а Солнышко врезалась в колонну возле неё и со стоном рухнула наземь.

— Эльфийка, — сказала Плацидия, выходя между двумя другими. От её посиневших губ клубился морозный дымок. — Которая может становиться невидимой.

— Надо разобрать это на части, — сказала Зенона, последней заходя в галерею и завершая воссоединение горничных, — и посмотреть, как оно работает.

Алекс встала перед Солнышком, сжав кулаки.

— Отпустите её. Прошу вас…

— Ты не в том положении, чтобы вести переговоры, — сказала Клеофа, презрительно скривив губу.

— Помоечная императрица, — сплюнула Афинаида, приближаясь.

— Единственный вопрос… — сказала Зенона, и Плацидия подняла руку, на пальцах которой дымился иней. — Заморозить тебя, как твоего бывшего мужа… — Зенона махнула рукой в сторону Пламени святой Наталии, и Алекс отпрянула, когда оно вспыхнуло ярче прежнего: — Или сжечь дотла.

— Может, сбросить её с башни? — предложила Клеофа.

— Пусть за нас поработает земля.

— И не придётся пачкать об неё руки.

Плацидия хмуро посмотрела в ночное небо за арками:

— Слышите?

И вдруг галерея наполнилась летучими мышами.

Алекс вцепилась в Солнышко, а крошечные зверьки кружили всё плотнее и плотнее. Четыре колдуньи пригибались, махали руками и ругались, пока мыши не слетелись в трепещущий клубок прямо перед ней и не стали в одно мгновение бароном Рикардом.

Вампир учтиво приподнял бровь, посмотрел на распростёртую Солнышко, на Алекс, склонившуюся над ней, а затем на четырёх колдуний, готовых обрушить на них все силы ада. И испустил многострадальный вздох.

— Дамы, — сказал он.

— Пиздец ты как долго, — прошептала Алекс.

— Кажется, я упоминал, что прибывать на приём слишком рано всегда считалось дурным тоном.

— Учитель этикета, — прошипела Зенона, пригнувшись наизготове, и жар замерцал вокруг её пальцев.

— И как вовремя, — сказал барон, — поскольку здесь явно необходим урок хороших манер. — Он спокойно наблюдал, как четыре горничные полумесяцем расходятся вокруг него. — Насколько я понимаю, вы — пропавшие участницы ковена императрицы Евдокии?

— Раньше мы были её ученицами, — прорычала Афинаида.

Плацидия горделиво тряхнула головой, стряхнув с волос морозный туман.

— А теперь мы адепты Чёрного Искусства!

— Значит, вы думаете, что познали тьму? — барон печально улыбнулся, демонстрируя самые кончики зубов. — Тогда стоит предупредить вас… — в его голосе было нечто завораживающее. Алекс не могла отвести от него взгляда. — Что в восточной части Польши… — от него словно исходил свет, такой яркий и прекрасный, что даже Пламя святой Наталии казалось рядом с ним тусклым. — Где у моей жены когда-то было поместье… — Алекс смотрела, разинув рот, и отчаянно хотела расслышать каждое слово, каждый слог, каждый вздох и интонацию. — Подают особые пельмешки…

Якоб проковылял в тронный зал, и каждый его выдох оканчивался то ли рычанием, то ли стоном. Он опёрся — практически рухнул — на ближайшую колонну, рукой к холодному мрамору, и, задыхаясь, потряс одной ногой, а потом другой. Пытался избавиться от боли в бёдрах, но столь же безуспешно, как и в прошлые годы. Наконец он глубоко вздохнул, вытер пот с разгорячённого лица и хмуро взглянул на Змеиный престол.

— Совершенно неудивительно, — проворчал он.

Там, где полагалось сидеть лишь императорам, развалился герцог Михаил, и пальцами крутил туда-сюда перед собой рукоять обнажённого меча.

— Когда раскрывается хороший сюжетный поворот, должно казаться, будто он был очевиден с самого начала. Он должен казаться… даже неизбежным.

— Дядя? — Якоб устало фыркнул. — Это твой поворот? Вечно злодей — ёбаный дядя.

— Так значит, ты это предвидел?

— Ну… нет. — В конце концов, Якоб принёс клятву честности. — Но я всегда подозрительно относился к добрым людям и доверял злым. Может, я их лучше понимаю.

— Очень человеческая слабость, — сказал герцог Михаил. — Добродетель, честность и прощение. Всё это прекрасно в теории, но чертовски скучно. Мне подавай амбиции, обман и месть! В них есть своё очарование, не так ли? — он нежно провёл пальцами по украшенному змеями подлокотнику трона. — Можно сколько угодно порицать тиранов и завоевателей, повторять банальности за лицемерами, но неужели ты думаешь, что и наедине с собой люди мечтают творить добро? — он посмотрел на Якоба. — Некоторые, возможно, и мечтают. Безобидный брат Диас и ему подобные. Но я — нет. И ты наверняка тоже. Возможно, урок в том… что невозможно по-настоящему изменить себя.

— Я пытался. Очень долго.

— Успешно?

— Не особо, к моему огромному сожалению.

Герцог Михаил улыбнулся.

— Покажите мне человека без сожалений, и я покажу вам человека, который ничего не добился.

— Где Алекс?

— Наверху. Горничные позаботятся обо всех её нуждах. А остальные из вашей пропащей, проклятой и обречённой паствы?

— Заняты внизу. А здесь всё на мне. — Последнюю фразу Якоб попытался прорычать, как угрозу, но не хватило дыхания, и она закончилась старческим хрипом.

Впрочем, герцог Михаил, вставая, не засмеялся.

— Пресловутый Якоб из Торна? Великий магистр и охотник на ведьм, кругоносец и тамплиер, защитник и палач? Кого разочарует такой противник? — он с мечом в руке начал спускаться по ступеням. — В смысле… сколько смертей на твоей совести? Тысяча?

Якоб ничего не сказал, лишь оттолкнулся от колонны.

— Две тысячи?

Якоб ничего не сказал, лишь расправил плечи.

— Десять тысяч?

Якоб ничего не сказал, лишь захромал к трону.

— А мне-то ещё казалось… — герцог Михаил принял боевую стойку. — Что злодей в этой истории — я.

Вигга ударила стражника с такой чудовищной силой, что собственная булава бедолаги застряла в передней части его смятого шлема. Бальтазар подхватил его (метафорически) прежде, чем тот упал, и, к ужасу его спутников, резко поднял на ноги, словно марионетку, которую дёрнули разом за все ниточки.

Лицо стражника полностью вмялось, и потому управлять им оказалось нелегко. Зато он служил эффективным мясным щитом — ведь другие стражники пытались пронзить Виггу копьями — и после нескольких ударов превратился в ковыляющую булавоголовую подушечку для иголок, из которой во все стороны торчали сломанные древки.

К тому времени Вигга произвела ещё несколько трупов, и Бальтазар тут же швырял их в драку, а они истекали кровью, подпрыгивали, и один даже кусался. Ах, радость свежеусопших! Ему удалось поставить их, так сказать, на поток и запускать прямо в бой. Никакого риска, что в пути они развалятся на куски. А поскольку ещё до кончины они намеревались совершить насилие, проще простого было перенаправить эхо тех порывов на бывших товарищей.

И вот так они сражались на бегу в Висячих садах, по обсаженным деревьями дорожкам, среди аккуратных рядов тенистой зелени, на живописных мостах и вокруг журчащих фонтанов. Забрызгали кровью одно из чудес света, и сумерки разрывались от криков ярости, стонов боли, воплей ужаса. Они сражались во тьме, освещённой факелами, пожарами, вспышками магии. Сражались до смерти, а во многих случаях и после. Они гнали леди Севе́ру и её стражу через всю вершину Столпа, от дверей базилики к тёмному силуэту Атенея, а мёртвые прыгали, ползли, шатались и ковыляли следом.

Когда Бальтазар впервые встретил Виггу, он счёл её варваром, всего на ступеньку выше, а то и ниже животного. Но горький опыт заставил признать: в диких условиях варвар — то, что нужно. Требовать от людей качеств, совершенно противоположных их природе — верный путь к разочарованию. Вигга была абсолютно бесстрашной и непоколебимо преданной, а по части причинения насильственной смерти и превосходила любое живое существо, с которым только сталкивался Бальтазар. Стоило отбросить взаимную неприязнь и сосредоточиться на профессиональном подходе, и они с ней идеально друг другу подошли.

Вигга превращала врагов в трупы, а Бальтазар превращал трупы в друзей.

Она швырнула человека в ствол дерева, полетели щепки. Бальтазар подхватил его, но труп скрючило, как куриную ножку, а таз раздробило, и в любом случае Севе́ра яростно рубанула воздух, разрезав его вместе ещё с одним ходячим трупом пополам. Одна пара ног мгновенно упала, а другая проковыляла несколько шагов. Тем временем соответствующая верхняя половина пробиралась к ней по траве, почему-то хрипя: «Нашёл, нашёл», и разматывая за собой блестящие внутренности.

Ошалевшие Батиста и брат Диас крались позади. Или обалдевшие? И есть ли существенная разница? Бальтазар никогда не чувствовал себя таким сильным: его сердце гнало раскалённый пар, мысли мелькали, как жгучие молнии, чувства были отточены, словно лезвие бритвы.

На лужайке перед Атенеем леди Севе́ра развернулась и прожгла тьму такой горячей струёй огня, что под ней запеклась полоска травы. Батиста ахнула, брат Диас завизжал от ужаса, но Бальтазар в кои-то веки подготовился. Он встал перед беспомощной парочкой, выхватив бумагу, на которой позаимствованными чертёжными инструментами были начертаны круги.

Он без колебаний и остановок произнёс пятичастное заклинание, пламя Севе́ры втянулось в центр диаграммы, и руны стали просвечивать через бумагу. Жар обжигал кончики пальцев Бальтазара, но он не отпускал. Колдовство Севе́ры было грубым и яростным, но он контролировал его, сдерживал, превозмогал! Она оказалась настоящим художником, воплощением инстинкта и страсти, но он был расчётливым инженером и использовал контрзаклинание, словно пружину: чем больше силы оно поглощало, тем больше и отдаст. Поэтому, когда натиск в конце концов иссяк, а в ушах всё ещё стоял рёв пламени, и в горле саднило от резкого запаха серы, ему достаточно было произнести одно слово, и огонь вырвался из его рук с утроенной силой.

Глаза Севе́ры на мгновение расширились, прежде чем она опустила голову и сложила руки. Огненный ад разделился, пламя ревело по обе стороны от неё. Двое испепелённых стражников упали в дымящуюся траву, а их доспехи светились, словно только из кузницы. Сама Севе́ра отшатнулась назад, опалённые волосы прилипли к вспотевшему лицу, платье немного тлело. Позади неё факелом вспыхнуло дерево, шишки лопались, смола вырывалась из расколотого ствола, озаряя поле бойни безумным, мерцающим светом.

Бальтазар не остановился. Он отбросил поджаренную бумагу, потянул пальцами вверх, и свежеобгоревшие, всё ещё дымившиеся тела тут же поднялись и заковыляли к ней, протягивая тлеющие руки.

— Пресвятая Беатриса, — прошептал брат Диас.

Стражники, несомненно, были храбрыми и опытными людьми, но даже у лучших из живых есть свои пределы. Выжившие бежали, побросав оружие. Леди Севе́ра отступала, поднимаясь по ступеням к дверям Атенея, стиснув зубы и подняв руки, а безжалостные мертвецы приближались. Мертвецы и утробно рычавшая Вигга.

— Попасть в такое неудобное положение… — она скривила губу, окидывая их смертоносным взглядом. — Из-за этих… клоунов.

— Вы искусный практик! — крикнул Бальтазар, следя за каждым её движением. — Но вы должны видеть, что вас превзошли. Всё кончено!

— Наоборот, мы только начинаем. — Не отводя взгляда от Бальтазара, она повернула голову и крикнула через плечо: — Выпускайте остатки!

Изнутри Атенея раздался скрежет металла, и по обе стороны от лестницы задрожали те зарешеченные ворота, а потом начали подниматься. Неужели Бальтазар увидел внутри нечто блестящее? Что-то развернулось во мраке заброшенного зверинца? Что-то огромное. Из темноты донёсся пульсирующий стон, ни звериный, ни человеческий.

Бальтазар так увлёкся своей силой, что забыл о неудачных экспериментах Евдокии.

— Ох, чёрт, — сказал он.

Зарешёченные ворота поднимались, а другая решётка начала опускаться, закрывая вход в Атеней. Не раздумывая, он взбежал по ступенькам, прыгая через две за раз, и прокатился под прутьями решётки за миг до того, как она с грохотом опустилась.

Война в миниатюре

Бой на мечах — это война в миниатюре, а войны часто выигрывают и проигрывают ещё до того, как нанесён первый удар. На тренировочном дворе, в мастерской оружейника, в кабинете интенданта. В оценке противника, понимании его сил, предсказании его слабостей, предвосхищении его тактики. В знании себя.

Хороший мечник узнаёт другого ещё до того, как их клинки соприкоснутся. Как противник держит оружие, как выхватывает из ножен и как убирает. Герцог Михаил, вставая в позицию перед Змеиным престолом, не выказывал ни паники, ни рвения, ни торопливости, ни страха. Он смотрел спокойным взглядом шахматиста, обдумывающего первый ход.

Его стойка неприятно напомнила Якобу стойку Константа. Тот безнадёжный поединок на тонущей галере. Возможно, в более счастливые времена дядя и племянник тренировались вместе. Может, старший обучал младшего. Но в том, как дядя держал свой меч — совершенно неподвижно, идеально ровно — не было высокомерной вычурности Константа. Дисциплина человека, познавшего разочарования. Того, кто знает о вечно зияющей за спиной пропасти неудачи, и ничего не принимает как данность. Возможно, его лучшая форма уже несколько лет как позади, но Якоб-то пережил свои лучшие десятилетия ещё до рождения Михаила.

Бой на мечах — это война в миниатюре, а на войне знание местности — ключ к успеху. Каждый холм, дорога, лес и ручей могут стать оружием. Должны стать оружием. Особенно для слабой стороны.

Итак, пока Якоб хромал к центру круглого зала, он оглядел комнату, впитывая каждую деталь. Мраморные колонны, между которыми искусный фехтовальщик мог пробираться, отражая атаки противника. Гобелены, в которых можно его запутать. Статуи — ими можно прикрываться, как щитами. Подвесные светильники, из которых можно плеснуть горящим маслом. Сам Змеиный престол, такой ценный и в то же время такой хрупкий — Михаил жаждет его так сильно, что, может, побоится по нему ударить. На стенах — арсенал трофейного оружия, готового к тому, чтобы его схватили и пустили в ход через столетия после того, как оно в последний раз пролило кровь.

Якоб остановился на расстоянии примерно одного мертвеца от своего противника.

Бой на мечах — это война в миниатюре, а на войне нужно быть готовым ко всему. Якоб повидал всё, а затем видел всё это снова. Ни один живой человек не нёс на себе бо́льшего груза опыта. Сгибая скрипящие колени, он перебирал в уме тысячи вариантов. Приливы и отливы боя. Вероятные приёмы и возможные контрмеры. Он запасся смертоносным арсеналом уловок, которые мог бы использовать.

Их клинки едва соприкоснулись кончиками, и Якоб посмотрел в глаза герцога Михаила.

Бой на мечах — это война в миниатюре. Есть закономерности, которые ветеран никогда не забудет. Напряжённое молчание, полное неприятных сомнений, короткие перерывы безумного ужаса, когда всё ставится на один манёвр, один натиск, один выпад. Но не бывает двух одинаковых схваток. И исход никогда не предрешён. Именно это заставляет людей сражаться, даже против превосходящих сил, даже после бесчисленных поражений. Всегда есть шанс.

Возможно, герцог Михаил ощутил азарт игры, поскольку едва заметно улыбнулся, и Якоб почувствовал, как он немного сместил вес. Ощутил, как давление на остриё меча на долю секунды ослабло. Почувствовал приближение первого выпада. Напрягся, готовясь к рубящему удару, приготовился повернуть запястье для парирования укола, убедился, что полностью готов к ложному выпаду и мгновенному переходу из защиты в нападение…

Вдруг Михаил глянул в сторону, в сомнении наморщив кожу между бровями.

— Алекс? — пробормотал он.

Якоб глянул туда и поморщился от боли в щёлкнувшей шее.

Раздался лязг стали, и герцог молниеносно шагнул вперёд.

Ноги Якоба после подъёма были вялыми, он смог лишь на несколько дюймов опустить остриё герцога Михаила.

Оно пронзило рубашку прямо под нижним ребром.

Глаза Якоба выпучились, когда клинок вонзился в него почти по самую рукоять, заставив слегка покачнуться на пятках.

— У-у-у-у-уф, — прохрипел он. К ощущению, что тебя проткнули насквозь, привыкнуть невозможно, как бы часто это ни случалось.

Бой на мечах — это война в миниатюре. Иногда выигрывается хитростью или храбростью.

Чаще проигрывается из-за глупой ошибки.

Вигга повидала такое, от чего обосрались бы и самых храбрые.

Да в первом же её настоящем сражении из тумана выбегали голые готландцы с облезшей кожей, объевшиеся грибов. Или тот безмозглый комок завывающей демонической плоти, который ведьмы выкормили в Германии. Или в расписной пещере, где лица жителей деревни разверзлись, и в ярком свете факела она увидела то, что скрывалось под ними…

Но даже Вигга никогда не видела такого непотребства, которое извивалось, копошилось, хватало и выползало из темноты. Евдокия создавала чудовищ, но худшим оказалось то, что она слепила из остатков.

— Боже, помоги нам… — пятясь, прошептал брат Диас, споткнулся о собственные ноги и грузно рухнул на землю.

У чудовища было столько конечностей, что Вигга не могла их сосчитать. Слишком много, вот сколько, и они торчали во все стороны — крючковатые, корявые и ужасно волосатые. Лапы, когти и хватающие руки. Ноги с тремя локтями и двумя лодыжками, и руки, состоящие из одних коленей. Оно вскинуло ступню, покрытую ушами, которые дёргались и дрожали, словно слушали далёкую музыку.

— Надо было уходить… — выдохнула Батиста, очень сильно вытаращив глаза, — после Барселоны…

Чудовище неуклюжими рывками ковыляло вперёд, волоча по траве своё скрюченное тело, словно тащило за собой кое-как сшитый мешок с добычей, вот только сокровища внутри были его собственными неправильно работающими внутренностями. Огромный змей, собранный из туш, разномастный червь с серой шкурой и рыжей кожей, полосатым рыжим мехом и пятнистой жёлтой шерстью. Оно всё приближалось и приближалось, и всё новые ужасы в липких спазмах показывались из тьмы — лоскутный Ёрмунганд, прорастающий рогами, бивнями, ветвистыми отростками, покрытый кровоточащими шрамами. Могучий слизень, оставляющий за собой липкий, блестящей след. Беспомощно царапали тонкие птичьи лапки, раздувались от мышц огромные бычьи ноги.

— Ёбаные… Одинские… — сломанное копьё выпало из обмякшей руки Вигги. Одинские что? Даже у Всеотца, знавшего все языки, не нашлось бы слов для этого.

Чудище увидело её. Так много глаз, что оно, должно быть, видело всё и ничего. Оно внезапно застыло, и чаща конечностей в головной части загнулась назад, обнажив круглый рот, который распустился, словно цветок. А внутри открылся ещё один рот, и ещё — целый кладезь зубов, который закричал, словно несчастный младенец.

Оно бросилось на неё с ужасающей скоростью и жуткой ненасытностью. Многопалые лапы неслись по траве — одни вперёд, другие назад, третьи вбок. Дюжины рук вскинулись, чтобы схватить её. Из зубастого тоннеля пасти вырвался зловонный ветер, и Вигга впервые за долгое время вспомнила, каково это — испытывать ужас.

Она позволяла себе думать, что надела намордник на волчицу. Обманывала себя, что теперь это её питомец. Но волчица оказалась хитрее: прятала свою громадину в тени и притворялась хорошей собачкой. А теперь ухватилась за шанс, вырвалась из хлипкой клетки в рёбрах и за один укус поглотила её.

И стоило Вигге открыть пасть, чтобы закричать, раздался жуткий волчий вой, а когда она попыталась отбиться от этого леса разношёрстных конечностей, из кончиков её пальцев вырвались жуткие волчьи когти. И когда этот ужас упал ей в объятья, его встретил ненасытный волчий голод.

Вигга-Волчица яростно покатилась по цветам, борясь и сражаясь с этим непотребством. Тварь била, царапала и тыкала своим легионом конечностей, но Вигга-Волчица хватала их своими кинжальными челюстями, выкручивала в кровожадном безумии, ломала кости и разрывала сухожилия, разбрасывая повсюду изломанные руки и ноги, куски рук и ног. Она вцеплялась в него передними когтями, задними разрывала его израненное брюхо, а чудище чавкало и пускало слюни своими ртами внутри ртов, царапало, резало и кромсало частоколом зубов. Вигга-Волчица извивалась и рвала его, рыла и копала, ибо знала, что если где-то в мире и есть хорошее мясо, то оно должно быть внутри этого полосатого и страшного преступления против Бога, а значит надо вскрыть его и посмотреть, какие там есть сокровища.

Кусая, Вигга-Волчица поняла свою ошибку. Пока она вгрызалась в головную часть, тело твари сжималось вокруг неё, пока не окружило со всех сторон рогатой, чешуйчатой и меховой плотью. Вигга-Волчица вырвалась, когда оно сомкнулось вокруг неё, царапая шипами и костями, а она выскочила из его лап, как пробка из бутылки — вся липкая от своей крови, и от слизи твари, и металась, и крутилась, и выла от стыда.

Остатки рыли землю руками с лиловыми ногтями, вскапывая траву, разбрасывая дёрн. Из скоплений ноздрей валил пар, выпучились человеческие, козлиные и змеиные глаза. Чудовище наступало, топая огромными копытами и пропахивая лужайки, отчего земля дрожала, а деревья тряслись, обрушивая дождь листьев, веток и цветов.

Но Вигга-Волчица — это не только зубы и ярость. В ней жили ещё и глубокая злоба с ядовитым терпением. Мохнатым вихрем, полосой когтей и слюны она ускользнула между деревьями. Ужас замедлил шаги, наткнувшись на огромный ствол, покачнулся, пошатнулся, размахивая конечностями, сокрушил другой ствол, а потом бросился следом за Виггой-Волчицей в слишком узкую щель и втиснулся между двумя толстыми деревьями. Тянулся к ней всеми своими бесчисленными лапами, завывая и дрожа так, что лопались вены. Но чем яростнее чудище извивалось и билось в кровавой пене, тем сильнее застревало, а старая кора рвала его лоскутную шкуру.

Вигга-Волчица проскользнула под щёлкавшими зубами, под множеством сосков снизу и длинным когтем вспорола ему брюхо. Изнутри хлынула чёрная кровь, кишащая извивающимися детёнышами. Эти черви размером со змею — кто со ртами, кто с руками, а кто с ушами — дёргались и кусали друг друга. А мать бездумно ревела в гневе на слепое потомство, которое породила, и яростно топтала их и давила.

Вигга-Волчица выскользнула от застрявшего врага, триумфально завывая и насмешливо возвещая о победе. Остатки завопили, все руки, ноги и языки потянулись к ней, и вдруг с ужасным треском чудовище разорвалось пополам. Из разорванного живота полился суп дымящихся внутренностей, а передняя часть рванулась и обхватила Виггу-Волчицу десятками корявых конечностей.

Она кусала, но их было слишком много, они были слишком сильны и затащили её внутрь. Рыдающая, пузырящаяся пасть снова раскрылась, и засосала, затянула, проглотила скулящую Виггу-Волчицу в этот зубастый туннель, съев целиком. Какая ирония.

Неудивительно, что она никогда не могла найти хорошее мясо…

Если сама и была хорошим мясом…

Всё это время.

Бальтазар ворвался через открытые двустворчатые двери и резко остановился у перил, с благоговейным изумлением уставившись на тёмную ротонду Троянского Атенея. Это гигантское пространство заполонили тени, и лишь через окна высоко наверху пробивались мерцающие отсветы пожара, тут и там отражаясь от позолоченных корешков книг, бесконечными рядами стоявших на полках, взмывающих к далёкому куполу. Несомненно, одно из самых внушительных хранилищ знаний в известном мире.

После хаоса снаружи здесь царила удивительная тишина, и всё казалось настолько тревожно-неподвижным, что каждый быстрый шаг и прерывистый вздох Бальтазара порождали целый хор отголосков эха. Его сердце отбивало дробь, пока он спускался по лестнице к большому круглому залу. Во рту пересохло, когда он крался по нему. Бальтазар не успевал вытирать пот, катившийся по лбу ручьями, и ждал, что в любой момент из темноты рванёт какое-нибудь смертоносное заклинание.

В мраморе тускло поблёскивал металл. Огромные магические кольца, испещрённые высеченными символами, исписанные крошечными руническими строфами заклинаний — подготовка к ритуалу устрашающего масштаба и сложности. Должно быть, здесь безумная императрица Евдокия проводила свои исследования по соединению человека и зверя в обречённых попытках найти душу. А вот это, ближе к центру, могло быть лишь остатками её последнего, рокового эксперимента. Вряд ли погоня за самой опасной колдуньей представляла собой идеальную возможность для познания тайных наук, но такой ненасытный до знаний маг, как Бальтазар, пробираясь мимо, просто не мог удержаться от осмотра брошенного аппарата. В конце концов, это не было похоже ни на что когда-либо им виденное…

Этот металлический стержень, опалённый огнём, или… Бальтазар коснулся пепельного нагара, потёр между пальцами… ударом молнии? Эти медные спирали, перепачканные зелёным порошком, словно от мгновенной бурной реакции, всё ещё пахнущие кислотой.

Аппарат, предназначенный для укрощения молнии — самого спонтанного, мимолётного и жестокого явления природы…

— Невозможно, — прошептал он.

И всё же, эти сосуды… закреплённые по обе стороны стержня с тщательно выверенной точностью. Неужели внутри что-то плавает в солевом растворе? Жалея о нехватке света, он почти прижался носом к искажающему стеклу. Перья? Он отпрянул, и в памяти вспыхнуло воспоминание о визите Шаксеп в мир по его отчаянному приглашению. Один сосуд содержал демоническое перо. Другой — ангельское. Противоположные духовные полюса, расположенные так, чтобы сдерживать и контролировать поток мистической силы. Чтобы уравновесить аппарат, подобно тому, как уравновешена вселенная. Бальтазар наклонился и кончиками пальцев коснулся руны раскола, выгравированной на полу… он никогда не видел, чтобы её использовали таким образом… чтобы разделить энергию… а затем направить к двум скамьям, снабжённым ремнями для удержания сопротивляющегося узника… или для удержания бесчувственного испытуемого?

Аппарат, предназначенный не только для обнаружения души, но и для её высвобождения…

— Невозможно, — прошептал он.

И всё же… две скамьи. Он хмуро посмотрел на окружавший их лабиринт надписей, на геометрию, которая одновременно разделяла и соединяла. Это напомнило Бальтазару бледную палату, которую он однажды видел в Неаполе. Инквизиция собрала её там, а затем в спешке покинула — наверняка использовала оракулов в своей охоте на еретиков, Боже правый, какая ирония. Но здесь имелись и различия. Работа была страстной, небрежной, и поначалу он принял это за ошибки, но, вникая, передумал. Здесь — аспекты направления и движения. Там — аспекты трансформации и обмена. Эти изменения сделаны намеренно. Сложные улучшения. Гениальные усовершенствования! Изящно переплетённые саркомантические элементы — плоть и дух! Голова Бальтазара кружилась от понимания амбициозности замысла.

Аппарат, предназначенный не только для высвобождения души… но и для её переноса…

— Невозможно… — прошипел Бальтазар, посмотрев наверх…

И мельком увидел движение, отражённое на изогнутых стенках двух сосудов.

Он обернулся, вскинул руку в защитном жесте и увидел Севе́ру, которая присела, оскалившись и направив палец на него.

Ослепительная вспышка озарила весь громадный, заставленный книгами колодец тьмы до мозаичного потолка, а ряды полок покрылись острыми тенями от шатких перил, балконов и приставных лестниц.

Не было времени ни на жест, ни даже на слово, только на одну мысль: та руна расщепления. Бальтазар представил её такой огромной, что она заполнила всё его существо, и этой руной и поднятой рукой он расколол молнию Севе́ры надвое.

Полки позади разлетелись на куски. Закружилась, словно конфетти, опалённая бумага. По обе стороны от него обрушились два оползня порванных и тлеющих книг. Перед глазами застыло зазубренное дерево разряда, в ушах звенел гром, в носу щипало от алхимического зловония, кожу покалывало от сокрушительной силы, а от его руки по направлению к полу всё ещё летели искры.

Севе́ра яростно смотрела на него, по-прежнему вытянув палец. Пламя горящих книг освещало её перекошенное лицо, и Бальтазар приготовился к новому натиску. Его пальцы дёргались складывать фигуры, сердце мучительно колотилось, и он всё гадал, хватит ли у него ментальных сил выдержать следующую атаку…

Но её не случилось. Позади него обрушилась ещё одна полка, и ещё несколько опалённых томов попадало на исписанный рунами пол, словно птенцы, подлетевшие слишком близко к солнцу.

— Вы метнули молнию, — шепнул он, не в силах скрыть благоговение в голосе. Все его волосы по-прежнему стояли дыбом, а некоторые на предплечье тихо дымились.

— А вы её поймали, — ответила Севе́ра. Неужели и в её голосе промелькнул оттенок восхищения?

— Ученики Евдокии говорили мне, будто императрица умела это делать… — хотя он не верил им, пока не увидел своими глазами, которые всё ещё слезились. — Она научила вас этой технике…? — но какой же настоящий практик, особенно настолько известный своей ревностью, как Евдокия, раскроет самые сокровенные тайны? — Или… неужели… — кожа Бальтазара похолодела. Затылок покалывало. Он чувствовал трепет на пороге какого-то великого откровения. Взглянул на оборудование: стержень, перья в рассоле, две скамьи.

Севе́ра начала улыбаться, в её глазах сверкали отблески горящей бумаги. Совершенно неуместная улыбка на этом обычно столь достойном лице.

Ликующая. Триумфальная. Неудержимая.

— Эксперимент Евдокии… — выдохнул Бальтазар, — … удался.

Он узнал эту улыбку. Он и сам недавно так же улыбался, когда доказал свою теорию природы материи в базилике Ангельского Посещения. Гордость исследователя магии, который первым из людей шагнул в неизведанные земли, постиг загадки творения, дерзко вторгся туда, куда дозволено ступать только ангелам и демонам.

— Ваш эксперимент… — едва слышно прошептал он, — … удался.

— Хороший сюжетный поворот, — сказала леди Севе́ра, а точнее, как выяснилось, императрица Евдокия, облачённая в плоть своей служанки, как в изысканный новый костюм, — должен во всей красе явиться из-под покрова тайны, словно удар молнии среди туч.

— Итак, если я безраздельно завладел вашим вниманием… — барон Рикард оглядел вершину Фароса, убедившись, что все взгляды обращены к нему. И всех совершенно точно охватил благоговейный трепет. Плацидия упала на колени, сложив руки, как монашка перед святыней. Афинаида забыла закрыть рот, из уголка которого сочилась слюна. Алекс, стоя на коленях рядом с Солнышком, бездыханно пискнула от восхищения, когда вампир глянул в её сторону.

— И, пожалуй, я действительно… подхожу к сути. — Его кожа уже не была идеально гладкой, в уголках глаз залегли морщинки от смеха, но эти глаза… барон словно заглянул Алекс в душу, узнал её самые сокровенные желания и собирался исполнить. Она разочарованно всхлипнула, когда он отвёл взгляд. — Итак, тебя зовут…

— Зенона! — она вскинула руку, дико замахав ладонью, как ученица, отчаянно желающая блеснуть познаниями перед учителем.

— И ты пиромант? — барон улыбнулся, обнажив свои чудесные острые зубы. Боже, как бы Алекс хотела иметь такие же зубы. — Я хорошо понимаю очарование пламени… оно так прекрасно, и в то же время так смертоносно, так прекрасно, потому что так смертоносно.

— Он так красиво говорит… — прошептала Солнышко, прислонившись к стене и сжимая рёбра. Её и без того большие глаза стали ещё больше, когда она смотрела на барона Рикарда.

— Тссс! Заткнись! — Алекс боялась пропустить даже слог. Единственным другим звуком было слабое шипение и треск Пламени святой Наталии, и даже оно, казалось, немного смущалось от того, что мешало ему.

Глаза Алекс проследили за тем, куда указывает вытянутый палец барона.

— Думаю, тебе стоит показать ей…

— Клеофе! — нетерпеливо подсказала Клеофа.

— Какие очаровательные имена для таких очаровательных дам. Думаю, тебе стоит показать Клеофе красоту огня.

— Изумительная идея, — шепнула Плацидия.

— Невероятная идея, — выдохнула Алекс. Она смутно припоминала какую-то перепалку с этими девушками, но сейчас это казалось таким глупым, и они с радостью объединились в желании делать всё, что захочет барон. Какой же он вампир. Всё это какая-то ошибка. Он — святой. Сомневаться в нём было невозможно, отказать ему — немыслимо. Он — ангел. Алекс жалела, что не знает, как сжечь кого-нибудь ради его развлечения. Он — бог, и она сама жаждала сгореть, если бы это доставило ему удовольствие.

Клеофа уставилась на Зенону и захлопала в ладоши:

— Это охуенная идея.

— А потом мне! — сказала Плацидия, только что не подпрыгивая.

— Не волнуйтесь. — Зенона блаженно улыбнулась. Её раскалённые добела кости просвечивали сквозь пальцы, а рукава дымились, тлели и обугливались. — Огня хватит на всех.

Алекс почувствовала, как её щеки коснулся обжигающий жар, и одежда Клеофы заполыхала. В последний раз мелькнуло её радостное лицо, а потом волосы вспыхнули факелом, и кожа начала чернеть и отслаиваться. Клеофа упала, распевая от радости (что лишь немного напоминало крайне жуткий крик), а потом билась и каталась в огненном экстазе.

Алекс почувствовала, как по её щеке скатилась слеза. Слеза чистой зависти, что это Клеофе показали огонь.

— Почему никогда не выбирают меня? — горько сказала она.

— Я тебя выбрала, — процедила Солнышко через стиснутые от боли зубы.

— Ой, отъебись. — Алекс на ободранных коленях подползла поближе к Рикарду, вопреки всему надеясь, что следующей он выберет её.

— Как же она красиво горит! — отблески огня мерцали во впадинах его измождённого лица. Морщинистая кожа вокруг глаз дрогнула от напряжения.

— Наверное… — слегка нахмурилась Зенона. — А вы уверены, что нам стоит…

— Абсолютно уверен, — отрезал барон, — а следующей с радостями огня тебе нужно познакомить… — и он сердито посмотрел на Афинаиду.

— Афинаида, — сказала она, и её идеально выщипанные брови нахмурились. — Но я начинаю думать…

— Думай только о пельмешках! — стиснув зубы, прошипел барон. Его борода и волосы на висках подёрнулись сединой. — Помнишь, свинина, с лучком, в масле…

Но пельмешки уже не казались Алекс такими захватывающими, как несколько минут назад, и её горничные, похоже, чувствовали то же самое. Может, сильно отвлекал запах жареного мяса или блеск кровавого пота на лбу барона.

Зенона посмотрела на тлеющее тело Клеофы, затем на Плацидию:

— Пельмешки? — пробормотала она.

Алекс покачала головой. Разве они не занимались чем-то действительно важным?

Глаза Афинаида расширились:

— Сдохни! — закричала она, вскинув раскрытые ладони в сторону барона. Одну колонну разорвало вдребезги, а вместе с ней и секцию купола, и в пустое ночное небо взметнулись каменные глыбы.

Но Рикарда там уже не было. Он стал облаком чёрного дыма, которое то разлеталось в стороны, то опять сливалось, пока Афинаида крутилась, дико метая заклинания. Алекс присела, обхватив руками голову Солнышка, а отовсюду сыпалась штукатурка. Прямо рядом с ней упала каменная глыба с покрытой зеркалами изогнутой гранью. Дым разлетелся, вихрем завертелся вокруг Афинаиды, собрался и снова стал бароном, морщинистое лицо которого застыло в голодной ухмылке. Он обхватил её сзади, прижав ей руки, и неестественно широко раскрыл рот с огромным количеством слишком белых, слишком острых зубов. А потом вонзил их в горло Афинаиды, вырвал половину её шеи и кусок плеча, и из зияющей дыры хлынула кровь.

— Нет! — завопила Зенона и подняла мерцающие руки как раз в тот момент, когда на ватных ногах поднялась Алекс, прихватив ту каменную глыбу, сверкающую зеркалами. — Я покажу тебе… уф! — и Алекс с глухим хрустом ударила её по затылку.

Зенона пьяно обернулась. Кровь пузырилась в её волосах и стекала по лбу. Веко дрогнуло. Одна рука безвольно повисла. Она подняла другую, вокруг которой всё ещё мерцал жар.

— Я… покажу…

Алекс врезала ей глыбой по лицу, Зенона отшатнулась, и Солнышко со стоном выставила ботинок. На этот раз ботинок был очень даже видимым, но от того не менее эффективным. Зенона споткнулась об него, покачнулась, и, падая, отчаянно попыталась схватиться за парапет — но того уже не было. Она провалилась в огромную дыру, пробитую Афинаидой, и улетела в ночь.

Услышав торжествующий рык, Алекс обернулась, и с удивлением увидела, что Плацидия схватила барона Рикарда, по рукам которого расползались кристаллы сверкающего инея.

— Я поймала тебя!

Он показал огромные зубы и схватил её в ответ. Его кожа хрустела и трескалась, когда он сжимал её руки ледяными пальцами.

— Нет… — она поскользнулась, а кожа его лица всё сильнее покрывалась морщинами и обвисала. — Это я … — прохрипел он, поднимая её. Его волосы поседели и выпали, осталось только несколько ледяных прядей. — Поймал… — Плацидия брыкалась и отбивалась, но он последним усилием отнёс её назад и сунул в Пламя святой Наталии, — Тебя.

Огонь в жаровне догорал, пламя едва достигало его бёдер, но барон Рикард произнёс слово, из его посиневших губ вырвался дым, и огонь жарко запылал, а языки пламени с рёвом вырвались сквозь дыры в разломанном куполе.

Плацидия завизжала, вцепившись в вампира горящими руками, но тот не отпускал её. Его собственные руки горели, чёрные глаза сверкали огнём. Её крики стихли до скрежета, и с хрипом умолкли. Рикард отшатнулся назад, такой же древний, как в тот миг, когда Алекс впервые увидела его, но теперь покрытый тающим льдом, а его пальцы напоминали горелые сосиски. Он споткнулся о собственную ногу и тлеющей кучей сполз по парапету.

Из жаровни, где остались лишь пылающие угли, вихрем взметнулся столб искр. По всей разрушенной галерее посыпался пепел, покрывая Алекс, Солнышко и тела учениц Евдокии чёрным снегом.

Якоб стоял, пронзённый насквозь.

Конечно, мучения были неописуемые.

Но он мог дышать. Значит, удар не в лёгкие. И не в сердце.

Он устоял на ногах. Стиснул зубы. Посмотрел на герцога Михаила и пожал плечами.

— Эх, — прохрипел он. — Бывало и хуже.

Герцог Михаил смотрел в ответ, не зная, что делать дальше. Справедливости ради, обычно достаточно просто пронзить соперника. Герцог потянул меч за рукоять, но Якоб левой рукой схватил перекрестье, и застонал от боли и напряжения, поднимая свой меч правой.

Михаил отпустил рукоять и упал на спину, потрясённо охнув, когда от неуклюжего удара Якоба меч просвистел над его головой, и заскрипел каблуками по мрамору, отползая прочь.

— Бог ты мой… — пробормотал он, поднимаясь на ноги, пока Якоб упрямо хромал вперёд с одним мечом в руке и другим, торчавшим из живота. Кровь заливала рукоять и капала с навершия на плиты пола.

Якоб зарычал, снова бросившись вперёд. Герцог Михаил увернулся, чуть не споткнувшись, и тяжело прижался к стене, когда меч Якоба — тот, что в руке — рубанул по огромному горшку, и осколки золочёного фарфора разлетелись по полу.

Михаил схватил было одно из древних копий, но скобы не поддались. Он отпрыгнул, когда Якоб рубанул, царапнув стену и взметнув штукатурную пыль, а затем пригнулся, когда Якоб снова рубанул, оставив длинный разрез на изумрудно-зелёном гобелене.

Рука герцога Михаила нащупала один из эльфийских кинжалов. Он потянул изо всех сил, но кинжал вырвался слишком легко, и герцог чуть не упал, едва увернулся от меча Якоба и схватил его, когда они столкнулись.

Якоб боднул герцога Михаила в лицо, и тот с окровавленным носом отшатнулся назад, а затем поскользнулся на крови Якоба, оставив длинный след от каблука, и упал. А потом, снова пытаясь подняться, оставил ещё несколько кровавых следов. Их поединок стал меньше похож на изящную шахматную партию и больше — на смертельный фарс. Якоб качнулся вперёд, издав нечто среднее между рычанием и всхлипом, но Михаил перекатился в одну сторону, а затем в другую, и меч Якоба лязгнул о пол, оставив там длинные борозды, отчего рука загудела.

Он прислонился правым плечом к Змеиному престолу, едва слышно присвистывая при каждом вдохе, и посмотрел вниз. Меж рёбер вонзился эльфийский кинжал, окровавленная рукоять торчала из бока. Должно быть, пока боролись. Он бы рассмеялся, если бы хватило дыхания. Эльфы за десятки лет так и не воткнули в него ни одного кинжала, а теперь это удалось принцу Трои.

— А вот это… — прохрипел он, чувствуя кровь с каждым выдохом и видя красные пузырьки вокруг рукояти, — …уже лёгкое.

— Ты хоть спрашивал себя, — спросил герцог Михаил, осторожно пятясь между колоннами, — что будет, если ты победишь?

Якоб хрипло застонал, отталкиваясь от Змеиного престола и упрямо захромал следом. Каждый шаг — новый укол, каждый вдох — новый удар насквозь. Как на той пыльной дороге, усеянной трупами, в бесконечном отступлении через степь. Одна нога за другой.

— Эльфы идут. — В комнате становилось темно. Пламя ламп гасло, оставляя светящиеся следы перед глазами. — Остроухий прилив. И их единственное желание — стереть человечество с лица земли. — Эльфы всегда идут. Якобу приходилось щуриться, чтобы понять, кто говорит, кто сражается. Это там, у колонны, лицо Шимона Бартоса исчезло прежде, чем он успел замахнуться? — Троя будет тем оплотом, на который эта буря обрушится в первую очередь. Станет ли она крепче с императрицей Алексией на престоле?

— Этот выбор… за Богом. — Якоб сплюнул кровью, замахнулся на Вильгельма Рыжего и отколол кусок мрамора от колонны, где только что была его голова. Осколки разлетелись по полу. Никто не хочет видеть сомнений.

— Говорят, Бог слеп, — сказал императорский защитник, папский палач, великий магистр ордена, пятясь к статуе какого-то давно умершего императора. А Якоб ковылял следом, пропуская воздух, проливая слёзы и кровь, оставляя за собой кривые следы всего того, что в идеале должно оставаться внутри тела. — А я говорю, что он глухой, немой и к тому же дурак. Он выбирает тех, кто выбирает себя сам.

Наверху раздался ужасный грохот, и один подвесной светильник закачался, а пламя в нём замерцало. Якоб стоял, шатаясь и опираясь на остриё, как на костыль. Он покачал головой, пытаясь сосредоточиться. Перед глазами всё плыло.

— И этот звук… — герцог Михаил ухмыльнулся, глядя на потолок, — означает, что он выбрал меня.

— Ты уверен? А я-то думал… — пол вращался. Наклонился, как палуба корабля в шторм. — Может, это барон Рикард. Проклятые вампиры… вечно опаздывают. — Якобу не очень-то хотелось улыбаться, но он всё же оскалил окровавленные зубы. — Заставляет задуматься. Это ты тянул время… или я?

Он сделал последний измождённый выпад, но размытое пятно в форме Михаила увернулось, шагнуло за статую, и пока Якоб пытался прийти в себя, столкнуло её с постамента. Якоб в приступе боли восстановил равновесие как раз вовремя, чтобы увидеть падающее на него изваяние.

— Ох, бл…

Он упал под ней с тошнотворным хрустом, голова треснулась о пол.

Вряд ли на него пришлась бо́льшая часть веса. Но немалая. Левая рука раздроблена. И, конечно же, его пронзили мечом. Не забывая о кинжале. Он всё ещё держался за свой клинок. Неопределённо махнул им в пустоту. Бесполезный инстинкт.

— Оставайся тут, — крикнул герцог Михаил. Его голос уплывал вдаль. — Мы закончим позже!

Якоб откинулся назад, захлёбываясь кровью при каждом вдохе, и уставился в потолок.

На самом деле, больно уже почти не было.

— Ну и засада, — прошептал он

Неприемлемое поведение

— Вы забрали тело леди Севе́ры… — прошептал Бальтазар.

— Моё, прямо скажем, умирало, — сказала Евдокия, или Севе́ра, или душа одной в теле другой, — А её, прямо скажем, великолепно. — Она спокойно разгладила платье. — И Севе́ра действительно годами предавала меня моему брату. Она умерла в моём иссохшем теле. Всё это время думая, что я сошла с ума.

— Не сомневаюсь, что вы безумны, — пробормотал Бальтазар. — Восхитительно безумны.

Они не заключали никаких соглашений и не поднимали флаг перемирия, но оба, не отрывая глаз друг от друга, с величайшей осторожностью выпрямились из боевых стоек.

— Только вам хватило прозорливости, чтобы постичь истину, — сказала она. — Никто из этих узколобых муравьёв, которых я пыталась учить, не мог даже представить моего успеха. Ни корыстные придворные, ни эгоистичные подданные, ни эти самовлюблённые стервятники, мои так называемые сыновья. — Она фыркнула с отвращением. — Мой вероломный брат-болван пребывал в таком блаженном неведении относительно того, какая душа обитает в этой плоти, что попросил меня выйти за него замуж.

— Предложение, которое вы… — Бальтазар деликатно прочистил горло, — приняли?

Она чуть дёрнула плечом.

— Это казалось самым лёгким путём обратно на трон. — Бальтазар решил, что если узурпируешь империю, смешиваешь людей с животными и увенчаешь всё это похищением тела своей фрейлины в еретическом преступлении против Бога, то лёгкий инцест действительно выглядит ничтожным проступком.

— Столько лет я думала только о том, как захватить власть. Удержать власть. — Она медленно приблизилась, а Бальтазар все чувства готовил к новой атаке. — Это стало привычкой. Зависимостью. Но теперь… я начинаю сомневаться, нужна ли она мне вообще. — Она протянула руку и нежно коснулась обгоревшей обивки одной из скамей. — У меня была уникальная возможность увидеть мир после своей смерти, и, честно говоря, меня не оплакивали. Мои сыновья, не теряя времени, вцепились в мой метафорический труп. Реальный, кстати, был сожжён без всяких церемоний. — Она моргнула, словно впервые осознав это. — Змеиный престол не принёс мне никакой пользы. И я сама ему точно не принесла.

— Так значит, вы оставите его Алексии?

— Теперь, когда вы это предлагаете, почему бы и нет? Я всегда ценила аутсайдеров. И, несомненно, у Трои были правители и похуже. Тронный зал для меня был местом бесконечных горестей и разочарования. Мои истинные победы одержаны здесь! — она вскинула руки, и Бальтазар невольно отступил назад, а его ладони дрогнули в защитном жесте.

Повисла напряжённая тишина, и Евдокия, прищурившись, посмотрела на него.

— Если мы продолжим эту дуэль, один из нас, скорее всего, не выживет.

Бальтазар презрительно тряхнул головой:

— На этот раз ваша смерть будет окончательной.

Евдокия ответила тем же. Украв одну из лучших шей в Европе, она, несомненно, превзошла Бальтазара, по крайней мере, в части встряхивания головой.

— Позволю себе не согласиться. Но, даже если вы победите, что вы получите? Славу? Богатство? Свободу? Знания?

Бальтазар тщательно обдумал это.

— Ничего из перечисленного, — признал он.

— Вы были связаны обязательством сделать Алексию императрицей.

— Да.

— Но вы не связаны обязательством сражаться на дуэли со мной.

— Нет. — Действительно, он был связан обязательством как можно скорее вернуться в Святой Город, и тошнота постоянно усиливалась с тех пор, как он спрыгнул с корабля.

— Значит, ничто не мешает нам просто… отпустить друг друга.

— Вы могли бы сделать такое предложение до того, как изо всех сил попытались испепелить меня, — заметил Бальтазар.

— Именно отразив эту атаку, вы показали себя равным мне, и тем самым доказали свою ценность.

Она привела веский аргумент. Он никогда не чувствовал себя таким живым, как в их смертельной схватке. Никогда не чувствовал себя таким могущественным, как когда выходил за пределы своих сил для отражения её ударов. Ослепляющий отблеск её молний мерк. Её платье было обожжено и разорвано на плече. Волосы, заколотые с одной стороны, свисали с другой. Губа рассечена, яркая кровь размазана по подбородку. Её украденное тело было так же измотано битвой, как и его.

И никогда оно не выглядело лучше.

— Как можно достичь величия, — пробормотал он, — без великих противников, с которыми можно испытать себя?

— Вы — грозный соперник. — Неужели её взгляд на миг скользнул по его лицу, опустился к ногам и вернулся обратно? — Невольно думаю, что вы были бы ещё более грозным союзником.

— Вы предлагаете… — он прочистил горло, поскольку голос стал чуть хриплым. Предположение, что он привлекает такую красавицу, опьяняло, но оно меркло в сравнении с предположением о том, что такой гений восхищается его магическими талантами. — Чтобы я к вам присоединился?

— Только подумайте! Маг вашего калибра и колдунья моего? Европейские князья, кардиналы Церкви, даже сами эльфы трепетали бы перед нами! Весь мир лежал бы у наших ног!

Он не мог думать ни о чём другом с тех пор, как она перестала пытаться уничтожить его.

— Ваше предложение не лишено… заманчивости. Признаю, я амбициозен, или по крайней мере был амбициозным… — Бальтазару пришлось сдержать отрыжку. — Но есть ещё неприятная история с папским связыванием.

— Наложенным ребёнком?

— Я смеялся, наблюдая за процедурой.

— Но она эффективна?

— С тех пор я смеялся редко, если вообще смеялся.

— Возможно, мы вместе найдём способ его разорвать и посмеёмся последними.

Бальтазар облизнул губы.

— Сама Шаксеп не смогла с ним справиться.

— Вы связали для этого герцогиню Ада? — он не стал упоминать, что не столько связал демона, сколько позвал, а затем очень вежливо попросил, поскольку получал слишком много удовольствия от искры уважения Евдокии в украденных глазах Севе́ры. — Вы — более отважный практик, чем я осмеливалась представить.

— Я буду дорожить этими словами, сказанными таким отважным практиком, как вы. Было время, когда я бы с радостью ухватился за ваше предложение, но… правда заключается в том… — Бальтазар осознал то, что никогда не счёл бы возможным. — Я больше не желаю освобождения.

— Вы предпочитаете… оставаться рабом?

— Я… окольным и, надо признать, крайне неприятным путём… оказался на службе у самой Спасительницы второго пришествия.

— Вы действительно в это верите?

— Я учёный. Я изучил доказательства. — Бальтазар пожал плечами. — Какое место важнее может найти амбициозный маг?

Ещё в глубине души вертелась мысль, что все мужчины, с которыми Евдокия прежде связывала себя — четыре мужа и четыре сына — не слишком преуспели. Но была ещё одна веская причина остаться в часовне святой Целесообразности, пускай он ей никогда бы не признался, пускай не признался бы даже себе — чувство почти удушающего разочарования при мысли о том, что в день его грандиозных триумфов ему не доведётся утереть нос Батисте.

Бальтазар бы не стал её особенно винить, если бы Евдокия во второй раз поразила его молнией, но она лишь задумчиво поджала губы.

— Вы сделали три вещи, которые мужчины почти никогда не делают. Впечатлили меня, заинтересовали… и отвергли.

— Надеюсь, не оскорбил. — Не отрывая от неё взгляда, он поклонился. — И мы расстанемся в хороших отношениях.

— Хорошие отношения — это, пожалуй, означает просить слишком многого. — Она попятилась к дальней двери, зашуршав разорванным подолом платья по рунам, начертанным её прошлым «я». — Но живыми? Непременно.

Она замерла в тени, и на мгновение Бальтазар был уверен, что воздух вот-вот взорвётся пламенем.

— Нам стоит повторить это, — сказала она.

Он улыбнулся:

— Я буду считать часы.

— Спасительница наша… — выдохнул брат Диас. Висячие сады перед Атенеем, чья красота ещё несколько недель назад напоминала ему рай, превратились в сцену из ада, которую не осмелились бы представить и мастера живописи Святого Города. Даже смерч, пронёсшийся по горящей скотобойне, не оставил бы после себя большего хаоса: изуродованные конечности, мёртвые стражники и непостижимая мешанина внутренностей, густо разбросанных, словно осенние листья, и блестящих в мерцающем пламени горящей растительности.

Спасительница милосердная, одну из величественных пальм украшали капающие кишки.

— …одесную Бога… — прошептал он.

Задняя часть ужаса — обезглавленная змея размером с длинный корабль, шутовское чудище, склеенное из ярких шкур всех животных, какие только, наверное, выставлялись в императорском зверинце — всё ещё была зажата между двумя деревьями, и корчилась, разбрызгивая кровь, как разрубленный пополам червь. Бесспорно, худшее непотребство в мироздании. Пока ошеломлённый взгляд не падал на переднюю часть: разорванный и протекающий паукообразный мешок рогатой плоти с чащей извивающихся, покорёженных конечностей, окружавших жопорот, только что целиком проглотивший Виггу.

— Хотя дыхание смерти уже настигло нас… — прошептал брат Диас, — не убоюсь я.

Существо перекатилось, рыгнуло и поползло к нему с Батистой, разматывая за собой огромный клубок изуродованных внутренностей. Оно с потрясающей скоростью волочило своё растерзанное тело на нижних конечностях, верхние протягивая вперёд. Пасть раскрылась, обнажив кладезь окровавленных зубов.

Брат Диас оттолкнул Батисту назад, вышел перед ней, вытащил из-за во́рота флакон крови святой Беатрисы и сжал его в кулаке. Ничего лучше у него не было.

— Знаю, я всего лишь немощный сосуд, — прошипел он, уже не произнося слова машинально, а вкладывая в них всю душу, — но наполни меня светом твоим.

Чудовищное скопление остатков приближалось, лопаясь по швам, безумно вращая глазами, дёргая ушами, отплясывая конечностями.

— Избави меня от лукавого, дабы жил я добродетелями твоими! Дабы мог я творить дело твоё!

Он чувствовал зловонное дыхание твари. Её могильный смрад переполнял нос. Вот она, смерть, совершенно ужасная смерть, и терять было нечего.

— Избави меня от лукавого! — прорычал он, прищурившись и сжимая флакон святой Беатрисы так крепко, что тот врезался ему в ладонь. — Сейчас, блядь, или никогда!

Словно наткнувшись на невидимую стену, тварь резко остановилась.

Содрогнулась, затрепетав всеми пальцами, и отпрянула.

Подняла пасть к небу и призрачно заскулила, размахивая всеми конечностями.

Брат Диас смотрел, не в силах поверить, что его молитвы наконец-то услышаны.

— Это чу…

Тварь взорвалась, окатив его кровью, лоскутный мешок её тела рвался по швам, и что-то выкапывалось изнутри. Когти, словно из чёрного стекла, а затем рычащая морда — из изодранного ужаса в потоках крови родилась Вигга-Волчица, и, завывая и булькая, со слипшейся от слизи шерстью, вытащила себя на сверкающий свет пожара.

— О, да! — выдохнул брат Диас.

Глаз волчицы уставился на него. Дьявольский глаз, горящий уязвлённой ненавистью ко всему живому. Она громко фыркнула, плюнув кровавым туманом, и задрожала, затряслась, стоя на всё ещё дергающихся ошмётках творения Евдокии, а потом разинула пасть и до самой травы вывалила огромный дымящийся язык.

— О, нет, — выдохнул брат Диас. На трясущихся ногах он беспомощно отступил назад, а огромная волчица двинулась к нему, волоча поджатую заднюю лапу. Колыхалась спутанная шерсть на могучих плечах, и огромные передние лапы, похожие на человеческие руки, хватались за траву, блестящую от кровавой росы.

Он почувствовал, как чья-то ладонь отталкивает его в сторону, и перед ним шагнула Батиста.

— Вигга… — прорычала она, сжав кулаки, а потом всем телом высунулась вперёд и закричала во всё горло: — Такое поведение неприемлемо!

Чудовищная волчица отпрянула. От Батисты и — слава Спасительнице — от брата Диаса. Стала ли она меньше похожа на тварь и больше на человека? Увидел ли он на мгновение за спутанной шерстью не столько морду, сколько лицо?

Наступила странная тишина, и лишь на заднем плане слышались последние предсмертные судороги задней половины самого непотребного эксперимента Евдокии.

А затем Вигга-Волчица скривила чёрные губы, оскалила зубы размером с кинжалы, зарычала так, что задрожала земля, и направилась к ним, пуская с пасти кровавые слюни на кровавую грязь.

Не Вигга. Всё ещё очень даже волчица.

— О, нет, — снова прошептал брат Диас.

— Надо было уходить… — Батиста сглотнула. — До Барселоны…

— Можешь идти? — спросила Алекс.

— А можно не ходить? — Солнышко откинула голову на сломанный парапет, показав окровавленные зубы. — Может, просто… полежу здесь.

— Нет, — Алекс перекинула безжизненную руку Солнышка через плечо. — Издаю императорский указ.

— А я-то думала, единственное преимущество эльфийки… это то, что не нужно им подчиняться…

Обе застонали, когда Алекс встала, потянув Солнышко за собой. К счастью, та весила, примерно, как кошка среднего размера, поскольку Алекс сомневалась, что смогла бы поднять что-то тяжелее. Они вместе заковыляли к лестнице. Через прорехи в куполе виднелось ночное небо. Пламя святой Наталии догорало, окрашивая в красный цвет ещё державшиеся осколки зеркал.

Барон Рикард скорчился у стены, словно куча старых тряпок — глаза закрыты, руки обожжены.

— Наш вампир выглядел получше.

— И похуже, — проворчала Солнышко.

— Хуже этого? — Алекс пробиралась между всё ещё дымящимся трупом Клеофы и обширной лужей крови, растекавшейся из горла Афинаиды.

— Он сорок лет провёл в виде костей. Это он переживёт.

— Не уверена, что я переживу, — пробормотала Алекс. Она была избита, исцарапана, болело буквально всё. Разодранную руку под туникой покойного мужа жгло от запястья до плеча. Она подхватила Солнышко поудобнее и, шатаясь, начала спускаться по ступенькам. — Это была самая хуёвейшая ночь…

— И она ещё не кончилась, — сказал герцог Михаил, поднимаясь им навстречу.

Солнышко со свистом вдохнула и скрылась из виду, но Михаил уже замахнулся кулаком. Он попал ей в челюсть, и Солнышко появилась, отлетев в сторону, ударилась головой о стену и рухнула, потащив Алекс за собой. Ей удалось вывернуться и вскарабкаться обратно по ступенькам, а Солнышко без сознания упала в другую сторону.

— Ну и разгром. — Герцог Михаил встряхнул пальцами, входя на разрушенную галерею и глядя, как Алекс далёко не по-императорски ползёт по полу, оставляя за собой извивающийся след среди кусков штукатурки, камней и зеркальных осколков. — Ты позволила прогореть нашему священному маяку. — В остывающей жаровне шипел жир. На краю висела единственная узнаваемая часть тела Плацидии — нога, почти не обгоревшая ниже колена и всё ещё обутая в очень дорогую туфлю. — Наверное, выбрала плохое топливо. — Он пихнул ногу сапогом, и та отломилась, упав в жаровню и взметнув фонтан искр и пепла.

— Пришлось импровизировать, — пробормотала Алекс, поскольку уже долгие годы только и делала, что импровизировала. Она поднялась, высматривая хоть что-то годное в качестве оружия или хоть какой-то путь к бегству. Но герцог Михаил легко и уверенно подошёл к аккуратно сложенным дровам. Обойти его было невозможно, и они оба это знали.

— Люди смотрят на Пламя святой Наталии, как на ориентир, — сказал он, наваливая на угли новые дрова. — Они хотят всегда видеть его над собой — неизменным, чистым, сияющим. И точно такой же хотят видеть свою императрицу.

— Или… только не говори мне… своего императора?

Герцог Михаил ухмыльнулся.

— А ты учишься. — Он взял флягу, плеснул на дрова масла и отступил назад, а ярко-белый огонь жадно взметнулся вверх, засиял в зеркалах, снова отбрасывая неумолимый блеск на галерею. — Пламя возродилось… как Троя возродится под моим руководством. — Он отряхнул руки, перешагивая через поджаренный труп Клеофы. — Так трудно найти хороших помощников. Я ведь предупреждал этих тупых гарпий Евдокии, что нужно подождать, пока твои дьяволы не скроются за горизонтом.

Алекс отступила, но под ней быстро заканчивался пол.

— Похоже, они не могли терпеть меня ни секундой дольше.

— Подождали бы с моё. Денёк-другой ничего бы не изменил. — Он посмотрел на рваную дыру в стене галереи. Ту, которую проделала Афинаида. Ту, куда провалилась Зенона. Ту, куда он гнал Алекс. Там снесло целый кусок стены маяка, вместе с колоннами и парапетами, и открылся огромный пролом ночного неба, где над тёмной землёй пылали звёзды. — Но иногда нам приходится всё потерять… чтобы всё обрести.

— То есть, всё украсть.

— Ну, тебе ли не знать. Ты же воровка. Хотя, стоит признать, сейчас по тебе этого не видно. Я-то ожидал увидеть ту же угрюмую уличную крысу, которую нашёл в Святом Городе. Представь моё потрясение, когда с корабля сошла настоящая маленькая принцесса. Я и не ожидал, что ты обретёшь хоть какое-то достоинство. — Он подошёл ближе, оглядывая её с ног до головы, а она всё отступала. — Знаешь, теперь ты и вправду напоминаешь мне свою мать. У неё было точно такое же выражение лица, когда она поняла, что я её отравил.

Алекс удивлённо моргнула.

— Когда ты… что?

— Потом я обвинил Евдокию, и, конечно же, мне поверили, поскольку все презирали эту скрюченную ведьму.

Алекс и представить себе не могла, что её мнение о нём может упасть ещё ниже, но этот ублюдок нашёл способ.

— Так это ты развязал гражданскую войну… первым…

Герцог Михаил скучающе поморщился.

— Неужели нам действительно нужно копаться в том, кто что сделал так много лет назад? На самом деле важно только то… — он удовлетворённо вдохнул и выдохнул. — Что я победил. Боюсь, свой меч я оставил в твоём друге Якобе, но могу легко тебя задушить. Это добрая традиция для императриц. Или вышибить тебе мозги?

Алекс не нравился ни один из вариантов. Она продолжала пятиться, но ещё пара шагов — и её пятки окажутся над пропастью.

— Или прыгай сама. — Герцог Михаил пожал плечами, будто эту печальную необходимость они должны были преодолеть вместе. — Тогда выгадаешь ещё несколько секунд по пути вниз. Я заметил, что когда доходит до конца, люди готовы на всё ради нескольких секунд. Особенно… ну… — и он улыбнулся. С ноткой ленивого презрения. Как будто только нотки она и заслуживала. — Такие куски дерьма, как ты.

Бог знает, сколько раз она сама так себя называла. Но чтобы он это говорил?

Этот самодовольный, напыщенный предатель, принц ёбаный, рождённый в императорской опочивальне, жалуется на то, как тяжело ему пришлось.

Этот жалеющий себя лживый слизняк, которому дали всё, что только можно пожелать, а он убил одну сестру, обвинил другую и развязал войну, чтобы украсть ещё.

Всю её жизнь какой-нибудь гад хотел наступить ей на горло. Но вот этот кусок дерьма? Он был хуже всех.

Алекс всегда умела плакать по своей воле, поэтому теперь сморщила лицо и дала волю слезам. Именно так, как когда-то учил её Якоб.

— Серьёзно? — усмехнулся герцог Михаил.

— Умоляю… — всхлипнула она, съёживаясь. Ножа у неё не было, но она сжала руку за спиной в дрожащий кулак. — Я не хочу умирать.

— Ради всего святого. — Он подошёл ближе. — Ты — коронованная императрица, могла бы хоть попытаться…

Алекс подпрыгнула, схватила его за рубашку и врезала кулаком прямо по зубам.

Это был лучший удар в её жизни, который застал герцога врасплох, и его голова запрокинулась. Впрочем, она — невысокая девушка, а он — крупный мужчина. И потому не упал, а лишь отступил на шаг от неожиданности. Алекс уже несколько часов пробыла императрицей и несколько месяцев — принцессой, но всю жизнь она была уличной крысой, и поэтому поступила так, как поступают в трущобах Святого Города — запрыгнула на него.

— Хуй! — завизжала она, схватив за плечи и обхватив ногами за талию. — Тебе… — крик перешёл в бессмысленное рычание, когда она вонзила зубы ему в нос и укусила изо всех сил.

Он громко завопил, вцепился в неё, дёрнул, отчаянно пытаясь оторвать, и наконец врезал кулаком ей в бок, отчего Алекс охнула, разжав челюсти, и ослабила хватку.

Она мельком увидела его кулак, а дальше уже оседала по парапету, и в голове мелькали звёзды.

Она оцепенело попыталась вытряхнуть их.

Вставай, Алекс, вставай.

Боже, её лицо стало одной сплошной болью. Снова.

Она перевернулась и вроде как села. Слишком большая туника обвилась вокруг неё, такая тяжёлая.

Её могут повалить, но она всегда поднимется. Алекс моргнула и застонала, пытаясь сосредоточиться. С трудом поднялась на одно колено. Маяк был сделан из желе и шатался во все стороны.

Над ней стоял герцог Михаил, прижимая окровавленную руку к ошмёткам носа.

— Ты меня укусила! — рявкнул он, не столько от боли, сколько от ярости.

Конечно, она проиграет и, скорее всего, умрёт, но хуй этому жуткому ублюдку.

— Это ты кушок дерьма, — немного невнятно буркнула она, но суть он уловил, и Алекс рассмеялась, оскалив красные зубы: — Ты самый большой кусок дерьма в Европе.

— Ах ты мелкая сучка. — Он схватил её за горло и поднял на ноги.

Не вздохнуть. Она извивалась, хваталась и пиналась. Пальцы ног касались шершавых плит пола. Он оскалил зубы, как дикий зверь. И как только она могла радоваться этой ужасной ёбаной роже?

Не вздохнуть. Она царапала его руки, дёргала за плечи. Но длины её рук совершенно не хватало. Ей всегда хотелось быть повыше. Кровь сочилась из его разорванного носа, стекала в бороду.

Не вздохнуть. В горле хлюпало и булькало. Лицо пульсировало. Лёгкие разрывались. Несмотря на пламя, на вершине Фароса становилось темно.

Ей показалось, что сквозь шум крови в ушах она услышала стук. Скрежет. Со стороны лестницы.

Глаз герцога Михаила дёрнулся. Он взглянул в сторону. Его хватка слегка ослабла. Достаточно, чтобы Алекс поставила одну ногу. Достаточно, чтобы подняла другую и врезала ему коленом по яйцам.

— Уууф… — простонал он, выпучив глаза. Его хватка ослабла ещё больше. Хватило, чтобы она прижалась к нему, просунула под его рукой свою изрезанную осколками, окровавленную ладонь, и из последних сил вонзила сломанный ноготь прямо ему в глаз.

— Аах! — он отпустил её и отшатнулся назад, к сломанному парапету, к чернильному пятну ночного неба, как раз в тот момент, когда что-то вырвалось из ревущего столба Пламени святой Наталии.

Якоб из Торна, безумно оскаливший окровавленные зубы. Из его живота торчала рукоять меча. Рукоять кинжала — из его бока.

Отчаянно, с хрипом вдыхая воздух, Алекс отшатнулась назад, споткнулась и упала, а старый рыцарь вырвался из пламени, как дьявол из ада. Его одежда, волосы и даже борода горели. Он нетвёрдо шагнул, молотя одной рукой и безжизненно свесив другую, и скорее упал, чем атаковал. Герцог Михаил пытался развернуться, но Якоб врезался в него первым. Герцог был крупным мужчиной, но Якоб тоже, и старого рыцаря ничего не сдерживало.

Они оба оторвались от пола и на миг зависли в пространстве, охваченные огнём на фоне ночного неба.

А потом они упали.

Алекс смотрела, широко разинув рот, часто и хрипло дыша израненным горлом. Затем перевернулась на живот и подползла к краю.

— О Боже… — прошептала она.

Далеко внизу она увидела пылающую точку, которая падала вдоль Столпа в море, становясь всё меньше и меньше.

А потом она погасла.

— Чёрт возьми, — прошипел Бальтазар, поднимая рычаг. Он никогда не был мастером физического труда и к тому же дрожал от пронизывающей до костей усталости после магического поединка с бывшей императрицей и похитительницей тел. Его удерживала на ногах только мысль о том, как он во всей своей славе потреплет по щеке Батисту.

— Чёрт возьми. — Руки ныли от напряжения, ладони жгло от удара молнией, лоб покрылся каплями пота, когда решётка над воротами Атенея наконец заскрипела от работы самого раздражающего из подъёмных механизмов.

Бальтазар представил себе выражение её лица, когда будет напоминать ей о событиях этого дня, а делать это он собирался ежечасно. Помнишь, как я спас тебе жизнь от оборотня, управляемого френомантией? А потом сразился с одной из самых могущественных колдуний Европы и свёл поединок вничью? Или погодите. И полностью превзошёл её! В конце концов, кто проверит? И наконец, только я оказался способен разоблачить в ней реинкарнацию само́й императрицы Евдокии, предположительно усопшей!

— Чёрт возьми! — прорычал он, нетерпеливо дёргая рычаг. Вот окончательная, сокрушительная победа над главной мучительницей, о которой он так долго мечтал. Поражение, которое, как ни крути, ей придётся признать!

Бальтазар Шам Ивам Дракси…, скажет она, корректно произнося каждый слог, а затем, с восхитительной гримасой разочарования: Я всё это время ошибалась в тебе. Ты не посмешище, а, напротив, один из лучших магов не только современности, но и всех времён. Следовало признать, она так не говорит, но суть будет именно такая! Твоя сила грандиозна, твоя проницательность уникальна, а твои икры не лишены привлекательности!

Она посмотрит ему в глаза.

Я всё это время ошибалась в тебе.

Ты вернулся ради нас. Ради меня. Ты…

Он замер, глядя в пустоту.

— Хороший человек, — прошептал он.

Бальтазар отпустил рычаг, цепи загремели, и он проскользнул под ворота, в спешке порвав рубашку об шип.

— Никогда не догадаетесь, что случилось! — прохрипел он, нырнув в ночь. — Севе́ра была…

Поистине, мало кто из людей видел больше жуткого, зловещего и непотребного. Но даже Бальтазар остолбенел от нечестивого зрелища на лужайке перед Атенеем.

Как будто с огромной высоты упал и разлетелся на части гигантский мешок с животными, людьми и телесными жидкостями. Кровь окатила всё, забрызгало даже колонны Атенея. С поломанных деревьев свисали обрывки шкур экзотических животных. Неподдающиеся опознанию органы усеивали покрытую слизью траву.

И посреди этой бойни стоял на коленях брат Диас, а неподалёку от него — Вигга на четвереньках. Тот факт, что она была почти голой, вся в запёкшейся крови и странно рыдала и скулила, говорил о том, что она недавно оправилась от превращения. Это во многом объясняло состояние этого места. Она была поистине неисправима в деле производства мертвецов.

Бальтазар наморщил нос, расчищая ботинком ступеньки от измельчённого мяса, и с отвращением отопнул в сторону ужасно изуродованную отрубленную руку. Брат Диас, видимо, пребывал в не очень-то восприимчивом настроении. Даже не взглянул в его сторону.

— Как я и говорил… — Бальтазар осторожно обошёл отвратительное скопление мёртвой плоти, деформированных костей, искорёженных рук, ног, зубов, рогов. — Вы никогда не догадаетесь… что случилось…

Он затих, когда Вигга пронзительно зарыдала, а потом тошнотворно забулькала. Стало ясно, что немалая часть крови на ней вытекла из неё. На татуированной спине зияла огромная кровоточащая рана. Одна нога была разорвана и вывернута, что выглядело весьма скверно, а рука и несколько пальцев казались далеко не прямыми. С лица свисал лоскут кожи? Похоже, ей действительно не помешала бы перевязка.

— Где Батиста? — спросил Бальтазар, оглядываясь по сторонам. — Наверняка прячется, эта проклятая женщина никогда… не высовывается…

Брат Диас медленно покачал головой. Его окровавленное лицо было залито слезами. Бальтазар понял, что между оборотнем и монахом что-то лежит. Тело? Ужасно искалеченное, без части черепа. А это… ботфорты на переломанных ногах?

У Бальтазара вдруг пересохло во рту. Он посмотрел на Виггу, которая, стоя на четвереньках, дрожала, рыдала и истекала кровью.

— Что ты наделала? — прошептал он.

Она качнулась вперёд, и её шумно вырвало. Вигга рыдала и блевала, извергая поток кровавых потрохов. Потом закашлялась, содрогнулась и вытащила что-то изо рта. Что-то длинное и кровавое, застрявшее у неё в зубах. Клочья чёрных, кудрявых волос.

— Что ты наделала? — вопросил он.

Она душераздирающе взвыла, упала на руки и её снова стошнило. В растущую кровавую лужу с грохотом упали куски чёрного мяса. Там что-то блеснуло. Кажется… золотой зуб?

Вигга уставилась на него, скуля при каждом вдохе, и слёзы капали с её лица.

Бальтазар наклонился над ней и заорал:

— Что ты наделала?

Глубокие карманы

Двери тронного зала распахнулись, и вошла Жижка. Она была в строгом чёрном одеянии с алой кардинальской отделкой, а за ней, склонив головы, следовала молчаливая делегация из дюжины священниц. Если её хоть немного смущал ослепительный зал и его величественный вид, или внушающая благоговейный трепет Алекс на троне среди змей в гнетущем молчании, или хотя бы лестница, по которой ей пришлось подниматься, то она ничем этого не выдала.

— Ваше великолепие, — протянула она, слегка поклонившись. Потом взглянула на боксёрские синяки, покрывавшие лицо и шею Алекс, намеренно не припудренные, и даже не дрогнула. — Приношу приветствия от Её Святейшества Папы и сожалею, что, будучи её легатом и представителем, не могу преклонять колени.

— А иначе бы ползала на них, — проворчала Алекс себе под нос.

— И брат Диас. — Жижка повернулась к нему, стоявшему на ступенях трона по правую руку от Алекс. — Должна поздравить вас с…

— На самом деле, отец Диас, — сказал он.

Жижка не удивилась и не смутилась. Она бросила быстрый взгляд на облачение священника, которое он надел вместо монашеской рясы, на серебряное колесо, которым заменил деревянный круг, и сразу всё поняла.

— Значит, её великолепию было угодно принять вас в лоно церкви Востока.

— В качестве духовника и настоятеля моей личной часовни, — сказала Алекс, стараясь не выйти из себя слишком быстро. — Он доказал свою преданность. А человек в моём положении должен ценить доверие.

Отец Диас был не из тех, кого беспокоил скверный нрав. Он сиял улыбкой:

— Дворцовая часовня — гораздо более скромное место, чем моё предыдущее назначение, но эта должность предполагает административные обязанности, которые, как мне кажется, лучше соответствуют моим талантам, какими бы они ни были. Надеюсь, вы передадите мою благодарность Её Святейшеству за предоставленную возможность, но, как я помню, ваше высокопреосвященство говорили, что викарии часовни святой Целесообразности… не слишком долго задерживаются на этом посту?

Кардинал Жижка и глазом не моргнула.

— Небесный дворец осиротел, потеряв такого многообещающего богослова, но мы постараемся обойтись без вас. Итак. Прежде всего, я приношу дар от Её Святейшества… — Жижка щёлкнула пальцами одной из своих священниц, которая подошла, склонив голову, и протянула украшенный драгоценностями ларец. — Мощи блаженной святой Наталии, спустя века возвращаются на её и вашу родину. Знак того, как рада Папа видеть, что вы восстановлены на своём законном месте императрицы Трои, и знак моей радости, конечно же…

Алекс невольно запрокинула голову и крикнула:

— Ха! — в потолок.

Священница нервно замерла, ларец дрогнул на вытянутых руках. Её госпожа слегка приподняла брови.

— После всех моих усилий от её лица, неужели вы сомневаетесь…

— О, никаких сомнений у меня нет! — и Алекс тоже щёлкнула пальцами. Отец Диас развернул письмо герцогу Михаилу и спустился с возвышения, чтобы передать его Жижке.

Та взглянула на него, затем на Алекс. Взяла письмо. Встряхнула. Нетерпеливо махнула другой священнице, которая протянула ей пару линз на ручке. Жижка поднесла их к лицу, понаклоняла письмо, пока оно не оказалось в нужном свете, и подвигала им взад-вперёд, пока оно не оказалось на нужном расстоянии. На мгновение прищурилась. Её собственная печать и подпись. Неоспоримое доказательство её предательства. Она опустила линзы, вернула их священнице и жестом отпустила её. Двумя пальцами протянула бумагу отцу Диасу и устало вздохнула.

— Что ж, именно поэтому я и велела ему сжечь письмо, — спокойно сказала она.

Алекс уставилась на неё.

— И это всё? — она сама толком не знала, чего ожидала. Скользких отрицаний, которые могла бы ледяным тоном разнести в пух и прах. Униженной мольбы о прощении, которую могла бы яростно отвергнуть. Но это… бесстрастное пожатие плечами? — вы сговорились с моим дядей… — Алекс услышала в своём голосе нотку обиды, словно сговор с дядей был мошенничеством в какой-то детской игре, и от этого в ней вскипела вся сдерживаемая ярость. — Чтобы меня нахуй убили! — в итоге она уже орала во весь голос, отчего рёбра пронзила острая боль в том месте, куда её ударил герцог Михаил, и от этого крик получился громче обычного.

Отец Диас вздрогнул. Стражники недовольно зашевелились. Священницы Жижки отшатнулись. Та, что держала ларец, съёжилась, прижимая его к груди. Но сама кардинал, казалось, была столь же невосприимчива к гневу, как и к потрясению или смущению.

— Люди постоянно пытаются меня убить, — сказала она. — Если им это не удаётся, я стараюсь не принимать это на свой счёт.

Алекс уставилась на неё:

— Вы что?

— Я прекрасно понимаю ваше раздражение…

— Вернее, ярость!

— …но передо мной стоял выбор. В качестве главы Земной курии я служила пяти Святым Матерям. Такая роль требует жертв, болезненных компромиссов, необходимого…

— Зла? — резко прервала Алекс.

— Что для одной зло, для другой — целесообразность. Моя задача — ходить в тени, чтобы Её Святейшество пребывала во свете. Как императрица вы тоже часто будете оказываться в тени. Вам придётся идти на жертвы и компромиссы, а порой даже делать то, что целесообразно. Такова цена за большой стул. — Её взгляд скользнул по Змеиному престолу. — И нет стульев больше, чем этот. Чего вы хотите?

— Начните с извинений! — прорычала Алекс, придерживая побитые рёбра.

— Приношу извинения. Что ещё?

Алекс никогда не отправлялась к Гэл Мошне, не продумав, с чем хочет уйти.

— Мне нужны дьяволы. Я хочу, чтобы их освободили от папского связывания и передали мне.

Наконец-то Жижка нахмурилась.

— Не может быть и речи.

— Вы не в том положении, чтобы…

— Я ничто, но стою перед вами как представительница Её Святейшества. А Её Святейшество — глас Божий на земле. — Не сказать, что она кричала, но будто использовала какую-то хитрость, от которой последние слова почти болезненно резали уши. Когда эхо затихло, Жижка указала пальцем в потолок: — Как бы ни был высок ваш трон, всё равно Всевышний над вами. Я понимаю вашу просьбу. Она даже делает вам честь. Они были вашими защитниками. Они провели вас через огонь. Но не питайте иллюзий относительно их истинной сущности. Вигга Улласдоттр была неконтролируемой угрозой ещё до того, как стала оборотнем. Как вы будете контролировать её сейчас? Может, спросим Батисту?

Повисло неловкое молчание. Алекс поняла, что теребит повязку на руке, и заставила себя остановиться.

Отец Диас откашлялся.

— Возможно, мы признаём, что Виггу лучше всего содержать в Небесном дворце…

— Если думаете, что остальные представляют меньшую угрозу, то вы обманываете себя. Вам повезло встретить барона Рикарда в хорошем настроении. В плохом же он опустошал значительные территории в Восточной Европе. И только не начинайте про расхитителя могил, который якшается с демонами. — Она фыркнула. — Что ваши подданные подумают об императрице с такими спутниками?

Алекс сглотнула. Поистине, жертвы и компромиссы.

— Тогда, Солнышко.

— Вы уверены? Эльфийка всю жизнь провела вдали от своих, а люди её мучили и терзали. Я, например, нахожу, что её трудно понять, а вы? Можете ли вы с абсолютной уверенностью сказать, что, если её отыщут сородичи, она встанет на нашу сторону против них? И не сомневайтесь, её сородичи идут. Если на Западе эльфов боятся, то здесь они вызывают полнейшую ненависть и отвращение, и не без оснований. Если будете держать её, как своего питомца, и если это обнаружится, то ваши подданные, скорее всего, сожгут вас обеих.

Алекс попыталась ещё раз:

— Дьяволы… паства… они не зло…

— А я никогда и не говорила, что они — зло. Со злом можно договориться. А они гораздо опаснее. Каждый из них по-своему ребёнок, но с силой чудовища, и они должны вернуться со мной в Святой Город, где их можно удержать. Так лучше для вас… и, по правде говоря… лучше для них. Рано или поздно вам придётся самой посадить их в клетку. Или они вас уничтожат. И я думаю, вы достаточно мудры, чтобы это понимать. — Алекс понимала, если говорить честно. Ей даже от Гэл Мошны не получалось добиться желаемого, а Жижка была переговорщиком совсем другого уровня.

— Якоб из Торна, конечно, другое дело, — продолжила она. — Я ожидала увидеть его здесь…

— Он упал в море, — сказал отец Диас.

— Как неосторожно.

— С вершины этой башни! — прорычала Алекс. — В огне. Спасая мою жизнь. От вашего друга, герцога Михаила!

— Как это… похоже на Якоба, — сказала Жижка, и на этот раз ничуть не смутившись. — Для такого мрачного человека у него всегда была склонность к драматизму. Рано или поздно он, наверное, всплывёт. Если так, то может остаться у вас. Он не был осуждён ни за какое преступление. Но имейте в виду: возможно, он самый опасный из них всех. — Жижка шагнула вперёд. Она была некрупной женщиной, но, казалось, заполняла собой всю комнату. Чёрная башня прямолинейных слов посреди всего этого вычурного блеска. — Ваше великолепие, могу ли я говорить откровенно?

— Раз уж вы признались в покушении на убийство, то вряд ли разговор открытым текстом что-то изменит, не так ли?

— Когда нас впервые представили, я увидела отчаявшегося ребёнка, воровку и побирушку, без родословной, образования и характера, совершенно не пригодную даже в горничные, не то что в императрицы. Честно говоря, я подозревала, что вы сбежите при первой же возможности или предадите наше дело за корку хлеба.

Кардинал Жижка сделала длинную паузу, словно приглашая Алекс возразить. Как будто приглашая хоть кого-нибудь возразить. Никто не возразил.

Она подошла ещё на шаг.

— Герцог Михаил был змеёй. Но я знаю, как обращаться со змеями. Выбор в его пользу был решением, которое пришло само собой.

Алекс вздёрнула подбородок, как учил её барон Рикард:

— И что вы видите сейчас?

— Родословную можно подделать. Обучение — получить. Что действительно важно, так это характер, и в этом… — Жижка внимательно посмотрела на Алекс. — Кажется, я поспешила с суждением. Я вижу женщину, которая, если прислушается к мудрым голосам и сделает мудрый выбор, вполне может вжиться в роль.

— Не говоря уже о том, что других кандидатов… — и Алекс пересчитала их по пальцам: — разорвал оборотень, пронзил меч на тонущем корабле, утащил в чумную яму легион мертвецов, заморозили и раздробили на тысячи кусков тающего мяса, а ещё сбросили горящим в море с самого высокого обрыва в Европе.

Повисла пауза.

— Похоже, решение снова пришло само собой, — сказала кардинал Жижка, делая ещё один шаг вперёд. — Боюсь, вы поймёте, что чем могущественнее человек, тем чаще решения приходят сами собой. Когда мы сталкиваемся с неизбежным, нам надлежит, ради тех, чья безопасность и процветание зависят от нас, извлечь из этого максимум пользы.

— То есть вы предлагаете мне отложить свои чувства в сторону ради общего блага?

— Это ваши слова. Но, по-моему, хорошо подобранные. — Голос Жижки, безусловно, не выдавал никаких чувств, и она сделала ещё один шаг, почти коснувшись нижней ступеньки Змеиного трона. — Откровенно говоря, ваше положение по-прежнему шаткое. У вас мало друзей и много соперников, а ваша империя окружена врагами. И это мы ещё даже не рассматриваем угрозу эльфов, их бездумных богов и ужасных аппетитов — врага, перед которым даже самые храбрые должны трепетать, и против которого даже самые сильные должны искать любого союзника. Только Её Святейшество во главе Европы, объединённой под одной истинной Церковью, может оказать вам необходимую поддержку.

— То есть, Земная курия, правильно я понимаю?

— Вы мудры не по годам.

Повисла пауза. Алекс взглянула на отца Диаса. Тот поднял брови и едва заметно кивнул. Путь, которым они сюда добирались, выдался далеко не из приятных, но она с самого начала знала, куда они направлялись.

Воровки и императрицы. И те, и другие должны извлекать максимум пользы из того, что им дано.

Она глубоко вздохнула и откинулась на спинку неудобного трона:

— Мы готовы рассмотреть возможность объединения церквей Востока и Запада и работать над прекращением великого раскола. — Алекс пристально посмотрела на кардинала Жижку. — Но это обойдётся вам охуенно дорого.

Повисло молчание, и они обе сердито смотрели друг на друга. Затем кардинал Жижка едва заметно улыбнулась.

— У Бога глубокие карманы, — сказала она.

Другому — яд

— Сиськи Спасителевы, он жив!

Якобу снилось, как он падает.

Как горит.

Как тонет в пучине.

Ему снился конец всего сущего и холод, который наступит после.

Но даже во сне его терзала ноющая боль, и он пытался пошевелиться, но боль превратилась в пульсацию и разошлась от груди до кончиков пальцев.

— Гляди-ка! Пошевелился!

— Как он мог пошевелиться, болван, если утонул много дней назад…

Якоб огорчённо захрипел, но воздух не шёл, и, внезапно запаниковав, он перевернулся, закашлялся и изверг обильный поток морской воды.

— Сиськи Спасителевы! Он и впрямь жив!

Он откинулся назад, и каждый раз кашель отдавал сокрушительной болью в груди, в боку, до самых кончиков пальцев ног.

Он слышал птиц. Волны били по дереву.

Пронзительный дневной свет причинял мучения. Но всё причиняло. Свет, тьма, птицы, голоса.

Над ним стояли две фигуры. Ангелы на судилище.

— Как он выжил? — прошептал один.

Не ангелы. Глаза Якоба начали привыкать. Рыбаки. Молодой и старый, и их бородами можно было набить матрас.

— Это… — прохрипел Якоб, — долгая история…

Он опять изверг морскую воду и откинулся назад. Лежал на кренящейся палубе, чувствуя новый приступ боли на каждом вдохе и слушая солёный хрип на каждом выдохе. Вот бы никогда больше не дышать. Заветная мечта. Которая никогда не осуществится.

Всё ещё жив. Каждый раз, когда он приходил к этому осознанию, оно сопровождалось лёгким уколом разочарования.

Якоб чувствовал запах рыбы. Потому что лежал голым на куче рыбёх. Пойман в сети вместе с дневным уловом. Он бы рассмеялся, если бы не боль.

— Кто правит Троей? — прошептал он.

Молодой рыбак удивлённо моргнул, глядя на него.

— Императрица Алексия.

— Хм. — Якоб откинул голову назад. Палуба под ним поскрипывала. На синем фоне плыла пара белых облаков. — Это хорошо.

По крайней мере, он на это надеялся.

Время покажет.

Якоб из Торна — некогда прославленный великий магистр Золотого ордена, некогда неукротимый защитник императора Бургундии, некогда пресловутый главнокомандующий Ливонского священного похода — брёл, сгорбившись, по Висячим садам в одолженных рыбацких лохмотьях. Он потел и ругался, обхватив себя руками, и старался дышать неглубоко, сквозь стиснутые зубы, чтобы полузажившие раны в лёгких не причиняли ему ещё бо́льших страданий.

От слёз в глазах базилика казалась бледным пятном, и Якоб остановился, не дойдя до неё, сошёл с дороги и уткнулся лбом в ближайшее дерево. Всю свою излишне долгую жизнь он упорно возвращался назад, к местам былых поражений, и всякий раз ещё более переломанный, чем прежде.

— Ты выглядишь так же, как я себя чувствую. — На скамейке, словно древняя ящерица, грелся на солнышке сгорбленный барон Рикард. От молодого бога, который несколько дней назад расхаживал по городу, кружа голову всем женским особям от прачек до бродячих кошек, не осталось и следа. Вместо иссиня-чёрной гривы торчало несколько белоснежных прядей. Изумрудные глаза стали молочно-белыми и налитыми кровью. Кожа, похожая на новый фарфор, обвисла, словно мешковатая седельная шкура. Кожа Якоба выглядела немногим лучше — она опухла и шелушилась от нескольких дней маринования в солёной воде.

— Меня проткнул герцог Михаил, — проворчал Якоб. — Дважды. А потом сбросил на меня статую.

— Гореть ему в аду, — весело прохрипел барон. — Где мы втроём, несомненно, однажды воссоединимся.

— Хотя, понятия не имею… — Якоб попытался выпрямиться, но охнул от особо сильного приступа и быстро передумал. — Чем именно… мучения проклятых… отличаются от моего обычного утра.

— Судя по картинам, которые я видел, там больше вилок, пламени, и… — барон попытался помахать рукой, но та была вся забинтована, и он сдался. — Неожиданных предметов в анусах.

— И что это художники… вечно рисуют демонов… и анусы?

— Осмелюсь сказать, это говорит больше о художниках, чем о демонах. Некоторые за такое хорошие деньги платят.

— За картины с демонами?

— За неожиданные предметы в анусе.

— Что одному хлеб… — простонал Якоб, дюйм за дюймом опускаясь на скамью рядом с бароном. Ноги так дрожали, что он не выдержал и плюхнулся на задницу. — То другому — яд.

На иссохшем лице барона до сих пор можно было разглядеть знакомую усмешку.

— Мы были ужасом своего времени. А теперь гляди-ка.

— Как ни сражайся, время не одолеешь. Оно уничтожит любую империю, свергнет любого тирана.

Барон повернул к нему глаза — окаймлённые розовым, с красными прожилками и жёлтыми пятнами, — и все следы улыбки исчезли с его лица.

— Слышал?

И Якоб испытал знакомое гнетущее чувство. Смерть никогда не приходила неожиданно. Всю его жизнь шла за ним по пятам. Но по-настоящему так и не догнала. Ему хотелось уйти. Хотелось прыгнуть обратно в море. Но нужно было помнить о клятвах. Он стиснул зубы. Как приговорённый к порке ожидает удара плетью.

— Кто? — спросил он.

— Батиста.

Якоб поморщился. Это было больно. Так же больно, как любой удар клинком. Разумеется, он знавал многих, кто умер. Из его знакомых умерли практически все. Но Батиста всегда казалась такой живой.

— Что случилось? — прошептал он.

— По словам брата Диаса… — барон Рикард пожал плечами. — Она высунулась.

— Вечно она высовывалась. — Якоб глубоко вздохнул и посмотрел на небо. — Всегда думал, что уйду раньше. Но я про всех так думаю. И всегда ошибаюсь. — Он кивнул на трость, висевшую на спинке скамейки. — Можно позаимствовать?

— Конечно. — Рикард закрыл глаза. — Планирую, что в следующий раз, как я сдвинусь с места, меня будут нести.

Если за несколько столетий внутри базилики Ангельского Посещения мало что изменилось, то с чего бы ей преображаться за несколько дней? По-прежнему бесчисленные ряды скамей, бесчисленное множество икон, горько-сладкий запах старого ладана и тишина, в которой каждый шорох сандалий Якоба, каждый стук позаимствованной трости порождал раскаты эха.

Однако было важное отличие, у святилища Второго священного похода. Одна из двух прежде пустых гробниц теперь была занята — свежий мрамор её крышки казался удивительно ярким среди древних героев. Рядом стояла Алекс. Золото её венца, драгоценности на пальцах и нашитый на платье жемчуг мерцали отблесками свечей. Когда Якоб подошёл ближе, она обернулась, увидела его и широко раскрыла глаза.

Он перевёл дух, опираясь на трость.

— Как будто ты никогда не видела ходячих мертвецов, — сказал он.

— Ты живой!

— Всегда… — сказал он и охнул, когда она, пробежав разделявшие их несколько шагов, обняла его. Ощущение, как будто снова ударили мечом, и Якоб отшатнулся, лишь героическим усилием воли не упав вместе с ней.

— Извини! — она отпустила его, придерживая свою перевязанную руку. — Ой. — Вокруг её глаз и шеи виднелись синяки, на переносице — струп.

— Мы как пара старых боевых коней, — пробормотал он, сжимая рёбра.

— Видел бы ты другого ублюдка. Ты что, часть брови потерял?

— Моя жертва Пламени святой Наталии. — Якоб приложил руку к пятнистому ожогу, который забрал половину брови, да ещё и несколько участков бороды.

Оба неловко замолчали, как это обычно бывало во время любых разговоров Якоба. Оба смотрели на святилище Второго священного похода. На новую гробницу.

— Ты слышал? — тихо спросила Алекс.

— Слышал, — сказал Якоб.

— Мне жаль.

— Мне тоже.

Алекс откашлялась.

— Я думала заказать статую. — Она фыркнула от смеха. — Представь её там, рядом с Вильгельмом Рыжим.

— Она бы одобрила. — Якоб стиснул зубы. — Придаст этому месту капельку очарования.

— Жаль, её здесь нет, она наверняка сама изваяла бы.

— Кажется, она одно лето проработала каменщиком. А тебе стоит послать к герцогу Миланскому.

— Зачем?

— У него есть её портрет. Сможешь использовать как образец.

— Почему у герцога миланского портрет Батисты?

Якоб чуть улыбнулся.

— Долгая история. — Он откашлялся и кивнул в сторону двух молодых женщин, притаившихся у кафедры. — Вижу, ты нашла новых горничных. — Шатенка смотрела на иконы, широко раскрыв глаза от удивления. У светловолосой девушки было хитрое выражение лица, словно она гадала, сколько можно выручить за каждую на скамейке у ворот.

— Сироты. — Алекс наклонилась и прошептала. — Нашла в богадельне.

— Им придётся многому научиться.

— Меньшему, чем я научилась с тех пор, как мы отправились из Святого Города, — вздохнула Алекс. — Меньшему, чем придётся научиться мне. Но, по крайней мере, в процессе мы поймём друг друга. — Она подозвала светловолосую девушку со свёртком в руках. — У меня есть кое-что для тебя. — Она начала разворачивать свёрток, который оказался старым боевым знаменем. — В смысле, много ли мужчин могут похвастаться тем, что отдали за меня жизнь несколько раз?

По форме свёртка Якоб догадался, что внутри. Но даже он, повидавший, наверное, сотню тысяч мечей, не был готов к тому, что открылось, когда она отдёрнула последний кусочек ткани.

Кожа на ножнах, с годами отполированная до лёгкого блеска, была отделана серебром и инкрустирована драгоценными камнями. Рукоять оплетена золотой проволокой, а навершие представляло собой священное колесо, вырезанное из какого-то блестящего камня. С первого взгляда никто бы не усомнился, что это шедевр, ещё более древний, чем сам Якоб.

— Говорят, уголь для стали взят из обломка колеса, на котором умерла Спасительница, — пробормотала Алекс.

— Срань господня… — Якоб протянул руку и нежно коснулся ножен. Да и как удержаться? — Он прекрасен. Насколько может быть прекрасен меч.

— Принадлежал Иоанну Антиохийскому.

— Маршалу Трои. Он возглавлял войска Льва Слепого против эльфов… в Первом священном походе… — и Якоб усмехнулся, увидев подарок в подарке.

— Так ты понимаешь, к чему я клоню. — Алекс подошла ближе. — Все говорят, что рано или поздно эльфы снова вернутся, и они будут голодны. Мне нужен солдат, которому я могу доверять. Генерал, который возглавит новый священный поход. И кто будет лучше человека, сражавшегося в большинстве предыдущих?

Следовало отдать Алекс должное, она точно знала, как это преподнести. Она прошла долгий путь от той хитрой девицы, которую он встретил в Небесном дворце. Якоб на мгновение закрыл глаза, а затем резко открыл:

— Иногда я думаю о том, сколько мечей носил. Сколько из них были моими. Я сам помогал выковать первый, давным-давно, когда был мальчишкой. Неказистая вещь, но я так гордился ею. Думал, другие мне никогда не понадобятся.

Якоб коснулся золотого перекрестья кончиками пальцев.

— Император Одо Бургундский подарил мне меч после того, как я на турнире выиграл для него графство Шароле. Произведение искусства: рукоять в виде тела дракона из золота, перекрестье — его крылья, глаза — два маленьких рубина. Больше драгоценность, чем оружие, но когда пристёгиваешь его… чувствуешь себя королём.

Якоб оскалился, сжимая скрюченными костяшками пальцев рукоять меча.

— А ещё тот, что я носил, когда был папским палачом, с отпечатанными на клинке стихами из писания. Плоский кончик, остриё ни к чему, и баланс совершенно не годился для боя. Слишком длинный. Слишком тяжёлый. Но когда вынимаешь его и стоишь над осуждённым… — он вытащил меч Иоанна Антиохийского, и волнистая сталь блеснула в свете свечи, — Чувствуешь себя богом.

Он услышал, как Алекс сглотнула, и посмотрел на неё. Он каким-то образом забыл о ней, и теперь она выглядела слегка испуганной. Якоб заставил себя убрать меч. Спрятать этот прекрасный клинок.

— Когда я впервые оказался в Трое, был оруженосцем не старше тебя. Жаждал увидеть эльфов. Отчаянно хотел проявить себя перед великими воинами. — Он посмотрел на статую Вильгельма Рыжего и покачал головой. — Носить такой меч, вести за собой армию для такой императрицы, как ты — это было бы больше, чем тот мальчишка смел мечтать.

— И поэтому тебе стоит сказать «да»?

Он тяжело вздохнул, расслабив ноющие пальцы.

— Вот поэтому я должен сказать «нет».

Алекс покачала головой.

— Но мы могли бы сделать столько добра.

— Так это всегда и начинается. Правое дело. Добрая битва. Каждый раз я говорю себе, что всё будет по-другому. Но для меня по мере того, как битва затягивается, добро исчезает. Не успев оглянуться… я сделал себя дьяволом. Вот почему я поклялся служить Её Святейшеству. Вот почему я должен сдержать клятву. — И с горьким сожалением пьяницы, отталкивающего бутылку, он отпустил кончики пальцев, задержавшиеся на золотой рукояти. — Иоанн Антиохийский был великим героем.

— Так говорят.

— И кровожадным предателем.

— Чё?

— После Первого священного похода он восстал против императора и попытался захватить Змеиный престол. Развязал гражданскую войну, которая оказалась не лучше войны с эльфами. Он стал причиной тысяч смертей, проиграл, был ослеплён, изгнан и умер в нищете.

— Вот дерьмо. Эту часть истории обычно не рассказывают. — Алекс наморщила нос, глядя на меч. — Ну, наверное, ты всё равно просто оставил бы его в тролле или что-то вроде того. — Она передала его светловолосой горничной, которая задумчиво улыбалась, глядя на украшенное драгоценными камнями навершие. — Я проверю, что меч вернулся на положенное место, — пробормотала она.

Реверанс девушки был таким же неуклюжим, насколько лукавой её ухмылка.

— Очень разумно, миледи.

— Кто этот святой-весельчак? — спросила Алекс.

Якоб заметил, что смотрит на ту икону возле святилища размером не больше своей ладони.

— Святой Стефан. Покровитель воинов. Защитник отчаявшихся.

— Уместно.

— Тамплиеры прикручивали его образ к обратной стороне щитов. У меня когда-то был такой, но…

— Держи. — Алекс просто отцепила образок и протянула ему. — Хрен ты уйдёшь с пустыми руками.

Якоб оглядел неф:

— Ты уверена?

— Либо его, либо герцогство. Вроде, Никея свободна. — Она махнула маленькой картинкой в сторону гулкого пространства наверху, стены которого были усеяны множеством ликов святых. — И, думаю, у нас тут ещё несколько останется.

Якоб сделал шаг к гробнице Батисты и положил руку на крышку.

— Это должен был быть я. Давным-давно. Во время Второго священного похода. Тогда меня могли бы похоронить здесь. Вместе с героями. Когда я этого ещё заслуживал.

Алекс пожала плечами.

— Тогда кто бы защищал меня в отчаянном положении?

Якоб взял у неё икону обеими руками.

— Возможно, злые люди всё же могут делать добро.

— Если они сделают достаточно, разве не станут добрыми людьми?

— Может быть, — сказал Якоб. — Может быть, когда-нибудь. — Потому что ей хотелось в это верить. Он сомневался, что сможет.

— Ну, есть ещё одна лишняя могила. — Алекс кивнула на место рядом с Батистой. Последнее. — Я сохраню её для тебя. — Она наклонилась ближе и прошептала: — На случай, если тебе повезёт.

Якоб рассмеялся. Он обнял императрицу Трои одной рукой и, как бы ни было больно, крепко прижал её к себе.

— Удачи, Алекс, — сказал он и сразу же отпустил её, а потом захромал к двери.

— Думаешь, она мне понадобится? — крикнула она ему вслед.

Он не обернулся.

— Нам всем понадобится, — сказал он.

Всё плохое

— Так и думала, что найду тебя здесь, — сказала Алекс.

— Так приятно. — Солнышко запрокинула голову и посмотрела на просветы голубого неба среди колышущейся листвы. — Солнце сквозь листья и ветер сквозь ветви.

— Эльфийка, которая любит растения. — Алекс села рядом с ней, и по её израненному лицу скользнули полоски солнечного света. — Какая банальность.

— Дело не столько в растениях, сколько в тени. Иногда приятно просто… дышать.

Повисла тишина. Солнышко не знала, как её нарушить.

— Мы уезжаем, — сказала она через некоторое время.

— Я знаю.

— Сегодня, скорее всего. Кардинал Жижка отвезёт нас обратно в Святой Город.

— У нас с ней… были небольшие разногласия.

— Знать кардинала Жижку — значит не соглашаться с ней.

— Она пыталась меня убить.

— Тут ты в хорошей компании, если это хоть как-то утешает.

— Немного. — Алекс посмотрела на неё. — Кто же захочет быть один?

Солнышко уставилась в землю. Как будто там, между её ботинками, было что-то очень интересное.

— Поразительно, что ты ей противостояла. Императрица, наверное, не должна бояться.

— Императрица боится постоянно. Ей просто нельзя этого показывать. Я пыталась… заставить её отпустить тебя, но…

— Она не согласилась. — Солнышку всё это совсем не нравилось. В конечном итоге проще не чувствовать ничего.

— Хотела бы я, чтобы ты осталась, — сказала Алекс.

— Знаю. Но я не могу.

— Хотела бы я пойти с тобой.

— Знаю. Но ты не можешь.

Снова тишина.

— Кто же теперь будет меня спасать?

— Ну, если всё получится, то, наверное… спасать тебя больше не понадобится?

Алекс выразительно посмотрела на неё.

Солнышко поморщилась, глядя деревья:

— Тогда отец Диас.

— Этот дурак даже невидимым стать не может.

— Возможно, тебе придётся спасаться самой.

— Я боялась, что ты так и скажешь.

Налетел ветерок, тряхнул деревья и пронёсся между ними. Такое маленькое расстояние, но так далеко друг от друга.

— А если… — Алекс облизнула губы и зашептала: — они узнают… что я не настоящая…

— Теперь ты настоящая. Откуда бы ты ни взялась.

— Но я делала… я не хорошая…

— Не прошлые поступки делают тебя хорошей или плохой. А то, что ты сделаешь дальше.

Алекс тихонько фыркнула:

— Эльфийка даёт императрице уроки добродетели?

— Кто-то ведь должен, а твой священник ебал оборотня.

Алекс снова фыркнула, на этот раз в голос, и Солнышко порадовалась, что у неё получилось, но вскоре улыбка Алекс померкла.

— Могу ли я что-нибудь… дать тебе? — спросила она. — Ты заслуживаешь… чего-то.

Солнышко задумалась. Она могла бы попросить о последнем поцелуе. Казалось, Алекс этого и хотела. Но поцелуй — это начало чего-то. Дверь к чему-то ещё. Всё удовольствие в обещании того, что ждёт тебя на другой стороне. А когда знаешь, что поцелуй никуда не ведёт… чего он стоит? Всего лишь напоминание о том, чего у тебя нет. Начало истории, которая никогда не будет рассказана.

Солнышко отвела взгляд.

— Мне ничего не нужно.

— Может быть, ещё увидимся, — прошептала Алекс. Солнышко не хотела на неё смотреть. По голосу она догадалась, что та немного всплакнула, и не хотела этого видеть.

— Может быть. — Якоб всегда говорил: «Люди редко хотят знать всю правду», и Солнышко считала, что сейчас как раз такой случай. Она встала, похлопав себя сзади по штанам. — Может быть.

— Это несправедливо, — резко бросила Алекс, внезапно разозлившись. — Ты рисковала всем ради меня, снова и снова! А я не могу сделать то же самое ради тебя.

— Тогда сделай ради кого-то другого. — Солнышку эта мысль понравилась. Что она может сделать доброе дело для кого-то, тот сделает доброе дело для кого-то ещё, и однажды это вернётся к ней по большому кругу добра. Пока этого не произошло, но можно надеяться. — Сделай это ради всех остальных.

— Ради людей?

— А почему нет? Мне люди нравятся. — Солнышко глубоко вздохнула. — Хотела бы я быть одной из них.

Алекс уставилась на неё.

— Ты лучше всех, кого я встречала.

Во всяком случае, это было приятно. Возможно даже самое приятное из всего, что ей говорили. Не так уж много, но всё же.

— Смотри-ка, — сказала Алекс со слезами на глазах, но в то же время с улыбкой. — Ты всё-таки умеешь улыбаться.

Солнышко приложила пальцы к щекам. Их форма действительно казалась необычной.

— Хм, — пробормотала она. — Кто бы мог подумать?

Вигга лежала в своей клетке.

Её не затаскивали. Сама заползла. Зарылась в солому, больше похожая на крысу, чем на волчицу, и лежала в темноте, не двигалась, не говорила и не думала. Просто мясо, причём не хорошее.

Она вся была изрезана, искромсана и изжёвана. Рваные раны от гигантских зубов зашил какой-то идиот. Её мучили повязки, и она сорвала их. Потом мучили струпья, и она открыла раны, а другой идиот снова их зашил. А потом кардинал Жижка надела на неё железный ошейник и пригрозила содрать плетьми всю её татуированную шкуру, если Вигга снова сорвёт повязки. Так что она оставила их в покое.

Её когда-то пороли плетьми, и это было ужасно.

Ноге — пиздец. Может, заживёт. Или нет. Сейчас Вигга не могла стоять, и ей было всё равно. Она — животное и не заслуживает стоять. Она — животное, и заслужила только носить ошейник, ползать в грязи на брюхе и ссать в ту же солому, на которой лежала, и даже не откатывалась.

Батиста была Вигге другом, и волчица её убила. Убила её волчица, но кровь засохла под ногтями Вигги. Во рту Вигги всё ещё чувствовался вкус её мяса. Она скребла язык до крови, плевалась, рыдала, блевала, забивала рот соломой и снова плевалась, но этот вкус так и остался. И останется навсегда.

Вигга в жизни не видела более ужасного и более жалкого монстра, чем те остатки, выползающие из-под библиотеки. Но сама она была ещё ужасней и более жалкой, потому что притворялась человеком, а иногда на какое-то время ей даже удавалось обмануть саму себя.

Но она же дура ебанутая, и её легко обмануть.

Она не чиста. Она опасна. Так же нечиста и опасна, как и всё, чему Бог, боги или кто там наверху, позволяют жить в страданиях. Если там, наверху, вообще что-то есть.

Вигга уже сомневалась.

В темноте раздались голоса:

— Ей обязательно быть в клетке?

— Конечно, обязательно, отец Диас. Вы видели, что она такое.

— Волчица… это не она, ваше высокопреосвященство. Волчица… это… проклятие!

Презрительное фырканье.

— Не обманывайтесь, будто её можно исцелить. Ещё до укуса она была чудовищем. Викингом, которая сеяла ужас по берегам Европы, сжигала церкви и убивала монахов ради развлечения.

— Она заслуживает нашей жалости, а не ненависти…

— Она не заслуживает ни того ни другого. Не больше, чем собаки, охраняющие Небесный дворец. Её можно сделать оружием, чтобы поражать нечестивых и вселять праведный ужас во врагов Церкви. Вот почему ей позволяют жить, и только поэтому.

Язычники заковали её в клетку, морили голодом, мучили и использовали, чтобы убивать своих врагов. И теперь Вигга понимала — язычники и Спасённые ненавидели друг друга не потому, что были такими разными, а потому, что были так похожи.

— Ты спасла нас, — сказал Диас. Она услышала, как он подошёл и заговорил тише. — Ты спасла меня. — Она услышала, как он скользнул пальцами по прутьям. И ещё тише, почти шёпотом: — Во многих смыслах.

— Я рада, — буркнула она в солому. — Но я не могу спасти себя. — Вигга не повернулась. Не хотела его видеть. Жижка была права. Её нельзя исцелить, и она не заслуживает ни жалости, ни ненависти. Вигга чувствовала волчицу внутри, которая скулила, чтобы её выпустили. Которая никогда не спит. Никогда не довольна. И вечно, вечно скулит, чтобы её выпустили.

— Я не безопасна, — сказала она. — Я не чиста. — Она зарылась в солому и спрятала лицо. — И никогда не буду.

С некоторой осторожностью продвигаясь по сходням, Бальтазар поморщился в предвкушении какой-нибудь испепеляющей колкости. Довольно неловко спрыгнув на палубу, он поднял взгляд, ожидая увидеть эту раздражающую ухмылку, блеск золотого зуба за губами со шрамом…

Но, конечно же, ничего подобного не увидел, и никогда больше не увидит. Как часто он желал, чтобы её не было? Теперь её не стало, и её отсутствие казалось чудовищным. Он всё думал о том, что надо было сказать. Репетировал, что мог бы сделать. Выстраивал всё более невероятные сценарии. Он всегда представлял себе, как одержит над ней сокрушительную, окончательную победу. Или как они поймут, начнут уважать, восхищаться друг другом. Или… кто знает? Что-то, во всяком случае. Какая-то развязка. А теперь остался лишь дразнящий пролог, оборванный на полуслове, брошенный в процессе написания, которому никогда не видать окончания.

Бальтазару пришлось вытереть глаза, притворяясь, будто их надуло ветром. Надо было вырваться из этих разрушительных, малодушных, сентиментальных блужданий. Он же один из лучших некромантов Европы, Бога ради, мастер замогильных тайн! Почему одна-единственная смерть так сильно выбила его из колеи?

Он сжал кулаки и полной грудью вдохнул солёный воздух. В прошлом он всегда презирал море. Бальтазар всегда презирал любые внешние запахи, кроме дразнящих кладбищенских миазмов, но за последние месяцы его отношение к этому, как и ко многому другому, претерпело радикальную перемену.

Теперь он — перекованный человек, движимый новой целью! Бальтазар понял, что за долгие годы учёбы сам себя принизил. Ограничивал свой потенциал узкой завистью и жалкими амбициями. Но приговор к служению Папе — вот парадокс, достойный какого-нибудь античного философа — освободил его от добровольного заточения. Теперь он готов расти! Мир изобилует возможностями, и Бальтазар был полон решимости устремиться вперёд и воспользоваться ими!

Он подошёл к Якобу из Торна, который прислонился к поручню корабля с извечно страдальческим выражением на лице.

— Когда Её Святейшество поручит нам новое задание?

— Когда ей понадобятся наши таланты, — проворчал древний рыцарь. — Путь обратно в Святой Город займёт по меньшей мере две недели. Может, и три.

— Но не волнуйтесь! — кардинал Жижка следом за Бальтазаром поднялась по сходням на палубу, а двое дюжих слуг помогали ей с багажом. — Вы будете путешествовать с комфортом.

— В самом деле, ваше высокопреосвященство? — спросил Бальтазар.

— Лучшая каюта уже подготовлена.

— Правда? — он и представить себе не мог, что другие — а тем более сама глава Земной курии — так охотно вознаградят его за перемену взглядов. — Тогда, в духе сотрудничества, я хочу поделиться важной информацией! Прошу прощения, что… учитывая события… связанные с Батистой… — что-то попало ему в горло. Он ударил себя в грудь и упрямо продолжил. — До сих пор не выдавалось подходящего момента, но это открытие касается леди Севе́ры…

— А, та, которая ускользнула, — сказала Жижка.

— В самом деле, хотя изумительнее всего…

— Та, которую вы упустили, — сказала Жижка.

Бальтазар неловко откашлялся:

— Полагаю, вы захотите услышать…

— Тогда вам следует одеться подобающе, когда будете мне рассказывать.

Лицо Бальтазара вытянулось, когда старший из двух слуг — которых, как он теперь понял, правильнее было бы назвать тюремщиками — не без труда достал набор мощных железных кандалов с рунами, грубо выбитыми на чёрном металле браслетов. Руны сдерживания и контроля. Узы, призванные помешать колдунам использовать магию. Или магам, естественно.

— Руки, — проворчал мужчина.

Бальтазар изо всех сил постарался изобразить вялую улыбку:

— В этом нет необходимости.

— Но есть целесообразность, — сказала Жижка.

— Ваше высокопреосвященство, умоляю! Позвольте мне сказать кратко?

— А вы можете говорить кратко?

Бальтазар фальшиво хихикнул. Даже после всех недавних триумфов не получалось этого избежать, когда он нервничал:

— Ваше высокопреосвященство, я пришёл к глубокому осознанию. Можно сказать, к прозрению! Должен признаться, по пути из Святого Города я трижды пытался — и трижды безуспешно — освободиться от связывания Её Святейшества. В последний раз, у группы стоячих камней близ Никшича…

Якоб резко вздохнул, а Жижка ещё сильнее прищурилась, и Бальтазар понял, что призыв герцогини Ада может не очень понравиться высокопоставленному представителю духовенства.

— Ну, э-э… не будем углубляться… в конкретные детали доказательства, но я убеждён, что Папа Бенедикта — на самом деле второе пришествие Спасительницы!

Его признание не вызвало той радости, на которую он надеялся. Жижка глубоко вздохнула и, глядя на Якоба из Торна, приподняла бровь:

— Наш некромант обрёл веру?

— Вера тут ни при чём, ваше высокопреосвященство! Я человек разума, и разум привёл меня к этому выводу! Меня больше не нужно принуждать служить Её Святейшеству!

— Из-за того, что вы трижды пытались разорвать её связывание и трижды потерпели неудачу.

— Именно!

Якоб снова резко вдохнул.

— Ну, нет… не из-за этого. — В василисковом взгляде Жижки было что-то такое, отчего Бальтазару было очень сложно не сбиваться с мысли. Ему доводилось противостоять обнажённым мечам, которые казались менее пугающими. — Но потому что… я буду служить ей добровольно. Видите ли, я, возможно, всю свою жизнь искал предназначение. Миссию. Дело, к которому можно применить свои таланты! — он улыбнулся. Жижка — нет. Он пока не получил никаких доказательств, что она способна на это. — И какая же может быть цель выше, чем служить самой дочери Бога?

Глаза Жижки не сузились ни на йоту.

— Наконец-то, — сказала она, — мы нашли общий язык.

— Я так и знал! — ответил он, улыбаясь шире.

— Молодец. — Она махнула тюремщикам. — А теперь отведите его в клетку.

Бальтазар разинул рот. Тюремщик постарше протянул тяжёлые кандалы.

— Руки, — проворчал он.

— Ваше высокопреосвященство, умоляю! В клетке совершенно нет необходимости…

— Необходимость, целесообразность, удобство. — Жижка нетерпеливо отмахнулась от него, словно даже этого он не заслуживал. — Не в этом дело. В клетке — вам самое место.

С неумолимым скрежетом замков старший тюремщик защёлкнул браслет на запястье Бальтазара. Младший бесшумно шагнул вперёд, убедившись, что тот закрылся надёжно. Бальтазар уже ощущал его воздействие. Чувства внезапно притупились, как будто с магической точки зрения его голову погрузили под воду.

— Вы еретик, Бальтазар Шам Ивам Дракси, — сказала Жижка. — Небесный суд рассмотрел ваше дело и вынес приговор. Как призывателю демонов и манипулятору с мёртвыми.

— Категорически протестую против манипулятора…

— За совершённые вами преступления — преступления против самого Бога — не может быть искупления, кроме смерти и справедливого заключения в аду.

Другой браслет с лязгом защёлкнулся, и притупляющее действие усилилось.

— Я думал, Спасительница радуется раскаянью грешника… — пробормотал Бальтазар.

— Спасительница, может, и радуется, — сказала Жижка, отворачиваясь. — Но не она держит вас на поводке.

Бальтазар почти завопил от отчаяния, когда его с совершенно ненужной жестокостью швырнули на солому. За ним с грохотом закрылись ворота, повернулись ключи в нескольких замка́х, а потом захлопнулся люк, и трюм погрузился в почти полную темноту.

Не просто клетка, а угнетающе маленькая, выстланная грязной соломой, в глубине неосвещённого трюма.

— Будь они прокляты! — прорычал он, ударил кулаком по полу и тут же пожалел об этом, а затем вздрогнул, услышав, как что-то шевельнулось, и всмотрелся в густые тени. — Кто здесь?

— Только я, — донёсся еле слышный хрип барона Рикарда. Когда глаза привыкли к темноте, Бальтазар разглядел тусклый блеск пары древних глаз.

— И я. — В проблеске света показались бледные пальцы, нежно обхватившие прутья решётки напротив, часть бледного, покрытого струпьями костлявого лица и огромный глаз, обрамлённый синяком. Солнышко кивнула в сторону. — И Вигга.

— Уф, — раздался хрип. Почти всхлип.

Бальтазар не винил её за смерть Батисты. Вигга была беспомощна перед своей природой. Он винил продажных кардиналов, малолетнюю Папу и всю прогнившую Церковь! Которой он и отомстит!

— Обращаются, как со скотом, — прорычал он, облизывая ссадины на костяшках пальцев. — Даже хуже, чем со скотом. После всего, чем мы пожертвовали! Держат нас в темноте! В клетках!

— Куда же мне ещё идти? — тихо спросила Солнышко, а потом убрала пальцы от прутьев, отступила в тень и исчезла.

— Меня нужно держать в клетке, — услышал он бормотание Вигги. — Так лучше для всех.

— Как хотите, блядь! Но Бальтазар Шам Ивам Дракси не будет просто лежать и терпеть!

Где-то в темноте барон устало фыркнул:

— Пожалуйста, терпи стоя. Но ты вытерпишь, обещаю.

— Нет… — прошептал Бальтазар. Какой же настоящий практик раскроет самые сокровенные тайны?

Если повезёт, то истинная личность леди Севе́ры останется тайной, известной только ему.

— Нет… — он начал улыбаться. Связывание воздействовало на душу, а кто знал о ней больше, чем владычица тайны, которая перенесла свою душу в другое тело? — Я найду способ освободиться… — Если сможет передать ей сообщение, заручиться её помощью, то возможно, ей, настолько сильной колдунье, и магом с его… — Я разорву связывание.

Если ему придётся разрушить столпы творения, он найдёт способ. Бальтазар сдержал едкую отрыжку и так крепко стиснул прутья, что заныли костяшки пальцев.

— Клянусь!

Якоб так крепко стиснул кулаки на потёртом поручне, что заныли костяшки пальцев. Порой казалось, что если боль хоть на миг пропадала, то он причинял её себе сам. Он нахмурился, глядя на город. От мерцающей в вечернем свете точки Пламени святой Наталии в кильватере виднелся слабый отблеск.

— Неужели действительно нужно держать их в темноте? — проворчал он.

— Конечно. Ты забыл, кто они, Якоб. — Жижка взглянула на него. — Я начинаю подозревать, что тебе нужно очень многое напомнить.

— Могло быть и хуже. — Не про каждое дело за все эти годы можно было такое сказать. — Троя когда-то была надёжным оплотом против эльфов. Я видел это. И снова может стать, с правильным лидером.

— О, я полностью согласна, — Жижка скривила губы. — Вот почему я хотела поставить надёжного правителя. Предсказуемого правителя. Который положит конец великому расколу и воссоединит Церкви Востока и Запада. Император Михаил превосходно послужил бы нашим целям.

— Таких условий в связывании Её Святейшества не было, — пробурчал Якоб.

Жижка с отвращением прошипела:

— Для человека, давшего клятву честности, ты стал очень неискренним. А для человека, давшего клятву бедности, твоя заносчивость поразительна. Если бы не клятва воздержания, можно было бы подумать, что ты пьян. — Кардинал Жижка скривила рот и сплюнула в море. — Её Святейшество, которой, не будем забывать, всего, блядь, десять лет, просила тебя короновать Алексию. С этим я тебя поздравляю. С этим и ни с чем другим, потому как всё, случившееся после — твоя личная затея, которая свела на нет годы тщательного планирования. Знаешь, в чём твоя проблема, Якоб из Торна?

— Меня прокляла ведьма, и я не могу умереть?

— О-о, давай-ка поконкретнее. Тебя прокляла твоя возлюбленная, и поэтому ты не можешь умереть. — Кардинал Жижка подошла ближе, пристально глядя на него. — И вот в этом ключ к разгадке! Несмотря на все твои шрамы, на весь горький опыт, на весь мнимый цинизм, тебе до сих пор совершенно не хватает тринадцатой добродетели. Ты остаёшься неисправимым романтиком.

Искушение перекинуть главу Земной курии через поручень в бурлящее море было очень велико. В молодости Якоб, вероятно, так бы и поступил, и к чёрту последствия. Но за долгие годы он научился противостоять искушениям. Он не отпустил ноющие кулаки, сжимая поручень.

— Как всегда, прагматикам придётся чинить обломки, которые оставляют за собой идеалисты. — Жижка презрительно отвернулась. Обратно к Трое, уже исчезающей вдали. К прошлому. — Ты бы не хотел, чтобы я стала твоим врагом, Якоб из Торна.

— Конечно нет, ваше высокопреосвященство. — Якоб смиренно склонил голову, и поморщился от боли в шее, когда выпрямлялся. Затем он встретился с ней взглядом. И не отвёл глаз. Убедился, что не осталось недопонимания. — Но вы были бы не первой.

— Простите, что отвлекаю.

Брат Диас обернулся и увидел Алекс в дверях. Точнее, отец Диас обернулся и увидел императрицу Алексию. Видимо, ко всему этому ещё надо будет привыкнуть.

— Ничего. — Он махнул рукой в сторону витража. — Я просто… разговаривал со Спасительницей.

— Много она тут наговорила?

— Не больше обычного. Но она прекрасный слушатель.

— Это у вас общее. — Она замешкалась на пороге. — Можно войти?

— Конечно! — отец Диас встал, подняв руки, охватил взглядом часовню. Он уже провёл здесь гораздо больше времени, чем в своём предыдущем приходе в Небесном дворце, и тут ему нравилось намного больше. Пускай она и была скромной по размерам и убранству, зато отец Диас считал, что здесь гораздо ниже шансы быть изжаренным огненным шаром, высосанным досуха вампиром, или утонуть в гигантской чумной яме.

И, если уж на то пошло, шансы на совокупление с оборотнем здесь приближались к нулю. Он откашлялся, приглашая Алекс войти:

— В конце концов, это ваша часовня.

— Все постоянно так говорят, — сказала она, входя в дверь. — Мои покои. Мой дворец. Мой город. Когда растёшь ни с чем, трудно думать о чём-либо как о своём. Не говоря уже об империи.

— Это, несомненно, придёт. Вы всегда казались мне способной ученицей.

— У меня были хорошие учителя. — Она провела пальцем по подлокотнику одного из высоких стульев, приставленных к стене, и одобрительно кивнула. — Вы протёрли пыль.

— Чистая часовня — чистая душа, как всегда говорил мой настоятель. Сам-то он не часто прибирался. Судя по состоянию этого места, у меня сложилось впечатление, что ваша предшественница не уделяла много времени молитвам.

— Евдокия? Нет. Но, вероятно, больше, чем я. В конце концов, я выросла в Святом Городе. Там местные не ходят в церковь. Разве что стащить пожертвования.

— Что может быть благороднее, чем избавиться от посредников и напрямую передать деньги нуждающимся?

— Я всегда так и говорила, — Алекс усмехнулась на миг, но улыбка быстро исчезла. — Так… они уплыли?

— Я смотрел из вашего окна, как отходил их корабль. — Ещё одна белая полоса на тёмном море. — И даже уговорил Якоба передать письмо.

— Наконец-то вам удалось его отправить!

— Просто короткая записка матери. Рассказал ей, где я. Как всё обернулось.

— Что она подумает? Когда услышит, что вы — настоятель часовни императрицы?

Брат Диас задумался, а затем поднял брови:

— Знаете… я понял, что мне всё равно.

Алекс серьёзно посмотрела на витраж:

— Хотела бы я… чтобы мы могли сделать для них больше.

— Мы можем помолиться об их искуплении, — он понизил голос: — Возможно, пока молимся о своём.

— Значит, они ещё не потеряны?

— Я так не думаю. Даже если сами они считают, что потеряны. Кто без греха, в конце концов?

— Не я, это уж точно. — Алекс хмуро опустила глаза, а потом обхватила голову обеими руками. — Хули я знаю об управлении империей?

Брат Диас, наверное, осудил бы этот выбор слов, но отец Диас приберёг осуждение для действительно важных случаев.

— Вряд ли управление империей — работа императрицы, — сказал он.

— В чём же тогда её работа?

— Выбирать людей, которые будут управлять за неё. По моему скромному мнению, ваше великолепие уже сделали один превосходный выбор. — Отец Диас похлопал по бугорку на груди, где покоился флакон. — Я буду молиться святой Беатрисе, чтобы она и дальше направляла вашу руку.

— Удивительно, что вы по-прежнему молитесь ей. После всего, через что мы прошли.

— Больше, чем когда-либо! Она же помогала, не так ли? Сколько раз нам грозила смерть? И вот мы здесь, оба стоим на своих ногах, обоих закалили испытания, оба оказались в том месте, где можем сделать… что-то хорошее. Если вы не видите в этом божественную руку…

— Божественную? — Алекс скептически посмотрела на него. — Не святая Беатриса спасла нас в гостинице. А оборотень. Помните?

Отец Диас сглотнул, и его сердце вдруг мучительно ёкнуло.

— Этот случай нелегко забыть.

— И не святая Беатриса спасла нас в монастыре. Это сделал некромант.

Отец Диас подумал о чумной яме, и на пояснице выступил холодный пот.

— Этот момент тоже не выходит из памяти.

— Разве святая Беатриса нырнула в Пламя святой Наталии, чтобы спасти меня? Нет. Это был про́клятый рыцарь.

— Признаю…

— И разве святая Беатриса рисковала всем ради меня на снастях того корабля, и в раздираемой войной глуши, и в тайных ходах этого дворца? Нет. Это была… — её голос дрогнул, но через мгновение она взяла себя в руки. — Враг Божий, якобы.

Молчание тянулось, пока отец Диас обдумывал эти факты.

— Должен признать… богословие никогда не было моей сильной стороной. Честно говоря, я больше склонен к цифрам, но… возможно, оборотень, некромант, проклятый рыцарь и даже враг Божий… — это инструменты, которые выбрала святая Беатриса?

— Святая послала отряд дьяволов, чтобы сделать воровку императрицей?

— Ну, если свести всё к сути … — отец Диас задержал руку на флаконе. Затем отпустил и пожал плечами. — Похоже, так оно и есть.

День святой Табиты

Шёл четвёртый день месяца щедрости, и мать Беккерт сильно загодя ехала на аудиенцию к Её Святейшеству Папе.

— Да помилует Бог их души, — пробормотала она, осеняя себя кру́гом, когда карету обступила процессия стенающих флагеллантов, спины которых были залиты кровью, а лица — слезами восторга. Они бичевали себя под знаменем, гласившим просто: «Покайтесь». Не было нужды говорить, в чём именно призывали покаяться.

Ибо разве не все мы грешники?

Дверца кареты с грохотом распахнулась, и шум молитв, торговли и призывов к щедрости, и смрад благовоний, переполненной канализации и рыбного рынка мгновенно утроились. Внутрь залез молодой человек. Он был высоким, стройным, вызывающе одетым и — как стало ясно, когда он удивлённо посмотрел на неё — очень красивым.

Мать Беккерт не доверяла красивым людям. Они слишком привыкли, что им всё сходит с рук.

— Прошу прощения. — Он говорил с акцентом богача. Но, как ей показалось, этот акцент был у него не с детства. — Не думал, что придётся с кем-то делить карету.

— Вы же знаете Церковь, — сказала мать Беккерт. — Вечно экономят.

Он сел напротив неё, вытирая пот со лба, и карета с черепашьей скоростью — то есть с максимально возможной для Святого Города — покатилась дальше.

— Вы тоже направляетесь в Небесный дворец?

— Говорят, все туда направляются, — ответила мать Беккерт, — Знают они об этом или нет.

— Надеюсь, мы не опоздаем. Улицы кишат людьми!

— Толпы на день святой Табиты. Список её зарегистрированных чудес официально зачитывают со всех кафедр. — Мать Беккерт пожала плечами. — Но это же Святой Город. Каждый день — праздник как минимум одного святого, и все вечно опаздывают. Здесь все встречи переносят с учётом этого.

— Значит, вы знакомы с этим местом?

— В прошлом. — Она поморщилась, словно учуяла нехороший запах. В конце концов, это же Святой Город. Всегда можно учуять что-то нехорошее, особенно в разгар лета. — Оно мне разонравилось.

— А теперь снова понравилось?

— Ни в коем разе. — Она нахмурилась, глядя в окно на изнывающую толпу. — Кардиналы, — пробормотала она. — Так называемые Спасённые. Они превратили его в самое нечестивое место на земле Божьей.

Над городом разносился звон колоколов к полуденной молитве. Сначала раздалась пара бессвязных ударов у придорожных святилищ, которые переросли в нестройный перезвон, и каждая часовня, церковь и собор добавляли в него свой неистовый звук, яростно соревнуясь за возможность заманить паломников в свои двери, на скамьи и к тарелкам для пожертвований. Если бы кто-то построил гигантскую машину для обирания верующих, она именно так бы и выглядела.

Красивый молодой человек откашлялся и помахал воротником свободной рубашки.

— Жарко даже для этого времени года, — заметил он. Некоторым людям свойственна нервная потребность заполнить тишину.

Мать Беккерт большую часть своей жизни провела в молчании, и ещё больше — в экстремальных температурах. Неся слово Спасительницы в тёмные уголки мира за пределами земель, нанесённых на карты. В душные джунгли Афри́ка, в горы Норвегии, где никогда не тают снега, и даже в Новгород, где она купалась в ледяных водах реки, к изумлению местных жителей, и на их родном языке просила принести ещё льда. Жара очищала тело, холод обострял разум. Чем сильнее были неудобства для тела, тем чище становилась её вера.

— Я привыкла к суровой погоде, — сказала она.

— Да? И откуда же вы приехали?

— Из Англии.

— Сочувствую.

— Не вините их, они не знают лучшей жизни. А вы?

— Из Александрии.

— Вы не похожи на александрийца.

Он улыбнулся, демонстрируя серебряный зуб.

— Я — помесь. У меня нет двух прадедов из одной страны. Я отовсюду и ниоткуда.

— И чем занимается человек отовсюду и ниоткуда?

— Тем-сем, понемногу. — Он протянул руку, ногти на которой, казалось, были аккуратно подпилены. — Меня зовут Карузо.

Она посмотрела на его руку, затем на его улыбку. Несомненно, он считал себя весьма особенным. Как и большинство. Но она видела его суть. Большинство людей одинаковы, если снять внешние слои.

— Но, полагаю, есть и другие имена, — сказала она.

Он улыбнулся чуть шире.

— Когда нужно.

Она крепко сжала его руку.

— А я всегда мать Беккерт.

— Немка?

— Если вывернуть мои внутренности, там будет клеймо: «Сделано в Швабии».

— Как лучшие доспехи.

— Только прочнее.

— Надеюсь, ваши внутренности не выставят напоказ!

Мать Беккерт фыркнула и снова посмотрела в окно.

— Посмотрим.

Карета ползла по узкой площади, где было жарко, как в печи, тесно, как на скотобойне и грязно, как в отхожем месте. С одной стороны виднелся расписной загон для зарегистрированных нищих и липовый эшафот для публичных наказаний, на котором кучка детей сжигала соломенные чучела эльфов под одобрительные возгласы зевак. С другой стороны толпились проститутки — надували накрашенные губы и подставляли полуденному зною обгоревшие на солнце руки и ноги.

— Никогда бы не подумала, что такое возможно, — пробормотала она, — Но проституток здесь стало ещё больше.

— Не одобряете проституток? — спросил он с лёгкой улыбкой.

Возможно, он просто ошибся на её счёт. Но так же возможно, что он насмехался над ней. Сама мать Беккерт давно отказалась от тщеславия, но насмехаться над священницей — значит насмехаться над верой, а насмехаться над верой — значит насмехаться над Господом, и это уже нужно пресекать в зародыше. Она пристально посмотрела ему прямо в глаза, не моргая и не отводя взгляда.

Так же, как когда-то смотрела в глаза обвиняемым, словно уже увидела там правду и просто хотела её подтвердить.

— Моя мать была проституткой, — сказала она. — Очень хорошей, судя по всему. А ещё — очень хорошей матерью. Глупо судить о человеке только по его профессии. Как язвы у больного чумой, проститутки — это симптом, а не болезнь. Они всего лишь удовлетворяют желания. Меня же беспокоит масштаб этих желаний, этой болезни. Особенно здесь, в Святом Городе, среди развалин древней империи Карфагена, в тени тысяч церквей, под эхом благословенных колоколов, где все взоры должны быть обращены к небесам. — Она наклонилась к нему, не моргая и не отрывая от него взгляда. — Скажите, господин Карузо, какой единственный грех не может простить Спасительница?

Он немного заёрзал, что говорило о его стойкости. Многие уже гораздо раньше пробормотали бы извинения и закрыли бы рот до конца поездки.

— Ну, признаюсь, я не богослов…

— Тот, кто немного разбирается во всём, должен быть и немного богословом, не так ли? Спасительница может простить любой проступок, честно рассказанный на исповеди и искуплённый. А значит, нечестность — единственное преступление, которое не может быть прощено. — Она оскалилась, выплюнув следующее слово: — А лицемерие, господин Карузо, попытка притвориться кем-то лучше, благороднее, святее, чем ты есть на самом деле… это, безусловно, худшая из нечестностей. Именно это я не одобряю.

Дальше тянулось молчание, пока мать Беккерт не сочла, что насмешек больше не будет.

— Так скажите мне. Что приводит в Святой Город человека отовсюду и ниоткуда? — Хотя у неё уже имелись подозрения.

— Ох, что ж… — он вытащил и протянул письмо. Тонкая бумага, большая печать из алого воска с оттиском скрещённых ключей папского престола. — Меня вызвали. Её Святейшество.

— Возможно, у вас и назначен приём у Её Святейшества, — сказала мать Беккерт, — но встреча будет с кардиналом Жижкой.

— Главой Земной курии? — он удивлённо моргнул. Испугался и взбудоражился одновременно. Испугался и взбудоражился сильнее, чем если бы встреча была с самой Папой, что говорило о многом, и ни о чём хорошем. — В письме упоминается замена кого-то, но… не сказано, кого именно.

— Жижка всегда любила загадки.

— Вы знаете её высокопреосвященство?

— С детства. Мы делили келью в семинарии.

— Выходит, старые друзья?

Мать Беккерт усмехнулась. Она нечасто смеялась, но это было слишком.

— Мы с первой нашей встречи презирали друг друга. И восхищались друг другом. Потому что каждая из нас — противоположность другой. Но мы знаем: то, что есть у другой, нужно Церкви. Жижка — как море. Вечно голодная, вечно ненасытная. Всегда текучая, уступчивая, готовая приспособиться, и коварная, как прилив. Если принципы мешают, она создаст новые.

Карузо сглотнул. Возможно, его шокировало, что о самой могущественной женщине Европы отзываются так небрежно.

— Наверное, она политик…

— Это её благословение и проклятье.

— Но вы не такая?

Она снова пристально посмотрела ему в глаза. Так же, как когда-то смотрела на осуждённых, оглашая приговор.

— Я — скала, о которую разбивается вода. В этом моё благословение. — Она глубоко вздохнула. — И моё проклятие.

— Со временем… море точит скалу.

— О, я прекрасно осведомлена. Жижка послала и за мной. — Она вытащила письмо двумя пальцами и протянула. — На замену.

— На замену кому? — акцент Карузо слегка изменился от нетерпения. Неужели она уловила нотку чего-то грубоватого и немецкого?

— Она не сказала. Но я догадываюсь. Она хочет, чтобы я взяла мой старый приход. Часовню. В Небесном дворце.

Карузо нахмурился.

— Вряд ли в часовне найдётся применение моим талантам.

— Вы удивитесь. — Мать Беккерт глубоко вздохнула. Она отбросила и страх, и тщеславие, но всё ещё не решалась назвать её. Как будто можно избегать этого, если не произносить вслух, но, как только слово произнесено, всё становится неизбежным. — Это — Тринадцатая часовня, — тихо сказала она, уже зная его ответ.

— Разве в Небесном дворце не двенадцать часовен? Двенадцать часовен, по числу Двенадцати Добродетелей.

Мать Беккерт улыбнулась, поняв, что попала в точку, и откинулась назад, чувствуя тряску кареты.

— Господин Карузо, вы, возможно, знаете кое-что о том, и кое-что о сём. Но насчёт добродетелей… — она снова посмотрела на толпу за окном. На паломников. И на проституток. — Вам ещё многому предстоит научиться.