Дьяволы

Странные попутчики

Брат Диас на ободранных руках и коленях выполз из жестокой Адриатики, как святой Бруно, извергнутый акулой, смиренный и раскаявшийся.

Он с трудом, словно на гору, взбирался по пологому берегу. Его жалили брызги и толкали буруны, а соль безжалостно избороздила все проходы в горле. Содрогаясь, он поднялся на четвереньки и уставился на неровную полоску водорослей у кромки прибоя, рыгая и сплёвывая на волны, жадно катавшие гальку. Потом брат Диас осел на колени, обнажённый, если не считать флакона святой Беатрисы и всё ещё немного запачканного чернилами подрясника, шерсть которого от воды так растянулась, что он чувствовал себя младенцем в одежде взрослого. Измождённый, измученный, не верящий в происходящее, он поводил свинцовой головой на обмякшей шее, безмолвно осматривая окрестности.

Ничего многообещающего.

По обе стороны — лишь тянущиеся в туманную неизвестность серые просторы берега, который грызло серое море. Тут и там виднелись участки серого камня и полоски покрытых рябью луж, а в них тревожно отражались серые небеса. Впереди гальку сменяли дюны, поросшие чахлой травой и редкими корявыми деревцами, склонившимися в одну сторону, словно процессия престарелых монахов перед кардиналом.

Брат Диас почувствовал холодное покалывание на плечах. Начался дождь.

— Серьёзно? — вскричал он на небеса.

В ответ лишь сильный ветер донёс беспечные крики чаек.

Он несколько раз тяжело вздохнул. Всхлипнул, если уж в кои-то веки быть честным. Потом со стоном поднялся, сначала на одну ногу, а потом и на другую. Пошатываясь, обхватил себя руками и нетвёрдо развернулся к морю.

Господи, сколько же он проплыл?

На горизонте всё ещё догорала галера. Столп дыма поднимался в белое небо и акварельным пятном уплывал прочь. Брат Диас снова развернулся к берегу и нахмурился. Среди камней мелькнуло что-то бледное? Он заковылял вперёд, морщась от острых камешков, впивавшихся в подошвы, а потом прищурился от ветра…

Это была нога. Босая нога, татуированная полоской рун.

— Вигга! — и он нетвёрдо побежал. Недавний опыт должен был научить его, что от оборотней нужно бежать только прочь, но он, сам того не желая, бежал к ней, с каждым шагом разбрасывая гальку. Возможно, в тот миг всё что угодно казалось лучше, чем остаться одному на этом проклятом берегу.

Она лежала ничком в луже, одной ногой на покрытом ракушками камне. На лодыжке висел обрывок ткани, волосы раскинулись чёрным облаком.

— Вигга! — он плюхнулся в лужу рядом с ней и схватил за татуированное плечо, собираясь перевернуть её.

— Господи! — ну и тяжесть. И как она вообще плавала? Поначалу даже её лицо из воды не получалось вытащить. Пришлось упереться ногами, подхватить её под руку и за шею, и прижаться грудью к её спине. Липкая кожа шлёпнула, как поросята в луже, и это было похоже не столько на спасение, сколько на борьбу в грязи без победителя.

— Пре… — прохрипел он, напрягаясь изо всех сил, — святая… — простонал он, поднимая, — Беатриса… ох! — наконец Виггу удалось перекатить, и брат Диас шлёпнулся спиной на камни, задыхаясь от её веса и набившихся в рот мокрых, солёных волос.

— Вигга! — он, извиваясь, наполовину выбрался из-под неё, чувствуя, как ракушки царапают голую спину. — Просыпайся! — он извернулся, чтобы соскрести волосы с её лица. Её голова была закинута назад, а рот широко раскрыт. — Вигга! — он хлопал её по татуированной щеке, а его голос звучал всё выше и выше. — Не умирай!

— Хм. — Брата Диаса потрясла волна облегчения, когда она дёрнулась, хмыкнула и подняла исцарапанную руку, отмахиваясь от него. — Хм. — Её лицо скривилось, и она задрожала. — Хм! — и Вигга зарыдала, тяжёлые плечи сотрясались, крупные слёзы оставляли борозды на песке, прилипшем к её лицу.

Страх, стыд и отвращение, несомненно, присутствовали в сплаве эмоций, которые испытал в тот миг брат Диас. Ложью было бы сказать, что ему отчаянно не хотелось вырваться. Но, в конечном счёте, он остался на месте, неловко похлопывая Виггу по плечу. Всего лишь час назад он выкручивал из этого самого места стрелу, но каким-то образом единственным следом от неё остался лишь маленький звездообразный струп. Брат Диас совершенно неубедительно поагукал, как человек, никогда не бравший на руки младенца, которому дали его подержать.

Разве не первейший долг священника помогать страждущим? Разве не были милосердие и всепрощение Спасительницы безмерны, и разве не должны её последователи подражать ей? Разве проклятые и отверженные не нуждаются в сострадании? Поистине, нуждаются, и более прочих. Каким-то образом в тумане своего разочарования и тщеславия он упустил это из вида. Словно какой-то древний обитатель монастыря, для которого всё размыто, помимо страницы, которую он раскрашивает. И сейчас, в эту отчаянную минуту, он понял, что принося утешение, находишь утешение и сам.

А ещё, что она — единственный источник тепла на десять миль вокруг.

— Я пить хочу, — хныкнула Вигга, а потом надула пузырь из соплей.

— Ну, сама же знаешь, как бывает, — сказал брат Диас, лёжа на камне под усиливающимся дождём в промокшем насквозь подряснике с голым, плачущим оборотнем на руках. — Господь любит нас испытывать.

— Надо идти вдоль берега, — уговаривал он, щурясь на небо. Свет определённо мерк. — Остальных наверняка разбросало по этим пляжам. — Он заставил себя не добавлять: «По крайней мере, тех, кто выжил», а потом: «Если хоть кто-то выжил».

— Ты иди, — пробубнила Вигга, возясь с пуговицами на мокрой рубашке. — Оставь меня. — Каждая пуговица давалась ей всё сложнее. — Тебе будет лучше… без меня. — И она сдалась, беспомощно уронив руки, её губа задрожала, и она снова заплакала. — Я так хочу пить!

Брат Диас вздохнул от боли и, чтобы потереть виски, отпустил штаны, но они от этого сползли до задницы, и пришлось их снова подтягивать.

Они раздели выброшенные на берег трупы двоих утопших гребцов, и брат Диас при этом старался не смотреть на их лица. Пытался не думать, ждут ли их дома семьи. Новообретённое сострадание к союзникам уже принесло ему немало бед, а сострадание к врагам было для него непозволительной роскошью. Штаны гребца поменьше были ему слишком велики, мокрая ткань болталась, но всё равно умудрялась натирать. В то же время рубаха гребца покрупнее едва сходилась на груди Вигги, дешёвая ткань трещала по швам.

— Боже Всемогущий, — буркнул он, — ну и парочка.

Она взглянула на него.

— Людей! — поспешно сказал он. — Ты и я. — Изо всех сил стараясь глядеть на дюны, а не на её перегруженную рубаху. — Вот о чём я думал. Нам правда нужно идти вдоль берега…

— Ты иди. Пока я и тебя не убила. — Вигга скорбно погрузила пальцы в лужу на камне. — Я опасна. — Страдальчески поднесла их ко рту и жалобно облизнула. — Я не чиста. — Закинула голову назад, закрыла глаза, и со слезами на щеках завыла в плюющиеся небеса: — Она вся солёная!

— Да, — выдавил брат Диас через стиснутые зубы, — это же море. Почему мне приходится объяснять викингу, как устроен берег? Ведь Скандинавия — сплошное побережье!

Он сдавил переносицу. Если выходить из себя, лучше не станет. Так он мог добиться только одного: Вигга тоже выйдет из себя, а уж от этого точно лучше не станет. Кому-то надо быть спокойным, сильным и уверенным. Кому-то надо по-настоящему руководить. И неудивительно, что их миссия до сих пор терпела столь прискорбные поражения, раз лучше всех снаряжён для такой задачи оказался… он.

— Послушай. — Он сел на корточки возле Вигги, протянул руку, помедлил, и, наконец, неловко похлопал её по руке. Господи, какая же крепкая, всё равно, что хлопать тёплое дерево. — Я не смог бы тебя оставить, даже если бы хотел. Её Святейшество отдала тебя под мою ответственность, и… я тебе обязан, и… правда в том, что я совершенно растерян, и… эти штаны совсем не подходят, и… без тебя меня, скорее всего, убьют через десять шагов по песку. — Вигга громко шмыгнула носом и посмотрела на него мокрыми глазами. — Признаюсь, на званом обеде за тебя было бы стыдно, в паломничестве от тебя никакого толку, но впереди нас наверняка ждут сражения. А никто не поспорит… что в сражениях… — он надул щёки. — Ты великолепна.

Вигга в последний раз задумчиво шмыгнула носом. Когда она вытерла лицо, то выглядела немного самодовольно.

— «Великолепна» — хорошее слово.

— Действительно, хорошее. — Брат Диас тоже слегка улыбнулся. У него появилось ощущение, которое он лишь смутно помнил, с того времени, когда ещё не принял свои обеты. Неужели он… гордился собой? Он чуть сильнее сжал плечо Вигги. — Ну вот. Ты видела, как кто-нибудь из наших покидал корабли?

Она поморщилась, словно вспоминать для неё было мучительно.

— Помню кровь… Помню, как бежали гребцы… ещё кровь…

— Это совпадает, — брат Диас облизал губы, — с моими воспоминаниями…

— Постой. — Вигга хмуро посмотрела на него. — Ты выступил против волчицы?

— Ну… когда Якоб так сделал, в гостинице…

— Якоб не может умереть. А ты можешь.

— Я… — брат Диас медленно убрал руку от её плеча. — Остро это понимаю.

Вигга, прищурившись, посмотрела на него.

— А ты намного храбрее, чем я думала.

Настала его очередь самодовольно ухмыльнуться:

— Ох. Ну…

— И намного глупее.

— Ох. Ну…

— Не искушай волчицу, брат Диас. Никогда. Нельзя ей доверять. Нельзя с ней торговаться. — Вигга так сильно хлопнула рукой ему по плечу, что чуть не свалила на спину. — С этих пор буду держать эту сволочь в наморднике. Но прекращай уже ныть! — она так резко поднялась, что он едва не упал ничком. — Надо идти вдоль побережья. Остальных… — она поставила босую ногу на камень и сердито уставилась на юг, выпятив подбородок. — Скорее всего, разбросало по этим берегам.

— Слава Богу, что хоть ты здесь, — пробормотал брат Диас, лишь чуть-чуть ворчливо. — Думаешь, они ещё живы?

— По крайней мере, Алекс точно. — Вигга подняла запястье, на котором среди разных шрамов и татуировок едва заметно виднелась бурая полоска. — Связывание Папы Бенедикты. По-прежнему меня тянет.

— Отличные новости! — подпрыгнул брат Диас.

— Я знаю! Слава Богу, я здесь! То есть… может, она при смерти.

Брат Диас почувствовал то тошнотворное ощущение, которое немедленно приходит следом за любым облегчением.

— Точно.

— Она может истекать кровью от сотни ран, или ужасно обожжена, или в лапах… не знаю… гоблинов?

— Гоблинов? — встревожился брат Диас.

— Как скажешь. Но она жива! — и Вигга решительно зашагала к дюнам. — Пока что.

Не впервые

Алекс очнулась от пощёчины.

И, увы, не впервые.

Она попыталась выговорить «уф», но закашлялась солёной водой, перекатилась и снова закашлялась.

Лежала ничком, вцепившись в песок, и какое-то время просто дышала. Даже лёгкие болели.

— Уф, — наконец выговорила она. Таких усилий это явно не стоило.

— Так значит, ты жива.

Алекс умудрилась приподнять голову настолько, что немного разглядела окрестности. Песок, тянущийся к скалистому берегу. Всё лицо пульсировало. Казалось, каждая часть тела распухла вдвое. Кроме языка. Который казался втрое больше обычного размера.

— Гфе мы? — прохрипела она.

В поле зрения показалась Солнышко, белые волосы которой трепал ветер.

— На берегу.

Медленно, мучительно Алекс перекатилась на спину.

— На каком?

— На ближайшем. Выбирать-то особенно не из чего, с учётом обстоятельств. — Она призадумалась. — Мне не часто доводится выбирать.

— Обсфояфельфтф?

— Ну, знаешь, корабль тонет, ты тонешь, все тонут.

— Погоди… — Медленно, мучительно Алекс опёрлась на локти. От её ног по песку тянулись две борозды, исчезая там, где плескались самые высокие волны. — Как я сюда попала?

Солнышко пожала плечами.

— Я сильная пловчиха.

Медленно, мучительно Алекс села. Руки были покрыты царапинами. Одна мокрая штанина разорвана до колена. По груди будто кто-то врезал тараном. Но Алекс начала подозревать, что ещё не умерла.

— Все говоряф, фто эльфы ужафны.

— Слышала я такое.

— Но фсе эльфы, кофорых я фтречала, пофрясаюсие.

— А много ты встречала?

Медленно, мучительно Алекс повернулась на четвереньки, а потом перевела дыхание.

— Фолько фебя.

— Ой. Это… мило. — И Солнышко нахмурилась, словно комплиментам доверяла меньше, чем оскорблениям.

Алекс попыталась шмыгнуть носом, о чём сразу пожалела.

— Кажется, у меня нос сломан.

И, увы, не впервые.

Солнышко присела перед ней на корточки, приложила пальцы к её щекам — так нежно, что Алекс почти не почувствовала — и большими пальцами надавила на нос. Глядя в её большие, спокойные, заботливые глаза, Алекс тоже немного успокоилась.

Немного. Не очень сильно.

Она даже чуть расстроилась, когда Солнышко убрала руки и встала.

— Просто ударилась.

— Я врезалась им в мачту, — проворчала Алекс.

— Хочешь, чтобы был сломан? Могу принести камень.

— Не утруждайся, пожалуйста. Ты и так уже столько сделала. — Болезненно закряхтев, она поджала ногу под себя. — Меня могут повалить… — потом устало застонала, поднимаясь. — Но я всегда поднимусь … а-а-й! — и ей пришлось схватиться за руку Солнышка, поскольку её едва не сбил с ног порыв ветра. Продуваемый ветром песок, за ним голые дюны, за ними лесистые холмы — с чуть более высокой точки зрения ничто привлекательнее не стало. — Что теперь?

— Возьмём всё, что пригодится. — И Солнышко кивнула в сторону барахла на кромке прибоя.

— Воровать? — Алекс сделала вдох и выдохнула. — Это я могу.

Не сразу удалось распутать клубок верёвки на расколотом брусе и оттащить кусок подпалённого паруса, но под ним нашёлся инкрустированный сундук, от которого ладони бывшей воровки сразу зачесались. Замо́к оказался куда хуже отделки: несколько ударов веслом, и он открылся.

Алекс достала первую вещь и подняла. Красный мундир с эполетами, блестящей вышивкой и золочёными пуговицами в форме голов грифонов.

Солнышко с сомнением посмотрела на него.

— От этого мундира сильно воняет военным засранцем.

— Должно быть, одежда Константа. От него тоже сильно воняло военным засранцем. — Алекс принялась расстёгивать пуговицы. — Думаешь, он выжил?

— Он сражался с Якобом до смерти. Так что вряд ли. — Солнышко пожала плечами. — Якоб из тех людей, с кем не стоит сражаться до смерти. — Она немного помедлила. — Поскольку он не может умереть.

— Это хорошие новости, — сказала Алекс, засовывая руку в рукав.

— Ну, он может лежать под обломками на дне Адриатики. Или раздавлен в фарш. Или поджарен, как бекон. — Солнышко немного подумала. — Или всё вместе.

— Это уже не такие хорошие новости, — сказала Алекс, засовывая вторую руку.

Солнышко снова пожала плечами.

— Я научилась не переживать о том, чего не могу изменить.

— Никогда так не умела, — сказала Алекс, застёгивая пуговицы. — Чем меньше я могу изменить, тем сильнее переживаю.

— Выходит, ты постоянно обо всём переживаешь?

— До усрачки. Как я выгляжу?

Солнышко приподняла одну бровь.

— Как императрица Трои.

— Почти как моя обычная одежда. — Алекс подбоченилась, как генерал на картине. — В переулках Святого Города. — Мундир был ей слишком велик, но она постаралась выглядеть в нём естественно — лебедь, а не утка, как учил барон Рикард.

— Твой аромат военного засранца наверняка выделялся среди нищих, — сказала Солнышко.

Алекс вздёрнула подбородок к небу.

— Я выделяюсь в любой компании.

— А я исчезаю в любой компании, — буркнула Солнышко. — Как шёпот в урагане.

— На меня ты всегда производила впечатление, — сказала Алекс.

Солнышко нахмурилась.

— Тсс.

— Я просто…

— Цыц! Кто-то идёт.

Алекс почувствовал знакомое сосущее чувство в глубине живота, когда Солнышко схватила её за руку, и они побежали к дюнам. Ту самую смесь из «о, нет» ужаса, «только не снова» отчаяния и «почему я» ярости. То же она чувствовала, когда увидела, как галера выскользнула из укрытия и устремилась за ними — сколько месяцев назад?

Сегодня утром. Это случилось сегодня утром.

В огромном хлопающем мундире Алекс взбиралась на дюну, с каждым шагом съезжая почти настолько же, насколько поднималась, и, наконец, перевалилась через гребень, рухнув на живот и сплёвывая песок.

На бледном берегу двигались тёмные фигуры. Перед глазами всё слишком плыло, чтобы сосчитать их. Потом она увидела свои следы. Узор вмятин, ведущий прямо вверх по дюне, словно огромный палец указывал на её укрытие.

Она соскользнула ниже гребня, прижавшись к песку, и зажмурилась.

— А вдруг они помогут? — пробормотала она. Словно молитву. — Может, они хорошие, и у них есть, не знаю… плюшки? — она едва не добавила в конце «аминь».

— Лучше не ставить на это свою жизнь, — буркнула Солнышко, глядя через тонкую траву на гребне. — Я насчитала восьмерых. Хорошо вооружены. Плюшек не вижу, но у одного есть что-то… вроде пробкодёра.[2]

— Может, большой любитель вина?

— Для пробки эта штука слишком большая.

— Для чего тогда она? — отчаянно всхлипнула Алекс.

— Мне кажется… лучше не знать. — Солнышко немного пригнулась, положив руку Алекс на плечо. — Они роются в сундуке.

— Может, за ним и пришли, — прошептала Алекс. — Может, они тоже военные засранцы. — До неё на ветру донеслись тихие голоса. — Что они говорят?

— Говорят, что Датчанин близко. Кажется, их это беспокоит.

— Кто такой Датчанин? О Боже. Кто может беспокоить человека с гигантским пробкодёром?

Солнышко не стала отвечать.

— Они оставили всё на берегу, — прошептала она, прищурившись. — Ищут что-то ещё.

Алекс сглотнула. Не хотела говорить ни слова, но не сдержалась:

— Меня?

— Кажется, пора двигать, — шепнула Солнышко, соскальзывая на животе по склону дюны.

— О Боже, — прошептала Алекс, соскальзывая следом. — Они увидели следы?

— Продемонстрировали к ним некий интерес. — Солнышко подхватила Алекс за руку и потащила вверх. — А теперь бежим!

И Алекс побежала.

И, увы, далеко не впервые.

Склонны к беспорядкам

— Толкай, чёрт возьми!

— А чем именно, по-твоему, я занимался все последние изматывающие часы? — прорычал Бальтазар сквозь стучащие зубы. — Безвольно болтался?

— Я бы сказала… — Батиста прищурилась, оттого что сбоку по голове ей шлёпнула волна, залепив лицо мокрыми волосами. Она сдула их, яростно фыркнув. — Вяло. А теперь толкай!

Бальтазар издал звук глубочайшего дискомфорта и с удвоенными усилиями погрёб к берегу. Если честно, термин «берег» был слишком лестным для этого нагромождения острых камней, окружавших пенный залив, где волны усиливались и бились о камни, вздымая фонтаны брызг высотой с дом, смывая их с Батистой обратно в пучину при малейшем продвижении плота. Если честно, термин «плот» был слишком лестным, поскольку его сделали из трёх огромных вёсел поражённой галеры, связав ремнём Бальтазара с одного конца, и ремнём Батисты с другого.

— Толкай, говорю!

— Я и так толкаю! — прорычал он, отчего тут же нахлебался солёной воды и чуть не задохнулся. С тех пор, как они заплыли в этот проклятый залив, воды он вдохнул больше, чем воздуха. Получится иронично, если после долгих часов борьбы с ледяной Адриатикой они просто утонут в двух шагах от берега.

Последнее отчаянное усилие позволило Батисте зацепиться за торчащий выступ и подняться на камни.

— Вылезай! — прошипела она, и скривилась от напряжения, стараясь удержать плот.

— А ты думаешь… я пытаюсь… остаться?

Волна швырнула Бальтазара об камень, и когда она отхлынула, твёрдости духа ему хватило лишь на то, чтобы цепляться кончиками пальцев. Скалы были скользкими от водорослей и покрыты бритвенно-острыми ракушками. Он скрёб по ним босыми ногами, соскальзывая, срываясь и отчаянно пытаясь найти опору.

— Ах… Боже… нет… да!

Большим пальцем ноги он упёрся в крепкую ракушку, дрожа от напряжения, продвинулся вверх и, наконец, задыхаясь, перекатился на спину, как рыба на берегу, содрогаясь и трясясь, весь избитый и окровавленный от такого испытания. И лишь колоссальным усилием воли он смог удержаться от слёз изнеможения.

— Спасибо большое за помощь! — провизжал он, усевшись.

— Ты вроде и сам справлялся, — отрезала она, вытаскивая плот на скалы.

— Как трогательно, что ты скорее спасёшь свои вёсла — и, заметь, без лодки, на которой могла бы ими грести, — чем поможешь человеку, который только что спас тебе жизнь!

— Ну, мне нравится этот пояс, — проворчала она, расстёгивая пряжку. — А насчёт спасения жизней, могу поклясться, что спасла твою по меньшей мере дважды. Знаешь, благодарность ничего не стоит.

— Благодарность? — ахнул Бальтазар. Пускай она насквозь промокла и босая, но по крайней мере вылезла из воды одетой от шеи до щиколоток. Бальтазар же стащил свои штаны, чтобы свободнее двигаться в море, и теперь ветер давал ему внушительный повод пожалеть о сделанном выборе. — Даже и не думал, что мне в принципе может быть холоднее, чем было в море. Теперь же я осознал свою ошибку!

— Вряд ли она у тебя первая, ведь ты решил спрятаться в трюме тонущего корабля. — И она зыркнула на него, выжимая волосы, которые немедленно встопорщились непослушными кудрями. — Если не нравится, ныряй обратно.

— Благодарность? — прошипел Бальтазар, махнув рукой в сторону мрачного побережья, холодного моря, дождливого неба. Ему едва хватало сил говорить, но это его не остановило. — За то, что нас выбросило Бог знает где на бесплодный берег Далмации?

— Ты ведь жив? — рявкнула она, явно подразумевая, что он жив только благодаря её долготерпению.

— Она говорит, «благодарность»! Да нельзя и надеяться встретить более сдержанного человека, чем я…

Она упёрла руки в бока, выгнулась и крикнула в небо:

— Ха!

— …но, полагаю, стоит предупредить тебя, что даже у моего терпения есть предел. — Он пошёл к вёслам, яростно размахивая руками. — У меня есть ремень, — он сорвал эту мокрую штуку и потряс перед её лицом, — но нет штанов! Что мне теперь делать, позволь спросить, с ремнём и без…

— Затяни им свою ебучую пасть! — заорала Батиста, а потом схватилась за голову. — Я самая спокойная женщина Европы…

Бальтазар упёр руки в бока, выгнулся и крикнул в небо:

— Ха!

— …вела дела с ведьмами, ладила с пиратами, сотрудничала с троллями, — она по очереди выставляла пальцы перед его лицом, — с занудами-кардиналами, засранцами-дворянами, и даже с тем чёртовым гнилым призраком в генуэзской канализации…

— Как жаль, что я пропустил такое приключение.

— …я ещё не встречала ебучего мага, который бы мне понравился, но всегда умудрялась нормально работать с этими гадами, но Богом клянусь… чего? — рявкнула она, подозрительно нахмурившись.

Он заулыбался.

— Я невольно заметил, что ты причислила меня к магам.

Она закрыла лицо руками.

— Надо было уходить после Барселоны.

— Ты начинаешь лучше ко мне относиться! Это лишь вопрос времени, когда ты станешь уважать меня, как и подобает относиться к одному из самых выдающихся магических умов Европы!

Батиста сердито опустила взгляд.

— Спасительница… лучше бы ты утонул.

— Уже вскоре ты будешь хвастаться, что на короткое время я был твоим другом и коллегой.

Батиста поморщилась, глядя на небо.

— Спасительница, лучше бы я утонула.

— В своё время мы… ургх. — Бальтазар согнулся пополам от приступа тошноты, и в рот хлынула слюна. — Чувствую себя немного… ургх.

— Это связывание. — Батиста посмотрела на берег. — Видимо, принцесса Алексия выжила.

Бальтазару пришлось согнуться от очередного спазма.

— Вести одна другой лучше.

— Придётся отыскать её.

— И как же именно ты предлагаешь нам это сделать? Выжившие могут быть разбросаны на полсотни миль по берегу! Угрх. — Он снова согнулся пополам от ещё более неприятного приступа, слюна хлынула в рот, и закружилась голова. — Потребуется чудо, чтобы её выследить.

Батиста нагнулась и прорычала ему прямо на ухо:

— Вот бы со мной был один из самых охуенных магических умов Европы!

— Прорицание — далеко не самая сильная моя сторона… — страдая от холода, тошноты, отчаяния, Бальтазар изо всех сил пытался вспомнить, какая сторона у него самая сильная. Пытался перестать блуждать во мраке страданий и, несмотря на враждебные обстоятельства, невыполнимую задачу, полное отсутствие ресурсов, поддержки и даже штанов, всё равно отыскать решение. — Но… возможно… мне удалось бы разработать ритуал… при наличии доступа к подходящему месту слияния энергетических каналов…

— К чему?

— На языке профанов, к кругу камней.

— Друиды? — Батисте такая идея явно не понравилась. — Эти гады слишком высокого о себе мнения.

— Поверь мне, я далеко не энтузиаст жизни во мху, но так надо. — Он вздохнул, выпрямился и содрогнулся, сглотнув последний накат желчи и солёной воды. Как только план действий стал вести к возведению принцессы Алексии на престол Трои, связывание ослабило неприятную хватку на его пищеварительном тракте. — Если я правильно помню, старый круг есть под Никшичем.

— Ладно, — мрачно кивнула Батиста. — Идём на восток. Определяемся с направлением. Ищем припасы. — Она глянула на него. — Может, найдём тебе штаны.

— Наконец-то ты принимаешь во внимание мои нужды.

— Я не могу больше смотреть на эти прутики, которые ты смеешь называть ногами.

— Мне говорили, что у меня весьма изящные икры.

— Ты явно знаком с возмутительными лжецами.

— И прямо сейчас я в компании с самой вопиющей из них. — Бальтазар закинул ремень за плечо, разглядывая лес впереди. — Надо быть осторожными. Здешние земли склонны к беспорядкам.

— Ну, мы заслужили немного удачи. — Батиста уже пробиралась по берегу. — Может, мы попали сюда в мирное время.

— Чёрт возьми, — сказал Бальтазар.

В долине случилась бойня.

Трупы людей и лошадей усеивали склоны и забили ручей, вившийся по болотистой низине. Бальтазар на первый взгляд насчитал несколько сотен, а по части подсчёта трупов он мог похвастаться немалым опытом. Ближайшая деревенька была сожжена дотла, и от неё остались только обугленные брёвна, да покосившиеся дымоходы. В воздухе наверху собрался поистине легион пернатых падальщиков, а на земле внизу — несколько дюжин их собратьев из людского племени, и все жаждали насладиться этим нежданным изобилием.

Он покосился на Батисту, также разглядывавшую эти явные последствия недавней крупной битвы.

— Говоришь, мирное время?

— Я сказала, мы заслужили немного удачи. Не говорила, что нам она улыбнётся. — И она зашагала вниз, а её подсохшие волосы превратились в неуправляемое облако и яростно развевались вокруг головы.

— Тут явно идёт война, — пробормотал Бальтазар, спеша догнать её.

— И как ты догадался?

Он глубоко вздохнул.

— Кто, по-нашему, тут сражается?

— Сербы?

Он вздохнул ещё глубже.

— Находясь в Сербии, разумно сделать такое предположение. Но какие именно, кто против кого?

Батиста остановилась, наклонившись над трупом.

— С кем вы сражались? — спросила она и направила ухо вниз. Труп не ответил. — От него ничего не добьёшься, — сказала она и пошла дальше.

— Цель твоей жизни — бесить и раздражать меня? — проворчал Бальтазар.

— Всего лишь хобби. — Батиста свернула с тропы и шла между трупами, густо разбросанными на истоптанной траве. — Найди себе одежду, сапоги и всё, что пригодится.

— С мертвецов? — спросил Бальтазар.

— Вряд ли они будут против. — Она небрежно перевернула тело, как бондарь пустую бочку, и принялась обшаривать карманы проворными пальцами. — Я-то думала, ты последний человек, которого может отпугнуть труп.

— Мой интерес к мёртвым заключается в постижении самой тайны мироздания, а не в том, чтобы добыть немного мелочи! — но Батиста притворилась, что не слушает. Бальтазар тяжело вздохнул, подсунул руки под труп приблизительно нужного размера и осторожно перевернул. Юный офицер, липкий от утренней росы, симпатичное лицо немного портила зияющая рана от топора в черепе. Бальтазар присел на корточки и принялся расшнуровывать ботинок.

— Чёрт… — узлы были завязаны исключительно крепко. И неудивительно, наверное. Бальтазар завязывал бы свои шнурки тщательно, если бы пришлось бросаться в бой. Чего он, конечно, никогда бы не сделал, нашли дурака. — Чёрт… — его пальцы совершенно онемели. И тоже неудивительно, ведь его весь день кидало по океану, и те немногие предметы одежды, что ему удалось сохранить, до сих пор были мокрыми от холодной солёной воды. — Чёрт…

— Ну?

Над ним стояла Батиста, уперев руки в бока. Она раздобыла пару блестящих кавалеристских ботфорт с латунными шпорами и экстравагантный военный мундир, совсем немного заляпанный кровью от дырки над грудью, под которой из-под пурпурного пояса торчали рукояти четырёх разномастных кинжалов. Помимо нескольких мокрых локонов — которые она скорее всего оставила специально — она умудрилась спрятать свои вечно непослушные волосы под егерской шляпой с потрёпанным пером.

Бальтазар изумлённо уставился на неё. Как бы сильно ему не хотелось, но невозможно было отрицать, что она опять выглядела потрясающе.

— Как тебе это удалось? Я с него ещё даже ботинки не снял!

Она приспустила пояс на бёдра, придавая себе залихвацкий вид.

— Я некоторое время занималась мародёрством.

— Как это невероятно неудивительно, — пробормотал он, отчётливо осознавая, как нелепо он, должно быть, выглядит в этот момент по сравнению с ней, сердито теребя узлы на втором ботинке, а затем ругаясь из-за подвёрнутого ногтя.

— Во время локальных беспорядков в Пруссии. — Батиста закатала расшитые манжеты. — На самом деле это больше искусство, чем наука. Нужно просто… — она прищурилась и потёрла указательные пальцы о большие, — чутьё на хорошие вещи. — Она надела на средний палец огромный мужской перстень с печаткой. — Что скажешь?

— Скажу, что ты готова запечатывать очень важные письма.

— И не впервые. На самом деле раньше я топила сургуч для герцога Аквитании.

— Потрясающе, — выдавил он через сжатые зубы, ещё сильнее дёргая шнурок.

— Он подписывал по сотне за раз, — сказала она, наклонившись над трупом. — В основном административную чепуху. Пару любовных писем. Уходило много сургуча. — Она схватилась за штанины. — После такого дня к пальцам что-то да прилипнет, точно говорю.

— Не сомневаюсь, что для тебя это обыденность.

— Недолго я там проработала. — Батиста умело дёрнула и разом стащила штаны. — Герцог любил распускать руки.

— Насколько я понимаю, герцоги часто… ай! — узлы, наконец, поддались, и Бальтазару удалось стащить второй ботинок с ноги мёртвого владельца.

Батиста бросила ему штаны.

— Должны тебе подойти.

Чтобы влезть в них, ему пришлось сесть на влажную траву. В районе бёдер штаны оказались неприятно липкими. Потом начал натягивать ботинки.

— Чёрт… блин… проклятые хреновины слишком малы! — он швырнул ботинок, который покатился по траве и остановился у ног стервятника из числа людей: особо уродливого представителя и без того некрасивой профессии, щеголявшего небывалым урожаем бородавок на лице. Он воинственно перевёл взгляд с ботинка на Бальтазара.

Бальтазар сердито зыркнул в ответ, направляясь босиком к очередному трупу, и присел рядом с ним на корточки.

— Обычно я рад нежданным гостям, но грабить трупы — всё равно, что справлять нужду, лучше заниматься этим без зрителей.

Бородавчатый недоумённо покосился.

— Всё это наше, — буркнул он.

— Впечатляюще. — Бальтазар окинул взглядом долину. — Вы их всех убили?

— Нет, но… — коллекционер бородавок скрестил руки, становясь всё более и более воинственным. — Мы их нашли.

— Это поле битвы. Нельзя заявить права на него, как на золотую жилу. Мы здесь не подчиняемся горному праву. Батиста, не могла бы ты объяснить этому джентльмену?

— Он с тобой? — прорычал мужчина, у которого имелись даже бородавки на бородавках.

Батиста изобразила на лице выражение полной невинности. Неплохое достижение для женщины, только что одевшейся в наряды мертвеца.

— Впервые его вижу, — сказала она.

Бальтазар стиснул зубы.

— Благодарю за твою неустрашимую поддержку.

Собралось уже, наверное, полдюжины мародёров, и пара размахивала оружием, украденным у павших. Женщина с намотанной на голову старой тряпкой указала на Бальтазара коротким мечом.

— Кем, блядь, этот ублюдок себя возомнил?

— Ага. — Мужик скривил губу, и бородавки вокруг его рта исполнили замысловатый танец. — Кем, блядь, ты себя возомнил, ублюдок?

Бальтазар нахмурился. Возможно, надев, наконец-то, штаны — пускай и с мертвеца — он восстановил какую-то часть своей прежней уверенности. Может быть, многочисленные колкости Батисты наконец-то истощили его потрёпанное терпение. Или, вероятно, он просто он вытерпел слишком много унижений, и невозможно было перенести презрение от таких презренных отбросов. В его груди закипела холодная ярость, а в траве вокруг его ног отзывчиво задёргались мертвецы.

— Кем я… — Бальтазар медленно поднялся, и грабители попятились в предсказуемом ужасе, когда примерно два десятка трупов дёрнулись, зашатались и встали вместе с ним. Все, кроме одного несчастного солдата, который потерял ногу, поэтому теперь всё падал и падал, — … возомнил себя?

Клинок выпал из обмякших пальцев женщины, когда к ней повернулся молодой офицер — из его носа пузырилась жидкость, лёгкие, рефлекторно сокращаясь, издавали булькающие звуки, словно проколотые ме́хи, а из зияющей раны в черепе свисала полоска мозгов.

— Меня зовут Бальтазар Шам Ивам Дракси. — Каждый слог он произносил с уничтожающей точностью. — И, да будет вам известно, я балансирую у смертельной пропасти на самом пределе своего терпения. А теперь… — он шагнул к ошеломлённому коллекционеру бородавок, так близко, что их ноги почти соприкасались. Судя по беглому взгляду, их ступни были сравнимых размеров. — Кажется, на тебе мои сапоги.

Укушен монахом

— Сюда, — сказала Вигга, шагая по дюнам и наслаждаясь тем, как песочная трава и травянистый песок ощущались между пальцами ног. Она всегда лучше всего себя чувствовала возле воды. Пляжи, бухты, гавани и причалы. Вся эта извилистая кайма мира, где земля и море встречаются, сражаются, трахаются и перемалывают друг друга в новые формы, как несовместимые любовники в бесконечном бурном романе, от которого никто не может сбежать.

На самом деле мысль о такой любви немного щекотала внутри.

Вигга смутно припоминала, как из-за чего-то расстроилась, но вряд ли стоило копаться во всём этом ужасном бардаке памяти, только чтобы расстроиться снова. Всякий раз, как она принималась искать что-то в своей голове, никогда не находила то, что хотела. Как нырять за устрицами в навозную кучу. Лучше отпустить.

— Как скорлупу, — пробормотала она.

— Скорлупу? — спросил брат Диас.

Вигга ухмыльнулась ему.

— Именно! — он шагал нормально, широко, когда в полной мере пользовался ногами, а не нагружал себя своими молитвами, сомнениями, святыми или чем там ещё. — И кто бы мог подумать при первой встрече в той гостинице, что мы достигнем такого взаимопонимания?

Брат Диас надул щёки.

— Жизнь полна сюрпризов.

— Ты выглядишь иначе, — сказала она. — Без своего монашеского мешка.

— Он называется «ряса».

— Без неё ты выглядишь потрясающе. Ха! Потрясающе — понял?

— Да, — сказал он, — потрясающе понял.

— Но ты не смеёшься.

— Не так уж много шуток про монашескую жизнь, которые монах не слышал бы тысячу раз. — Он задумчиво вздохнул. — В монастыре полно времени, чтобы их придумывать.

— Ну, как бы она ни называлась, без неё ты выглядишь иначе, — сказала Вигга. — Более… — она попыталась подобрать слово, но отвлеклась на то, как с каждым шагом его влажная рубашка то прилипала, то отлипала от бока. Сквозь неё Вигга видела форму рёбер — вот они исчезли, и снова появились, потом исчезли, словно подмигивая. Хорошие рёбра, вот они, исчезли, вернулись…

Она поняла, что он на неё смотрит.

— Более?

— Именно! Как будто на вас надевают мешки, чтобы вы выглядели плохо.

— Думаю, для этого они и предназначены. Уже довольно долго… я не носил ничего, кроме мешка. Я вообще никогда не хотел быть монахом.

— И кто бы мог подумать при первой встрече в той гостинице, что у нас так много общего, — сказала Вигга. — Я вообще никогда не хотела быть оборотнем.

— И как же это случилось?

— Как обычно. Укусил оборотень. — Она расстегнула пару верхних пуговиц рубахи (которые, по правде говоря, и сами расстёгивались), и показала ему плечо, и кольцо шрамов, опоясанных кольцами рун. — До сих пор иногда побаливает. Когда луна полная.

— Так значит, это правда? — спросил брат Диас, разглядывая шрамы. Возможно ей почудилось, но она могла поклясться, что его взгляд немного сместился от укуса. — То, что говорят об оборотнях и луне?

Вигга остановилась, закрыв глаза. Одно лишь слово. Лууунаааа. Она увидела её под веками, такую круглую, набухшую, висящую в черноте, с мягким, страстным, серебристым свечением, как спелый фрукт на небе, который вот-вот лопнет от сладкого сока. И Вигга издала тихий звук, не совсем вой, а что-то вроде скулящего воркования, и задрожала всем телом от волос до пальцев ног.

— О-о, это правда, — шепнула она.

— Ясно, — сказал брат Диас и прокашлялся.

— А ты? — спросила она, снова зашагав и застёгивая непослушные пуговицы.

— Для меня это… просто луна.

— Нет, я о том, как ты стал монахом?

— Как обычно. Укусил монах.

Она покосилась на него.

— Правда?

— Нет. Не правда.

— Ха! А-ха-ха! И кто бы мог подумать при первой встрече в той гостинице, что ты окажешься таким шутником! — и она весело ударила его по руке, что ему вроде бы не очень-то понравилось. Вигга так и не усвоила урок, что бить людей не всегда хорошо. Мысленно пообещала себе запомнить это, но тут же забыла и снова его ударила.

— Я приял обеты, — сказал он, потирая руку. — Сам решил принять.

— Увидел свет, да?

Брат Диас пнул травянистый песок.

— Что-то вроде того.

— Хотела бы я увидеть свет, — сказала Вигга. — Люди всё стараются показать его мне, но нельзя ведь просто по своему желанию его увидеть? И я всё смотрю и думаю: если однажды проснёшься и увидишь свет, то кто поручится, что на следующий день не увидишь другой?

— Ну… что-то либо правда, либо нет, — сказал брат Диас, но озадаченно нахмурился. — Не всё же зависит от того, кого спрашиваешь… не так ли?

— Немного зависит. Например, даже Спасённые на Западе и Спасённые на Востоке сейчас в спазме, или как его там.

— В схизме.

— Вот-вот. Что это, кстати?

— Великий раскол и разногласие между двумя ветвями церкви! По поводу тройственной природы Бога, точной формулировки Символа веры, и того, что надо считать священным знаком — круг или колесо. А ещё, должны ли священники быть женщинами по образу Спасительницы или мужчинами по образу её Отца. И, конечно, особо ожесточённые споры идут по поводу расчёта даты Пасхи… — он говорил так, словно и сам немного запутался, а ведь был монахом. — Нет смысла слишком глубоко вникать в детали…

— Слава Богу.

— … но Папа отлучила Патриарха, а потом Патриарх отлучил Папу… или наоборот…

— Неважно. Главное, что два гласа Божьих на земле орут друг на друга. — Она подняла два пальца и продолжила считать. — А ещё есть последователи Пяти Уроков и Скептики. А потом, культы разных святых, или всяких ангелов, и все виды язычников, друидов, шаманов, духопоклонников и демонопоклонников, и это мы ещё не дошли до эльфов с их тёмными, голодными, многоликими уёбками, которым они поклоняются. — В какой-то момент пальцы закончились, так что она просто вскинула руки. — Все так уверены, будто знают истину, но у каждого истина своя, не так ли? Ну ладно, я-то дура ебанутая, что я понимаю? Если ты увидел свет, то я за тебя рада, в мире достаточно темно и без…

— Я стал монахом не потому, что увидел свет! — рявкнул брат Диас, и как раз вовремя, поскольку Вигга уже совсем забыла, с чего начался этот разговор. — Я совершил… ошибку.

— Ты стал монахом по ошибке? Я бы на твоём месте сперва спросила, что это за мешок, прежде чем…

— Нет! Я совершил ошибку, и поэтому мне пришлось стать монахом.

Вигга почувствовала слабый проблеск интереса.

— Ты убил кого-то, брат Диас?

— Нет!

— Не мне судить. Я и сама убила несколько человек.

— Ты прямо на моих глазах убила по меньшей мере три дюжины! А я не убивал никого!

— Что ты украл? Подсвечники? Или пирог? Или это был… погоди-ка, угадаю…

— Ты просто собираешься перечислить всё?

Вигга пожала плечами.

— У нас полно времени.

Брат Диас прикрыл глаза.

— Я ничего не крал.

— Может, бекон? — упоминание пирога увело её мысли к еде.

— Нет.

— Сыр? — с надеждой спросила она. — Горох?

— От меня забеременела девушка! — крикнул брат Диас. Потом сделал глубокий вдох и сказал гораздо тише: — Ну вот. Такова страшная правда. Зачем её здесь скрывать? — он закинул голову назад и взревел в небеса: — От меня забеременела девушка! — ветер тут же унёс этот крик. — Не та девушка, — уныло добавил он. — Самая неподходящая из всех возможных.

— Брат Диас, — прошептала Вигга, — ты скрываешь похотливое прошлое?

— Нет. — Он посмотрел на неё. — Я говорю о нём прямо тебе в лицо. В юности я вёл себя безрассудно, и от меня забеременела не та девушка. Моя мать сказала, что единственный выход — это монашеские обеты. Для моего искупления. Для моей защиты. Чтобы избавить семью от позора.

— Хм. — У Вигги до сих пор в ухе хлюпала вода, так что она сунула в него палец и поводила им. — Я слегка разочарована.

— И кто бы мог подумать, — буркнул брат Диас, — при первой встрече в той гостинице, что у тебя окажется так много общего с моей матерью.

— Не тобой, а твоим преступлением. — Вигга наклоняла голову то в одну сторону, то в другую, но вода по-прежнему хлюпала. — В смысле, я, как оборотень, слышала… и видела… и, ну, сама творила… дьявольские мерзости. — Вигге надоело ковырять пальцем, и она хлопнула по уху ладонью. — Выебать не ту девчонку? Я бы не включила это в список самых постыдных тайн из тех, которые слышала. Даже рядом со списком не валялось. Ага! — в ухе лопнул пузырик, и тёплая вода, вытекая, приятно щекотнула. — Ха! Вот так! О чём там мы говорили?

— О не той девушке, — пробормотал брат Диас.

— Точно, да. Выкинь это из головы. Выброси. — И Вигга вытерла ухо и стряхнула воду.

— Как скорлупу? — буркнул он.

— Именно! — и она снова его хлопнула. — Когда съел орехи, скорлупу же не хранишь? А то таскал бы эту хрень мешками на каждый холм? И спал бы в огромной куче этой хуеты?

Подробности истории уже меркли. Вигга из неё извлекла лишь один полезный урок.

Хер брата Диаса работал.

— А-а! Смотри! — сказала она, указывая на какой-то мусор, валявшийся на берегу. — Наверное, остатки кораблекрушения.

— И остальные тоже могли сюда выплыть! — брат Диас поспешил в ту сторону. На песке стоял большой сундук, окружённый множеством следов, со сломанным замком и открытой крышкой. — Одежда, — сказал он, заглядывая внутрь.

Вигга вытащила куртку из светлой ткани, расшитой блестящими нитками.

— Одежда модного ублюдка. — Она обнюхала куртку, понюхала вокруг сундука и ещё пригнулась, чтобы обнюхать следы. — Здесь была Алекс.

— Ты знаешь её запах?

— Я знаю запах каждого.

— У всех есть запах?

— О да.

Брат Диас глянул на себя.

— И у меня?

— О-о да. И Солнышко тоже была здесь.

— И какой запах у Солнышка?

— Ну, знаешь, такой солёный. Солёный эльфийский запах. И они были не одни. — Она плюхнулась на четвереньки, опустила нос к земле и высунула язык, чтобы действительно попробовать. — Люди… несколько человек… несколько немытых людей.

— Чего они хотели? — спросил брат Диас. — Гнались за принцессой Алексией?

— Я оборотень, — хмуро ответила Вигга, — а не ясновидящая.

— Да. Точно. Прости.

— Как-то раз у нас был ясновидящий, но недолго. Тогда я поняла… что обычно лучше не знать. Они пошли туда. — Она прошла внаклонку несколько шагов, а потом присела на корточки и принюхалась к ветру. — Может, осторожничали. Может, их преследовали. — Она поднялась по дюне и понюхала жухлую траву, где запах был сильнее. — Они ждали здесь… потом пошли туда. — Она кивнула в сторону деревьев, а потом замерла, прищурившись.

— Что такое?

— Кое-что ещё. — Она поползла по ложбине, не обращая внимания на запах моря, эльфийки, испуганной принцессы и отвлекающий аромат брата Диаса, и…

Зубы оскалились. Ноздри расширились. Она почувствовала, как внутри, в клетке рёбер, пробуждается рыскавшая там волчица, как скребётся, чтобы её выпустили наружу. Из горла вырвался её низкий рык — протяжный, глухой, предупреждающий.

— Что ты чуешь? — прошептал брат Диас, явно немного испуганный.

Вигга уставилась на него и сердито прорычала слово, ставшее невнятным бульканьем от слюны, залившей рот:

— Оборотень.

Нынешние враги

Солнышко притаилась в мокром подлеске, в сгущающихся сумерках на закате, и продолжала наблюдать за нынешними врагами.

Четверо мужчин, одна женщина и оборотень.

Она в своей жизни гораздо больше, чем хотелось бы, подкрадывалась, затаив дыхание, пряталась и бродила среди мокрых растений. А ещё ползала по грязным тайникам, по затянутым паутиной чердакам, канавам, погребам и канализации. Она бы предпочла сидеть на виду в сухой комнате в удобном кресле, дышать полной грудью, и чтобы к её мнению относились серьёзно. Как кардинал Жижка.

Но Якоб был прав. Врага Божьего не назначат кардиналом, и самое время с этим смириться. В конце концов, кто сам выбирает своё место? Просто влезаешь в ту щель, которую тебе подыщет мир, исходя из твоей удачи и умений.

Солнышко была прирождённой шпионкой с самой дерьмовейшей удачей.

Так что она держалась в тени, как обычно, в основном затаив дыхание и по большей части съёжившись от холода, вглядываясь через мокрые ветки в сторону костра.

Четверо мужчин и женщина сидели по одну сторону, немного разговаривали, передавали бутылку, следили за котелком, из которого поднимался пар, и точили внушительный арсенал оружия. Оборотень сидел поодаль с другой стороны и строгал палку маленьким ножиком, на лезвии которого мерцали отблески пламени. Занятие не очень-то зловещее, но он умудрялся выглядеть так жутко, будто складывал черепа. Наверное, если знаешь, что кто-то в любой момент может превратиться в бешеное чудовище размером с быка, то всё, что он делает, будет казаться зловещим.

Солнышко вздохнула из самого нутра.

На то, чтобы завести друга, у неё могли уйти годы, зато новые враги лезли, как грибы после дождя. Глянешь утром в окно, а их там уже дюжины.

Не то чтобы у неё было окно, конечно. В основном её держали в подвале.

Кстати, о грибах: она собрала ещё несколько монашкиных забот, росших среди корней, и добавила к своей горстке. Тех, кто их съест, такое количество не убьёт. Но их проберёт такой понос, что они не смогут преследовать будущих императриц.

Или невидимых эльфиек, если уж на то пошло.

Солнышко всё думала, как лучше подбросить грибы в похлёбку, когда её уши уловили стук копыт. Она затаила дыхание и поглубже вжалась среди корней. Четверо мужчин и женщина потянулись к оружию, но, увидев всадников, выехавших из леса на свет, заулыбались, как при виде людей, которых ждали.

Значит, новые враги.

Солнышко тихонько покачала головой. Удивительно, она так сильно пыталась всем понравиться, а копились только враги.

Она насчитала восемь всадников. Во главе — мужчина в длинном золотом плаще, накинутом на плечи и ниспадавшем на круп норовистого боевого коня. Солнышко ещё в цирке поняла, что о характере человека обычно можно судить по тому, как он относится к своим животным. То, как этот плащавый выкручивал уздечку, говорило, что он полный засранец, и его товарищи выглядели не лучше. Среди них был тощий, длинноволосый дылда, который так на всё смотрел, словно хотел сожрать, а ещё пара ухмылявшихся женщин с одинаковыми бритыми головами, угловатых, как наковальни, и от них прямо веяло колдовством.

Так что врагов стало четырнадцать — целеустремлённых, сильных и подготовленных. Редко ей так ужасно хотелось ещё посидеть в сыром подлеске, но если она ничего не сделает, то завтра они поймают Алекс, или послезавтра. Поэтому Солнышко вдохнула воздух в самые глубокие уголки лёгких, крепко сжала пальцами монашкины заботы и побежала к костру.

— Герцог Савва! — крикнул ублюдок с пробкодёром и поднялся, ухмыляясь, как торговец.

— Где остальные? — спросил человек в плаще, и в его голосе слышались шелка и деньги. Так значит, это Савва. Кузены Алекс явно отличались экстравагантностью в одежде. Солнышку хотелось бы побольше экстравагантности в её одежде. Но шпионаж требует непритязательного внешнего вида.

— Дженни Посул со своими парнями на берегу, — сказал Пробкодёр, — а ребята Анжело отправились в другую сторону. — Как будто и без того всё недостаточно плохо. — Мы отправили людей за ними… — мужик немного помедлил, облизывая губы, и глянул на оборотня. — А теперь Датчанин учуял её запах.

— Она не одна, — сказал Датчанин, даже не поднимая взгляда от своей палки. Его голос звучал, как грохот айсбергов, врезавшихся в стаю разъярённых медведей, отчего волосы на шее Солнышка встали дыбом.

— Кто с ней? — спросила одна из колдовских близняшек, и в её прищуренных глазах блеснул свет огня.

— Судя по запаху… эльф.

У оборотней смертельно чувствительные носы. Вигга могла учуять Солнышко, даже когда не видела. Сказала, что у неё солёный эльфийский запах. Солнышку это показалось несправедливым, поскольку сама Вигга воняла, как мокрый стог сена. В общем, она тщательно старалась держаться подветренной стороны, когда ползла по траве, ближе к костру.

— Эльф? — усмехнулся тощий. — Здесь?

Теперь уже Датчанин уставился на него поверх ножа, и свет от костра упал на предупреждения, вытатуированные на его грубом лице.

— Я знаю, как пахнут эльфы, — прорычал он, брызнув слюной. — Солёным эльфийским запахом.

— Да твою ж… — беззвучно ругнулась Солнышко, и ей захотелось понюхать свои подмышки, чтобы доказать, как он неправ.

— Что ж. — Савва уселся перед костром, и вокруг него ниспадали складки золотой ткани. — Думаю, с одной девчонкой и одним солёным эльфом вы справитесь.

— О-о, мы ещё посмотрим, — выдохнула Солнышко, пока наёмники соревновались, кто кого перехохочет, а потом снова сделала вдох, ещё более глубокий, и двинулась по открытому пространству к лошадям.

Их рассёдлывал и связывал вместе молодой парень, но кони почуяли Солнышко и забеспокоились, а огромный жеребец Саввы зафыркал и куснул кобылу. Парень их похлопывал, нежно успокаивая, и Солнышко немного его пожалела. Кто-нибудь потом обязательно окажется виноватым, и на неё тоже в своё время свалилось гораздо больше, чем она заслуживала. Но она жалела его не настолько сильно, как опасалась, что её раздавит боевой конь. Поэтому она наклонилась, взялась за рукоять кинжала, и потом щёлкнула парня по носу, чтобы он развернулся вместе с ножнами, а обнажённый клинок остался у неё. Солнышко пригнулась под его рукой, и тот сначала заозирался, потирая ухо, а затем опустился на колени и принялся стреноживать лошадей.

Работал он на совесть, крепко завязывал узлы и тщательно проверял каждый. Его проблема заключалась в том, что следом шла Солнышко — рёбра которой уже болели от задержки дыхания — и подпиливала его же кинжалом каждый узел, как только он его заканчивал.

Парень встал и хлопнул в ладоши, очень довольный своей работой. Солнышко прокралась к жеребцу, и тот задёргался, закатив глаз в её сторону.

— Какого… — тут парень заметил свои опустевшие ножны. Потом увидел, что путы ближайшей лошади перерезаны. Потом увидел, что перерезаны все. Лучше всего было бы украсть лошадей, но они взбесились и толкались, и были рассёдланы, и сволочи у костра уже начинали оборачиваться. Иногда надо просто плюнуть на все планы и лететь по ветру.

Так что, когда парень бросился к лошадям, Солнышко виновато поморщилась, выставила ногу, подцепив его за голень, и тот покатился в траву. Потом она ещё более виновато поморщилась и изо всех сил шлёпнула коня Саввы по крупу. Жеребец встал на дыбы и рванул с места, только обрывки пут замелькали. Остальные лошади, по-прежнему связанные, заржали и бросились следом.

— Проклятый болван! — Савва вскочил, и Солнышку пришлось оббегать его, чтобы он в неё не врезался. Она могла пырнуть его, когда он пробегал мимо, но тыкать в людей ножом ей никогда не нравилось. По её опыту, чем чаще тыкаешь людей ножом, тем скорее тебя заколют.

— Лови коней! — заорал тощий, махая руками остальным.

— Я не виноват! — верещал парень. — Кто-то украл мой кинжал!

— Она здесь! — Датчанин вдруг оказался над Солнышком, огромный как дом, усыпанный белыми стружками. — Эльфийка. Я её чую.

Солнышко тоже его чуяла, даже затаив дыхание. От него воняло мокрым сеном даже острее, чем от Вигги. Он дёрнул головой в сторону, внезапно шагнул вперёд, и Солнышку пришлось нырнуть под его руку, скользнув за спину. Лёгкие уже разрывались, так что она быстро вздохнула, пока его туша заслоняла её от остальных, которые всё равно носились за лошадьми. Оборотень медленно поворачивался, а она на цыпочках обходила его по дуге.

— И где же ты, проказница? — прорычал он, и она слышала, как он сопит, вынюхивая её запах. — Выходи, мелкая Локи!

— Она спряталась, — рявкнула одна из колдуний, — но я её раскрою… — она взялась за какой-то кристалл на шнурке, висевший на шее, закрыла глаза и забормотала, но Солнышко крепко толкнула её в спину, и та, заверещав, грохнулась ничком в костёр.

Оборотень обеими ручищами схватил воздух там, где была Солнышко, но она уже бросилась вниз, прошмыгнула между его широко расставленных сапог и проскользнула вокруг пламени, швырнув по пути горсть монашкиных забот в похлёбку и перепрыгнув через колдунью, которая каталась по земле, пытаясь сбить угли с развевавшейся одежды.

Ну правда, надеваешь мантию на охоту — получай по заслугам.

— Сестра! — взвизгнула её близняшка, яростно зыркая туда-сюда, а потом протянула ладони, сомкнув запястья. Из ниоткуда подул ветер, пустив по траве волну, закрутив стебли. На удачу, Солнышко кралась на самом краю порыва, который лишь дёрнул её за рукав, хлопнул её ушами и едва не сбил с ног.

Больше упрашивать её не пришлось, и Солнышко со всех ног помчалась к лесу. Она слышала позади быстрые шаги, но не оглядывалась и не дышала, хотя сердце колотилось, а в ушах звенело, и скользнула в кусты, откуда начала.

Датчанин преследовал её по открытой местности на четвереньках — скорее зверь, а не человек. Она сделала быстрый вздох и юркнула глубже в лес. Слышала, как он проламывается через кусты за ней. В его рычании не осталось почти ничего от человеческого голоса:

— Где ты, солёная сука?

Возможно, барон Рикард счёл бы это нарушением этикета, но она решила не представляться. Вместо этого она расширяющимися кругами петляла между деревьями, под стихавшие вдали крики Саввы и его наёмников уводя оборотня в темнеющую чащу, пока он не перестал понимать, по какому следу идёт. Солнышко немного передохнула, прижавшись к тёмному стволу дерева, потом исчезла из вида и ускользнула, оставив его фыркать, рычать и сопеть в темноте.

Солнце уже почти совсем зашло, так что теней хватало.

— Алекс! — Солнышко схватила её за руку.

— Ты вернулась, — Алекс улыбнулась, отчего паника Солнышка немного утихла. Хорошо, наверное, уметь обаятельно улыбаться. — Это Солнышко. Та, о которой я вам рассказывала.

Мужчина и женщина прижались друг к другу на сидении своей телеги, потрясённые внезапным появлением Солнышка. Или той частью её лица, что они могли мельком увидеть, пока она не опустила голову, натягивая капюшон.

— Нам надо идти, — буркнула Солнышко, уводя Алекс по дороге, прочь от телеги, прочь от света факела.

— Нам надо идти! — крикнула Алекс через плечо. — Надеюсь, вы отыщете вашего мальчика! — а потом тише, Солнышку: — Ты на меня сердишься?

— Да. — Солнышко сердилась, что Алекс подвергла себя опасности. А может, сердилась на себя, что оставила ей возможность подвергнуть себя опасности. Сердилась сильнее, чем имела на то причин или прав. — Тебе надо было скрываться. Как я тебе и сказала.

— Не все умеют становиться невидимыми. Я думала, что смогу что-нибудь разузнать. Хотела быть полезной.

Солнышко едва не съязвила, что это было бы впервые, но Алекс выглядела такой виноватой, что ей не хватило духу. Виноватый вид у неё тоже получался обаятельно.

— Так что ты узнала? — спросила она, отпуская руку Алекс, а потом и сама почувствовала себя немного виноватой и тщетно похлопала по грязной куртке, пытаясь разгладить там, где смяла.

— Тут идёт война. Между графом Никшича и графиней… — Алекс наморщилась. — Нет, забыла какой.

— Из-за чего дерутся?

— Наверное, какие-то дела богатеев. Они не такие, как мы, да?

— Сказала будущая императрица Трои.

— И я буду поливать презрением правящий класс, пока моя задница не коснётся трона.

Солнышко фыркнула. Злиться на Алекс и дальше было невозможно.

— Что-нибудь ещё?

— Троя в ту сторону. — Алекс показала на потемневшие холмы. — И я достала хлеба. — Она протянула чёрствую горбушку, и у Солнышка в животе отчётливо заурчало. До сих пор она не понимала, насколько голодна.

— Спасибо, — проворчала она.

— Тогда уж, спасибо им. — Алекс дёрнула головой в сторону телеги, исчезавшей в темноте позади. — У них немного было.

Солнышко закрыла глаза, откусывая чуть-чуть. Жёсткий. Сухой. Восхитительный. Она медленно прожевала, а потом медленно проглотила.

— Ты нашла их? — спросила Алекс. — Тех, кто за нами гонится?

— Да.

— Сколько?

— Несколько. — Она хотела было рассказать про всё оружие, и про тощего мужика с суровыми глазами, и про близняшек-колдуний, и про Датчанина, но Якоб иногда говорил: «Никто не хочет слышать всю правду», так что остановилась на хороших новостях. — Я их немного замедлила.

— Как у тебя получилось?

— Распугала их лошадей. Отравила похлёбку.

Алекс удивлённо моргнула.

— Напомни мне не злить тебя.

— Я не стала бы травить тебя за то, что ты меня разозлила.

— Фи.

— Просто оставила бы тебя на произвол судьбы.

— Ой.

— Там был твой кузен Савва.

Алекс посмотрела на неё.

— И какой он?

— На самом деле, вроде бы очень милый, не похож на братьев.

— Правда?

— Нет, не правда. В точности такой же гад. Даже хуже. И у него дурацкий плащ.

Алекс поскребла голову ногтями.

— Всю жизнь мечтаешь быть особенной. Мечтаешь о семье. А потом семья тебя находит, и оказывается, что ты на самом деле особенная. Настолько особенная, что они хотят убить тебя и украсть твоё наследство.

— Есть ещё твой дядя.

— Герцог Михаил? Если он добрался живым до Святого Города. И мои кузены с тех пор его не убили.

— Если он отправился из Анконы, как мы и собирались, то он, возможно, уже в Трое, — сказала Солнышко, по-прежнему стараясь придерживаться хороших новостей. — Готовится к твоему прибытию. С этой его подругой, леди Как-её-там.

— Севе́ра. Может быть. Наверное. Надеюсь. — Алекс эти слова явно совсем не убедили.

— Как у тебя получается? — Солнышко оглянулась на телегу, от которой теперь виднелись лишь пара мерцающих факелов в темноте. — Заводить друзей?

— Начинаешь говорить и смотришь, куда это приведёт. Расскажи им историю, которую они хотят услышать.

— Мою историю никто не захочет слушать.

Алекс пожала плечами.

— Тогда расскажи другую.

— Вру я плохо.

— Тогда выкидывай плохие части, пока не останутся только хорошие.

— Если я выкину все плохие, останется только тишина. — Где-то в лесу одиноко ухнула сова. — Никогда у меня не будет друзей.

И в молчании они побрели в сгущавшуюся темноту. Солнышко почувствовала, как Алекс покосилась на неё, а потом отвела взгляд.

— Один у тебя уже есть, — сказала она.

Небесное призвание

Якоб очнулся от приступа мучительной боли и привкуса крови.

Итак. Всё ещё жив.

Каждый раз он приходил к этому выводу с ноткой разочарования.

Разумеется, мучительная боль и привкус крови встречали его каждое утро, но постель обычно не тряслась, а когда он попытался пошевелиться — и со стоном сдался — боль удвоилась. Каждый толчок приносил мучения, словно удар копьём в грудь. А уж Якоб-то отлично знал, каково это — удар копьём в грудь.

Он уловил шум: скрежет, стук, неравномерный скрип, как от плохо смазанных осей. Потом запах — слишком знакомая вонь тухлого мяса и скотобойни. И, наконец, жёсткие доски, колотившие по больным лопаткам — и всё стало ясно. Он в труповозке. Опять.

Как он сюда попал? Всплыло смутное воспоминание о том, как их отряд попал в засаду на дороге в Каркассон, крик последнего в колонне… нет-нет, то было много лет назад. Якоб помнил, как долго лечился, как хромал по галерее вокруг монастыря, помнил допрос и коллегию хмурых священниц, которых послал нахуй.

Или он убит в бою с тем троллем на границе Бретани? Первое, что говорят всем: не сражайтесь с троллем. Он помнил, как лежал среди тел, а окровавленные пальцы тянулись к иконке святого Стефана, отвалившейся с тыльной стороны разбитого щита… но это было ещё раньше. За те три жуткие зимы взгляд святого Стефана как-то сменился с понимающего на обвиняющий, и Якоб бросил иконку в могилу Хази, вместе с ним самим. Сказал себе, что мёртвым защита нужнее, чем ему, хотя на деле они заслуживали её больше. Это было до клятвы честности.

За грохотом телеги он расслышал изысканный бубнёж:

— … у каждой страны свои прелести, и я всегда любил Польшу, но сельская жизнь просто не для меня. Я чах в изоляции, как орхидея в темноте.

— Где я? — прохрипел Якоб, но даже сам почти не расслышал своего хрипа.

— … разумеется, Лукреция это видела — при всех её чудовищных недостатках, она была весьма проницательной женщиной — и согласилась покинуть поместье. И так началось наше путешествие по великим городам Средиземноморья! Мы никогда не задерживались надолго в одном месте, по очевидным причинам — моя жена имела обыкновение исчерпывать гостеприимство. Высасывать досуха, так сказать…

Повозка остановилась, резко дёрнувшись напоследок, и Якоб застонал, брызнув кровавой слюной через стиснутые зубы.

— А-а! Он очнулся!

В поле зрения выплыло лицо барона Рикарда. Он выглядел моложе, чем когда-либо — в усах, бровях и тёмных волосах, изящно обрамлявших его лицо, остался лишь едва заметный намёк на седину — и улыбался, демонстрируя элегантно заострённые собачьи клыки.

Появилось другое лицо, настолько же потрясённое, насколько лицо барона выглядело самодовольным.

— Яйца святого Бернара, — сказал тот, осеняя грудь круговым знамением, — он жив!

— Я же говорил, — сказал барон Рикард.

— Я думал, вы безумны!

— О-о, я совершенно безумен. Но редко ошибаюсь.

— Граф захочет это увидеть, — пробормотал возница, убираясь прочь.

— Поистине чудо, — шепнул Рикард. — Как самочувствие?

— Примерно… — прохрипел Якоб и поводил языком во рту, пытаясь сплюнуть — отчаянная и обречённая попытка, как и всегда, — как обычно.

— Настолько плохо?

Якоб почувствовал, как его потянули за запястья, и зарычал из-за накатывающей боли от всех ушибов, порезов и уколов. Его усадили, и он прищурился от дневного света.

Телега приехала в полевой госпиталь: несколько поникших палаток у рощи. В повозке, помимо Якоба, лежало ещё пятеро — все мёртвые, но выглядевшие куда лучше, чем он себя чувствовал. Поблизости священница раздавала воду очереди раненых. Другая тихо шептала отходные молитвы и лизала палец, переворачивая страницы молитвенника. Радовались только мухи. Откуда-то сзади доносился скрежет лопат могильщиков, но Якоб не смог заставить себя повернуть голову, чтобы взглянуть. В конце концов, все могилы выглядят одинаково. Может быть, за исключением своей.

— Что случилось? — пробормотал он, почти неохотно, поскольку в основном ответ был предсказуем, а частности редко утешали.

Барон Рикард прислонился к повозке и посмотрел вокруг с такой улыбкой, будто тут деревенская ярмарка.

— Было сражение.

— На воде? — прошептал Якоб, осторожно трогая грудь там, где болело сильнее всего.

— Точно, молодец! Я не участвовал.

— Жаль, что я участвовал.

— Насилие редко что-либо решает.

— Не поспоришь. Я дрался в поединке?

— На горящей корме! — Рикард раскинул руки, демонстрируя масштаб зрелища. — Ты всегда находишь самые драматичные подмостки для схватки до смерти. Какая утрата для театра!

— С кем я дрался?

— С одним из кузенов принцессы Алексии. Весь в драгоценностях. Кажется, Констант?

— Констант. — Якоб закрыл глаза. Последняя миссия, а вернее последнее фиаско — всё вернулось в памяти. Пламя. Хлопья пепла. Мелькающая сталь. — Он был хорош с мечом. В честном бою наверняка бы победил.

Барон поднял брови.

— Но кому в таком захочется сражаться?

— Яйца святого Бернара! — внезапно прогремел голос человека, привыкшего безнаказанно кричать на других. Говоривший в отполированных до блеска доспехах с грохотом пробирался среди раненых, зажав в кулак рукоять огромного меча.

— Ваше превосходительство, прошу вас, — причитала священница, семенившая за ним следом, придерживая над грязью подол великолепной рясы. Она говорила тоном женщины, привыкшей сулить наказания без какого-либо эффекта.

— Прошу прощения, но, ведь… — здоровяк ухмыльнулся, остановившись перед повозкой и протягивая обе руки к содержимому. — Он живой!

— Я же говорил, — сказал барон Рикард.

— Но, честно говоря, — сказала священница, — мы приняли вас за лжеца.

— Лучшие лжецы не лгут обо всём. Иначе кто бы им поверил?

— Простите, — Якоб сглотнул ещё крови, — но я ещё…

— Это вы меня простите! Я… граф Никшича и Будимлии, Радосав! — и здоровяк хлопнул рукой по нагруднику, словно быть графом Радосавом — уже само по себе невероятное достижение. — А это — мать Винченца, генеральный викарий архиепископа Изабеллы Рагузской.

Сложно воспринимать такие весомые титулы в его состоянии. Якоб дотронулся до затылка, липкого от крови — то ли своей, то ли других пассажиров телеги — и поморщился.

— Большая честь, — сказал он.

— Нет-нет, это честь для нас. Вы ведь знаменитый Якоб из Торна!

Якоб ещё сильнее поморщился. Клятва честности не давала ему много пространства для манёвра.

— Это я, — признался он. И каждый день раскаивался в этом.

Граф Радосав погрозил толстым пальцем.

— Ваш друг барон Рикард всё о вас рассказал!

Якоб поморщился ещё сильнее.

— Надеюсь, только хорошее?

— Что хорошо на званом ужине, редко бывает хорошо на войне.

— Только… не говорите… — Якоб глянул на раненых со знакомым ощущением, что всё может оказаться ещё хуже, чем он предполагал. — Что вы на войне.

— Так и есть! А вы — прославленный защитник, рыцарь и военачальник на службе Папы!

Барон Рикард наклонился и, дохнув холоднее, чем зимний сквозняк, шепнул Якобу на ухо:

— Пришлось тебя приукрасить.

— Имеете ли вы отношение к знаменитому Якобу из Торна, который снял осаду Керака во время Третьего священного похода?

Якоб прокашлялся, задумавшись, как ответить на это без лжи. К счастью, барон раньше хлопнул его по плечу.

— Думаю, у них общая кровь!

— Я так и знал! — граф триумфально потряс кулаком. — Мой дед в то время был в крепости и не уставал рассказывать эту историю! Говорил, это была лучшая чёртова атака, что он видел! Эльфы в бегстве! Славные предки, а?

— Поколения военного опыта, — сказал барон, — к вашим услугам.

Мать Винченца возвела очи горе.

— Спасительница дарует праведникам орудия для их спасения.

— Такая уж у неё привычка, — пробормотал Якоб сквозь стиснутые зубы.

— Ваш соратник рассказал о вашей святой миссии. — И Радосав набожно осенил пальцем грудь. — Насколько мы понимаем, вы потеряли принцессу.

Якоб устало похлопал по карманам.

— Действительно, у меня, кажется, на одну меньше, чем когда я отправлялся из Святого Города.

— Естественно, — сказала мать Винченца, — мы готовы оказать любую возможную помощь посланнику Её Святейшества.

— Но не просто так?

Священница развела руками.

— Увы, нам нужно исполнить свою святую миссию.

— Усмирить Йованку, строптивую графиню Печскую! — прорычал Радосав.

— И разрушить планы её покровителей из церкви Востока, — добавила мать Винченца. — Проклятые колесопоклонники! Где предел гордыне архиепископа Дардании?

Барон Рикард печально покачал головой.

— И когда проклятые святоши перестанут лезть в политику?

— Итак, подытожим… — Якоб слез с повозки. — У вас идёт пограничная война… — Колени под его весом едва не подкосились, но он умудрился устоять. — С соседней аристократкой… — он мучительно выпрямился, мучительно сжал ягодицы, мучительно расправил плечи и встал как можно прямее. — Одного из вас поддерживает Западная церковь, другую — Восточная.

Типичная грязная война за чужие интересы, какие враждующие братские Церкви ведут последние три века. Именно таким войнам должна была положить конец их миссия в Трою.

— Вы смотрите в самую суть! — вскипел граф, хлопнув по борту телеги, отчего та закачалась. Он был из тех мужчин, которые не говорят тихо и ничего не делают мягко. — Может быть, получится друг другу посодействовать?

— Будем надеяться, — буркнул Якоб.

— Помогите мне усмирить строптивую графиню на поле боя, и я помогу вам отыскать сбежавшую принцессу! Как вам такое?

Такое было похоже на неизбежную катастрофу. Или на уже случившуюся.

— Честно говоря, нынче я стараюсь избегать полей боя.

Барон Рикард ухмыльнулся.

— Но так безуспешно.

— Как бы мы ни старались избежать нашего небесного призвания, — сказала мать Винченца, — святые направят нас обратно.

Священница с молитвенником закончила над одним трупом и принялась напевать над следующим. Якоб тяжело вздохнул, скривился от укола боли в том месте, где его пронзил клинок Константа.

— Отлично, — буркнул он.

Не в ту сторону

Алекс с трудом поднималась по бесконечному склону. Ноги стёрлись. Мышцы болели. От голода кружилась голова. Запах гари навёл её на мысли о том месяце, когда она жгла уголь в лесу и не получила за это ничего, кроме чёрных пальцев и сильного кашля. И можно будет считать, что ей повезло, если и тут она отделается такими же богатствами. Казалось бы, если Папа провозглашает тебя давно пропавшей императрицей Востока, то это улучшит твоё положение в мире, но до сих пор у Алекс выросло только количество врагов.

Она услышала быстрые шаги и перепуганно развернулась, но это всего лишь Солнышко догоняла. Алекс облегчённо вздохнула. Её лучшая подруга — эльфийка. Вот до чего она докатилась.

— Они по-прежнему гонятся? — спросила Алекс.

— И всё ближе.

Тот вздох замер в горле, вместе с облегчением.

— Бля.

— Я оставила ложный след. Они на него не купились.

— У них там собаки, или что?

Солнышко оглянулась назад, сунув кончик языка в щель между зубами. Алекс заметила, что так она делала, когда не хотела чего-то говорить.

— Или что. И они не одни.

— Не одни?

— Они выслали другие отряды, которые нас ищут.

Алекс сглотнула. Словами не передать, как ценно это «нас». Она отлично знала, что это могло быть жестокое «тебя».

— Что нам делать? — прошептала она.

— Двигаться дальше. — И Солнышко пробежала мимо неё. Казалось, она никогда не устаёт. Будто сделана из проволоки с копной белых волос на макушке.

Она остановилась на гребне и вскочила на стену у тропинки, чтобы лучше видеть — тощая фигура резко выделялась на фоне последних остатков заката. Алекс, отдуваясь, взобралась за ней и замерла…

— Блядь, — выдохнула она.

В долине перед ними горел город. Похоже, там была церковь — её колокольня с куполом чернела пальцем на фоне пламени. Между зданиями вилась речушка, мерцая отражённым огнём. На земле вокруг плясали мигающие булавочные уколы. Факелы, решила Алекс, на дорогах. Прямо у них на глазах шёл грабёж.

— Что ж, и война не война, пока что-то не горит. — С тех пор, как они выплыли, Солнышко, казалось, всегда отлично знала, что делать дальше, но сейчас она неуверенно смотрела на тёмную землю. — Возвращаться нельзя, и север мне не нравится. Может, на юг…

— Есть и другая возможность. — Алекс пожалела сразу же, как только это сказала, но Солнышко посмотрела на неё, приподняв бровь. Алекс кивнула в сторону города. На миг между ними повисла напряжённая тишина.

— Город в огне, — сказала Солнышко.

— Я знаю.

— Этот город грабят.

— Я знаю! Но за нами гонятся, и догоняют, и они не одни, и возможно там… мы могли бы… — глядя на горящий город, Алекс говорила всё менее уверенно, и закончила писклявым вопросом: — Оторваться от них?

Солнышко прищурилась, играя желваками, и ничего не сказала.

— Я не вижу другого выхода. А ты?

Солнышко спрыгнула и пошла тем же лёгким, быстрым шагом в сторону пожара.

— Нет.

— Бля, — сказала Алекс, ещё немного постояв, а потом побежала за ней. — А я-то надеялась, что хоть ты видишь.

— Можешь подождать парня с пробкодёром.

Подниматься было тяжело, но, по крайней мере, теплилась надежда о чём-то хорошем за вершиной. А спускаясь вниз, Алекс точно видела, куда направляется, и уже жалела, что раскрыла свой большой рот.

— Это плохая идея! — крикнула она. — Всё равно как прыгнуть с одной стороны моста, чтобы не упасть с другой!

— Хорошие идеи закончились ещё в Венеции, — бросила ей Солнышко. — А может, и раньше. Но если у тебя есть идеи получше, то… — и она медленно повернулась и посмотрела на Алекс своими огромными, блестящими, безрадостными глазами. — Я слушаю во все уши.

— О Боже, — сказала Алекс, схватившись за волосы.

— Во все уши, потому что я эльфийка.

— О, Боже.

Тропинка слилась с дорогой, и они начали проходить мимо людей, идущих в другую сторону. Несчастных, перепуганных, грязных людей. Мимо плачущей женщины и ребёнка с мёртвыми глазами. Мимо кричавшего в небо мужчины со свёртком, в котором, кажется, был младенец.

— Вы идёте не в ту сторону, — проворчала старуха, мрачно катившая тачку с тремя стульями. Скрип единственного колеса удалялся в темноте позади них.

— Кажется, она права, — прошипела Алекс Солнышку.

— Как говорит Батиста, следуя за толпой, не разбогатеешь, — прошипела Солнышко в ответ.

— Прости, что не слышу её советов со дна Адриатики. — Алекс схватила Солнышко за плечо. — Там будет хаос!

— Хаос работает на нас. — Солнышко аккуратно положила пальцы на ладонь Алекс и так же аккуратно её убрала. — Хаос — наша лучшая возможность. — Она ещё глубже натянула капюшон, ещё ниже опустила голову и пошла дальше, сунув руки под мышки. — Хаос — наш единственный шанс.

На краю города был постоялый двор, а рядом — деревянная арка над дорогой. Там горел яркий свет, царило веселье, визгливо пиликала скрипка и раздавался смех. У ворот вокруг костра стояли солдаты, болтали, пили, грели руки и наваливали барахло в повозку. Потом Алекс увидела то, что висело на деревянной арке. Тела, подвешенные за ноги, с болтавшимися руками. Одного подвесили за ногу, а вторая торчала под неестественным углом. Другой, возможно, был монахом. Его ряса свалилась на голову, демонстрируя грязный подрясник.

— Это была плохая идея, — шептала Алекс. — Ужасная идея.

— И всё равно лучше у нас нет. — Солнышко утащила Алекс с дороги через дыру в изгороди с царапнувшими ветками в заросший сад и повела по высокой траве. Безумная музыка с постоялого двора растворялась в ночи.

— Стой, — прошептала Солнышко, выставив руку, и Алекс замерла. Не знала, что та услышала. Не знала, чего ждёт. — Идём.

И они осторожно пошли дальше, по окраинам города, мимо соломенных лачуг и шатких заборов, мимо куч добра, стащенного из домов. Сломанная мебель, рваная одежда. В темноте раздавался шум. Крики. Грохот ударов. Звуки шагов. Далёкий рёв огня. В иной день Алекс могла бы принять это за торжество. Праздничное веселье.

Она вытерла со лба холодный пот. Язык во рту казался распухшим.

— Куда мы идём?

— К реке, — прошептала Солнышко. — Может, там есть лодки.

— Просто уплывём?

— Попробуем. — Солнышко хмуро посмотрела туда, откуда они пришли. — Может, на воде они потеряют наш запах.

— Как-то дохуя этих «может», — буркнула Алекс.

Солнышко остановилась у ветхого дома и выглянула за угол, на тропинку с лужами между кустов.

— Я сейчас исчезну, — сказала она.

Алекс сглотнула.

— Нисколечко себя не вини.

— Видеть меня ты сможешь лишь изредка. Но я буду с тобой. Что бы ни случилось. — Она протянула руку, замерла на миг, а потом очень нежно взяла ладонь Алекс. — Верь мне.

— Я тебе верю, — прошептала Алекс. И тут же об этом пожалела. Стоит только поверить кому-нибудь, и тебе тут же поднасрут. Но Солнышко уже исчезла, и Алекс шептала темноте. Она почувствовала, что её потянули, и поспешила по тропинке, низко пригнувшись и стараясь сливаться с растительностью. Проходя мимо сломанного участка забора, она увидела солдат, собравшихся перед домом. Их шлемы и оружие блестели в свете факелов.

— Открывай дверь, блядь! — взревел их командир. — Или выломаем!

Один человек бросил факел на крышу лачуги. Остальные заулюлюкали, наблюдая, как пламя разгорается. Другой принялся рубить дверь топором, лезвие сверкало в отблесках огня. Алекс вздрагивала от каждого удара, пробираясь по глухим теням, и молилась, чтобы её не заметили в отсветах летевшей над тропинкой горящей соломы. Вот ведь, будущая императрица Трои, главная мечта у которой — чтобы поймали кого-то другого.

Рядом раздался шум, и Алекс отпрянула, грохнувшись задницей в грязь — оказалось, это просто большая тягловая лошадь тыкалась носом в ворота.

— Ёбаная лошадь, — пробормотала Алекс.

— Напугана не меньше тебя, — Солнышко помогла ей подняться и потянула за собой. Она выглянула за угол, на мощёную дорогу, на дома на другой стороне, у одного из которых дверь висела на одной петле. Алекс отчаянно старалась держаться к ней поближе. Практически цеплялась за неё. Во рту так пересохло, что она беспокоилась, как бы её не выдал звук языка во рту.

— Ты видишь…

— Тс-с-с. — И Солнышко снова исчезла, толкнув Алекс обратно в тень.

Раздался грохот, мелькнул свет, и мимо входа в переулок пробежали солдаты. У двоих горели факелы, и пламя шелестело в темноте. Алекс задержала дыхание, пытаясь сжаться в ничто. Она была от них на расстоянии копья. Стоило им только повернуть головы, и они бы её увидели.

Но они не повернули. Просто умчались в ночь. Алекс неровно выдохнула.

— Жди здесь, — шепнула Солнышко.

— Что? — но та уже снова исчезла. Алекс осторожно выглянула за угол. На камнях мостовой валялись обломки мебели. На дереве хлопали на ветру рваные простыни. Она задумалась, что будет, если Солнышко решит убежать. Бросит её посреди этого безумия. Алекс не могла её даже винить. Сама она на месте Солнышка именно так бы и поступила. Любой разумный человек поступил бы так же, а не таскался бы с таким куском дерьма, как она…

— Пс-с. — Алекс почувствовала волну облегчения, увидев Солнышко, которая на миг мелькнула в дверном проёме, маня её пальцем.

Алекс бросилась через улицу, прокралась вдоль домов и юркнула в тень. За спиной всё громче раздавались голоса. Она прижалась спиной к двери, как можно сильнее втянула живот и повернула голову. Голоса стихли. Снова можно было дышать. Во всяком случае, пока.

— Пс-с. — На миг показалась Солнышко, прижавшаяся к пьедесталу статуи. Какой-то святой, воздевший руки в бессмысленном благословении над развалинами города.

Алекс вдохнула, наметила путь через мусор и бросилась к статуе. Увидела дальше солдат — двое из них рубили топорами дверь, а остальные скучающе смотрели.

Она ожидала криков, а то и стрелы в задницу, но у неё получилось проскользнуть в темноту к Солнышку, которая выглядывала из-за края пьедестала на солдат. Те уже вскрыли дверь и теперь вытаскивали кого-то из дома.

— Хочу домой, — прошипела Алекс. — Хочу домой, и пускай меня просто бьют головорезы за долги.

— Этот корабль уже уплыл, — сказала Солнышко. — Теперь либо императрица Трои, либо ничего. Вон там вроде нормально. — И она кивнула в сторону приоткрытых деревянных ворот в высокой стене, примерно в полусотне шагов по дороге.

— С виду чудесно, — шепнула Алекс. — Если не считать всех ёбаных солдат по пути.

— Доверься мне.

Алекс стиснула зубы.

— Я тебе верю. — Но Солнышко уже снова исчезла. Отличный способ избежать неловкого разговора.

Тот бедолага уже валялся на земле, и солдаты избивали его ногами.

— Чё у тебя есть? — рычал один. — Чё есть-то? — глухие звуки ударов раздавались снова и снова, а Алекс вздрагивала от каждого, понимая, что именно это ждёт и её, если поймают. Когда её поймают.

— Сюда, мудачьё!

Все солдаты повернулись, разинув рты. На крыше дома стояла Солнышко, широко расставив ноги и раскинув руки, изображая самую большую звезду. Алекс понятия не имела даже как она туда попала. Но её это потрясло чуть меньше, чем солдат.

— Чё за хуйня? — пробормотал один, и пока остальные таращились на Солнышко, Алекс собрала остатки храбрости, выскользнула из-за пьедестала и, прижав язык к зубам, осторожно двинулась за их спинами.

— Глядите, я эльф! — Солнышко откинула капюшон и помахала руками. — Ёбаный эльф!

Один солдат возился с арбалетом, но к тому времени, как он его поднял, Солнышко уже исчезла.

— Куда она делась? — рявкнул он, яростно размахивая арбалетом.

Алекс проскользнула мимо него так близко, что могла бы коснуться. Каждый гулкий удар сердца длился, будто вечность. Её так и подмывало броситься бегом, но надо было соблюдать осторожность, надо было соблюдать тишину.

— Сюда! — и все солдаты снова обернулись прочь от Алекс, к Солнышку, которая уже стояла на соседней крыше, раскинув руки, шевеля длинными пальцами и высунув язык. Алекс прокралась вдоль стены, не оглядываясь назад, пальцами открыла ворота и протиснулась в тенистый дворик за домом, заваленный хламом: кучи разбросанных книг, порезанный матрас, и повсюду перья из него. Обломки комфортной жизни, выблеванные на брусчатку.

Она тихо выдохнула тот воздух, который задерживала. Со стены впереди спрыгнула Солнышко и прижалась к другой створке ворот — такая хрупкая и неподвижная, что её не разглядишь, даже когда она видимая. Алекс пробралась к ней, сдерживая кашель от дыма, щекотавшего горло.

— Каждому нужен невидимый друг, — прошептала она.

— Тогда что отличало бы тебя от всех?

— Моё чувство юмора?

Солнышко сморщила нос.

— Я слышала шутки и получше. Готова к продолжению?

— О Боже, — пробормотала Алекс. Но Солнышко уже исчезла. Секунду спустя она уже стояла в дверном проёме через дорогу, маня к себе.

Алекс облизала пересохшие губы и побежала туда. Шум от солдат позади стих, когда она проскользнула в проём и плотно прижалась к двери.

— Туда, — Солнышко кивнула на улицу. — И не попадись. — И снова пропала.

Алекс услышала что-то по ту сторону двери, нахмурилась…

Та распахнулась внутрь, и Алекс ввалилась через порог едва не в руки солдата, у которого на губах замерла улыбка. Она заметила рыжую бороду, потрясённое лицо, и тут же замахнулась. Ему хватило ума повернуть голову, и костяшки её пальцев крепко приложились по его шлему. От боли, пронзившей руку, она застонала сквозь сжатые зубы и отпрянула обратно на улицу, сжимая пульсирующую кисть.

Бородач с руганью бросился на неё, но ошалело завопил, запнувшись обо что-то, и свалился ничком на землю. Следом за ним вывалился другой солдат, скаля гнилые зубы. Алекс охнула, когда он поднял топор…

…который выпал из его рук, а шлем надвинулся на глаза. Он потрясённо булькнул, и Алекс врезала сапогом прямо ему между ног. Солдат взревел от боли, согнулся пополам, а она уже мчалась по улице, как белка по горячему дымоходу.

Она бежала, слыша эхо своих шагов, понятия не имея, куда бежит. Выскочила за угол, увидела солдат и так резко остановилась, что земля ушла из-под ног. Тяжело дыша, Алекс на заднице отползла к низкой стене, перебралась через неё, не зная, видели её или нет, и, поцарапанная и израненная, стала пробираться через кусты ежевики.

Жар, словно пощёчина. Церковь в огне, чёрные стропила на фоне пламени. Кладбище. Старые надгробия, имена заросли мхом. Её охватил ужас, когда над ней нависла фигура, но это был всего лишь ангел на могиле какого-то богатея.

По крайней мере, подходящее место, чтобы умереть. Если подгадать, то можно просто свалиться прямо в могилу, сэкономив могильщикам силы.

Мерцал свет факела, по мокрой траве потянулись тени от надгробий, и Алекс съёжилась за деревом. Кто-то гонится? Неизвестно. Она метнулась от одной могилы к другой, не понимая, с какой стороны прятаться. Где-то разбилось стекло. Кто-то закричал. Кто-то рассмеялся. Её голова дёргалась на каждый звук, словно на ниточке. Удары сердца почти болезненно отдавались в черепе. Боже, как болела рука. Сломана? Каждый вдох получался с беспомощным всхлипом.

Здоровая рука наткнулась на что-то мягкое. Сгорбленная фигура. Труп. Она отдёрнула пальцы, липкие от крови, блестевшие чёрным в свете огня. Загорелось дерево, зашипела и заплевалась смола, по всему кладбищу полетели горящие листья. Где-то верещали свиньи. Свиньи или люди?

Церковная крыша с грохотом обвалилась, из окон вырывалось пламя, искры кружились в ночи. Алекс наглоталась дыма и закашлялась, зашаталась, согнулась пополам, и от каждого вдоха кашляла ещё сильнее, а потом откашляла рвоту и вдохнула её, свалилась у стены кладбища, рыдая и плюясь, а из глаз полилось так сильно, что пришлось на ощупь пробираться за ворота на улицу.

Навстречу бежали люди. Мужчины, женщины, дети. Неизвестно, сколько. В мерцающем свете они стали единой воющей, визжащей, толкающейся массой. Алекс, и без того перепуганная, подхватила их ужас и побежала с ними, понятия не имя, куда. Врезалась в стену, ударилась головой, едва не упала, отпихнула кого-то. Кто-то подхватил её под локоть и утащил в сторону. Она уже сжала кулак, чтобы ударить, охнула от боли в костяшках, а потом увидела Солнышко.

— Не оглядывайся, — сказала она, и Алекс, разумеется, тут же оглянулась.

В редеющей толпе она увидела группу людей — спокойных, суровых и целеустремлённых. Впереди стоял высокий мужик. Очень высокий, с большой косматой бородой и с косматым мехом на плечах. Глаза тонули в тенях тяжёлых бровей, но Алекс разглядела отметины на его лице.

Татуировки надписей.

Татуировки предупреждений.

— С ними оборотень? — всхлипнула она.

Солнышко это уже явно знала.

— Сюда.

Её затолкали в здание, дверь за ней захлопнулась, и задвижка встала на место. Это была кузница — тускло блестела наковальня, валялась опрокинутая стойка с инструментами. Неподвижно лежало на боку сгорбившееся тело. Алекс подошла ближе. Солдат. Открытые глаза таращились в никуда, повсюду кровь, у головы лежал молот.

— Его тюкнули, — сказала Солнышко, отпинывая упавший шлем.

— Похоже. — Алекс прокралась следом за ней к задней двери. Или к передней. Кто теперь разберёт, где что?

Дверь открылась на площадь с фонтаном в центре. Наверняка в базарный день тут было мило. А в грабёжную ночь ничего милого. Повсюду солдаты. Дюжины этих ублюдков прочёсывали здания, одно за другим, подчистую, как саранча на пшеничном поле. Одни колотили в двери прекрасного старого дома. Другие вытаскивали вещи из красивого здания — из ратуши, наверное. Третьи загружали добычу в повозки, уже заваленные шторами, подсвечниками, кроватями — всем, что можно утащить без лебёдки и блоков.

— Украл кошелёк какого-нибудь гада, и ты вор, — прошептала Алекс. — Разграбил целый город, и ты герой.

Разломанная мебель и доски от порушенных базарных прилавков, сваленные в кучу, горели, освещая безумным сиянием эту сцену грабежа в промышленных масштабах, превращая величественные старые фасады в адские морды с вытаращенными глазами окон и кричащими ртами дверных проёмов.

— Чёрт, и как нам тут пройти? — прошептала Алекс.

— Слишком много солдат. — Солнышко высунула кончик языка между зубов. — Может, вернёмся назад, попробуем обойти…

— Назад? — шепнула Алекс. — Нет. Оборотни ужасны, даже когда они на нашей стороне. — В переулке за площадью мерцала вода. Так близко. — Назад? Нет.

— Ты не можешь стать невидимой.

Алекс сделала вдох и выдохнула.

— Тогда придётся обойтись тем, что есть. — Она прошла к трупу солдата, перевернула и расстегнула пряжку плаща. Хмыкнув, перевернула его обратно, морщась от боли в руке, а потом накинула плащ на плечи. — Как будто так и надо.

— Он весь в крови, — сказала Солнышко.

Верно, на плаще засохло немало крови. Алекс пожала плечами.

— Тут все в крови хоть немного.

Она заметила рукоять кинжала, торчавшую из ремня мёртвого солдата, нагнулась и вытащила его. Простой, потрёпанный, не чета изящному клинку со змеиной гардой от герцога Михаила, который теперь, наверное, покоится на дне Адриатики. Но Алекс нравились простые, потрёпанные вещи. Наверное, оттого, что она и сама была такой.

— Плохая затея, — сказала Солнышко.

Алекс сунула нож себе за пояс и зачесала грязные волосы назад.

— Но если у тебя есть идеи получше, то… — она подняла шлем и водрузила себе на голову. — Я слушаю во все уши. — Она подтянула плащ, чтобы тот скрывал как можно больше, но при этом не казалось, будто под ним что-то прячут, открыла дверь, пока не передумала от страха, и зашагала по площади.

Она пыталась идти как мужчина, топ-топ, тяжёлой походкой, не слишком быстро и не слишком медленно, сунув большой палец за пояс и беспечно размахивая другой рукой.

Какие-то солдаты сворачивали ковёр. Один оглянулся, и Алекс небрежно кивнула ему, беспечно фыркнула, повернула голову и даже рискнула сплюнуть. Может, немного чересчур, но он уже к тому времени отвернулся, не интересуясь ничем, кроме добычи.

Она прошла мимо костра, глядя на тот переулок впереди. Блеск воды в конце. Надо только туда добраться. С грохотом подошло несколько солдат, и ей каждой своей мышцей захотелось убежать. Но она заставила себя замедлиться, заставила себя не смотреть. И услышала, как они спешат следом. Всё будет хорошо, пока она держится своей роли, пока не вздрогнет, так она себе говорила. Просто доберись. Просто доберись. До переулка всего два десятка шагов. Удивительно, чего можно добиться, когда действуешь, будто так и надо…

— Эй! — раздался голос.

Каждая её частичка кричала: «беги», но Алекс заставила себя остановиться. Заставила себя сделать вдох. Заставила себя развернуться.

— Чего? — буркнула она, стараясь добавить хрипотцы в голос и молясь, что говорит, как мальчишка, который старается быть похожим на мужчину, а не как девчонка.

Огромный толстый гад сердито смотрел на неё возле повозки, запряжённой нервной лошадкой.

— Ты кто, чёрт тебя дери?

— Алекс, — сказала она. Как будто все должны это знать. Как будто ему должно быть стыдно, что он не знает.

Он прищурился, шагая к ней.

— Чё тут делаешь?

— Послали найти лодку, — что было сущей правдой, и она начала отворачиваться.

— Нет. — Он остановил её, ткнув в неё пальцем. К счастью, прямо в центр груди, так что не заметил ничего необычного по обе стороны от пальца. Он хмуро глянул вниз, и Алекс хмуро посмотрела вниз, раздумывая, что лучше — ударить его, убежать, или вытащить нож и ткнуть его, или же закричать: «эльфы атакуют». А он нагнулся и схватил ручку большого сундука на земле возле себя. — Сначала помоги мне с этой херовиной.

Казалось, на это ушла целая вечность. Наклониться. Взяться за другую ручку. Подняться, закряхтев от тяжести. И всё время она думала о том, сколько сейчас вокруг неё солдат. Когда они заметят подвох? Когда увидят кровь, скинут шлем и примутся её избивать?

Здоровяк забросил на повозку свой край сундука, а Алекс затащила свой и задвинула до упора. Немного помедлила, нагнувшись, чтобы перевести дух, и тогда увидела Солнышко, пригнувшуюся за колесом. Она молча указывала туда, откуда они пришли. Алекс проследила за её пальцем и выпрямилась. Во рту пересохло ещё сильнее.

Они охотились за ней уже несколько дней, но ни разу она не видела их так близко. Шестеро мужиков, одетых в чёрное, и оборотень во главе. На полголовы выше остальных, надписи прямо на лице, зубы сияют в улыбке, глаза блестят от костра.

Алекс подавила всепоглощающее желание убежать, прокашлялась и крикнула во всё горло, чтобы все солдаты услышали:

— А это чё за уроды?

Мужик, которому она помогала, обернулся.

— Ага. Чё это за уроды?

— Блядь, у него там пробкодёр, что ли? — пробормотал другой солдат.

— Похожи на воров, — со знанием дела сказала Алекс, поскольку много лет занималась этой профессией.

— Вот уж кого я ненавижу… — толстый солдат спрыгнул с повозки с добычей, — так это воров. Эй! — он схватил своё копьё и зашагал к ним. — Вы чё за уроды?

Большинство его товарищей обернулось посмотреть. Некоторые начали подходить поближе. Положившие оружие ради настоящего солдатского дела — то есть массового грабежа — снова его поднимали и сердито вставали полумесяцем перед новоприбывшими. Алекс украдкой двинулась за повозку. Тут лучше не спешить.

Тут оборотень закинул голову назад и оглушительно завыл. Лошадка взбрыкнула, лягнулась от ужаса и дёрнула вперёд повозку на тормозе. Солдаты закричали, стали разбегаться, и Алекс последовала их примеру, только в другую сторону. Она услышала позади грохот и до жути знакомый утробный рык, но не отводила глаз от воды впереди.

Набережная, причалы и лодки у причалов. Пара больших, со свёрнутыми парусами. Дальше лодки поменьше. В конце на воде покачивалась вёсельная шлюпка. Алекс наклонилась к причальному столбу и стала дёргать узлы.

— Солнышко? — зашипела она в темноту, отвязав лодку. — Ты где? Солнышко?

— Намного впереди тебя. — Она уже сидела на носу, подняв капюшон и стиснув зубы.

— Надо было догадаться. — Алекс влезла в лодку, взялась за вёсла и начала как можно тише отгребать. Как-то раз она немного поработала на контрабандиста, поэтому могла кое-как держаться на плаву.

Крики, вопли и грохот стихали. Вёсла опускались с успокаивающим шлёп, шлёп, шлёп. Центр города скрывался за спиной. Они проплыли мимо тёмного склада, потом мимо пары лачуг, одна из которых стояла наполовину в воде, а потом по обе стороны виднелся только тёмный лес. Сияние горящей церкви на западном небосклоне померкло, сменяясь проблесками рассвета на востоке.

— У нас, блядь, получилось! — Алекс захихикала. А может, ещё немного заплакала. Вёсла в руках дрожали, но ей было плевать. Прямо сейчас она с радостью плыла, куда бы ни понесло их течение. — Ну, у тебя, блядь, получилось. Я была просто багажом. — И она оглянулась через плечо.

— Получилось, — пробормотала Солнышко, но насколько Алекс могла судить в темноте, не очень-то радовалась, а только скорее лежала, чем сидела на носу, свернувшись калачиком и обхватив себя руками.

— Ты в порядке? — спросила Алекс, и ощущение триумфа быстро исчезало.

— Кажется, меня… — лицо Солнышка скривилось при вдохе. — Немножечко… — она стиснула зубы и слабо застонала. — Лягнула та лошадь.

Перемены

— Чёрт бы побрал эти чёртовы сапоги! — прорычал Бальтазар, прыгая на одной ноге, чтобы стащить сапог с другой и вытряхнуть из него песок, дискомфорт от которого был возмутительно несоразмерен его бесконечно малому количеству. — Это не обувь, а орудия пыток!

— Сказал человек, которого никогда не пытали, — пробормотала Батиста, покачивая зажатой в зубах травинкой.

— А тебя, надо полагать, пытали?

— Да.

Обычно, когда она делилась каким-либо аспектом своего безграничного опыта, к нему прилагалась по меньшей мере одна подробная байка. Но на этот раз последовала только тишина, и Бальтазару пришлось — что вызвало на удивление сильный дискомфорт — вообразить обстоятельства самостоятельно.

— Это… — Ужасно. Мне так жаль. Такие слова вертелись на языке, но в последний миг он решил не произносить их. В конце концов, разве она не его тюремщица? Не злейший враг? Разве не поклялся он ужасно отомстить за её многочисленные унижения? А теперь он обманом доводит себя до сочувствия! Разумеется, это исключительно ярко говорит о его всепрощающей и чуткой натуре, но гнев разгорается только ярче, когда его тянут в разные стороны. — Чёрт бы побрал эту чёртову рубашку! — он яростно почесал подмышку, потом другую. — Хуже собственных вшей только вши, унаследованные от покойника!

— Попутчиков не выбирают, — довольно многозначительно проговорила Батиста с травинкой в зубах.

— Конечно, некоторые из нас и в нищете процветают, — отрезал он, — но я не создан спать у изгородей, испражняться в канавах или питаться белками!

— Тебе не нравятся белки? Так бы и сказал.

— Говорил тысячу раз!

— Лишь тысячу? Мне показалось, больше. Но ты их всё равно ел.

Бальтазар стиснул зубы. Зубы, в которых, вполне вероятно, до сих пор засели остатки белки. В конце концов, он её действительно съел, и, несомненно, стоило похвалить немалую изобретательность, с которой Батиста поймала это мелкое жилистое существо. А как увлекательно было наблюдать за ней: совершенно неподвижная, идеально сосредоточенная, невероятно терпеливая, так нежно покусывала губу со шрамом, а моросящий дождь оставлял блестящую росу на завитках вокруг её лица…

Бальтазар встряхнулся. Он знал, что без неё скорее всего оголодал бы, замёрз или стал жертвой бандитов в этом разорённом войной уголке Европы, и это лишь подливало масла в огонь его негодования.

— Мы уже должны были добраться до камней, — проворчал он.

— Можешь проложить свой маршрут, и посмотрим, кто доберётся туда первым.

— На той развилке надо было повернуть налево!

— Там слишком людно. Та дорога завела бы нас прямиком в засаду. Если ты вдруг не заметил, здесь идёт война.

— Несколько опустошённых деревень, спалённых виноградников, сожжённых ферм, не говоря уже об огромном поле битвы, с трупов на котором мы украли мою завшивленную одежду, действительно раскрыли все карты. Повернули бы там налево, и были бы уже на месте!

Батиста вынула изо рта стебелёк травы и заговорила свободнее:

— Хватит уже цепляться за мысль, будто есть лишь один правильный путь. Ты полжизни паникуешь, что оказался не на нём, а всё остальное время пятишься в его поисках. Знаешь, в чём твоя беда?

— В том, что я порабощён этим проклятым связыванием… — он едко рыгнул и сердито почесал обожжённую кожу на запястье, — … а моя жизнь стала чередой унизительных отклонений от того пути, которым я не желаю идти?

— Ничто из этого не ранило бы так сильно, если бы ты не был таким неподатливым. Ты требуешь, чтобы всё склонялось перед твоей волей, и объявляешь войну всему, что не подчиняется. — Она глубоко вздохнула через нос и удовлетворённо выдохнула. — Будь, как вода. Принимай форму всего, где находишься, и используй то, что проплывает мимо.

Она ухмыльнулась, сверкнув золотым зубом, и на миг Бальтазар задумался, а вдруг улыбку, которую он всегда принимал за насмешку, можно легко интерпретировать как игривое приглашение. А вдруг только от него всё время зависело, как это воспринимать. И, несмотря на вшей, голод, и совершенно обоснованную ненависть к связыванию, он невольно ухмыльнулся в ответ. Неужели он уловил манящий блеск мира, в котором… он мог бы надеяться на лучшее? Мир, в котором любая перемена не означает катастрофу, а всякая небрежно брошенная колкость — повод для мести. Мир, в котором он мог бы отбросить тщеславие, педантизм, удушающее самолюбие и рискнуть. Мир, в котором мужчина вроде него и женщина вроде…

— Чего? — прищурилась она.

Он открыл рот для ответа.

— Стоять на месте!

Они выскочили из кустов и выскользнули из леса, окружив со всех сторон. Солдаты с бескомпромиссными выражениями лиц, с натянутыми луками и опущенными копьями. Возможно, Бальтазар и заметил бы их, если бы не витал в облаках, представляя себя совершенно другим человеком. Может, их заметила бы Батиста, если бы не подначивала его тщетные потуги. Но им обоим уже поздно было что-то замечать. Она взглянула на солдат и — поняв, наверное, что ни бой, ни побег не дают убедительных шансов на успех — обаятельно улыбнулась и медленно подняла руки.

Свои руки Бальтазар упёр в бока, уставился на небо и выдавил через стиснутые зубы:

— Чёрт возьми!

— Сержант…

Бальтазар прижался лицом к прутьям решётки. Он уже некоторое время так прижимался. Скорее всего, в итоге у него навсегда останется отпечаток этих прутьев. Если, конечно, он когда-либо покинет эту клетку.

— Сержант?.. — его голос колебался между жалким нытьём и раздражённым требованием и совершенно непреднамеренно закончился кокетливой ноткой. — Лишь минуточку вашего времени?

Тюремщик-голытьба оглянулся.

— Ещё одну?

— Тут всего лишь явное недоразумение. Мы просто шли мимо, направляясь к стоячим камням под Никшичем…

— Вы друиды?

— Друиды? Нет. Друиды? Ха! Мы похожи на друидов?

Человек пожал плечами.

— Быть друидом — это вопрос не внешних атрибутов, а образа мысли и верований.

— Что ж… — это оказалось намного проницательней, чем ожидал Бальтазар. — Тут вы правы, но…

— В этом отношении то же самое со шпионами.

— Шпионы? Нет. Шпионы? Мы? — Бальтазар чуть визгливо хохотнул. — Мы похожи на шпионов?

— Любой шпион выглядел бы так, чтобы не быть похожим на шпиона, — сказал сержант, выявив слабость аргумента, которую Бальтазар и сам осознал в тот миг, как слова слетели с его губ.

— Я действительно некоторое время была шпионкой, — встряла Батиста.

Бальтазар обернулся и уставился на неё. Она лежала на скамье в задней части камеры, подняв колено и положив шляпу на лицо.

— Серьёзно? — вопросил он. — Сейчас?

— Несколько лет назад, во время неприятностей с престолонаследием в Саксонии, но тот образ жизни мне не подошёл. — Она толкнула шляпу назад и хмуро посмотрела на затянутый паутиной потолок. — Я к тому, что и один-то образ поддерживать нелегко.

Бальтазар с тюремщиком молча переглянулись, и тот пожал плечами.

— Ну, нельзя сказать, что она неправа.

Вероятно, на удачу, в этот миг дверь в подвал распахнулась, и по лестнице спустилась женщина. Очень маленькая, одетая в безупречное сапфирово-голубое платье с эполетами и позолоченным декоративным нагрудником. Её золотистые локоны были убраны в сеточку с крапинками жемчужин. Стиль что-то вроде: «генеральша на свадьбе заклятого врага».

— Графиня Йованка! — рявкнул тюремщик, вскочив со стула по стойке смирно, пока Бальтазар пытался изобразить как можно более льстивую улыбку. В конце концов, как раз с такими высокопоставленными особами он в своей стихии!

Графиня смотрела в клетку, словно привередливый гурман, обнаруживший в пудинге отрезанный палец.

— И что у нас тут?

— Шпионы, осмелюсь предположить. — Графиню сопровождал исключительно высокий, костлявый и скучный священник. И он выглядел ещё выше, костлявее и скучнее из-за головного убора, который едва не касался потолка и вместе с серебряным пятиспицевым колесом указывал на высокий сан этого священника в Церкви Востока.

— Шпионы? Нет-нет. — Видимо, Бальтазар был обречён бесконечно повторять один и тот же разговор со всё более ничтожными результатами. — Всего лишь простые странники на пути к стоячим камням под Никшичем…

— Вы не похожи на друидов, — сказала графиня.

— Друиды? Нет, нет, нет. — Его смех умер в одиночестве медленной смертью. — Хотя… как можно заметить… — право слово, что он несёт? — … быть друидом — это вопрос не внешних атрибутов, а образа мысли и верований… — похоже, после всех этих недель голода, истощения и деградации в компании чудовищ он полностью лишился способности связно разговаривать. — … хотя теперь я понимаю, что… хоть это и не к месту…

— Спасительница, убереги нас, — прошептала Батиста, тяжело вздохнув.

— Я настолько не друид, насколько это возможно! — провозгласил Бальтазар, надеясь, что закончил убедительно.

— Тогда зачем камни? — священник прищурился, неприятно напомнив Бальтазару присяжных на его процессе. — Вы маг?

— Маг? — Бальтазар прикусил язык. Много месяцев его на каждом шагу намеренно неправильно классифицировали. И когда, наконец, к нему обратились с подобающим признанием его талантов, он вынужден это отрицать. — Ха! Нет. Маг? Точно нет. Меня зовут Бальтазар Шам Ивам Дракси, скромный… человек, и мне кажется, здесь просто недопонимание…

— Так вы в моих владениях по приглашению? — накрашенные губы графини удивлённо округлились. — Я уверена, что запомнила бы сопроводительное письмо с настолько длинным именем.

Бальтазар прокашлялся.

— Ну, признаюсь, я, возможно, не совсем приглашён…

— Не совсем? Или совсем не?

— Что ж, не приглашён…

— Так с чьей стороны тут недопонимание?

Эта ситуация, как и многое за последние полгода после его осуждения, развивалась не совсем так, как надеялся Бальтазар.

— Боюсь… мы отчего-то начали не с той ноги…

— Возможно, вы недопоняли, на какой ноге стоите?

— Вполне возможно, очень даже возможно! — Боже, неужели он переминался с ноги на ногу? Его хихиканье становилось категорически позорным. — На самом деле я здесь лишь из-за непреодолимых обстоятельств, связанных с нападением на море, которое было результатом непредвиденного отклонения в сторону Венеции, прискорбного инцидента в доме иллюзиониста — каковая дисциплина больше подходит дешёвым шарлатанам, чем настоящим магам…

— Вы же вроде не маг?

— Я? Нет. Маг? Ха! Правда, мы должны быть уже на полпути обратно из Трои…

— Из Трои? — спросил священник и нахмурился, неприятно напомнив Бальтазару судью на его процессе. — Что за дела у вас в Трое?

— Ну… э-э… о-о… хмммм. — Бальтазар потёр виски, где, видимо, выступило уже немало пота. — Не могли бы мы… начать заново?

— Итак! — не спеша подошла Батиста, прекратив его мучения. К тому времени это уже было убийство из милосердия. — И вот это нынче называется графиней? — она глянула исподлобья, пальцем подтолкнув вверх поля шляпы, для чего ей пришлось поднять обе руки, поскольку они были скованы. — Напяливают графскую корону на любое старое дерьмо.

Всё мимолётное облегчение, которое Бальтазар испытал, когда она заговорила, смыло волной холодного потрясения такой силы, что при вдохе откуда-то из верхней части носа раздался отчётливый писк.

Графиня тоже остолбенела, глядя сначала на Батисту, а потом на Бальтазара. Её ноздри раздувались от ярости.

— Открыть ворота немедленно, — выдохнула она.

Загремел ключ в замке, и Батиста вальяжно вышла наружу, а Бальтазар отодвинулся от неё как можно дальше, насколько позволяла камера, гадая, сможет ли выбраться, сказав, что они никогда не встречались. Графиня Йованка шагнула вперёд, и носки её отполированных сапог для верховой езды почти соприкоснулись с носками грязных сапог Батисты.

— Какая же… ты… высокая, — прорычала графиня, сердито глядя вверх — макушка её светлой головы едва доставала Батисте до подбородка. — Придётся тебя укоротить.

— Лучше поторопись, — сказала Батиста. — Пока я случайно на тебя не наступила.

Тянулась чрезвычайно скверная пауза, во время которой казалось весьма вероятным, что Бальтазар избежал костра в Святом Городе за преступление, которое он определённо совершил, только чтобы оказаться на виселице в захолустной Сербии за преступление, о котором даже не помышлял.

А затем обе женщины расхохотались. Графиня схватила лицо Батисты, притянула к себе и расцеловала в обе щёки.

— Батиста, а ты знатная сволочь. — Одной рукой она схватила кандалы, а другой подозвала сержанта. — Сержант, немедленно снимите эти браслеты. Носишь ты их лихо, но они же совсем не подходят к твоему гардеробу. Какого чёрта ты тут делаешь?

— Это долгая и трагичная история.

Графиня приподняла бровь.

— А ты знаешь хоть одну короткую?

— Постойте… — пробормотал Бальтазар, снова выходя на свет. — Что?

— Это Батиста, — объясняла графиня священнику. — А это отец Игнатий, синкелл архиепископа Алипия Дарданского, убеждённый приверженец моего дела.

— И всех праведных дел, — заметил священник, и Бальтазар не сомневался в правдивости этого заявления, поскольку праведность обычно каждый определяет сам.

— Мы обе были фрейлинами королевы Сицилии, — сказала Батиста.

— Королевы Сицилии? — пробормотал Бальтазар.

— Разве она не рассказывала историю про Хавараццу? — спросила графиня Йованка.

Каждая фраза всё сильнее запутывала Бальтазара.

— Художника?

— Всё это было задолго до того, как я стала графиней. Но потом случилось происшествие с каретой, потом пожар, потом моего кузена Драгана лягнула лошадь, а мой старший брат выбыл из гонки из-за истории с монахинями, а младший стал мочиться синим и совершенно обезумел, и вот, не успела я оглянуться, а все уже преклоняли передо мной колени и называли меня «ваша светлость», так что же мне оставалось?

— Похоже, ты с вызовом справилась, — сказала Батиста. — Драгоценности тебе идут.

— Драгоценности всем идут. — Графиня оценивающе взглянула на Бальтазара. — И что это ты притащила? Насколько помню, тебе нравились атлетические бедняки и богачи любого сложения. А этот, кажется… книжный и нелюдимый.

Бальтазар хотел бы возразить, но сомневался, что мог бы фундаментально не согласиться. И в любом случае, он придерживался строгого правила не возражать людям с ключами от его кандалов.

— Он коллега, а не любовник, — сказала Батиста, усмехнувшись так, словно само предположение звучало абсурдно.

— Не любовник совсем, — сказал Бальтазар, постаравшись так же усмехнуться, но чувствуя себя при этом отчего-то глубоко расстроенным.

Подвал располагался под домом, наполненном солдатами в голубой форме, которые наперегонки салютовали всякий раз, как мимо проходила графиня Йованка. По одну сторону от дома на скотном дворе команда мясников забивала отару овец, а по другую в амбаре ещё больше солдат заготавливало припасы. Ферма оказалась на углу обширного лагеря, разбитого на нескольких полях, где кишело ещё больше салютующих солдат, несчастных лошадей, дымных костров, стоявших телег, походных кузниц и прочего.

— Я лишь изредка бываю солдатом, — сказала Батиста, убирая волосы под шляпу и поправляя поникшее перо, — но создаётся впечатление, что у вас тут идёт война.

— Не по моей воле. — Графиня с любовью потрепала по грязной щеке проходившего мимо мальчишку-барабанщика. — Я презираю марши, но меня чудовищно спровоцировали, а ты сама знаешь, на провокации нужно отвечать.

— Отвечать решительно, — пробормотал Бальтазар, рассматривая большую осадную машину, по огромному плечу которой ползали плотники, отлаживая механизм.

— Проклятый граф Радосав! — бросила графиня. — Такой зануда, такая сволочь, угроза общественному благу, козлиный анус, э-э, Игнатий?

Священник склонил голову.

— Вынужден сожалеть о выражениях, но с содержанием я должен с грустью согласиться.

— Тиран для подчинённых, подхалим для вышестоящих, а с равными — заносчивый, упрямый, неуживчивый… буэ, буэ! — она изобразила, как засовывает пальцы в горло. — Его требования, его споры, мой сад, моё пшеничное поле, моя деревня. Клянусь, ему отдашь целый мир, и он захочет большего. А теперь он идёт войной на меня! Или я на него, одно из двух, возмутительный гад! Этот человек просто не понимает слова «нет», или слова «шутка», хотя он отлично понял слова «высокомерный засранец», поскольку последнее моё письмо ничуть не улучшило его настроения.

Она сердито посмотрела на Бальтазара, словно ожидала ответа. Он прочистил горло.

— Отвратительный болван, недостойный даже презрения от благородной женщины вашего масштаба. Буду надеяться на вашу сокрушительную победу.

— Хм. — Она ещё немного на него посмотрела, а потом зашагала вперёд. — Твой Дракси сначала не произвёл впечатления, но теперь начинает мне нравиться. Так значит, вы идёте к стоячим камням?

— Да… — Бальтазару пришлось сдерживать очередной приступ тошноты. — И время — существенный фактор…

— На самом деле вы уже очень близко. Я покажу вам дорогу. — И графиня направилась между палаток в сторону ряда заострённых кольев на краю лагеря. — Хотя вы столкнётесь с некоторыми… сложностями, добираясь до них.

— Поверьте, мы уже преодолели весьма значительные сложности, — заметил Бальтазар, ступая по грязи на носочках, и встал возле неё. — Полагаю, нет ничего… что мы не могли бы…

— А-а, — сказала Батиста.

Склон спускался в неглубокую долину, испещрённую участками осоки, у которой паслись овцы, или козы — какая разница? На противоположном склоне тянулась аналогичная линия кольев. За ними рядами стояли палатки, над которыми развевались знамёна. В вечернее небо лениво поднимался дым от костров, и в свете восходящего солнца блестела сталь. Лагерь графа Радосава, предположил Бальтазар.

И там, на ничейной земле между двумя сторонами, стояло два кольца камней — маленьких снаружи и больших внутри. За долгие века пара упала, словно выбитые зубы в улыбке. В пределах выстрела из лука от любой из двух враждующих армий, численностью в несколько тысяч каждая, и прямо в центре того, что в какой-то момент наступающего дня весьма вероятно станет полем битвы.

Бальтазар потёр переносицу и тяжело вздохнул.

— Чёрт… возьми, — пробурчал он.

Знаменитый голубь мира

— Вот она, — выдохнул граф Радосав, сердито глядя через долину на вражеский лагерь, — так близко, что почти можно потрогать. — И он вдавил затянутый в перчатку кулак в затянутую в перчатку ладонь. — Если повезёт, то завтра тут будет битва.

Его рыцари наперебой одобрительно захрипели, принимая мужественные позы, а мать Винченца и три монаха, таскавшие все реликварии, воинственно закивали.

Барон Рикард наклонился к Якобу.

— Вряд ли битва нам на руку, — прошептал он.

— Да, — согласился Якоб. На благосклонность такого человека, как граф Радосав, даже в спокойные времена не стоило особо надеяться. А в битве он вполне мог проиграть, или умереть, или сражаться до кровавого тупика, после которого будет не в состоянии помочь кому-либо. Даже если он одержит сокрушительную победу, ему придётся разбираться с пленными, диктовать условия и злорадствовать. Якоб видел это сотни раз. Добрые намерения нередко хоронят на кладбище поражения, но также часто они тонут в болоте победы.

В битве их надежды отыскать принцессу Алексию наверняка станут первой жертвой.

— Мир был бы со всех сторон лучше.

Барон улыбнулся.

— А-а, знаменитый голубь мира, Якоб из Торна, как всегда, стремится положить конец вражде.

Мать Винченца придерживалась противоположного мнения.

— Победа предрешена! — пропела она в небеса. — Архиепископ Изабелла лично освятила чистоту вашего дела. Вы в её молитвах, в соборе Рагузы, на заре, в полдень и на закате. — Её монахи осенили кругами грудь, коснулись пальцами реликвий и прошептали имена подходящих святых.

Якоб глубоко вздохнул и шагнул вперёд.

— Приятно знать, что все ваши солдаты, которые завтра умрут, будут умирать с благословения Церкви, и к воротам рая подойдут очищенными от грехов.

Граф Радосав хмуро посмотрел на него.

— Думаете, будут потери?

Якоб пристально посмотрел за долину. Длинные склоны влажной травы. Пасущиеся козы. Туман на дне, из которого торчат стоячие камни. Решив, что все уже смотрят на него, и тишина тянется уже достаточно долго, чтобы его слова прозвучали весомо, он заговорил:

— Ваше превосходительство, я знал много влиятельных мужей. Императоров и королей. Сражался за одних. Сражался против других. Эти люди меняли ход истории. Такие, как вы. — Граф Радосав притворился, будто ему это не польстило, но ему польстило очень сильно. Люди, рождённые в мире и роскоши, часто жаждут одобрения воинов. Якоб на это и рассчитывал. — Проблема тех, кого так любят… или так боятся… в том, что никто не говорит им горкой правды.

Граф окинул взглядом военных лизоблюдов.

— А вы скажете?

— Я принёс клятву честности. У меня нет иного выбора, кроме как говорить прямо.

— Тогда говорите честно. Я требую!

— Битва — это всегда риск. — Якоб сделал глубокий вдох и выдохнул. Пускай время подточило его силы и притупило чувства, зато хрипота добавила вздохам убедительности. — Однако, в сложившихся обстоятельствах… ваши шансы мне не нравятся.

Лицо матери Винченцы потемнело, командиры бормотали и брызгали слюной, но граф поднял руку, чтобы их успокоить.

— Отчего же?

— Я был в вашем полевом госпитале. Слышал, что говорят начистоту ваши солдаты. Они восхищаются вами и вашим делом, но кампания длится долго, и припасы иссякают. Раны и болезни подкосили их ряды. Честно говоря, они хотят домой.

— У графини Йованки люди не свежее!

Якоб оглянулся на криво поставленные палатки Радосава, а потом на вражеский лагерь через долину.

— На мой взгляд, её лагерь выглядит очень упорядоченным. Это признак высокого боевого духа и обильных припасов.

Молодые горячие рыцари зашептались о трусости — этим словом молодые горячие рыцари называют здравый смысл, — но те, кто постарше, заворчали.

Мать Винченца расстроенно фыркнула.

— Граф Радосав, я знаю вас как набожного сына Церкви, бесстрашного воина на стороне Папы. А графиня Йованка заручилась поддержкой схизматиков и бунтарей! Нельзя терпеть её Восточную ересь!

— Мир вывернулся наизнанку, — шепнул барон Рикард. — Священник ратует за войну, а рыцарь за мир.

Мать Винченца махнула на своего монаха, который держал шест с чем-то вроде позолоченного фонаря, в котором вместо свечи лежал сморщенный мозг.

— В вашем войске достойное место занимают мощи святых Василия и Григория! Как можно сомневаться в победе с такой божественной поддержкой?

— По моему опыту ведения войн… — Якоб подумал, что в этих обстоятельствах Батиста не возражала бы против использования её стиля: — … а он у меня весьма солидный… святые на стороне численности, снаряжения и выгодной позиции.

Винченца сердито посмотрела на него.

— Пускай у вас есть опыт, Якоб из Торна, но явно возраст иссушил вашу муд…

— Мать Винченца, а вы бывали в Польше? — перебил её Рикард.

— Не понимаю…

— Там подают особый сорт пельмешек. — Барон твёрдо посмотрел ей в глаза. — Потрясающе простое блюдо, и всё же… просто потрясающее.

Священница разинула рот.

— Пельмешки… говорите?

— Чистота вашей веры наводит на мысли о часовне в поместье моей жены. — Барон Рикард деликатно повёл её прочь. — Её дверь окружали кусты жимолости. Вам знаком запах жимолости?

— Ваше превосходительство. — Якоб по-товарищески положил руку на плечо графа, а другой окинул контуры земель, вероятные направления атаки. — Я знаю, человек с вашим опытом сразу это отметит, но лагерь графини расположен выше нашего. Склоны на её стороне долины круче, а тот ручей и вон те камни замедлят атаку.

— Преимущество небольшое, — усмехнулся кто-то.

Граф Радосав и сам весомо вздохнул:

— Небольшие преимущества и решают битвы.

— Я уже видел такое, — заметил Якоб, облизнув палец и подняв его. — Ветер против нас. Их стрелы полетят дальше.

— Ветер может измениться, — рявкнул один из командиров.

— Ветер может измениться? — Якоб посмотрел на него. Если годы превратили его вздохи в оружие, то уж его сердитый взгляд сделали и вовсе смертоносным. — Такова ваша стратегия?

— Но у меня есть вы! — сказал граф.

На это Якоб лишь невольно улыбнулся. Когда император Одо сомневался насчёт битвы против фламандцев, Якоб убедил его наступать. «У вас есть я», — говорил он, и вера в себя горела в нём, словно топка. «У вас есть я».

— В юности я мечтал, что один человек может склонить чашу весов истории, — проговорил Якоб. — Время научило меня, что, когда такое случается, весы могут с лёгкостью склониться как в нужную сторону, так и в другую.

Граф обернулся к долине, встревоженно потирая подбородок.

— Люди действительно измотаны. Её лагерь действительно упорядочен. И ни ландшафт, ни погода не благоприятствуют…

— А ещё у них преимущество в лошадях… — вставил один из пожилых рыцарей, едва заметно кивнув Якобу.

Граф Радосав ударил кулаком по латам на бедре.

— Боже, но я так хотел победить её!

Якоб долгие годы уговаривал миролюбивых людей на жестокость. Похоже, в наказание ему теперь приходится отговаривать воинствующих дураков. Он подошёл ближе, чтобы больше никто не услышал:

— А вы представляли, каково… быть побеждённым ею? — граф моргнул, а потом снова хмуро посмотрел через долину. — Потеря престижа. Риск для вашего безупречного имени. Хотите её унизить? — Якоб пожал плечами. — Сделайте это за столом переговоров, где ваша проницательность даст вам преимущество.

Граф Радосав вскинул подбородок, заходили желваки.

— Полагаю, так или иначе, но все битвы заканчиваются этим.

— Я всю жизнь провёл на войне, — и не одну, на самом деле, — и могу вам сказать только одно. В девяти случаях из десяти от мира можно получить намного больше.

— Но вы до сих пор носите меч, — сказал граф.

Якоб устало улыбнулся, положив руку на эфес.

— Человеку моих лет нужно на что-то опираться.

Лазейка

— Что здесь случилось? — прошептал брат Диас, выглядывая за угол на площадь.

Пробираясь в этот разорённый город, они уже навидались трупов. И валявшихся в крови на улицах. И обгорелых в спалённых домах. И висевших под арками, из окон и с вывесок. Но площадь была ими просто усеяна. Настолько изуродованные трупы, что брату Диасу пришлось отвернуться и хорошенько подумать, разбираясь, были ли они когда-то людьми.

Он вытер с лица холодный пот. Тот немедленно выступил снова.

— Почти похоже на…

— Моих рук дело? — предложила Вигга, шагая по заляпанной мостовой.

— Но только без твоей сдержанности… — он заставил свои дрожащие ноги сделать ещё одно последнее усилие и поплёлся за ней.

Разумеется, она была убийцей. Только Богу известны размеры списка убитых ею. И всё же, когда они ушли с побережья и отправились следом за Алекс вглубь материка, она одна не давала ему умереть. Тащила его вперёд, вынюхивала следы, находила еду, будила его, тащила вперёд — неутомимый проводник, бесстрашный защитник, неумолимый мучитель.

Вигга шумно втянула воздух, пропитанный вонью гари и преждевременной смерти.

— Они прошли здесь.

— Зачем идти прямо через город? — брат Диас уставился на останки нескольких солдат, настолько тщательно перемешанных, что сложно было сказать, скольких именно. — Особенно через тот, который грабят?

— Чтобы стряхнуть гадов, которые за ними гнались.

Брат Диас удивлённо моргнул. Действительно, отличный ответ на загадку.

Он знал, что она — зверь. Непостоянная, как сорока, тупая, как медведь, забывчивая, как сардина. Но ещё она была хорошим спутником, в ней иногда вспыхивали искры необычайной прозорливости, и это доказывало, что она совсем не дура. Вряд ли она украсила бы богословский семинар его старого аббата. Но вряд ли от его старого аббата был бы толк в поисках принцессы и беглой эльфийки на полях сражений.

— И как думаешь, сработало? — шепнул он.

— Солнышко — ловкая засранка, так что надеюсь. — Вигга потыкала ногой какие-то кишки. — По крайней мере, пока не наступлю на их трупы. — Её зубастая ухмылка как всегда немного пугала. — Улыбайся, пока можешь, так я говорю. Ведь очень скоро мир врежет тебе по манде. — Вигга обнюхала перевёрнутую набок телегу с разбитым колесом, понюхала под ней, потом направилась в сторону заваленного мусором переулка. — Они были здесь… Пошли туда… — брат Диас увидел в конце реку и пошёл следом за Виггой на шаткую пристань. В ушах стучали удары сердца. Она присела на краю причала, уставившись на реку. — Следы заканчиваются здесь.

— Они уплыли на лодке?

— Это разумно. На воде их сложнее выследить… — Вигга резко подняла глаза, затем встала, сердито глядя на переулок. — Кто-то идёт.

Кажется, на площади раздавались крики? Он прижался к Вигге.

— Кто бы там ни был, вряд ли они дружелюбны…

Она сжала кулаки, и на них вздулись жилы.

— Я тоже недружелюбна.

— Этого я и боюсь.

— В смысле, поубиваю их нахуй, — прорычала она.

— Этого я и боюсь! — дверь склада через дорогу была приоткрыта, и брат Диас, схватив Виггу за локоть, потянул её туда.

Она не пошевелилась. Ни на йоту.

— Я не хочу умирать, пока ты этим занимаешься, — прошипел он, обеими руками дёргая её за локоть. — И я не хочу, чтобы ты умерла. — Кажется, на площади уже мерцали факелы? — Идеальное число смертей — ни одной! — он откинулся назад всем своим весом, как лидер команды по перетягиванию каната, поставивший на победу всё. — Не заставляй меня использовать связывание…

— Яйца Одина. — Вигга внезапно развернулась, и ему пришлось ухватиться за её локоть, чтобы не свалиться ничком наземь. Она пинком распахнула дверь, и, затащив его за собой внутрь, захлопнула её и со скрипом задвинула плечом в поломанную раму.

Внутри по большей части царила темнота и пахло сыростью. В свете из щелей заколоченных окон смутно виднелись рваные мешки и пустые бочки. Раздался скрежет — это Вигга просунула что-то через дверные ручки, заперев дверь, и упёрлась плечом в створку.

Вскоре снаружи донёсся шум. Торопливые шаги. Громкие голоса. Толпа.

Он отпрянул, когда мимо пронесли факелы, и полоска мерцающего света проползла по лицу Вигги, которая хмуро смотрела в щель между досками. Тяжёлая скула, покрытая коркой царапина под блестящим глазом, надпись на лице. «Берегись». Совет, к которому стоило прислушаться…

Голоса стихли до гулких отзвуков, а потом умолкли, и брат Диас наконец-то очень медленно выдохнул, сползая по стене на дрожащих ногах, пока его больные ягодицы не коснулись пола.

Опасность миновала, и в него хлынула усталость, словно море в дырявую лодку, увлекая на дно. Настолько измотанным он не чувствовал себя с тех пор, как промчался по Небесному дворцу, опоздав на встречу с Её Святейшеством. Удивительно было даже думать сейчас о том человеке с его мелкими самодовольными амбициями. Хорошая должность в церковной бюрократии. Наставник ужасных отпрысков какой-нибудь ужасной дворянки. Смех над шутками епископа. А нынче его надежды не простирались дальше выживания в следующей жуткой передряге. Которая наверняка не заставит себя долго ждать.

— Ты был прав, — буркнула Вигга.

— Да? — брат Диас закрыл глаза и попытался замедлить дыхание. Грохот пульса постепенно стихал. — Не похоже на меня.

— Если ищешь драки, то всегда найдёшь. Ничему я не учусь! — в темноте раздался глухой удар, от которого он вздрогнул — это Вигга ударила себя по какой-то мясистой части. — Хочется всю вину свалить на волчицу, но правда в том, что я была ёбаной дурой ещё до укуса.

— Ты не дура, — пробормотал брат Диас. — Ты просто… по-своему на всё смотришь.

— Хорошо, что ты здесь. — Она отвернулась от двери и сползла по стене на пол. — Проследишь, что я не обосрусь. — Его глаза уже привыкли к темноте. Он видел её очертания. Поджатые колени, руки на них, свисающие кисти. — Мне нужна помощь, чтобы держать волчицу в наморднике. Более холодные головы.

Брат Диас откинул голову к стене.

— То есть тру́сы.

— Тру́сы убегают. А ты испугался, но всё ещё здесь. — Он увидел, как блеснули её глаза, когда она на него посмотрела. — Ты изменился.

— Может, вернулся к старому. К тому, кем был раньше…

— Когда выебал не ту девчонку?

Отчего-то в темноте было легко говорить. Брат Диас мог сказать то, чего никогда не сказал бы на исповеди. Можно думать о Вигге что угодно, но она не осуждала. В конце концов, его грехи казались жалкими рядом с её злодеяниями.

— В том человеке многое могло понравиться, — сказал он. — Он делал, что хотел. Не задумывался о последствиях. Как ты.

Вигга подняла руки и пошевелила пальцами.

— И это принесло мне всё, чего у меня нет.

— Зато по пути ты повеселилась, не так ли? А я на десять лет запер себя в монастыре и следовал всем правилам. — Брат Диас пожал плечами. — И теперь я там же, где и ты.

Разумеется, она была достойна презрения. Примитивная язычница, рождённая во тьме невежества за пределами света благодати Спасительницы. Некоторые из Двенадцати Добродетелей были ей совершенно неведомы. Зато, когда дело доходило до остальных — храбрости, честности, верности, щедрости — она могла бы преподать урок большинству его знакомых священников. Да, презренная, но к брату Диасу она презрения никогда не выказывала, хотя он был для неё всего лишь мёртвым грузом.

— Думаю, они ушли, — пробормотала она. Снаружи теперь было тихо, и она поднялась. — Надо идти…

— Вряд ли я хотя бы встать смогу. — Брат Диас медленно выпрямил больные ноги. — Здесь мы в безопасности.

— Вроде того.

— У нас есть крыша над головой.

— Вроде того.

— Не дело это, тыкаться в темноте наугад.

— Хм-м-м… — Вигга уселась обратно рядом с ним. Кажется, даже ближе, чем раньше, и он внезапно понял, как неудачно подобрал слова. Он слышал её мерное дыхание, и каждый вдох заканчивался еле заметным рычанием.

Невозможно отрицать, она была дикаркой. С вытатуированными предупреждениями для неосторожных. Он знал это с первой секунды. Как только увидел её в человеческом облике, обнажённую, покрытую кровью и извергающую непереваренные куски людей. И в тот миг безопасность была не первой в списке его желаний.

— У монахов… — задумчиво проговорила Вигга, — есть правила, так ведь?

— Иногда кажется, что кроме правил у них ничего и нет.

— А насчёт ебли с женщинами?

Брат Диас сглотнул.

— Есть… некий обет.

— Но вот что я тебе скажу: загляни в бордель в дне езды от любого монастыря, и найдёшь там больше монахов, чем шлюх.

— Мне придётся… положится в этом на твой опыт.

Тишина давила всё сильнее.

— И, думаю… — Вигга заговорила тихо, но к концу вопроса её голос становился всё громче и громче: — то же касается и ебли животных?

Брат Диас ещё сильнее сглотнул.

— Это определённо осуждается.

— Хотя опять же…

— Всякий служитель церкви отвечает перед своей совестью.

— Но… послушай меня… — воздух загустел от её запаха, который в замкнутом помещении практически подавлял, и если прежде казался таким отвратительным, то теперь — наоборот. — Какова позиция… насчёт ебли тех… — она пододвигалась всё ближе. — Кто не женщины или звери… — по её голосу он понимал, насколько она близко. — А нечто… — пауза казалась невообразимо длинной. — Между?

Она — чудовище. Брат Диас своими глазами видел, как она превратилась в нечестивый ужас и предавалась кровавой оргии. Проклятая аномалия, которую церковь преследовала, осудила и заточила на благо человечества. Но как же трудно на этом сосредоточиться. Было трудно сосредоточиться на чём-либо, кроме полоски тёплой, покалывающей темноты между ними, наполненной её жаром и кисло-сладким запахом.

А ещё на крови, быстро приливающей к промежности.

— Знаю, я не законник… — прошептала Вигга, и брат Диас услышал скрип. Это она поставила кулак на пол между ними. — Но как думаешь… может, я нашла… — новый скрип: она поставила второй кулак с другой стороны от него. — Лазейку?

Боже, она практически тыкалась в него носом.

— Вигга… прошу, — прошептал он, крепко зажмуриваясь, хоть и безо всякого толка. — Если и нет… прямого запрета на… — он поверить не мог, что произносит эти слова. — Связь с оборотнями… это было бы… неправильно. — Так неправильно. Невероятно неправильно, во многих отношениях.

— Нет, — шепнул он. Надо быть скалой. Как святой Евстафий: его искушали все земные соблазны, но он обратил свой лик к Господу. — Нет, — повторил брат Диас. Она убийца, животное, дикарка, чудовище. Он просунул реку в узкое пространство между их ртами, приставил палец к её губам и мягко оттолкнул. — Ответ должен быть «нет».

Он услышал, как вздохнула Вигга. Почувствовал на кончиках пальцев жар её дыхания.

— Хорошо. — Она качнулась назад на корточках, и её волосы щекотнули ему шею. — Никто тебе руки не выкручивает, брат Диас. Но… если передумаешь… моя лазейка будет ждать в любое…

— Нахуй! — прорычал он, схватил Виггу за шею и притянул к себе. В темноте промахнулся — так давно не практиковался — начал целовать её нос, но скоро добрался и до губ.

Он лизнул её заострённые зубы, а она целовала его в ответ, рыча и покусывая.

Он почувствовал, как флакон с кровью святой Беатрисы стукнул по груди, словно в последней отчаянной мольбе. Брат Диас сердито закинул его за плечо.

Это было совершенно неправильно, глубоко отвратительно, абсолютно запрещено. Она была чудовищем. И он не мог удержаться.

— На… — зарычал он, сунув пальцы ей в волосы и прижимая её ближе, — … хуй.

Чего не можешь изменить

Дверь с первого пинка распахнулась, содрогаясь на скрипучих петлях.

Солнышко поневоле жалобно всхлипнула, когда Алекс закинула её руку себе на плечи и приподняла, а потом они вместе перевалились через мокрый порог, словно какой-то смертельно раненный четвероногий зверь, театрально заползающий в свою нору, чтобы умереть.

— Говорила же, — буркнула Алекс, оглядываясь по сторонам, — никого здесь нет.

— Удивительно, — прошипела Солнышко, — здесь же так мило.

Ветхий, давно заброшенный сарай, или скотобойня, или же конюшня, судя по запаху. Задняя стена каменная — остатки какого-то старого здания, — прочее сколочено из покорёженных досок. Клочья древней паутины колыхались на холодном сквозняке. Через дыры в крыше брызгал дождь.

— Я останавливалась в местах и похуже. — Алекс доковыляла до самого сухого угла и стала опускать Солнышко на грязную солому.

— Осторожно, — проворчала Солнышко сквозь стиснутые зубы.

— Я осторожно, — прорычала Алекс, дрожа от напряжения.

— Осторожно! — заворчала Солнышко.

— Я и так осторожно! — рявкнула Алекс, потеряла равновесие, и они вместе рухнули.

Сначала Солнышко просто лежала на колючей соломе в затхлой темноте и старалась дышать неглубоко, наморщив нос в ожидании боли, но потом на самом деле почувствовала себя лучше. Алекс на четвереньках стояла над ней и пахла по́том, страхом и дымом спалённого города, названия которого они по-прежнему не знали, и вряд ли когда-нибудь узнают.

— Нельзя оставаться здесь… — прошептала Солнышко, — надолго. — Она никогда не отличалась многословием, но теперь каждое давалось с огромным трудом. — Они догадаются… что мы ушли по реке.

Алекс поднялась на колени.

— Если только их не поубивали в том городе.

— Ты правда думаешь, что нам повезёт?

— Судя по прошлому опыту, нет. Как твои рёбра?

— Нормально, — шепнула Солнышко. — Если не дышать.

— Может, мне взглянуть?

— Зачем? У тебя исцеляющий взгляд?

Алекс похлопала ресницами.

— Может, немного.

Солнышко медленно задрала рубашку. Она привыкла исполнять роль циркового уродца, но странно было, когда к ней приближалась Алекс. Когда, сочувственно морщась, очень осторожно коснулась её рёбер, лишь одним пальчиком, так нежно и щекотно, что Солнышко вздрогнула.

Люди редко к ней прикасались. Во всяком случае, нежно.

— Ну? — пробормотала она.

— Ну, я рада, что это не мои рёбра. Может, стоит… не знаю… перевязать их?

— И как это поможет?

— Не могу же я ничего не делать!

— Ничего не делать проще всего. — Солнышко откинулась на солому, опустила рубашку и замерла. — Ты иди дальше. Оставь меня здесь. Со мной всё будет хорошо.

Алекс фыркнула.

— Хуй тебе. У нас ни еды, ни воды, за нами гонятся, а ты обычно попусту не ноешь. Так что, когда ты говоришь «ой», значит, это всерьёз.

— Значит, не будет со мной всё хорошо. Всё равно оставь меня здесь. Тебе надо добраться до Трои.

— Насрать мне на Трою. Я там даже не была никогда.

— Слышала, там хорошо. Тебе надо идти.

— Очень смешно. Сколько раз ты меня спасала?

Солнышко пошевелилась, невольно застонав.

— Несколько.

— Много. И ты не раздуваешь из этой мухи слона, и это даже хуже.

— Трагическое достоинство у меня в крови.

— Раз это тебе так идёт, может, и мне попробовать?

— И как ты планируешь вытащить нас обеих?

Алекс поднялась, потёрла подбородок и ничего не сказала.

Солнышко почти надеялась, что у неё есть план. Но не удивилась, поняв, что никакого плана нет.

— Так я и думала. Тебе надо идти.

— Мы проходили мимо фермы, — сказала Алекс. — Там есть конюшня. Может, и лошадь есть.

— Назад не ходи. Тебя могут поймать.

— Ты хотела план, и вот мой план.

— Я не хотела говённый план. Тебе не украсть лошадь.

— Ты тощая, но далеко мне тебя не протащить.

— Только разъярённого фермера на хвосте нам и не хватало.

— У нас на хвосте уже пара дюжин наёмников и оборотень, так что фермер ничего не изменит.

— Я тебе не позволю.

— И как ты меня остановишь?

— Придумаю… — Солнышко стиснула зубы, пытаясь встать. — Что-нибудь…

Алекс положила ей руку на плечо.

— Не нужно. — Она не столько толкала её назад, сколько не давала подняться. — Ты можешь мне доверять.

Солнышко взглянула на неё.

— Я доверяю.

И тогда Алекс наклонилась и поцеловала её.

Не настойчивый поцелуй с языком и зубами. Не какое-то случайное касание губ. Решительный, терпеливый и не оставляющий никаких сомнений о том, что это такое. Она поймала губами верхнюю губу Солнышка, чуть присосала, потом, с едва слышным звуком, нижнюю губу, потом снова верхнюю. В конце, кажется, даже просунула кончик языка, и Солнышко собиралась поцеловать в ответ, но тут Алекс отодвинулась.

Солнышко посмотрела на неё. Всё лицо покалывало. Глаза Алекс распахнулись, и она уставилась в ответ. Между ними было всего лишь несколько дюймов темноты. Тишина, и только дверные петли скрипели на ветру. Алекс сглотнула, и мышцы на её горле дрогнули.

— Ох, — чуть хрипло сказала Солнышко.

Алекс отпрянула. Словно это Солнышко её поцеловала, и это было похоже на переписывание истории, причём совсем недавней истории. Она встала, сосредоточенно стряхивая с колен солому, как будто чистые коленки — важнее всего на свете.

— Оставайся здесь, — сказала она, повернувшись к двери. — Я ненадолго.

— Не могу двигаться. — Солнышко хотела было устроиться поудобнее, но решила, что шевелиться будет слишком больно. Она не паниковала. От паники всегда никакого толку.

Солнышко действительно доверяла Алекс. По крайней мере в том, что она постарается помочь.

Другой вопрос, получится ли у неё.

Солнышку снилось, как она целует кого-то в глубоком-преглубоком лесу, чувствуя приятное покалывание. Пение, смех, и листья жёлтым дождём падали на мягкую-премягкую постель из мха. Сквозь высокие ветви пробивались лучи изумрудного света, и от крон до лесной подстилки было так далеко, что казалось, будто Солнышко — королева подводного царства.

А потом, уже просыпаясь, она подумала: лес? Стыдно эльфийке видеть такие сны. Что за клише́. А затем вмешались топот и скрежет, как звуки всадников, Солнышко резко села и тут же почувствовала такую вспышку боли, будто её снова лягнули, и со стоном рухнула обратно.

В щели между досками пробивались грязно-серые лучи, оставляя полоски на соломе, и в пятнах дневного света сарай выглядел ещё грязнее.

Утро.

Итак, ночью Алекс сбежала и бросила её. Солнышко ей это велела, но вроде как надеялась, что та не бросит. Сама дура, конечно.

Когда кто-то говорит, что он лжец, лучше ему поверить.

Дверь распахнулась. Солнышко попыталась затаить дыхание, но боль в боку была такой сильной, что она просто свернулась, обхватив себя за рёбра, как будто ей приходилось держать себя в руках, а иначе её разорвёт на части. Всё равно другого выбора не оставалось, кроме как лежать и принимать судьбу.

Увы, не впервые.

— Заходи, сволочара. Заходи. — Голос Алекс. И Солнышко увидела, как Алекс за уздечку заводит пятнистого лохматого коняшку чёрно-белого цвета.

Так значит, её совсем не бросили, и Солнышко почувствовала приятную смесь головокружительного облегчения и удивления.

— Ты раздобыла лошадь, — сказала она.

Алекс оглянулась, всё ещё затягивая строптивую зверюгу.

— Ты как будто удивлена.

— Немного.

— Я же говорила, что была воровкой?

— Думала, ты изменилась.

— Так и есть. — Алекс, наконец, провела коня в двери и гордо на неё посмотрела. — Теперь я конокрадка. — Она похлопала его по шее, а тот опустил голову и фыркнул. — С нами ему будет лучше.

— С чего это? — спросила Солнышко. — Мы же ходячее бедствие.

— С того. Мы нужны ему. У фермера он будет просто таскать плуг. А с нами станет героем. — Она завязала уздечку на перекладине и подошла к Солнышку. — Такую байку я рассказываю себе.

— Пожалуй, слыхала я враки и похуже… — проворчала Солнышко, но захрипела, попытавшись сесть.

Алекс подхватила её под руки, почти обняла и поднимала, пока Солнышко не смогла опереться на трухлявую перегородку стойла.

— Стоять можешь?

— Легко. — Солнышко старалась отдышаться. Не делая слишком глубоких вдохов. Или неглубоких. — Если поддержишь.

Алекс посмотрела ей в глаза. Не улыбаясь. Не хмурясь.

— Сколько потребуется, — сказала она и начала помогать Солнышку идти к лошади.

— Ну разве не мило?

В дверях стояли два мужика. Один здоровенный ублюдок, другой поменьше, но всё равно, явно вдвое тяжелее Солнышка, и полностью лысый, вплоть до безволосых бровей.

— Ох, блядь, — сказала Алекс.

Солнышко почувствовала лишь усталость и подумала, не прилечь ли ей обратно. Она изо всех сил старалась быть хорошей, но мир всё равно норовил при каждом удобном случае надрать ей задницу.

— А это вообще человек? — спросил лысый, уставившись на неё.

— Это эльф, — сказал здоровяк.

— Значит она — кузина, — сказала женщина со сломанным носом, заходя в сарай следом за мужиками и указывая толстым пальцем на Алекс. — Савва обрадуется.

Итак, их на одного больше по численности, примерно впятеро больше по весу, и они примерно в тридцать раз лучше вооружены — поскольку новоприбывшие выглядели так, будто собрались на войну с Бургундией.

Солнышко попятилась, схватившись за рёбра, и Алекс тоже попятилась, встав между Солнышком и тремя убийцами, которые очень медленно двигались вперёд, словно это был танец без музыки и без плохого конца.

— И на что сдался волшебный нос, а? — сказал здоровяк. — Не терпится увидеть рожу Датчанина, когда мы скажем, что нашли её первыми.

— Сам ему и расскажешь, — сказала женщина. — Меня этот чёртов Датчанин бесит.

— Кого ты сильнее ненавидишь? — протянул лысый, всё ещё наступая. — Датчанина, близняшек или Людолова?

— Разве я не могу ненавидеть их одинаково? — сказала женщина. — Ненависти мне хватит на всех.

Солнышко, вдохнув, попыталась задержать дыхание, но от приступа боли едва не потеряла сознание и с хрипом выдохнула. Долгие годы она отчаянно хотела, чтобы кто-нибудь её заметил. Теперь же ей хотелось исчезнуть, но у неё не получалось.

Алекс возле Солнышка опустила правую руку за спину, подтянула грязный край алой куртки и вытащила из-за пояса кинжал.

— Осторожно, — сказала женщина. — Похоже, у неё там клинок.

— И что? — сказал лысый. — У меня их полно. — И он вытащил свой — вдвое длиннее, чем у Алекс, за долгие годы сточенный до тонкого полумесяца.

— Савве не понравится, если её всю порезать, — сказал здоровяк.

— А если порезать чуть-чуть?

— Это он, наверное, переживёт.

Солнышко шагнула ещё назад, и её плечи коснулись стены. Комната кончилась. И теперь в дверь проскользнул кто-то ещё. Их шансы стали ещё хуже… вот только… по лицу новоприбывшего скользнул лучик света, показав спутанные чёрные волосы, кусочек бледной щеки и вытатуированные надписи. Солнышку пришлось заставлять себя не ухмыльнуться.

Оборотни — это настоящее проклятие. Если не оказываются именно тем, что тебе нужно.

— Ножичек-то брось, а? — здоровяк упёр руки в бока, блаженно не подозревая о том, кто крадётся позади него. — Правда, я уже теряю терпение. Вы двое заставили нас поплясать.

— В том городишке была жопа, — сказал лысый, даже не подозревая, какая жопа ждёт его. — Ебучий Датчанин взбесился по-волчьи. В меня чуть стрела не попала. Чья это была идея?

Солнышко указала на Алекс.

— Её. — Сейчас главное — ещё немного отвлекать идиотов.

Руки Вигги мигом обхватили женщину. Одна за грудь, прижав её руки, другая за плечи, татуированные пальцы сомкнулись на горле. Рот женщины разинулся, словно она что-то кричала, но звуков не было. Она изгибалась и извивалась, беззвучно пиналась, но попалась крепко, как оса в мёд.

— Зато это я отравила похлёбку, — сказала Солнышко.

— Я три дня дристал! — здоровяк вытащил из-за пояса топорик. — Похоже, Савве ты достанешься кусками.

— Погодите! — Алекс помахала мужикам открытой ладонью, чтобы они не отводили от неё взгляда, пока Вигга сжимала всё сильнее и сильнее, и по её руке уже текли струйки крови и капали с локтя. — Можем заключить сделку!

Лысый усмехнулся.

— О чём?

— Драгоценности. — Алекс так проговорила это слово, растягивая «е-е-е», как священник произносит имя святого, словно это ответ на все молитвы. — Я их зарыла.

Сомнения и жадность боролись на уродливых лицах этих двоих, а прямо позади них глаза женщины закатились, и её пинки стали судорогами.

— Не говори им о драгоценностях! — прошипела Солнышко, ведь люди вечно хотят узнать то, что им знать не следует.

— Я же принцесса! — сказала Алекс, по-принцессьи вскинув подбородок, а Вигга очень осторожно опустила труп женщины на солому, как мать укладывает в колыбельку только что заснувшего младенца. — У меня их куча.

— Где? — спросил лысый, а Вигга вытащила кинжал из-за пояса мёртвой женщины и двинулась вперёд.

— Близко. — Алекс ухмыльнулась. — Очень близко.

— Где? — спросил здоровяк, у которого глаза сияли от жадности.

Алекс наклонилась к нему, будто хотела поделиться приятным секретиком:

— В твоей разъёбанной жопе.

В этот миг Вигга вколотила кинжал в макушку лысого мужика. Череп влажно хрустнул, один глаз выпал, и кровь брызнула на щёку здоровяка. Тот развернулся, и труп товарища безвольно рухнул у его ног. Вигга посмотрела на него, с любопытством приподняв брови, словно задала каверзный вопрос и ждала ответа.

С его лица отхлынула кровь.

— Ещё один датский волк…

Вигга оскалила заострённые зубы.

— Я шведка.

Мужик взмахнул топором. Вигга со звонким шлепком схватила его запястье, врезала ребром ладони по предплечью, и то сломалось пополам, словно там появился второй локоть. Топор вывалился из вялых пальцев мужика, и он взревел от боли и ярости, выхватив здоровой рукой кривой кинжал.

С очередным звонким шлепком Вигга схватила и вторую руку, и сломала ещё сильнее — осколок кости прорвал волосатую кожу, брызнув кровью. Здоровяк с воем рухнул на колени, а нож грохнулся возле топора.

Вигга наклонилась над ним:

— Хочешь пнуть меня? Давай, пинай, блядь! — потом развернулась и заорала: — У нас всё!

В дверь ворвался мужчина, размахивая большой веткой, на которой ещё осталось несколько листьев. Солнышко не сразу узнала его без рясы — жилистого, дикого и небритого.

— Ты живой! — заулыбалась Алекс.

Брат Диас уставился на два трупа.

— Похоже, у Всевышнего ещё есть на нас планы.

Бывает, что силы разом покидают, как только опасность миновала. Солнышко почувствовала, как затряслись поджилки, затрепетали веки, а в следующий миг она уже сидела на коленях, и кто-то хлопал её по лицу, приговаривая:

— Как ты? Ты как?

Вигга схватила последнего убийцу за горло и яростно встряхнула:

— Ты её ранил, блядь? — тот застонал и запищал, безнадёжно мотая сломанными руками. — Разорву тебя нахер!

— Лошадь меня лягнула, — пробормотала Солнышко. Голова кружилась.

— Лошадь? — Вигга развернулась к украденному Алекс коню. — Эта блядина?

— Нет, нет! — сказала Алекс. — Другая лошадь.

— Пускай молится, что я до неё не доберусь!

— Успокойся, Вигга, — сказал брат Диас. — Спокойно!

— Я пригожусь! — пропищал здоровяк, который, по мнению Солнышка, усваивал суровый урок: каким бы ужасным ты ни был, всегда найдётся кто-то хуже, и чем сильнее ты наезжаешь, тем быстрее тебе сломают обе руки. — Расскажу, что планирует Савва!

— Герцог Савва? — спросил брат Диас. — Второй сын императрицы Евдокии? Он здесь?

— Гнался за нами по всем Балканам, — сквозь зубы буркнула Солнышко, опираясь на локоть.

— Он уже близко! — захныкал здоровяк, — с колдунами и Датским Волком! А-а-а!

— Вигга, пожалуйста! — монах изо всех сил постарался оттащить Виггу от здоровяка, но в итоге его самого потащили.

— Я помогу! — хныкал мужик. — Передам Савве послание!

— Он прав! — сказал брат Диас, наконец оторвав руку Вигги от совершенно изорванной куртки мужика. — Пусти его, приказываю тебе!

— Он действительно прав, — проворчала Вигга. — Ладно.

Алекс надула щёки, опустившись на колени, а брат Диас глубоко вздохнул и медленно отпустил Виггу. Мужик с двумя сломанными руками, как мог, ухмыльнулся ей, что производило впечатление, с учётом той боли, которую он явно испытывал.

А затем Вигга так сильно его ударила, что кулак вколотил нос прямо ему в голову, и швырнула в стену, от которой он отлетел, покатился по грязной соломе, сплюнул кровью и замер.

Вигга фыркнула.

— Вот это и будет послание.

Брат Диас уставился на труп.

— Я же приказал не причинять ему вреда!

— Ты приказал пустить его. Я и пустила.

Солнышко откинулась на солому и закрыла глаза.

В конце концов, зачем переживать о том, чего не можешь изменить?

Великолепный случай

В других обстоятельствах Бальтазар наслаждался бы такой пышностью и церемониями.

Графиня Йованка, блистая драгоценностями, мучительно прямо сидела в дамском седле на роскошном сером коне, столь же высоченном, насколько сама она была крошечной. Процессия с почти оскорбительной неспешностью двигалась к стоячим камням, где в тени изумрудного балдахина на позолоченных столбах установили большой отполированный стол, будто взятый из обеденного зала какого-то за́мка. Графиня была алмазным наконечником клина солдат и слуг, писарей и сановников, воинов и фрейлин, облачённых в лучшие наряды. Особенно синкелл Игнатий — он сменил свой и без того высокий головной убор на другой, усыпанный самоцветами, который враги легко могли принять за приближающуюся осадную башню. Тем временем делегация противника с такой же серьёзностью шествовала по противоположному склону, не уступая ни по численности, ни по роскоши — вымпелы хлопали на ветру, звенела сбруя, на начищенных доспехах сверкали отсветы, и блестела золотая вышивка.

Увы, если именно такую блистательную публику хочется видеть на своём триумфе, то она же — последнее, что хотелось бы иметь свидетелями позорной деградации. Сапоги Бальтазара, отобранные у грабителя могил, разваливались и хлюпали. Снятая с трупа рубаха, покрытая пятнами беличьего жира, заскорузла от грязи и кишела вшами мертвеца. Голодный и немытый, на пределе физического и эмоционального истощения, Бальтазар всё сильнее напоминал помощника золотаря, чем одного из ведущих магических практиков Европы.

И вот так он уныло брёл за графиней и её свитой через внешнее кольцо камней — каждый выше человека, — а потом через внутреннее кольцо — ещё вдвое выше. И глядя на полевые цветы в трещинках, Бальтазар почувствовал то самое подрагивание всех волосков, покалывание в кончиках пальцев, восхитительное присутствие силы. В этом месте обыденное соприкасалось с мистическим, усиливались многие виды магии, сходились энергетические течения земли, и границы между мирами были тоньше всего. Когда-то он переполнился бы волнением от всех открывшихся возможностей. Теперь же Бальтазар чувствовал только бесконечный гнёт ненасытного папского связывания, терзавшего его пищеварительный тракт.

Граф Радосав натянул поводья, заставив вороного жеребца встать на дыбы. В пику его напыщенности графиня Йованка остановила своего коня с достойной сдержанностью. Два аристократа смотрели друг на друга с противоположных сторон кольца стоящих камней на виду у своих огромных армий. Колыхалась трава, развевался на ветру балдахин. Защебетала потревоженная птица, гнездившаяся где-то среди камней. Бальтазар подавил отрыжку.

Каждый член раздутых свит будто бы по негласному соглашению выбрал себе противника, на которого сердито таращился. Игнатий, прищурившись, скрестил взор со священницей в столь же роскошном облачении. Бальтазар оглядывал мрачные лица, как вдруг потрясённо узнал среди них знакомые и тихонько потянул Батисту за рукав.

— Угу, — шепнула она. — Парочка самых неубиваемых ублюдков.

Потому что там, в хвосте свиты графа Радосава, околачивались Якоб из Торна — с лицом ещё более каменным, чем на памяти Бальтазара, — и барон Рикард — с виду ещё моложе, чем в их прошлую встречу. Вампир беспечно коснулся двумя пальцами виска в знак приветствия.

— Приступим, — прорычал Радосав, соскакивая с седла, поправил усыпанный драгоценными камнями пояс с мечом и зашагал к столу.

Графиня Йованка щёлкнула пальцами. Один пехотинец бросился на четвереньки, подставив спину, как ступеньку. Ещё двое протянули руки и спустили графиню с седла, словно ангела с неба, а пара фрейлин подхватила уголки шлейфа, и тот скользил по траве, пока она фланировала к столу.

— Ну и показуху они устроили, — прошептал Бальтазар.

— О-о, это ещё что, — сказала Батиста. — Видел бы ты мирные переговоры между королевами-близнецами Франкии и императором Бургундии. Длились три месяца.

— И ты была там?

— Нейтральный наблюдатель от герцогини Аквитании.

Бальтазар кисло покачал головой.

— Вот вечно тебе надо всех превзойти, да?

— Мне не надо. — Батиста скромно обмахивалась шляпой, развевая непослушные локоны. — Так само получается.

Граф Радосав глухо ударил кулаками в перчатках по блестящему столу, и сердито посмотрел, презрительно скривив губу. Графиня Йованка вздохнула, изучая свои ногти, а потом властно вскинув голову, встретилась с ним взглядом, ухмыльнувшись не менее презрительно.

— Муж, — прошипела она.

— Жена, — прорычал граф.

Бальтазар нахмурился.

— Погодите… что?

— Погодите… что? — буркнул Якоб. Он уже потерял счёт переговорам, на которых присутствовал. Часто — испытывая разочарование по окончании сражения. Иногда — пытаясь его возобновить. Но никогда ему не доводилось побывать на мирных переговорах между супругами.

Барон Рикард поднял брови.

— А я-то думал, все знают?

— Не все из нас настолько чувствительны к романтике, — пробормотал Якоб, и с горечью добавил: — мало практики, наверное…

— Я всегда был болезненно чувствителен к романтике, — сказал барон, когда Радосав плюхнулся на стул и уставился на жену. — И, чувствую, здесь один из тех случаев, когда сложно сказать, где кончается любовь и начинается ненависть, — графиня Йованка уселась на стул напротив и уставилась на мужа, вскинув подбородок. — У нас с Лукрецией всё было очень похоже. Как кошка с собакой, только дом побольше и значительно бо́льший сопутствующий ущерб. Так много разногласий. А какие апокалиптические споры! Но примирения… — барон Рикард прикрыл глаза. — Она была безжалостной, безрассудной, самолюбивой змеёй. Боже, как я по ней скучаю.

Синкелл Игнатий с грохотом вывалил на стол кучу увесистых книг в кожаных переплётах, а мать Винченца развернула огромную карту.

— Чувствую, они здесь надолго. — Якоб скрестил руки и переступил с ноги на ногу в тщетной попытке унять боль в бёдрах.

— Церкви Востока и Запада сильнее настоящих битв любят только затяжные тяжбы, — проговорил барон Рикард, — но взгляни на светлую сторону.

— А есть и светлая?

Вампир наклонился и прошептал:

— Вряд ли у нас с тобой кончится время.

День всё тянулся. Солнце взбиралось всё выше. По траве ползла тень от балдахина, по столу расползались документы, а пара священников жестоко спорила по поводу каждой детали. Остроту и резкость их словесной дуэли подчёркивало шипение графини и рычание графа. Если с кафедр обе Церкви восхваляли щедрость Спасительницы, то за столом переговоров не уступали ни пяди.

Граф Радосав послал за вином себе, выпил и стал ещё мрачнее. Потом устал пить один и послал за вином для всех. Из-за обета воздержания Якоб, как всегда, отказался, и теперь, как всегда, смотрел на то, как пьют остальные, и горько сожалел о своих обетах. Как всегда.

Его настрой не смягчился, зато остальные потихоньку расслаблялись. Стражники перестали стоять по стойке смирно, потом прислонились к камням, потом развалились на траве, отложив оружие, затем шлемы, а после перемешались и стали приветствовать старых товарищей на другой стороне.

— Якоб, старая сволочь! — крикнула Батиста, подходя ближе и обмахиваясь шляпой. — Не ожидала тебя здесь встретить.

— Батиста. — Якоб кивнул, насколько позволяла одеревеневшая шея. — Рад, что ты жива.

Они немного помолчали, глядя, как мать Винченца рисует на своей карте границы, а синкелл Игнатий вскидывает руки в показном отвращении.

— В этом месте тебе бы сказать, как ты рада, что я жив, — сказал Якоб.

Батиста пожала плечами.

— Ты всегда живой. Как ты оказался в свите графа?

— Как обычно. Положили как мертвеца в труповозку, а потом вампир уговорил его на это. А как ты оказалась в услужении графини?

— О-о, она старая подруга.

— У тебя вечно полно друзей, — сказал Якоб, стараясь, чтобы это не прозвучало завистливо.

— Всё равно повезло её здесь встретить.

— Вечно тебе везёт, — сказал Якоб, стараясь, чтобы это не прозвучало завистливо.

— Что ты называешь удачей, я называю тщательной подготовкой, здоровой осторожностью и умением никогда не высовываться.

— Мы — часовня святой Целесообразности. Мы всегда высовываемся. — Якоб оглянулся на Бальтазара, который смотрел на своё обожжённое запястье с самым унылым выражением на лице. — Вижу, ты сохранила жизнь нашему магу.

— Он в этом не помогал. Ещё пара дней, и я бы сама его прибила.

— И никто бы тебя не осудил. — Якоб чуть понизил голос. — Если связывание его беспокоит, значит принцесса Алексия ещё жива.

— Похоже на то, — шепнула Батиста. — Он считает, что может придумать ритуал, чтобы отыскать её. Здесь. У этих камней.

— На него можно рассчитывать?

— А какой у нас выбор?

— Как обычно, — сказал Якоб. — То есть никакого.

— Мы — часовня святой Целесообразности. У нас никогда нет выбора.

— Далее… — мать Винченца скрежетнула пером, вычёркивая очередной пункт из своего длинного списка, — вопрос о спорном пастбище между рекой и святилищем святого Петара Слепого…

Графиня Йованка выпрямилась.

— Я хочу пастбище!

— Ваше превосходительство? — синкелл Игнатий провёл чернильным пальцем по списку в книге. — Оно не имеет значения. Всего-то три акра земли…

— Оно имеет… — графиня бросила взгляд на мужа. — Сентиментальную ценность.

Граф Радосав поставил кубок.

— Мы там повстречались. На берегу росли какие-то древние ивы. — Его лицо едва заметно смягчилось. — Очаровательное местечко.

Графиня Йованка сглотнула.

— Вы говорили, что это любимое место вашей матери.

— Она хотела, чтобы её там похоронили, но…

Графиня нежно вложила руку в ладонь Игнатия.

— Я хочу пастбище… — тихо сказала она, глядя на мужа. — Чтобы срубить эти ивы и сжечь. — Она оскалила зубы и рявкнула эти слова через стол. — Как ты сжёг мой город, говнюк!

— Помоги нам Спасительница, — застонала Батиста, закрыв голову руками.

— Чёрт вас побери, мадам! — взорвался граф, вскочив так, что стул отлетел назад. — Как можно заключить мир с такой проклятущей гарпией?

— Чёрт вас побери, сэр! — заверещала графиня, рубанув воздух рукой так, что едва не попала по лицу своего стражника. — Я не пойду на уступки желчному куркулю! — она бросилась мимо синкелла Игнатия и властно зашагала вдоль стола, а фрейлины наперегонки старались поймать её шлейф.

— Сохраняйте спокойствие… — умоляла мать Винченца, но граф её оттолкнул и зашагал вдоль стола, не отрывая взгляда от жены.

— Ой-ёй, — пробормотал барон Рикард, поднимаясь на локтях. До этого он лежал на траве, подложив руки под голову, и наблюдал за облаками.

Повсюду вокруг камней стражники, уже было отбросившие мысли об убийстве и предвкушавшие мирный денёк, недовольно зашевелились. Руки в перчатках сжимались на рукоятях, просовывались в ремни щитов, приподнимали клинки в ножнах.

— Ой-ёй, — прошептал Якоб. Подходило время. Переломный момент, после которого всё покатится в пропасть. Он уже чувствовал приближение насилия, как старый моряк чувствует шторм за пару вздохов до того, как дождь забарабанит по палубе.

— Меня устроит лишь ваша полная капитуляция! — взревел граф, обходя край стола и приближаясь к жене. Позади него один из его офицеров нервно поднял руку в сторону выстроившихся на холме солдат, готовый отдать сигнал к атаке.

— Капитуляция? — усмехнулась графиня, шагая к мужу. — Ха! Я раздавлю вас каблуком!

Вооружённые слуги едва заметно приблизились. Безоружные — едва заметно отступили.

— Ой-ёй, — сказала Батиста.

— Вы будете умолять о пощаде! — прорычал граф Радосав.

— Вы взвоете о прощении! — прошипела графиня Йованка.

Все стискивали зубы, шептали молитвы, сжимали ягодицы. Граф злобно смотрел на жену сверху-вниз, величественно раздувая ноздри. Графиня сердито смотрела на мужа снизу-вверх, властно вздымая грудь.

На один жуткий миг мир затаил дыхание.

А потом снова чирикнула та птица, и графиня Йованка схватила мужа за ворот, а он обхватил её декоративный нагрудник, и они притянули друг друга в крепкие объятья и принялись яростно обниматься, не обращая внимания на священников, свиту, армии и всех остальных.

Якоб поднял брови.

— Это было неожиданно.

— Не для чувствительных к романтике, — сказал барон Рикард и лёг обратно.

Две свиты разом выдохнули. Люди по обе стороны пожимали плечами и закатывали глаза. Мечи убирались. Кровопролития удалось избежать.

Якоб отпустил рукоять меча, попытался унять боль в пальцах и вздохнул от облегчения. Или то было разочарование?

Муж с женой на мгновение разомкнулись, только чтобы взглянуть друг другу в глаза.

— Я люблю тебя, дурачок, — выплюнула графиня.

— Боже мой, я люблю тебя, — прорычал граф.

И они снова принялись целоваться. Синкелл Игнатий взглянул на мать Винченцу.

— Наверное, стоит отправиться в часовню святой Глории и обсудить последние детали?

Мать Винченца устало махнула рукой.

— Непременно.

Батиста хмуро посмотрела на свои пальцы, а потом на армии, собранные на склонах, беззвучно шевеля губами.

— О чём задумалась? — спросил Якоб.

— Прикидываю цену: каждый человек, кольчуга, алебарда, меч, кинжал, лошадь, палатка, провиант на несколько месяцев… — она приподняла свою шляпу. — И думаю, сколько всё это стоит.

— Моя жена Лукреция как-то раз отправилась на войну, — проговорил барон Рикард, — вопреки моему совету, замечу. Всего мы сражались примерно полбитвы и, так уж вышло, победили, но это всё равно оказалось совершенно разорительным. Иногда я думаю о том, сколько мы могли бы декорировать на те же деньги, и это меня ужасно печалит. — Он вскинул руку, словно прикасаясь к чему-то прекрасному. — Я хотел взять для драпировки стен парчу такого малинового оттенка, что не передать словами, но пришлось отказаться. — И он промокнул пальцем глаз.

Радосав поднял Йованку, а она обхватила его ногами, запустила пальцы в его волосы, и их губы слились в дуэте приглушённых хрипов и стонов. Он качнулся назад и врезался в стол, уронив пару кубков, вино из которых залило карты.

— Эти двое начали войну… — Бальтазар смотрел на них, скрестив руки, — … сеяли огонь и убийства по всей земле, о которой должны были заботиться, несли невиданные смерти и разрушение… из-за любовной ссоры?

Барон Рикард откинул голову, разглядывая облака.

— И при этом нас называют чудовищами.

Моя жадность — это великий голод

Граф с графиней уехали первыми — вероятно, чтобы предаться сексуальной эскападе, столь же ожесточённой, как недавняя вражда. Едва ли Бальтазар мог сказать, что в нём сильнее: отвращение или зависть. Его последняя сексуальная эскапада осталась смутным воспоминанием, а лучше бы и вовсе забылась, если честно. На самом деле даже само слово «эскапада» придавало слишком много веса тому злоключению.

Враждующие священники убыли, по-прежнему препираясь из-за формулировок, ведь этот древний вопрос богословской, финансовой и политической распри, веками тянувшейся между церквями Востока и Запада, был слишком щекотлив, чтобы решить его в постели. Стражники расходились, чтобы объявить о прекращении военных действий, и по разные стороны долины два вооружённых лагеря постепенно схлопывались, словно проколотые бурдюки. Солдатам не хватало воображения оценить выпавшую удачу, и потому они возвращались к своему обычному существованию. Слуги, наконец, увезли стол с балдахином вслед за своими господином и госпожой, и потому, когда солнце уже опускалось к холмам, и потянулись длинные тени от камней, единственным свидетельством состоявшихся переговоров оставался участок хорошо утоптанной травы и шкурки от какого-то экзотического фрукта, которые графиня то и дело бросала в сторону. У Бальтазара мелькнула мысль подобрать их и выскрести зубами, но он решил, что это пока ещё ниже его достоинства, хотя воображаемая планка опустилась уже ниже уровня земли.

Словно чтобы подчеркнуть это самое соображение, Батиста ткнула Бальтазара носком сапога, как пастушка упрямую козу.

— Не пора ли отыскать нашу заблудшую принцессу? — она взглянула на Якоба, мрачно скрестившего руки, и на барона Рикарда, прислонившегося к стоячему камню и ковырявшего в клыках заточенной веточкой. — Вряд ли кого-то здесь смутит немного Чёрного Искусства.

— Вряд ли. — Бальтазар устало поднялся, отряхнул влагу с прилипшего седалища своих штанов мертвеца и вздохнул. По правде говоря, даже застонал.

Раньше, принимаясь за ритуал, даже сколь угодно обыденный, он испытывал почти безграничное возбуждение. Какие будут риски, какие трудности? Как их минимизировать, как преодолеть? Какая формулировка будет самой эффективной? Какой порядок символов получится самым сильным? Какой набор жестов — наиболее изящным? Магия — это не просто прикладная наука, но ещё и искусство, спектакль, высшая форма самовыражения!

Сейчас же он не чувствовал ничего, кроме лёгкого раздражения — зудящего отвращения от того, как низко он пал, и, разумеется, вечного тошнотворного гнёта связывания.

— Мне потребуется что-то заострённое, — сказал он. Батиста и Якоб разом потянулись за своими орудиями смерти, — то, что будет плавать в воде, а лучше в молоке. Стрелка нашего компаса.

Барон Рикард протянул свою веточку.

— Подойдёт?

— Вампирская зубочистка. — Бальтазар нехотя взял её из его рук. — Мрачно и подходяще, пожалуй.

— А потом? — спросил Якоб.

Бальтазар опустился наземь в самом центре круга.

— Похороним её. — Он стал разрывать пальцами траву и выкопал во влажной земле крошечную могилку длиной и глубиной в несколько дюймов.

Могила для его надежд и амбиций. Могила для человека, которым он был. Очень маленькая, разумеется, так ведь и его статус очень сильно уменьшился.

Он поднял отяжелевшие руки, начиная жесты, и невольно заметил грязь под обломанными ногтями, на покрытых струпьями пальцах, въевшуюся в трещинки ладоней. А ещё воспалённый шрам в том месте, где он в Венеции предпринял и с треском провалил попытку выжечь связывание с запястья. А ведь раньше у него были такие красивые руки.

— Если найдём Алексию, — пробормотал он, — что потом?

— Доставим в Трою, — сказал Якоб с привычной для него прямотой молотка.

— Преодолевая трудности и голод, сражаясь с новыми смертоносными кузенами, с нечестивыми плодами безумных экспериментов Евдокии, всевозможными колдунами, наёмниками и чудовищами?

— Скорее всего, — сказал барон.

— Без благодарностей, награды или надежды на освобождение.

— Уверяю, меня благодарят нечасто, — проворчала Батиста.

— Нисходящая спираль, — сказал Бальтазар, — отвратительных унижений.

— Такая работа, — буркнул Якоб.

— Даже когда меня не держат буквально в тёмном подземелье, меня всё равно ждёт пожизненное заключение в метафорической темнице папского связывания, в рабстве у прихотей десятилетней девочки.

— Она повзрослеет, — весело сказал барон.

— Быть в рабстве у прихотей тринадцатилетней девочки ничуть не лучше.

— Скорее, намного хуже, — сказала Батиста. — Но тут ты далеко не первый.

— Как вы абсолютно ясно дали понять, — Бальтазар медленно поднялся и постарался хоть немного стряхнуть грязь с ладоней. — Целая вереница чернокнижников, ведьм и колдунов прошла через часовню святой Целесообразности к славе, богатству и успеху. — Он взглянул на лица троих коллег. — Ой, простите, все они мертвы.

Батиста нетерпеливо почесала затылок.

— Тебя осудил Небесный хор. Что ещё остаётся?

— Что остаётся? — Бальтазар печально улыбнулся. — Если честно, я постоянно задавался этим самым вопросом с тех пор, как постыдная неудача разорвать папское связывание в Венеции наложилась на постыдную неудачу разорвать папское связывание по дороге. — Он почувствовал знакомый гнёт, мерзкий приступ тошноты, едкий привкус желчи, словно в этот тяжелейший миг в нём проворачивался нож отчаяния. — Я раб глупцов, пир для вшей, посмешище на потеху придуркам. Всё, что я ценил когда-то, у меня украдено. Мои книги. Моё достоинство. Моя свобода. Моё будущее.

— Трагическая история, — сказала Батиста, изучая свои ногти.

— Но есть ли в ней смысл? — спросил Якоб.

— У меня ничего не осталось. — Бальтазар повернулся к самым высоким камням: на двух вертикальных лежал третий, образовывая грубые врата, через которые светило заходящее солнце. Здесь, в этом схождении каналов, где границы между мирами были тоньше всего. — И поэтому… мне нечего терять.

Он высоко вскинул руки, сложив грязные пальцы в знак призыва, в форму приветствия. В этом не было необходимости, но зачем вообще становиться магом, если не можешь себе позволить капельку театральности?

— Постой… — пробормотал барон Рикард, наморщив гладкий лоб. — Что ты…

И Бальтазар произнёс имя.

Разумеется, есть веские причины, по которым демонология — самое страшное и ненавистное из всех Чёрных Искусств. Даже самые могущественные практики, вплоть до ведьм-инженеров Карфагена, часто уничтожали сами себя, не стесняясь уносить с собой множество невинных прохожих, животных, городов и целых земель. Затащить силой в мир смертных хоть сколько-нибудь могущественное инфернальное существо и подчинить своей воле, даже после самой тщательной подготовки — задача, чреватая смертельной опасностью.

Но привести демона, который хочет прийти?

Достаточно встать в нужном месте… и попросить.

Лицо барона Рикарда вмиг исказилось от запредельного ужаса.

— Нет!.. — но было уже поздно.

Дверь между мирами открылась, и солнце погасло. Дневной свет и всё за границей стоячих камней вмиг исчезло.

Дверь между мирами открылась, втрое выше человеческого роста, и ей всё равно пришлось наклоняться.

Бальтазар увидел её лишь мельком. Лишь то, что осмелился заметить, прежде чем опустил глаза. Огромные ветвистые рога двадцати девяти отростков, чёрные, как фосфоресцирующие чернила, чёрные, как переливчатая нефть, усыпанные кольцами, серьгами и браслетами, украшенные сверкающими цепями, мерцающие жемчугом и драгоценностями — данью, выкупами и жертвоприношениями всех культур под ночным небом.

Чтобы привести демона, который хочет прийти, достаточно только попросить.

А вот когда он уже явится, начинаются проблемы.

Батиста, отчаянно булькая от ужаса, рухнула на колени, хлопнула руками по лицу, свалилась набок и свернулась дрожащим клубком.

Якоб замер, разинув рот. На его щеках, ещё более бесцветных, чем обычно, ярко выступали шрамы.

Дар речи сохранил только барон Рикард.

— Остановись, дурак, — выдохнул он, прикрыв одной рукой глаза и подняв другую, словно силясь закрыться от нечестивого зрелища, — отправь её обратно! Запечатай дверь… — Его голос поднимался всё выше и выше, пока не стал писком, а затем опустилась тишина, тишина полная и абсолютная, в которой не жужжали пчёлы, не пели птицы, не шелестела трава на ветру. И, словно ледяное море, хлынувшее в пробитый корпус корабля, заговорила демоница:

— Меня… пригласили. — Её голос звучал как далёкие раскаты грома. — Ты отменишь приглашение, паразит, опарыш, пиявка? Ты изгонишь меня? Ты, самонадеянная шелуха?

— Нет, — выдохнул барон. — О, нет.

— Я Шаксеп, герцогиня Преисподней. Моя жадность — это великий голод. Моя зависть — чума. Моя похоть — поток. Моя ярость — ураган. — Последнее слово ударило, как молния, и демоница расправила могучие крылья, погрузив стоячие камни в ещё более глубокую темноту. Пахнущий мёдом ветер терзал лицо Бальтазара, выжигая слёзы из глаз, заставляя задыхаться. У ног кружили чёрные перья и золотая пыль, и он в ужасе подумал, что, возможно, это была не лучшая его идея.

— Я буду молчать, — хныкнул барон Рикард.

— Великолепный выбор, — промурлыкала демоница. Её удовлетворение пугало едва ли не сильнее, чем гнев, и хотя слезящиеся глаза Бальтазара смотрели в землю, он почувствовал на себе её взгляд, и его колени задрожали. — Итак, Бальтазар Шам Ивам Дракси… к делу.

Приближались шаги, тихие, медленные, и с каждым доносился лёгкий хруст и шелест замёрзшей травы.

— Ты осмелился позвать меня, и я соизволила ответить. Знай же, что ты на краю гибели. Знай, что ты торгуешься с бесконечностью. Знай, что само твоё существование висит на волоске. Итак… — она остановилась перед ним, защёлкали и зашелестели складываемые крылья, зазвенели и забряцали драгоценности на рогах, а потом всё стихло, и опустилась тишина. — Что тебе нужно?

Бальтазар облизал губы. Вряд ли нужно говорить, что он всегда тщательно подбирал слова.

— Мне нужна ваша…

— Разве твоя мать не учила тебя вежливости?

— Я никогда не знал матери, — прошептал он.

— Это многое объясняет. Когда просишь об услуге, смотри на меня.

— Я не смею, — прошептал он, чувствуя хруст замёрзших на щеках слёз. Он видел перед собой её ноги на покрытой инеем траве, её пальцы, словно птичьи, цвета крови из перерезанного горла, когти, длинные, как кинжалы, расписанные тускло блестевшими золотыми узорами. — Дабы ваша неземная красота не свела меня с ума.

— М-м-м-м-м. — Она поправила крылья, загремев перьями. — Мне нравится. Вот бы такая восхитительная лесть всегда была под рукой.

— Я предлагаю вам это, и даже больше. — Он опустился на колени и сложил руки. — Если освободите меня от моих уз.

Шаксеп поцыкала языком — цык-цык-цык — и каждый звук был словно гвоздь в его голову.

— Я предпочитаю порабощать людей, мужчина-дитя. Если я освобожу тебя от этих оков, то тебе придётся носить гораздо более тяжёлые. Это будет вечный долг передо мной.

— Но эти цепи, — удалось ему прохрипеть, протягивая дрожащую руку, чтобы продемонстрировать ожог на запястье, — я выберу сам.

— Только не говори потом… что я тебя не предупреждала. А теперь… — он почувствовал, как она наклонилась к нему, и едва удержался, чтобы тут же не опорожниться. — Дай… ка… взглянуть. — Повеяло сильным холодом, и все волоски у него в носу замёрзли. Но хуже холода был кромешный ужас и восторженный трепет от близости к силе из-за пределов мира. К силе, перед которой преклоняются законы мироздания. К силе, способной бросить вызов самим ангелам…

— Нет. — Раздалось раздражённое фырканье. — Прости. Не могу тебе помочь. Только не с этим.

— Постойте… — шепнул Бальтазар. — Что?

— Я могу сделать тебя безгранично богатым, или обратить твоих врагов в соль, или что там ещё? Да практически что угодно. Только… не это.

— Но… вы же…

— Герцогиня Преисподней, да, но есть законы, и есть пределы. — Шаксеп вздохнула, словно зимний ветер дунул, её крылья содрогнулись, и полетела золотая пыль. — Честолюбивые вечно понимают слишком поздно, что сила — это клетка, Бальтазар Шам Ивам Дракси.

— Вы не можете? — пробормотал он. — Вы? Не можете?

— Ты думаешь, мне это нравится? — её голос снова загромыхал, и он съёжился в её громадной тени. — Я же тут целую речь толкнула, «жадность — великий голод», и всё такое.

Бальтазар невольно бросил взгляд, когда она отвернулась. Мельком увидел её спину, алые узлы мышц меж громадных теней от крыльев, покрытых золотыми отметинами, кольцами, стрелами, символами, гипнотическими спиралями невероятной геометрии, и в центре — огромная рана, бесконечно плачущая расплавленным золотом. Демоница остановилась в дверях, звеня цепями, коронами и браслетами, и оглянулась. А Бальтазар тут же отвёл глаза, дабы не встретиться с ней взглядом и не увидеть там ответы на вопросы, о которых смертный и задумываться не должен, чтобы тут же не сойти с ума.

— А вот душа меня заинтересовала, — сказала она. — Действительно, неплохая. Так что ты это… зови. Если что-нибудь понадобится.

Дверь закрылась, и солнце засветило так резко, словно по щелчку пальцев. И снова стоял приятный вечер, с пчёлами, птичками и всем прочим, и тёплый закат ласкал розовым светом западные холмы.

Единственным изменением стали разбросанные повсюду чёрные перья. Чёрные перья и золотая пыль.

— О Боже, — хныкнула Батиста, проползла немного по траве, и её шумно стошнило.

— Что ты наделал? — прорычал барон Рикард, схватив Бальтазара за плечи и яростно тряся.

Бальтазар его почти не видел. Почти не слышал.

— Она не может, — прошептал он, держа запястье и глядя на ожёг.

— Я видел её, — прошептал Якоб. По его лицу текли слёзы, а глаза смотрели на пустой арочный проход, в котором не осталось ничего, кроме заката. — Я видел её.

— Даже Шаксеп… — выдохнул Бальтазар, — не может. — Он удивлённо моргнул, глядя в лицо барону Рикарду. — Тут наверняка какая-то уловка… не могла же это и правда быть она!

— Не она? — взвизгнула Батиста. — Да тут всё усыпано демоническими перьями! — и она яростно махнула рукой на разбросанные по траве обсидиановые перья, которые уже таяли, превращаясь в чёрные переливчатые пятна смолы.

— Значит, она заключила другую сделку, — проворчал Бальтазар. — Наверное, с кардиналом Бок… чтобы обмануть меня!

— Ну конечно, кардинал заключила сделку с демоном, — пробурчала Батиста, — потому что ты настолько важен! Какой же ты тупой болван!

— Я узна́ю… — прошептал Бальтазар, рассеянно почёсывая запястье. — Доберусь до самой сути. Я узна́ю. Я должен.

— Беда умных людей в том, — проворчал Якоб, вытирая слёзы на покрытом шрамами лице рукой, покрытой шрамами, — что они думают, будто всё должно быть умным. — Он оглядел Бальтазара. — А тут всё просто. Нет никаких тайных планов. Никаких уловок. Связывание Папы Бенедикты слишком сильно даже для герцогини Ада.

— О-о, разумеется! — презрительно вскричал Бальтазар. — Потому что, надо полагать, это нелепое дитя — на самом деле второе пришествие Спасительницы, и, следовательно, её жалкое связывание — это слова самого Бога!

Шутка, конечно. Самая нелепая шутка из всех, что он мог придумать. Но никто не засмеялся. Батиста сердито уставилась на него, вытирая губы. Якоб зыркнул на него, уставив руки в бока. Даже на губах вечно усмехавшегося барона Рикард не было ни тени улыбки.

— Погодите… — Бальтазар нерешительно шагнул назад, на загривке у него встали дыбом все волосы. — Неужели вы и правда верите… — он уставился на барона Рикарда, уж точно наименее доверчивого и всех встреченных Бальтазаром существ. — Неужели и ты правда в это веришь?

— У меня ещё оставались сомнения. — Вампир кончиком языка лизнул заострённый зуб. — До сих пор. Но безумные крайности твоих усилий в попытках доказать, что связывание можно разбить, доказали прямо противоположное. Шаксеп не смогла. — Он беспомощно пожал плечами. — А какая сила выше?

У Бальтазара закружилась голова. Он отчаянно хотел поспорить. Окатить презрением. Он открыл рот, но все слова застряли в горле. В итоге он заставил себя пронзительно хохотнуть, и из всех фальшивых смешков за день этот получился самым неубедительным.

— Что ж, если Спасительница снова ходит среди нас, — он хотел едко усмехнуться, но вышел отчаянный писк, — значит Страшный Суд уже близок!

Тишина тянулась.

— Наконец-то, — проворчал Якоб из Торна, устало отворачиваясь. — До него дошло.

Конец Света

Алекс ковыляла вперёд, опустив голову. Лучше смотреть в землю. Только подними глаза, и тут же увидишь, как далеко до горизонта, каким дерьмовым будет переход, и что в конце пути ничего толкового не ждёт.

В общем, можно сказать, что настроение у неё было не очень.

— Хочешь поехать на лошади? — спросила Солнышко.

— Я? Нет. Меньше всего на свете. Ненавижу лошадей. — Боже, как ей хотелось поехать на лошади. Левая нога болела уже несколько дней, превратившись в один сплошной волдырь, а потом Алекс вступила в кроличью нору и повредила правую ногу, и теперь уже не понимала, на какую ногу хромает.

Солнышко посмотрела на неё с сомнением и болью, сгорбив плечи, натянув капюшон и обхватив себя руками за рёбра.

— Я в порядке, — сказала Алекс тем же тоном, как говорят «я умираю», но Солнышко, хоть и могла увидеть мышь за полмили, никаких подтекстов будто бы не замечала, даже если хромаешь рядом с ней с лицом, похожим на выпоротую задницу. А может, Солнышко отлично видела подтекст, но не очень-то хотела спускаться из-за Алекс, что и неудивительно, ведь Алекс проебала всю их дружбу, если она между ними вообще была. И кому вообще захочется целовать такой жадный кусок дерьма, как она? Стоило ей только коснуться чего-то хорошего, как она тут же всё портила, стараясь загрести побольше.

Отчаянно пытаясь отвлечься, Алекс хмуро взглянула на ряд кривых столбиков по одну сторону тропинки, покосившихся, словно их ставил пьяный. Вот на одном торчит старый овечий череп, на котором развеваются клочья гниющей шерсти, а на другом гремит и позвякивает на ветру железный круг или медное колесо.

— Что это вообще такое? — спросила она.

— Пахнет чем-то языческим, — сказала Вигга, которая шагала босиком, но отчего-то не испытывала никаких проблем с ногами. — Напоминает мне о доме… и вовсе не в хорошем смысле… хотя вряд ли что-то может напомнить о доме в хорошем смысле… или вообще о прошлом… — она озадаченно замолчала. — О чём мы говорили?

— О заборе, — сказала Солнышко.

— Это знак совместного Папского и Патриаршего интердикта, — сказал брат Диас, почёсывая клочки отросшей бороды.

— Папского чего? — буркнула Вигга.

— Интердикта, — рявкнул он на неё, махая на ближайший столб. Из монахов с оборотнями вряд ли получатся хорошие попутчики, но эти двое, похоже, всё сильнее друг друга доводили. — Это, наверное, граница баронства Кальятта. Тридцать лет назад его опустошила Долгая Оспа. Выкосила четверть населения.

— Жуть, — пробормотала Алекс. Она помнила, как Долгая Оспа прокатилась по Святому Городу. Стража загоняла больных в чумные бараки. Воняло дымом горящих тел. Люди перечисляли имена святых, пытаясь защититься от миазмов. Хоры завывали день и ночь, моля Всевышнего о прощении.

— Четвёртая чума, поразившая эту местность за десятилетие, — сказал брат Диас. — Болезнь Вздохов была ещё хуже. В моей монастырской библиотеке был рассказ о ней. Слишком много мёртвых для кладбищ, так что их сотнями хоронили в ямах. Хоронили в каждом дюйме освящённой земли, под каждым святилищем, церковью или часовней…

Пейзаж за забором не слишком отличался, но знание истории придавало ему зловещий вид. Целая провинция была стёрта с карты. Алекс содрогнулась и покрепче затянула украденный плащ поверх рваной курточки.

— Звучит и правда жутко.

— Настолько жутко, что заставило враждующие церкви Востока и Запада в кои-то веки действовать сообща. Они объявили всё баронство проклятым, предписали всех эвакуировать и запретили въезд до удостоверенного божественного вмешательства.

— Похоже, Бог с тех пор не появлялся… — пробормотала Солнышко.

— Такая уж у него привычка, — сказала Алекс.

— Чума по одну сторону. — Брат Диас уныло смотрел мимо столбов на запустелые земли. — Война по другую. — И он уныло оглянулся на обгоревшие останки деревни, которую они недавно проезжали. — Можно подумать, что это конец света.

Вигга фыркнула.

— Вы, священники, вечно пророчите конец света. Как годи в моей деревне. О-о, какие знамения! Гляньте, как летают во́роны! Грядёт Рагнарёк! Мясники продают мясо, бондари — бочонки, а вы торгуете концом света, и вот так заполняете скамейки церкви.

— У язычников есть скамейки в церквях? — спросила Алекс.

— Ну, лавки, наверное? Для богатеев — с овечьими шкурами.

— В твоих историях без овечьих шкур никуда, — сказала Солнышко. — Тебя послушать, так Скандинавия — это кровь, лодки и овечьи шкуры.

Вигга отмахнулась.

— Это просто… — она почесала голову, задумавшись, — … неплохой вывод, на самом деле, но суть в том… — она уставилась на горизонт. — А в чём суть?

Брат Диас закатил глаза.

— С тобой каждый разговор такой! Ты хватаешь вожжи, тут же сваливаешь телегу с дороги в болото, а потом сидишь и удивляешься: «Как же так вышло?»

— Зато не скучно, признай! — расхохоталась Вигга. — Клянусь дерьмом Фрейи, гляньте на ваши кислые рожи. — Она обняла Алекс за плечи и сжала так, что та застонала. — Я же прикончила тех ублюдков в сарае, а? Вроде больше не беспокоят.

— Меня тревожат не мёртвые ублюдки, — прохрипела Алекс, поводив плечами, чтобы ослабить сокрушительную хватку Вигги и оглянуться туда, откуда они пришли, — а ещё живые.

— Никогда не оглядывайся, вот мой совет. — Вигга отпустила плечи Алекс, отчего стало намного легче, а потом большой рукой схватила её голову, отчего легче не стало, и чуть болезненно повернула вперёд. — Смотри вперёд. Сбрось грязь обид и сожалений. Чего хорошего от тревог? — и взъерошила волосы Алекс.

— Я всегда очень много тревожился, — сказал брат Диас, — и поразительно, в каком количестве массовых кровавых убийств не поучаствовал.

— Мне точно известно, что в парочке поучаствовал, — сказала Вигга.

— Скорее как свидетель, чем как виновник…

— Суть в том, что надо отбросить прошлое. Как скорлупу. — И Вигга так сильно встряхнулась, что ладони затрепыхались, а волосы закрыли лицо, и ей пришлось сдувать их, выпятив нижнюю губу, а потом они прилипли, и ей пришлось их выплёвывать. — Суть в том… — она поднялась по склону и остановилась, уперев руки в бока. — А в чём суть?

— Телега в болоте, — пробормотал брат Диас, останавливаясь возле неё. — По самые оси.

Алекс подошла к ним и посмотрела на долину внизу.

Там, на дне, стояла деревенька. Так себе поселение, на взгляд девчонки, выросшей в Святом Городе, но там горели огни, мерцая в холодных сумерках, и как будто даже доносилась тихая музыка. А от запаха съестного рот Алекс наполнился слюной.

— Гляди-ка! — Вигга хлопнула брата Диаса по плечу, едва не выбив его за странный забор в запретное баронство Кальятта. — Цивилизация! У нас ведь есть деньги?

— Есть, — сказала Алекс. Тем ублюдкам, которых убила Вигга, должно быть, заплатили за поимку Алекс, и теперь у неё по всему телу было рассовано серебро — в трёх разных кошельках, в обоих носках и в каких-то тряпках под рубашкой. Её так и подмывало засунуть пару золотых монеток в задницу — привычка из детства, когда Гэл Мошна раздевала детей после краж — но без оливкового масла эта операция не самая приятная, так что Алекс просто спрятала их в рукав.

— Может, найдём сеновал, — сказала Солнышко, широко распахнув глаза. — Переночуем под крышей.

— Возьмём охуенный ужин, — пропела Вигга, почти приплясывая на цыпочках. — Я бы съела баранью отбивную. А ты, брат? Баранью отбивную с подливой! — завыла она в небо и облизнула острые зубы длинным языком. — Жопа Бальдра, да я бы десяток отбивных съела! — и она потрусила вниз по склону.

Алекс встревоженно посмотрела на брата Диаса.

— Возможно, идти туда — не лучшая идея.

Он поморщился, глядя на деревню и снова почесал спутанную бородёнку.

— Возможно.

— Брать туда Виггу — определённо не лучшая идея.

— Определённо. — Он повернулся к ней и беспомощно пожал плечами. — Но, пресвятая Беатриса, я бы съел баранью отбивную.

Щедрые дающие

— Неужто не соблазнишься? — жеманно улыбнулась Папа, задирая юбки. Накрашенные губы блестели в свете факелов.

Патриарх Трои сжал своё золотое колесо и возвёл очи горе.

— Моя добродетель не продаётся ни за какие деньги, диавол!

Толпа — если можно так назвать пару дюжин крестьян, пару торговцев, монаха, принцессу, оборотня, неловко державшуюся в тени эльфийку и ошарашенного пса — послушно захлопала. Ну, пёс не аплодировал за отсутствием рук, зато Алекс хлопала за двоих.

— Всегда обожала актёров, — объяснила она через плечо.

— Хм-м, — сказала Солнышко. Конкретно это представление началось с того, как Иоанн Антиохийский поколотил несколько многократно залатанных остроухих чучел — отличный способ развеселить даже самую угрюмую публику, как наверняка подтвердил бы её старый директор цирка, но далеко не самое любимое зрелище у Солнышка.

— Все эти дурацкие истории, — говорила Алекс, — ловкие разговоры, костюмы и клоунада. Ненадолго отвлекает. От голода, долгов, и от всего дерьма, которое тебе причинили, и от дерьма, которое причинила сама, да и от монет в заднице.

— Монет в…? — спросила Солнышко. Но Алекс уже болтала дальше:

— И потом, лучшие актёры собирают много публики, все глядят на них, и нет места лучше для кражи кошельков.

— Хм-м-м, — сказала Солнышко. Ей хотелось сказать что-то умное или забавное, но в голове было пусто.

— Когда была маленькой, мечтала вступить в труппу. Это казалось мне раем. Компания, где мне самое место. Вечно в пути, всегда в движении. Оставлять сожаления позади, никогда не задерживаться на одном месте, чтобы не успели возненавидеть. Да ещё и платят за то, что притворяешься кем-то другим. Вот чего я хотела, когда была маленькой. Быть кем-то другим… — и она умолкла, хмуро глядя на сцену.

Солнышко хотела сказать, что Алекс нравится ей и такой. Нравится сильнее всех, кого она только знала. Ей хотелось сказать это с того самого поцелуя. Но сильно мешала публика: брат Диас наверняка бы её осудил, а Вигга бы высмеяла. А теперь уже прошло слишком много времени, и то, как всё сложилось, будто стало раствором в стене и уже затвердело.

Иногда Алекс бросала взгляд на Солнышко, словно пытаясь улыбнуться, и Солнышко пыталась улыбнуться в ответ, вот только из-за глупого лица ничего не получалось. Глупое лицо! И Алекс чуть удручённо отворачивалась, и это было больно.

А может дело было в сломанных рёбрах, которые до сих пор при каждом вдохе сильно болели.

Следующий шаг был за Солнышком, но стены, которые она так долго возводила, не выйдет свалить, когда вздумается. Несколько раз на дню она набиралась смелости, а потом начинала думать, что вдруг для Алекс это ничего не значит, и она просто целует людей? Может, она постоянно целует разных людей, и уже давно об этом забыла. От этой мысли Солнышко почувствовала себя удивительно несчастной. Люди и правда охуенно ненавидят эльфов, Иоанн Антиохийский легко бы подтвердил, но, по её опыту, ещё они хотят заниматься с эльфами сексом. Так что это был далеко не первый её поцелуй, но первый за долгое время, который ей бы хотелось повторить.

Папа снова задрала юбки, демонстрируя огромную фальшивую мохнатку, отчего все рассмеялись, и это показалось Солнышку хорошим прикрытием. Она наклонилась вперёд и нерешительно протянула палец, чтобы ткнуть Алекс по плечу…

— Вот! — мимо протиснулась Вигга и сунула очередной шампур с мясом в руку Алекс. Их готовила здоровенная баба над искристым костром, и эти обугленные и залитые маслянистым соусом кусочки совершенно не пришлись Солнышку по вкусу.

— На вид как ад, — сказала Алекс, закрывая глаза и принюхиваясь. — На вкус как рай, — и она откусила от одного кусочка.

— Сомневаюсь, что это ягнёнок, — сказал брат Диас, откусив передними зубами мяса со своего шампура.

— Я буду есть, даже если обнаружится, что это человечина, — с набитым ртом сказала Алекс.

— Солнышко? — спросила Вигга, махнув в её сторону шампуром.

Солнышко пониже натянула капюшон и отступила в тень у стены.

— Я наелась.

— Да ты же тощая, как травинка. — Вигга высунула длинный язык, сунула весь шампур себе в рот и обсосала. Брат Диас очень тихо наблюдал, как она жуёт мясо, как вздуваются татуированные щёки. А Вигга вытащила прядь волос, застрявшую во рту и, весело недоумевая, уставилась на сцену. — Во имя всего нечестивого, о чём там болтают эти сволочи?

— Ебаться плохо, — сказала Алекс, — это суть.

Вигга наклонилась и выплюнула кусочек хряща.

— А верх — это низ, а день — это ночь. Как будто не видать им счастья, пока остальные не станут несчастными. Клянусь, они бы и солнце задули, если б могли. Алекс, дай ещё монету.

Алекс сунула маленькую серебряную монету в руку Вигге, и та пошла ещё за мясом.

Солнышко наклонилась к ней:

— Скажи, что эту ты не из задницы достала.

— Нынче я засовываю туда только золото. — Алекс вскинула подбородок и отвернулась к сцене. — Я же принцесса, знаешь ли.

Конечно, закончилось всё тем, что грешную Папу утащили в ад. Во всяком случае, за какие-то размалёванные деревянные языки пламени слева от сцены, и оттуда, где стояла Солнышко, руки того, кто ими шевелил, были даже не очень сильно видны. Патриарх произнёс громогласную речь о важности Двенадцати Добродетелей, особенно Милосердия и Щедрости. А затем, безо всякой связи, он спрыгнул со сцены с чашей в руках, отчего публика разбежалась быстрее, чем если бы Солнышко скинула капюшон и показала всем свои уши.

Впрочем, Алекс не осталась в долгу. Для человека, выросшего в поисках необычных мест, куда можно прятать монеты, она при возможности проявляла большую щедрость. Патриарх Трои поднял кустистые брови — одна из которых едва держалась — увидев, что звякнуло в его чаше.

— Благословенна твоя щедрость, дитя моё, — и он осенил знаком колеса свою рясу, верх которой был обильно усыпан перхотью.

— Ваша грешная Папа такая забавная, — сказала Алекс. — Вряд ли на западе её так же хорошо принимают.

Патриарх наклонился поближе и прошептал:

— На востоке у нас грешная Папа и праведный Патриарх, а на западе мы меняемся.

— А посередине? — спросил брат Диас.

— Если не уверен в публике, старайся выражаться как можно более туманно.

Папа уже вышла, освободившись от вечных мук, и размахивала юбками, чтобы проветрится.

— Нам не раз приходилось убегать из деревень от толпы с факелами, когда неправильно оценивали настрой, — заметила она.

Вигга задумчиво кивнула:

— С кем не бывает.

Лицедеев она, кажется, не смущала. Сложно выступать с бродячей труппой, не свыкнувшись со странностями. Но всему есть предел, и поэтому Солнышко натянула капюшон ещё поглубже.

Брат Диас всё ещё беспокоился:

— Хорошая пьеса наверняка должна не просто потакать заблуждениям публики, но направлять их к истине Спасительницы?

— В теории это великолепно. — Патриарх снял тиару и почесал лысеющую, покрытую струпьями макушку. — Но поверьте, денег на этом не заработаешь.

— Блуд это… — брат Диас прокашлялся. — Грех, конечно… — он снова прокашлялся. — Но есть множество примеров в историях… такого рода грешников, раскаявшихся в своих деяниях и вернувшихся в лоно Спасительницы…

— Молю, не впутывайте сюда лоно Спасительницы! — воззвала Папа, благочестиво возводя очи горе.

— Тогда к милости Всевышнего! Просто тащить их в ад… ну… — брат Диас снова прочистил горло. — Я предпочитаю верить в милосердного Бога, чем в мстительного, вот и всё.

— Как и все мы? — пробормотала Солнышко себе под нос, хотя и сомневалась, что это так.

— Друг мой, я не священник, — сказал Патриарх, — несмотря на рясу. Но мне кажется, что грех, за который её наказывают, не столько блуд, сколько лицемерие.

— Так и есть, — подхватила Папа, демонстрируя единство церквей Востока и Запада — жаль, что не на сцене. — В конце концов, все звери полевые блудят.

— Когда повезёт, — сказала Вигга. Весь её подбородок был в жире, а рот — набит мясом.

— Но они не лгут, — сказал Патриарх. — Не проповедуют одно, когда сами творят другое. Не осуждают других, погрязнув во грехе.

— Верно, — сказал брат Диас, хмуро глядя в землю, словно не на такой ответ он надеялся. — Хм-м-м.

— Но от всей души благодарю вас за пожертвование. — Патриарх низко поклонился. — Как ни печально, нынче редко встретишь щедрых дающих.

— Поистине, это примета нашего времени. — Алекс оглянулась на Солнышко, с едва заметной улыбкой, которую та попыталась повторить на своём глупом лице, когда снова заговорила Папа.

— А помнишь того мужика на днях? — она кивнула в сторону восточной дороги, по которой они собирались отправиться поутру. — В золотом плаще. — Солнышко почувствовала покалывание на загривке. — Плащ дурацкий, но вот он был щедрым дающим.

— Как его звали? — спросила Алекс, пытаясь говорить беспечно, но Солнышко слышала напряжение в её голосе.

— Жоппа? — предположила женщина, игравшая Папу. — Нет! Савва. — Нельзя было назвать это неприятным сюрпризом, поскольку плохие новости Солнышко никогда не удивляли. Просто утомительное подтверждение неизбежного. — Сказал, что ищет девушку.

— Вот как? — практически простонала Алекс.

— Я-то ответила, что за дополнительное вознаграждение сыграю любую роль, но он сказал, что ищет конкретную девушку. — Женщина нагнулась ближе. — Её высочество Алексию Пирогенет! Давно потерянную наследницу престола Трои!

Патриарх задумчиво смотрел на сцену из плоской повозки с ярко разрисованными досками по бокам.

— Признаюсь, тогда я подумал, что из этого выйдет отличная пьеса.

— Немного неправдоподобно, — слегка натянуто сказал брат Диас.

— За сорок лет на сцене я понял, что люди поверят любой херне, если правильно её подать. Вряд ли вы в своих скитаниях видели принцессу, не так ли?

— Да мы каждый день с королевскими особами болтаем! — сказала Алекс, выдавив очередной смешок.

— Жаль. — Папа вздохнула, стягивая с головы чулок, из-под которого по плечам рассыпались удивительно густые рыжие волосы. — Этот Савва сулил немалую награду. Достаточную, чтобы получивший и сам стал щедрым дающим.

— Если бы имел к этому склонность, — добавил Патриарх, надев набекрень свой головной убор, и взмахнул рукой, ярко изобразив благословение. Теперь уже не такое эффектное, поскольку он снял бороду, открыв дряблый подбородок, но голос звучал громко:

— Да сопутствует вам удача, дети мои!

Алекс на миг встретилась с Солнышком взглядом, а потом отвела глаза.

— Блядь, это было бы впервые, — пробормотала она.

Телега в болоте

— Так я и знал… — бормотал брат Диас, — как только увидел запрещающий чумной забор… что вскоре окажусь по эту сторону. — Он раздражающе тщательно выбирал, куда ступить, поскольку половину дороги уже давно размыло дождями, а нынешняя гроза превратила другую половину в вероломную хлябь. — С моей-то удачей я переживу оборотней, краболюдей и колдунов, только чтобы свалиться в канаву и сломать себе шею.

— Можно только надеяться, — буркнула Вигга. Иногда ей брат Диас почти даже нравился — в основном, когда они трахались, — но с тех пор, как они нашли Алекс и Солнышко, он снова стал тем колючим нытиком, за которого она сперва его приняла, только теперь ещё с оттенком упрямой обидчивости. Или обидчивого упрямства? И того и другого, пожалуй. Словно он не понимал, что спал с оборотнем, до тех пор, пока не появились те, кто мог бы это заметить.

Её терпение никогда не было самой крепкой верёвкой на лодке, но с тех пор, как они сошли с дороги в запретное баронство Как-его-там, она чувствовала, как оно с каждым шагом истончается всё сильнее. Когда наступит ночь, луна будет почти полной, и Вигга чувствовала, как она качается за облаками, за горизонтом. Чувствовала жар, холод, онемение и мурашки, и всё это разом. Воротник не жал, но казалось, что жмёт, и она постоянно извивалась, отчаянно желая разорвать швы, сдёрнуть с себя одежду и с рычанием броситься по густому подлеску, блестя мокрой шерстью в лунном свете, чуя влажным носом липкие следы добычи, красться и пускать слюни в бесконечной охоте за хорошим мясом.

Но она обещала себе держать волчицу в наморднике. Вигга поморщилась, потирая грудину, и выдохнула облачко пара. Чиста, чиста, не о чем волноваться.

— Клянусь, это мне наказание свыше. — Брат Диас покачал головой, глядя в поливающие небеса, а потом уголком глаза глянул на Виггу, словно она была частью наказания.

— А кто назначил тебя главным героем истории? — спросила Алекс, глядя себе под хлюпающие сапоги. Один уже на конце порвался, и из него получился грустный рот, в котором виднелись обломанные ногти. — Может, это меня наказывают.

— Или меня, — сказала Вигга, искоса глянув на брата Диаса. — В конце концов, я же вонючая язычница, смертоносная дикарка и нераскаявшаяся блудница!

Повисла неловкая тишина.

— Ну, не будешь же блудить с тем, кто постоянно раскаивается, верно? — спросила Алекс. — Это сбивает весь настрой!

Никто не засмеялся.

— А может, это благословение. — Солнышко выглянула из-под края капюшона. — Дождь скрывает нас. Маскирует наши запахи.

— Думаешь, они всё ещё за нами гонятся? — спросила Алекс.

— Если у них оборотень… — Вигга остановилась, сердито оглянувшись в ту сторону, откуда они пришли. — Пары капель не хватит, чтобы от них отделаться…

Она ощущала его где-то там. Почти чуяла. Присел в кустах, склонился над отпечатками её ног в грязи, сопит и нюхает её запах. Идёт по её следу. Охотится на неё, волосатый хер?

— Надо сломать игру, — сказала она, и в голосе прозвучал волчий рык. — Поохотиться на них.

— Вчетвером? — фыркнул брат Диас. — Повезёт, если отыщем сухое место, где поспать. Может, я и не эксперт в военной стратегии…

— В монастыре такому не учат? — прорычала Вигга, вытирая слюни из уголка рта.

Брат Диас шагнул к ней, в кои-то веки не отводя взгляда, и ей показалось, что в его глазах она заметила каплю презрения.

— Но Её Святейшество поставила меня во главе, и даже я знаю, что когда все шансы против тебя, лучше бежать…

— Но не когда шансы совсем никакие, и помощи ждать неоткуда. — Вигга шагнула к нему, оскалив зубы. — В этом случае надо наброситься на врага, когда он меньше всего ждёт, где и когда сам решишь. Убей сильнейшего, сломай дух остальных и преподай им кровавый урок!

— Это звучит… — его веки чуть затрепетали, словно он уловил её запах, а потом брат Диас выпятил челюсть и выплюнул ей в лицо: — Абсурдно. Мы не можем рисковать жизнью принцессы Алексии!

— Тогда веди её дальше, а я вернусь…

— Нет! Я уже растерял половину своей паствы, и я доставлю остальных в Трою! Никто не будет сражаться!

Настал черёд Вигги фыркнуть от презрения.

— Если победишь, то что это будет за победа! А если проиграешь, то умрёшь во славе, и, не знаю… — когда годи болтали об этом, она слушала только до смерти во славе, а потом теряла нить, — Валькирии приготовят тебе место в Вальгалле… или что-то вроде того.

Брат Диас вскинул голову, чтобы свысока зыркнуть на Виггу. Поскольку она была выше, ему пришлось очень сильно тянуть подбородок.

— Я не верю в Валькирий.

Она зыркнула на него, раздувая ноздри.

— А я не верю в монахов, но вот же ты.

Они стояли под барабанящим дождём, оба мокрые, часто дышали, и поцеловать его не составило бы никакого труда. Сложнее было удержаться: ярость, мурашки и луна — всё смешалось. Взять бы его язык в рот, повалить в грязь. И она протяжно, низко зарычала…

— Хватит! — рявкнула Алекс, ткнув брата Диаса в грудь пальцем, отчего он отшатнулся назад, едва не свалившись в грязь. — Прекрати бесить оборотня!

— Ха! — сказала Вигга. — Скажи ему… ой! — Алекс ткнула её в грудь.

— И ты, мы идём в Трою, а не в Вальгаллу! Нас намного меньше, Солнышко всё ещё ранена, и ты среди нас — единственный настоящий боец!

— Ткнула мне прямо в сиську, — проворчала Вигга, потирая синяк.

— Держи себя в руках, или ткну и в другую! — Алекс зыркнула на неё, а потом на брата Диаса. — И вообще, что за хрень между вами случилась?

Опустилось неловкое молчание.

Вигга облизнула губы:

— Ну…

Брат Диас сглотнул:

— Э-э…

— Что это? — спросила Солнышко, указывая на дорогу.

Дождь немного стих, и через серую дымку на юге Вигга разглядела над деревьями хребет, на конце которого виднелся неровный контур чего-то, явно построенного людьми.

— Похоже на колокольню, — сказал брат Диас, вглядываясь в дождь.

Вигга откинула волосы назад, отчего по спине потекла струйка холодной воды, и зашагала в сторону этих развалин.

— Может, там есть крыша, — сказала она.

Обеты

— С виду неплохо, — сказала Алекс, косясь на разрушенный фасад. Создавалось стойкое впечатление, что держался он только на засохшем плюще.

— Монастырь святого Себастьяна, — прошептал брат Диас. В мокрой нише над воротами стояла статуя покровителя лекарей. Его рука, некогда поднятая в благословении, теперь была отколота по запястье.

— Мой любимый святой! — сказала Солнышко.

— Правда?

Они с потрёпанной лошадкой пристально на него посмотрели.

— Для эльфа они все примерно одинаковы.

Брат Диас вздохнул.

— Монахи самоотверженно и усердно лечили здесь больных, пока не получили приказ покинуть это место. Говорили, что даже после этого некоторые остались, чтобы провести над умирающими последние обряды.

Вигга хмуро посмотрела на заросшее кладбище у монастырских стен. За последние десятилетия земля несколько просела, и поросшие крапивой надгробия покосились вокруг грязной лужи.

— Проведёшь надо мной последние обряды? — спросила она. — Если тут есть привидения?

— Ты вроде бы в Вальгаллу собиралась? — спросила Солнышко.

— Это лучше всего, но подстраховаться не помешает.

— Рай — для раскаявшихся грешников, — проворчал брат Диас, подходя к двери монастыря, которая давно упала с петель и теперь гнила в проходе. Вырезанная на деревянной табличке надпись стёрлась от времени, зато сохранились оттиски круга и пятиспицевого колеса. — Печати Папы и Патриарха. Вход запрещён под страхом отлучения.

Солнышко пожала плечами:

— Меня никогда не прилучали.

— А я на короткой ноге с Папой и двумя кардиналами. — Алекс обогнула брата Диаса и прошла по трухлявой двери под мокрой аркой. — Думаю, смогу получить нам разрешение.

В заросшем дворике из сломанных желобов брызгала вода, и в одном углу налило целый прудик. Вдоль одной стены тянулась галерея с обвалившейся крышей. Это навело брата Диаса на мысли о своём монастыре — как они гуськом брели через колоннаду на утренние молитвы, а от дыхания на зимнем воздухе поднимался пар.

Он вошёл в продуваемый сквозняками зал, где между балками висела паутина. Крыша протекала только в одном месте, и пол был сухим. Нетронутые десятилетиями пыльные стулья и столы стояли рядами, точно как в трапезной его монастыря, словно их строили по одному плану. Безвкусная еда, удушающая тишина, сокрушительная рутина, каждый день как предыдущий…

Он резко развернулся на грохот. Там Вигга швырнула на стол промокший плащ и дико отряхивалась, брызгая водой во все стороны. В облаке капель она согнулась пополам и обеими руками выжала свои волосы. Мокрая рубашка прилипла к спине, и брат Диас видел под ней контуры татуировок, а мокрые штаны так пристали к заднице, что легко угадывалась её форма — хотя к чему угадывать, ведь он точно знал, как она выглядит, как ощущается, как…

— Пресвятая Беатриса, — пробормотал он и отвернулся, одной рукой тайно поправляя штаны, а другую сунул под рубаху и схватился за священный флакон.

Солнышко завела свою лошадку внутрь и пыталась расстегнуть подпругу, держась за рёбра. Брат Диас бросился к ней, чтобы отвлечься.

— Дай-ка сюда, — сказал он, стаскивая промокшее седло, и бросил его наземь.

Солнышко сняла промокший капюшон и погладила лошадку, тихо бормоча ей что-то. Её светлые волосы, помимо пары прядей, прилипли к голове, а одно ухо торчало наружу. Да, у эльфов заострённые уши, это первое что о них узнаю́т. Но кончик уха Солнышка был неровно обрублен.

Она заметила, как он смотрит. Во мраке её глаза казались огромными.

— Их обрезали, — сказала она, — ножницами для стрижки овец.

Брат Диас сглотнул.

— Кто?

— Они сказали, что я — враг Божий, так что, наверное, Божьи друзья? — она снова погладила лошадку. — Но кровило сильнее, чем они ожидали, так что второе оставили. — Она повернула голову, демонстрируя острый кончик, и щёлкнула по нему пальцем.

Брат Диас сглотнул.

— Это… — он не знал, что это. Со строго догматической точки зрения, она действительно враг Божий, но без неё их святая миссия потонула бы в Адриатике. Он знал немало людей, которые демонстрировали меньше признаков наличия души. Брат Диас немного виновато отвернулся, надеясь отвлечься чем-то ещё.

Алекс смотрела в потухший камин, потирая бледные руки.

— Может, развести огонь?

— Попробовать можно. — Вигга подхватила стул, взметнула над головой и со свистом грохнула об другой, расколотив оба в щепки. Безумно ухмыльнулась, показав острые зубы, и принялась топтать оставшееся босой пяткой.

Непринуждённая сила. Радостная дикость. Полное пренебрежение запретами и правилами приличия. Брат Диас заставил себя отвести взгляд, вынужденный снова поправить штаны.

— Пресвятая Беатриса…

Чистые помыслы. Скучные помыслы! Во имя Спасительницы, это же монастырь, здесь не должно быть недостатка в чистоте и скуке, на которых можно сосредоточиться. Он положил руку на пыльную стойку, за которой во время трапез чтец бубнил отрывки из писания, пресекая праздные разговоры и греховные мысли, дабы разумы братьев сосредоточились на возвышенных вещах.

Он толкнул скрипнувшую дверь в часовню, где под сводчатым потолком гнездились птицы, а их помёт усеивал пол. В его монастыре было полдюжины святилищ разных святых. Здесь же имелось прекрасное витражное окно с образом Спасительницы, распятой на колесе, которое закат снаружи окрасил в цвет крови. Всё очень благочестиво и ничуть не возбуждающе.

Он рухнул на колени, жалобно сложил руки и жалобно уставился на лицо дочери Бога.

— О, свет мира, — шепнул он, — что мне делать? — Спасительница хранила молчание, и брат Диас поморщился. — Да, я знаю, что я должен делать, знаю правила — очевидно, не спать с оборотнем, или… во всяком случае, не повторять этого. — Он печально усмехнулся, но тут же закашлялся. Всеведущую дочь Божью вряд ли тронет усмешка, тем более такая фальшивая.

— Просто… зачем меня так искушать? — Спасительница хранила молчание, и он снова поморщился. — Ладно, конечно я знаю, зачем, в общем смысле, чтобы я мог устоять перед искушением. Я понимаю, ну то есть, каждый может быть сильным, если его никогда не испытывали, так ведь? Но меня-то испытывают, и я терплю неудачу. Полную неудачу. — Он осознавал, что уже прекратил молиться и уходит в сферу нытья, но ничего не мог с собой поделать. Граница между тем и другим всегда казалась ему размытой.

— Дело не в плотских утехах… — Спасительница хранила молчание, и он снова поморщился. Какой смысл исповедоваться, если пытаешься укрыть правду? — Ладно, не только в плотских утехах… — о Боже, одно только это слово заставляло его думать о плоти, о татуированной коже на чудовищно крепких мышцах, такой тёплой, такой липкой от пота… — Хотя они… — он попытался подобрать слово. — Телесные? — плохой выбор. Даже ужасный. — Это просто возможность стать другим человеком! Не лучше, не совсем, но… человеком, которым я хотел быть? — тем, чьи дурные поступки и привели его в монастырь. Он опять поморщился. В последнее время он морщился постоянно, это просто стало обычной формой его лица.

— Мне нужен… совет. — От молитвы он через нытьё переходил к полновесным жалобам. — Моя вера… пошатнулась. — На самом деле она оказалась значительно слабее ягодиц оборотня. Хотя, нельзя не признать, ягодицы поистине выдающиеся, и чувствовать их в своих руках, словно они вырезаны из дерева… — Нет! — прошипел он. — Нет, нет. — Молитва с эрекцией в монастырях не в новинку, но её категорически осуждали, так что он отвернулся от разочарованной Спасительницы и замер.

В двери стояла Вигга с мокрым одеялом в руке. Они смотрели друг на друга, а снаружи стучал, капал и струился дождь.

— Молишься? — спросила она.

Брат Диас сглотнул.

— Ну, я же монах.

— А-а, точно. Иногда я об этом забываю.

— Откровенно говоря, я тоже. — Во всяком случае, в лучшие дни.

— Помогает?

— Быть монахом? Не особо, если честно.

— Я про молитвы.

— Не особо. — Он почесал бороду, которая отросла до худшей возможной длины и постоянно чесалась. — Если честно.

Вигга села на пол и прислонилась спиной к стене.

— Солнышко там развела огонь. — Она укрыла колени одеялом и посмотрела в окно. — Сегодня луна будет почти полной, так что… Меня, наверное, немного понесёт. Лучше мне оставаться здесь, где я не буду никого бесить…

— Ты ничего плохого не делала, — сказал брат Диас.

Вигга недоверчиво прищурилась.

— Я вонючая язычница, брат, смертоносная дикарка и нераскаявшаяся блудница, а ещё оборотень, осуждённый Небесным судом.

— Ну, да, наверняка ты… о многом сожалеешь, но… — он глянул на дверь и заговорил тише: — в смысле, что касается нас — вся вина на мне. Ты верна себе. Ты не нарушала обетов. — Он опустил взгляд. Потыкал носком прохудившегося сапога в щель между плитами. — Видит Бог, ты относилась ко мне куда лучше, чем я к тебе. Намного лучше, чем я заслуживаю. Если ты чудовище… — и он взглянул на неё. — То, во всяком случае, честное.

— Хм. — Она ещё немного прищурилась. — А я-то думала, что вызываю в тебе отвращение.

— Хуже того. — Он неровно вздохнул. — Наоборот.

Они уставились друг на друга, в разваленной часовне покинутого монастыря, где тишину нарушал только непрерывный стук капель воды.

— Что ж, если хочешь остаться… — она подняла уголок одеяла и осторожно загнула. — Пожалуй, могу обещать тебе ночь, которую ты не скоро забудешь.

— В это… я охотно верю. — Брат Диас смотрел на пол возле неё. Участок старых каменных плит, как любой другой, но отчего-то такой притягательный. Он глубоко вздохнул и закрыл глаза. — Я ценю твоё предложение. Больше, чем ты можешь себе представить, но… это не должно повториться. — Он глянул на витражное окно. На лицо Спасительницы. — Это не должно повториться никогда.

— Брат Диас?

Он застонал, и рассвет ударил по нему такой мучительной яркостью, что пришлось поднять вялую руку и прикрыть глаза. Разноцветные лучи сияли вокруг тёмной фигуры. Ангельское посещение? Он спит? Или умирает? Его терзала тревога, что разговор у небесных врат ничем хорошим для него не закончится.

— Брат Диас?

Поняв, что это не ангел, а принцесса Алексия, он сперва испытал облегчение, что избежал божественного суда, потом встревожился, вспомнив все мили и опасности, по-прежнему ждущие впереди, а затем смутился оттого, с каким выражением глубокого потрясения смотрела на него принцесса, тогда как сам он лежал на чём-то очень тёплом. На чём-то медленно поднимающемся и опускающемся. На чём-то, издающем с каждым вздохом тихое утробное рычание.

— Аах! — брат Диас вырвался из-под одеяла и вскочил, тут же поняв, что глаза Алекс ещё сильнее расширились, поскольку на нём не было ничего, кроме флакона святой Беатрисы — совершенно неуместный аксессуар в данной ситуации. Он схватил одеяло, но увидел, что не сможет закрыть им наготу, не оголив Виггу во всём её татуированном великолепии, поэтому пришлось закрывать интимные части обеими руками.

— Я могу объяснить! — сказал он.

Алекс посмотрела на Виггу, которая заворочалась под одеялом, потом снова на брата Диаса, потом на его сложенные руки, и на её лице появилось настолько сильное выражение сомнения, что граничило уже с жалостью.

— Правда?

Он стоял, открыв рот, в надежде, наверное, на божественное вдохновение. Но не было на свете человека, кто бы меньше заслуживал исполниться благодати Господа. Его плечи поникли.

— Вообще не могу.

— Ну… я пришла просто сказать, что солнце взошло… — Алекс попятилась. — Так что… лучше уходить… — она практически побежала к двери, задела плечом косяк и, едва не пискнув от боли, вывалилась наружу.

— Бля, — прошипел брат Диас, схватив штаны, которые, видимо, бросил в птичий помёт.

— Теперь она знает, — проворчала Вигга, сдувая волосы с лица, а потом закинула руки за голову и роскошно потянулась.

— Да уж! — отрезал брат Диас, влезая во влажную рубашку. — Можно и так сказать!

— Мог бы тогда и остаться. — Она ухмыльнулась ему, демонстрируя так много зубов, что когда-то казалось ему отталкивающим, а теперь, Господи, помоги… наоборот. — У меня есть кое-что для тебя, вон там. — По одеялу он ясно понял, что она раздвинула ноги.

— О Боже, — шепнул он и сглотнул, глядя на витраж.

Вигга ещё немного подождала, явно теряя терпение, и кивнула вниз.

— Моя манда.

— Да, думаю, эту загадку я решил. — Он схватил сапоги, изо всех сил постарался прижать член к ноге и вырвался за дверь. — Принцесса Алексия! Алекс! Погоди! — спеша в пыльную трапезную, он отчаянно старался говорить смиренно. Видит Бог, смирению он отдавался целое десятилетие. Если кто и знает толк в смирении, так это брат Диас. — Я знаю, что пал… очень низко…

— Можно и так сказать! — рявкнула Алекс, засовывая свои вещи в котомку. — Ты же монах?

— Ну, да, наверное… — хотя, следовало признать, с каждой милей путешествия он чувствовал себя монахом всё меньше и меньше. — То есть, конечно, я монах… но на самом деле я никогда не хотел им быть…

— Спроси меня, хотела ли я быть принцессой. Давай, спроси.

— Вряд ли… тут много…

— Не хотела, — сказала Алекс. — Разве ты не приносил обеты?

— Ну, да, наверное… — он натянул сапог, что вряд ли того стоило, поскольку дыра в подошве разрослась почти до размеров подошвы. Теперь это уже была пародия на сапог, как сам брат Диас стал пародией на монаха. — Но Вигга привела весьма сильный аргумент насчёт лазейки… — Алекс смотрела очень скептически, и он не мог её винить. — Который теперь кажется уже не настолько убедительным…

— Ой, да ты что? На полу часовни?

— Ну, когда ты говоришь о… том, о чём мы говорим… — брат Диас беспомощно махнул вторым сапогом. — Вряд ли есть особая разница, где именно.

— О чём это мы? — спросила Солнышко, которая стояла, прислонившись к стене, сложив руки и натянув капюшон — почти невидимая, даже когда её было видно.

— Он… — Алекс указала на брата Диаса, а потом на дверь. — И Вигга…

Солнышко равнодушно сморщила нос:

— Ну, это очевидно.

— Правда? — удивилась Алекс.

— Вигга как сырость. Дай время, и она просочится куда угодно. — Солнышко пожала плечами, отворачиваясь. — Я вас догоню.

Алекс закинула котомку за плечо и зашагала к арке.

— Пожалуйста! — брат Диас запрыгал за ней во двор, пытаясь одновременно натягивать второй сапог. — Позволь объяснить…

— Лучше не надо, — резко сказала Алекс, а потом, устало вздохнув, заговорила мягче: — то есть… не мне отпускать тебе грехи. Я воровка. Чего стоит моё прощение?

— Оно важно для меня, — сказал брат Диас.

— Ну что ж, — она неопределённо очертила пальцем круг. — Ты прощён, сын мой. — Алекс оглянулась на трапезную, горько бормоча что-то себе под нос: — похоже, я просто завидую, потому что ты сделал то, на что у меня не хватило духу.

Брат Диас удивлённо моргнул, глядя на неё.

— Возлежал с оборотнем?

— Обеими руками ухватился за тот клочок уюта, какой только можно отыскать. — Она остановилась на миг и тихонько фыркнула. — Помнишь того зануду-монаха, которого я встретила в Святом Городе? Сложно представить, что можно было найти его там… где я нашла тебя.

— Да уж. — От этих слов он задумался о том, какой была она, когда он впервые её встретил. Дёрганой и подозрительной, как бездомная кошка. — Похоже… после такого путешествия никто не остаётся прежним.

— Не знаю, — буркнула Алекс. — Думаю, я всё тот же кусок дерьма, что и раньше. Во всяком случае, до принцессы мне всё так же далеко…

— Со всем уважением, не соглашусь, — сказал он. — Должен признать, ты оказалась не совсем такой, как я ожидал. Но тем сильнее на меня произвели впечатление твоя отвага, целеустремлённость, чувство юмора среди невзгод, твои… — он моргнул, удивившись, что собирается сказать эти слова. — Лидерские качества.

Алекс хмуро посмотрела на него, в глазах мелькнула прежняя подозрительность.

— Ты что, подлизываешься после того, что я увидела?

— А получается?

— Немного.

— Императрица Трои должна, наверное, привыкать к лести. — Он оглянулся на неё и попытался ухмыльнуться. — По крайней мере, теперь ты кусок дерьма, который умеет читать.

— И даже писа́ть. — Она ухмыльнулась в ответ. По её лицу расплескался солнечный свет из бездверных ворот монастыря, и от рассветных лучей она прищурила один глаз, а другой совсем закрыла. — В удачный день.

Гордыня

Впервые за долгое время Алекс улыбалась, проходя через проём ворот.

В солнечном свете монастырь святого Себастьяна выглядел иначе. Чуть меньше похож на крепость из кошмаров, чуть больше полуразрушенного очарования. На паутине среди покосившихся надгробий блестела роса, словно россыпи бриллиантов, а упавшие камни сияли от влаги. На деревьях, окаймлявших заросшую дорогу, щебетали птицы.

Алекс не просила ничего из этого. Стать наследницей Империи. Убегать от зверолюдей. Застукивать монахов в постели с оборотнями. Бить тщеславных магов и целовать невидимых эльфов. Но в самые дикие мгновения она уже начинала задумываться: а вдруг всё обернётся не так уж плохо. Уж получше клещей Бостро…

Брат Диас резко схватил её за запястье.

Тогда Алекс его и увидела. Верхом на великолепном коне, благородно красивый, словно наследный принц, ожидающий, когда затрубит рог королевской охоты. Золотой плащ ниспадал с его плеч на круп коня.

Улыбка Алекс умерла своей обычной быстрой смертью, и по мере того, как опускались уголки её губ, уголки его губ поднимались, словно их рты соединяли нитки на блоках. Если улыбка Маркиана воплощала гнев, а Константа — жадность, то это была улыбка чистой гордыни, и отчего-то казалась худшей из всех трёх.

Он подъехал ближе.

— Позвольте представиться…

— А есть способ не позволить? — пробурчала Алекс.

— Я… герцог Савва. — Он произнёс имя так, словно оно всякий раз заново его радовало. — Владыка Икония и Мистры, адмирал критского флота, смотритель королевских конюшен и распорядитель императорской охоты, сын, внук и правнук императриц. — Он говорил в небо, словно обращался к более широкой аудитории, тоном человека, которому никогда не приходилось просить дважды.

— Я догадалась, — сказала Алекс.

— А вы… — он вытащил ещё один из тех проклятых свитков и дал ему развернуться под тяжестью печати. Папская булла, подтверждающая её личность. Похоже, в Трое все, кому не лень, уже получили копию, — … по словам ручных ясновидцев малолетней Папы, наверное, моя кузина. Её высочество, Алексия Пирогенет!

Алекс поморщилась.

— А если я скажу, что никогда о ней не слышала?

— Мне пришлось бы назвать тебя не только самозванкой, но и лгуньей. — Он бросил документ и направил коня вперёд, а тот втоптал его в грязь. — Ты и правда веришь, что ты, такая мелкая, потрёпанная, настолько непримечательная, — и он скривил губу от скептического отвращения, — имеешь больше прав на престол Трои, чем я, просто из-за комнаты, в которой родилась?

Алекс уставилась на него в ответ.

— И это говорит человек, которому все титулы дала мамочка.

Савва побледнел от той особой ярости, которую испытывают люди, рождённые на всём готовеньком, когда им говорят, что на самом деле им всё досталось даром. Брат Диас тихонько потянул Алекс за руку, пятясь к воротам.

— Может, не надо его бесить…

— Этот хер рождён бешеным, — проворчала Алекс, но не видя, куда ещё пятится, попятилась вместе с ним.

— Уже поздно. — К Савве подъехала женщина. Женщина с бритой головой, словно выкованной из бронзы, и её шею увивала цепь из множества металлов.

За ней подъехала другая женщина, настолько похожая на первую, что они явно были близняшками. Звенья её цепи были сделаны из разноцветного стекла.

— Мы уж думали, вы никогда не встанете.

— Наверное, уже жалеете, что встали. — Из подлеска справа от кладбища вышел высокий мужчина с голодным лицом и непринуждённо опёрся на копьё с раздвоённым концом. Алекс уже видела такие — ими хватали людей за горло и держали на расстоянии вытянутой руки. Наверняка и на принцессах бы сработало.

— Или… — раздался рычащий голос со странным акцентом, владелец которого вышел из-за деревьев слева. Алекс уже видела его в зареве пожаров того горящего города, но при свете дня он выглядел даже крупнее. Его плащ распахнулся, открыв мускулистую волосатую грудь и живот, тёмные от сплетения татуировок. Когда он ухмылялся, за бородой виднелись острые клыки. — Скоро пожалеете.

Из леса вокруг кладбища осторожно выходило всё больше людей с голодными взглядами охотников, зарабатывавших на жизнь поимкой воров, убийц и еретиков, которых менее безжалостным людям не взять. Разношёрстная толпа с мечами, топорами, луками, со всякими странными крючьями, зубцами и цепями, рядом с которыми клещи Бостро казались довольно милыми. Свора охотников на людей, шайка сухопутных пиратов — эти ублюдки были повсюду.

Алекс оставалось лишь пятиться назад и надеяться, что Солнышко найдёт способ вытащить их.

Солнышко не видела способа их вытащить.

Их превосходили числом десять к одному, и всё становилось только хуже. Среди них был оборотень, так что приходилось держаться от него с подветренной стороны. А ещё целая пара одинаковых колдуний, и надо было не попадаться им на глаза. И неясно было, что таится под огромным плащом Саввы — явно там хватало места для сюрприза, и вовсе не приятного, вроде торта на день рождения. Солнышку никто не дарил торт на день рождения. Она даже не знала, когда у неё день рождения. Но слышала о тортах и думала, что приятно его получить. Вот к чему надо стремиться, пожалуй.

Если она переживёт этот час.

Она уже немного оправилась от удара лошади, но рёбра по-прежнему болели, стоило задержать дыхание. Голова пульсировала от голода, и живот крутило, ведь эти гады, как всегда, явились именно в тот момент, когда она присела по своим ежедневным делам. Она даже нарвала несколько прекрасных блестящих листьев плюща, чтобы вытереться.

Плющ ей нравился больше всего — такой мягкий, и трудно порвать.

Солнышко не видела способа их вытащить, но ей всегда лучше всего удавалось лететь по ветру, так что она, поморщившись, задержала дыхание и обошла край кладбища в поисках возможностей, за которые можно ухватиться.

Первый охотник, к которому она подошла, опустил заряженный арбалет, так что она перегнулась через надгробие и кончиком пальца вытащила стрелу из паза, оставив зазор между тетивой и оперением. У следующего был изогнутый меч с большой кожаной петлёй на рукояти. Шагнув вперёд, он отпустил петлю большим пальцем, а Солнышко опустилась на колени рядом с ним и тут же закрепила её обратно.

— Вы заставили нас изрядно побегать! — злорадствовал Савва. — Я-то надеялся уже несколько недель назад вернуться в Трою и заявить свои права на престол, а не шататься по этой богом забытой подмышке Европы.

— Говно золочёное, ты чё, не слышал? — Вигга прошла под аркой и положила тяжёлую руку Алекс на плечо. — Это её престол по праву рождения.

При виде неё Датчанин так глухо зарычал, что Солнышко почувствовала дрожь под ногами, и сжал кулаки, на которых вились вытатуированные предупреждения.

— И с богословской точки зрения, — брат Диас выглядывал из-за Виггиного плеча, поучающе подняв палец, как поступал, исправляя писанину Алекс, — общепризнано, что Бог вездесущ.

Солнышко юркнула за дерево и пару раз неглубоко вздохнула, схватившись за рёбра. Потом, стискивая зубы, втянула воздух до предела и выскользнула обратно.

К Савве подъехал крепкий мужчина в куртке с блестящими латунными пуговицами, на лошади, обвешанной вьюками и несколькими охотничьими копьями в тонких кожаных чехлах. Он вытащил одно и с готовностью протянул посеребрённым торцом вперёд.

— Копьё, ваша светлость?

— Нет нужды. — Савва махнул в сторону брата Диаса, как смахивают крошки со скатерти. — Остальные меня интересуют чрезвычайно мало. — Его конь беспокойно дёрнулся, когда к нему подкралась Солнышко, но Савва утихомирил его, нетерпеливо дёрнув за уздечку, за что она была ему очень признательна, поскольку ещё один удар копытом уже совсем испортил бы это утро. — Конечно, мы убьём вас, если пожелаете, — словно он предлагал выбор между солёным и несолёным, — но можете свалить и останетесь живы.

Брат Диас скривился, словно вышел в бурю:

— Боюсь…

— И неудивительно, — сказала одна из колдуний.

— … нам придётся отказаться. — И он выдвинулся перед Алекс, наполовину закрыв её своим телом — из-за его тщедушности толку от этого было немного, но жест Солнышко всё равно оценила.

— Папское связывание. — Вигга вытянула руку, а Солнышко мучительно расстегнула первую пряжку седельной подпруги Саввы и осторожно вытащила ремень. — Но есть ещё четыре причины.

Конь снова дёрнулся, и Савва снова рванул уздечку.

— Просвети нас, пожалуйста.

— Я не позавтракала, — прорычала Вигга, зажимая один палец. — Я не люблю, когда мне указывают, — зажав другой, — и мне не нравится твоя ебучая рожа.

Тишина затянулась. В этой тишине Солнышко вытащила жёсткий ремень из второй пряжки седла, аккуратно отогнув шпенёк.

— Это всего три причины, — сказала другая колдунья.

Вигга хмуро посмотрела на руку, увидев, что та указывает пальцем в небо.

— А-а. Ну, я сильна не столько в счёте… сколько в убийствах. — Она загнула последний палец в кулак и сжала его другой рукой, хрустнув костяшками. — Итак, кто из твоих блядских клоунов будет драться со мной первым?

— Я буду первым. — Датчанин скинул плащ. — И последним.

Он, как и Вигга, был весь покрыт татуировками и шрамами, но у него было ещё больше тёмных волос и сплетённых мышц. Остальные убийцы отпрянули назад, так что Солнышку пришлось отпрыгнуть с дороги одной женщины. Она уселась на надгробие, закусив губу, а потом перекинула ноги и спрыгнула за него, чтобы перевести дух. Датского ублюдка боялись даже эти страшные ублюдки, и кто бы стал их винить? Злобный оборотень с радостью разорвёт как врагов, так и друзей…

Что навело Солнышко на мысль.

Она выскользнула из-за надгробия, задержав дыхание, и вытащила кинжал из ножен на бедре той женщины. Клинок острый и тонкий, с зазубренным краем. Как раз такой приведёт оборотня в ярость, если им ткнуть, например, в задницу. С тем крабочеловеком не получилось, может на этот раз выйдет лучше.

— Твоя вонь уже много дней у меня в носу, — рычал Датчанин на Виггу, пуская слюну.

— От тебя тоже душок идёт. — Вигга задумчиво принюхалась. — Пахнет… ссаниной и трусостью.

Датчанин пригнулся, задрожав от ярости, и оскалил зубы. Солнышко на цыпочках подошла ближе. Рёбра болели, лицо горело, рукоять ножа стала липкой в ладони, глаза не отрывались от потёртого зада его штанов. Она как ловец жемчуга, который задерживает дыхание ещё на миг, зная, что надо оставить воздуха и на подъём к поверхности и сомневается, что хватит — вот только она не на устрицу охотилась с ножом, а на задницу оборотня, и не жемчужину собиралась добыть, а ярость берсерка.

— Оборотни, чтоб меня. — Савва закатил глаза. — Ладно, только заканчивай побыстрее.

— О-о, не волнуйся. — Вигга тоже оскалила клыки в безумной улыбке, а Солнышко стиснула зубы, отводя нож назад. — Всё закончится вмиг.

Датчанин с рёвом бросился вперёд, обдав Солнышко грязью, и помчался через кладбище. В тот же миг Вигга, зарычав, бросилась на него, и они с глухим ударом столкнулись, словно два быка, упали на землю и покатились по мокрой траве в облаке взметнувшихся листьев и грязи, расколов два надгробия и ещё три свалив.

Солнышко замерла с ножом в руке и заляпанном грязью лицом. Иногда у неё всё отлично получалось без плана. Но не в этот раз.

Она отступила к деревьям, сунула кинжал в ножны той женщины, у которой его взяла, а потом, раз уж та всё равно не отрывала взгляда от сражавшихся оборотней, снова вытащила нож и аккуратно перепилила сзади ей ремень, чтобы штаны опасно повисли.

Вигга оказалась сверху и вколотила его череп в землю. От ударов по рукам поднимался приятный жар. Она с криком врезала Датчанину, но он поймал её кулак своей огромной лапой, а другой сбросил её с себя. Вигга покатилась по траве и встала с ухмылкой на лице, разжав один кулак, только чтобы поманить его.

Он так быстро на неё прыгнул, что за ним вскружились листья. Ударом по касательной задел её челюсть, отчего в ушах зазвенело, а кровь вскипела.

Нет ничего лучше хорошей драки. Здесь нет ни лабиринта доводов, в котором можно заблудиться, ни вороха ускользающих воспоминаний. Только ты и твой враг, дыхание, руки и сила.

Её кулак ударил ему в живот — Датчанин охнул, обдав её жаром изо рта — и второй её кулак врезался ему в рёбра, заставив скрутиться. Он был крупнее и тяжелее — дубовый клубок татуированных мышц. Однажды она сражалась с медведем, так тот был медленнее, и менее злобным. Вигга улыбнулась, увидев его улыбку — полумесяц окровавленных клыков, глаза над которым сияли любовью к жизни, любовью к смерти.

Её кулак скользнул по его плечу, а он вывел её из равновесия, схватил и поднял в воздух — по лицу хлестали волосы, перед глазами мелькало перевёрнутое кладбище, размытые деревья, развалины стен и разинутые рты. Датчанин швырнул Виггу наземь, расколов её телом надгробие, но она, клацнув зубами, крепко ухватилась за его спину и потянула вниз за собой. Они боролись среди могил, кожа к коже, смешивая дыхание — драли, царапали и извивались, пытаясь разорвать друг друга на части.

Её сердце колотилось от напряжения, страха и радости великой игры, великого испытания перед взором богов, последней проверки хватки и хребта, в которой сухожилия грозили порваться от натуги.

Вигга сунула под него ногу, и ей как раз хватило дыхания отопнуть его — Датчанин откатился назад к дереву, а мелкие человечки разбегались с его пути. Она ударила по нему, но он пригнулся, и костяшки её пальцев выбили огромный кусок из ствола, взметнув щепки в воздух.

Её волчица очнулась и ощетинилась, разрычалась и распустила слюни, потому что чуяла его волка, так близко, что его можно было куснуть, попробовать, погрызть и проглотить.

Вигга прыгнула на него — кулаки уже не сжать из-за когтей, прорвавших ногти, не ругнуться из-за непослушного языка, наросших зубов и одеревеневшей челюсти. Пасть разинута, горячая слюна капала на его волосатую морду.

— Спасительница наша… — брат Диас так крепко сжимал флакон с кровью святой Беатрисы, что цепочка вонзилась в его загривок. — Одесную Бога… — он знал, что утратил всякое право просить за себя. — Услышь мои молитвы… — но Алекс казалась почти достойным человеком — а значит, лучшим на много миль вокруг — и заслуживала шанса на искупление. — Избави нас от лукавого…

Охнув, он умолк при виде того, как Датчанин вколотил Виггу в статую скорбящего ангела, взметнув обломки замшелого камня.

Брат Диас не понимал, какой из оборотней побеждает. Он почти не понимал, кто где, так быстро они двигались в вихре татуировок, волос, рваной одежды и кулаков — или даже не кулаков, поскольку, видимо, трансформация во что-то менее человеческое у обоих шла полным ходом.

— Что нам делать? — прошептала Алекс, которая дёргалась туда-сюда, следя за поединком.

— А что мы можем поделать? — пробормотал брат Диас. Одного охотника уже распороло случайным взмахом когтя, и он не хотел стать следующим.

Брат Диас вжался в проём ворот, когда оборотни подкатились и остановились неподалёку — Датчанин сверху, правая рука на горле Вигги, а левая сжимала её запястье. Её правая рука царапала его лицо, а левая сжимала его запястье. Оба были покрыты кровью, потом, грязью и листьями.

Потом Вигга извернулась, оскалив клыки, и брат Диас поморщился, глядя, как они плюются друг в друга, рвут друг друга, кусают друг друга в губы… или…

— Ой, — сказала Алекс.

— Ах, — сказал брат Диас.

Они по-прежнему боролись. Вроде как. Но ещё они, кажется, делали что-то ещё.

— Они что ли …? — одна из колдуний отвернулась.

Её сестра наморщила нос.

— Фу.

Движения оборотней явно обрели некий яростный ритм.

Савва потёр виски.

— Да ради всего святого…

Они снова перекатились, ноги Вигги сомкнулись на Датчанине, от одежды почти ничего не осталось, из татуированной кожи лезла шерсть, хрустели суставы, извивались конечности, и оба так сплетались друг с другом, что уже сложно было понять, где волк, а где человек.

Одному невезучему охотнику пришлось отпрыгнуть, когда два зверя с шипением промчались мимо него в процессе трансформации, в процессе совокупления. Звуки того, как они прорывались через подлесок, стихли, раздался далёкий совместный вой, а потом опустилась неловкая тишина.

Все взгляды охотников на людей снова вернулись к Алекс и брату Диасу, съёжившихся в пустой арке по другую сторону разрушенного кладбища.

Савва вздохнул.

— Оборотни, а? — он махнул ближайшему арбалетчику. — Можешь убить их.

Брат Диас услышал звон тетивы и вздрогнул, предвкушая жгучие мучения. Но болт, вместо того чтобы пробить ему рёбра, вылетел из арбалета по диагонали и со свистом отскочил от разрушенной стены в десяти шагах, не причинив вреда.

Похоже, несмотря на явные грехи брата Диаса, Спасительница его ещё не оставила.

— Чудо… — выдохнул он.

— Чё за хуйня? — сказал арбалетчик, ошарашенно глядя на своё оружие, а потом в ужасе пошатнулся: — Чё за хуйня? — его схватила рука. Почерневшая, костлявая рука, покрытая комьями земли. Затряслась крапива у надгробия, почва вздулась, а потом разверзлась, и показалось ещё больше цепких рук, хватавших перепуганного мужика за ноги.

— Все! — прорычал Савва. — К ору…

Тут в его коня сзади вцепилось разлагающееся тело, вонзив гнилые зубы в круп, а скакун встал на дыбы, яростно заржав, и седельные ремни расстегнулись. Повсюду из вспучившейся земли выползали трупы и бросались на охотников.

Колдунья с металлической цепью шагнула вперёд, сложив пальцы ромбом. Произнесла слово, и почва перед ней дрогнула, разошлась и поднялась двумя дрожащими холмами, полными корней и каменных обломков, которые обрушились, словно волны в море, зажав между собой дюжину трупов и вдавливая их обратно в землю. Один, с отвалившейся челюстью и рукой, вырвался и потянулся к колдунье со стеклянной цепью. Та презрительно рубанула ладонью, и надгробье оторвалось от земли, прокрутилось в воздухе и рассекло труп пополам. Верхняя часть тела упала в траву, а ноги продолжали волочиться к ней.

Колдунья скривила губу и яростно отопнула их.

— У них некромант! — рявкнула она.

— Один из трёх… — донёсся голос с противоположной стороны кладбища, — лучших в Европе!

Бальтазар Шам Ивам Дракси стоял среди деревьев в рваных штанах, державшихся на обрывке потрёпанной верёвки. Он согнул пальцы в дрожащие клешни, взметнул их вверх, и земля разверзлась, роняя надгробия и изрыгая трупы.

Брат Диас и представить себе не мог, что возрадуется, увидев, как прямо на его глазах творится чернейшее из Чёрных Искусств, но сейчас ударил кулаком в воздух.

Спутанные волосы мага взметнул ветер — мимо него во весь опор промчался Якоб из Торна, сверкая мечом на утреннем солнце.

Очередной последний бой

Первый человек выпучил глаза, когда меч Якоба раскроил ему череп.

Внезапность стоит тысячи солдат. Это такое колдовство, которое превращает самый опытный отряд в толпу зелёных новобранцев, а самых закалённых рыцарей — в обмочившихся пажей.

Следующий человек мог бы поднять лук, мог бы обернуться и убежать, но он лишь смотрел. Хватило лёгкого рывка поводьев, чтобы его сбить.

Рыцари Железного ордена шли в битву с молитвой на устах. «Нашу Спасительницу» бесконечно повторяли, пока не утрачивался всякий смысл, гудели над полем боя, словно пчёлы над клевером. У Якоба за жизнь вошло в привычку рычать молитвы о милосердии, пробираясь по крови, но за долгие годы он перестал молиться, а потом и чертыхаться. Сейчас он стиснул ноющие зубы, сберегая дыхание, и оставил высшие цели тем, у кого больше веры и меньше старых ран.

На него бросился рыжебородый мужик, выхватывая кривой меч…

Но тот застрял в ножнах. Забыл снять петлю с рукояти. Якоб не стал бы одним из самых ненавистных людей Европы, отказываясь от таких подарков.

Он не попал Рыжебородому по голове, но рубанул по плечу, и тот с воем рухнул на могилу, где из земли вырвались гнилые руки и заключили его в объятья.

Мертвецы были повсюду — зияли пустые глазницы, пергаментная кожа тянулась на костях, и все хватали, щипали, кусали. Плохие бойцы, но хорошо наводили страху, выскакивая без приглашения. Человек в нелепейшем плаще — а Якоб в своё время повидал немало напыщенного тряпья — тыкал в одного позолоченным копьём. Бесполезное оружие против тех, кто уже мёртв — оно просто сдирало гнилую кожу с черепа.

Конь Якоба перепрыгнул ветхую гробницу, а сам он едва не выпал из седла, вцепившись в поводья ноющей щитовой рукой. Битва только началась, а его тело уже звенело от боли. Вечная жертва, постоянно раненый. К счастью, конь, которого он забыл вернуть графу Радосаву, оказался отличным животным, обученным для войны и всё ещё жаждущим крови. Он и сделал большую часть работы.

Плащеносец наконец-то отбился от трупов и развернул своего коня. Он поднял копьё, и Якоб поднял щит…

Но тут его конь бросился вперёд, мужик беспомощно вскрикнул, и седло вместе с всадником завалилось набок, едва не попав по наёмнице, которая ковыляла между надгробий и старалась одной рукой удержать штаны, а другой отчаянно отбивалась от волочившего ноги трупа.

Якоб повидал много странностей в битвах — невозможную удачу или милость Господа, зависит от того, кого спросить, — но такое везение очень уж напоминало работу невидимого эльфа.

На кладбище воцарился хаос. Якоб прорубал кровавый путь через врагов — а точнее, цеплялся за коня, который прокладывал кровавый путь. Бальтазар мчался галопом следом, дико дёргаясь в седле. За ним ехала Батиста, низко пригнувшись, держа одной рукой поводья, а другой придерживая шляпу на голове. В конце концов, она была весьма опытной наездницей. Целый месяц выступала на скачках на ипподроме Александрии.

Стук копыт напомнил Якобу его атаку, когда снимали осаду Керака. Тем вечером он вёл двенадцать сотен воинов на одну из сильнейших крепостей Европы. Нынче утром он вёл некроманта в разгаре личностного кризиса и сердитую мастерицу на все руки в монастырь без дверей. Отличный итог карьеры.

С грохотом он въехал на мощёный двор, намереваясь спрыгнуть с коня, как при Кераке — там изголодавшиеся рыцари пали к его ногам, вознося хвалу Богу за доблесть. Однако на этот раз у коня были другие планы — он рвался в бой, желая сражаться. Каким-то чудом Якоб умудрился перекинуть ногу через круп коня, но другая застряла в стремени, и его, рычащего проклятия, протащило через огромную лужу в другой конец двора.

— Бля! Стой! — он, наконец, вытащил ногу и рухнул набок с полным ртом травы.

— Ты жив! — выпалила Алекс, по-прежнему меньше всего похожая на императрицу Востока.

— Ну… — он стиснул зубы, поднимаясь на ноги. — Не все желания исполняются.

— Слава Спасительнице, вы здесь! — брат Диас потерял рясу и обзавёлся бородой, рваной рубахой и всклокоченными волосами. Выглядел он, как удивительно жизнерадостный нищий.

— Ни за что на свете не пропустил бы этого, — ответил Бальтазар, который выглядел, как удивительно угрюмый нищий.

— Очередной последний бой, — проворчал Якоб, поднимая щит.

— Уже третий только в этом походе. — Батиста выглядывала в неровную дыру, которая раньше была окном. — Когда уже начнём называть их просто «бой»?

Боевой азарт угасал. Радость с каждым разом длилась всё меньше, а боль и отвращение за ней начинались всё быстрее, как у стареющего пьяницы от попоек. Якоб прижался к камням у ворот и рассматривал кладбище, где два десятка закалённых убийц дорубали на дёргающиеся куски последние трупы-марионетки Бальтазара, стремительно переходя от потрясения к ярости.

— О Боже! — Алекс обхватила голову руками. — Прямо как в гостинице!

— Нет-нет, — сказал Бальтазар через стиснутые зубы. — В гостинице была дверь.

Солнышко прыгнула в недавно вскрытую могилу, чтобы отдышаться, и прислонилась затылком к покосившемуся надгробию. Если честно, отдышаться получалось не очень. Каждый вдох был как нож в рёбра, каждый выдох — как удар молота по спине. Сложно будет двигаться, задержав дыхание. Сложно будет сражаться, задержав дыхание.

Но если ждать, пока всё станет идеальным, никогда ничего не сделаешь.

Якоб из Торна, несмотря на всю свою угрюмость, умел ворваться красиво. От его атаки пара охотников погибла, ещё несколько катались и завывали, и вообще была посеяна милая сумятица.

Савва выхватил очередное копьё у своего слуги — тот спешил за господином, пытаясь отодрать руку мертвеца от золотого плаща — и сердито метнул в сторону монастыря с криком:

— Всех убить!

Солнышку очень хотелось бы подобраться к нему и дать пинка между ног, но она давно научилась не форсировать события. Терпение — первейшая из Двенадцати Добродетелей, из которой проистекают все остальные, как наверняка прогундел бы брат Диас. В конце концов, время всем даст заслуженного пинка промеж ног.

А сейчас колдуньи представляли собой гораздо бо́льшую угрозу.

Они соединили руки и шли среди могил с закрытыми глазами. Там, где они проходили, камни поднимались из земли, вырывались из могил и кружили в воздухе. Уже вскоре колдуний окружала спираль летающей почвы и вращавшихся обломков гробниц, которая обдирала мертвецов до скелетов или стирала их в порошок каменным ураганом.

Солнышко сделала большой вдох, выпрыгнула из могилы и побежала к монастырю, чем занималось уже большинство охотников. Тот, чьи шнурки она связала, только-только смог их развязать, так что она мимоходом столкнула его в могилу, а потом протиснулась между двумя мужиками под аркой, врезала одному локтем по лицу, пригнулась, когда он в ответ яростно ударил другого, и скользнула во двор.

Внутри царил не меньший хаос.

Один охотник лежал, а вокруг его головы растекалась красная лужа. Другой полз к воротам, сжимая ногу и оставляя след из красных пятен. Якоб упрямо отступал по мостовой в сторону разрушенной галереи, пригнувшись за щитом, из которого уже торчало два арбалетных болта. Конь, на котором он приехал, дико брыкался в противоположном углу, и, судя по лицам Бальтазара, Алекс и брата Диаса, жавшихся за Якобом и его щитом, они паниковали не меньше.

Два охотника — крупный и мелкий — кружили слева и справа, собираясь с двух сторон напасть на Якоба. Крупный обходил мёртвого товарища, когда труп, словно под ним была пружина, уселся, разливая мозги из раскроенного черепа, и вонзил зубы в бедро охотника.

Якоб шагнул навстречу мелкому и врезал ему своим щитом. Из-за его спины выбежала Батиста, одним кинжалом полоснула охотнику ногу и резанула по лицу вторым, но из-за этого Алекс и брат Диас, цеплявшиеся друг за друга, остались открыты.

Возле Солнышка встал на колено охотник, направляя заряженный арбалет на Алекс.

— Попалась, мелкая сучка, — шепнул он, нажимая на спусковой рычаг.

Только ничего не произошло, потому что Солнышко подошла и сунула под рычаг палец. Ей пришлось прикусить губу, когда он стал давить всё яростнее, сжимая её палец между рычагом и прикладом, но к тому времени Якоб уже шагнул назад, прикрыв щитом остальных.

— Какого чёрта? — арбалетчик опустил оружие, чтобы разобраться со спуском. Солнышку нетрудно было одной рукой опустить арбалет до конца, а другой нажать на спуск. Мужик оглушительно взвыл, когда болт пригвоздил его ногу к земле, а потом Солнышко вырвала арбалет из его рук и бросила в воздух, а Батиста выскочила из-за Якоба и ловко поймала оружие, словно в отрепетированном цирковом номере.

— Это и есть твой план? — завизжал брат Диас, пока Солнышко, огибая подбитого арбалетчика, бежала к остальным, чувствуя, как горят лёгкие от нехватки воздуха.

— Почему план должен быть у меня? — проворчал Якоб, отступая под арку галереи. Крыша там давно обвалилась, и остались только голые балки. — А у тебя какой план?

Якоб приготовился встретить мелкого коренастого гада, топавшего по двору, но Солнышко зацепила того за ногу, когда он мчался мимо. Боевой клич превратился в потрясённый вопль, охотник потерял равновесие, а Якоб успел развернуться и одним ловким ударом снёс ему половину головы. Солнышко скользнула вокруг старого рыцаря и прижалась к его спине, чтобы перевести дух. Так привычно опираться на него. Как будто на любимое дерево.

— Рада тебя видеть, — пробормотала она.

— Рад тебя не видеть, — проворчал Якоб в ответ.

Почувствовав, как его плечи дрогнули от удара по щиту, Солнышко вдохнула и отскочила. Сбоку Якоба обошёл пронырливый охотник и уже занёс копьё для удара, но Солнышко поймала древко и крепко упёрлась пятками. Тот остолбенел, когда копьё не двинулось, и — поскольку она не могла одновременно задерживать и копьё, и дыхание — совсем обалдел, обернувшись и увидев на конце её.

Он отпустил копьё, и Солнышко, покачнувшись, попала себе древком прямо по рту. Проныра уже повернулся к ней, выхватив топорик.

— Ах ты ёбана…

Батиста огрела его по голове стременем на конце арбалета. Тот пошатнулся к Солнышку, уронив топор и схватившись за череп, и Якоб врезал ему ободом щита, отбросив к колонне, от которой охотник отскочил прямо на Солнышко, сбив её с ног в лужу.

— Видал это? — высокий смотрел прямо на неё. А точнее туда, где она была, пока не сделала вдох. Он нацелил копьё, хмуро глядя на красноречивую рябь на воде.

— Куда оно делось? — рявкнул коротышка, махая булавой туда-сюда. Крючковатый наконечник пролетел в дюйме от носа Солнышка, и она дёрнулась назад, снова шлёпнув по луже. Коснулась спиной стены, и, едва не выдохнув, пригнулась под наконечником копья высокого. Коротышка бросился на неё, махая булавой, но широко расставил ноги, так что Солнышко упала под орудием, проскользнула между сапог, поднялась за его спиной на сухой земле, быстро вдохнула, пока его высокий друг смотрел в другую сторону, а потом как можно сильнее врезала ему прямо между ног.

Солнышку всегда лучше всего удавалось лететь по ветру. Поэтому, когда Коротышка согнулся пополам, она воспользовалась этими двумя, как человеческой стремянкой: правую ногу ему на зад, левую — на голову, потом правую ногу на плечо высокому, и прыгнула. Пролетела по воздуху, всё ещё затаив дыхание, схватилась за верхушку колонны, с пылающими лёгкими поднялась наверх древней колоннады, перекатилась на спину и легла, глядя в белое небо и пытаясь дышать тихо, несмотря на боль в рёбрах, покалывание во рту, жжение в руках и синяк на груди, где она ударилась об стену, и до чёртиков надеялась, что никто не видел её торчащие ноги.

Она слышала грохот боя, лязг оружия, ругань мужиков, завывания раненых, рычание Саввы:

— Да ради всего святого, убейте гадов!

Она вдохнула, задержала дыхание и полезла вверх.

Слева от неё, через обвалившуюся крышу галереи, между гнилыми балками она увидела Якоба с поднятым щитом возле двери, а остальные пробирались внутрь. Справа, во дворе, охотники указывали, кричали, сходились к пастве часовни святой Целесообразности.

Солнышко схватила камень и бросила в арбалетчика. Промахнулась, но камень пролетел достаточно близко к его голове, чтобы он вздрогнул и пустил болт мимо. Другой лучник развернулся, направил лук на балки, и Солнышко решила, что пора двигаться, и побежала вдоль крыши разрушенной галереи, хватая любые обломки кладки и швыряя в охотников, вынуждая их удивлённо озираться.

Люди редко смотрят наверх, но прищуренные глаза одной из близняшек глядели на верхушку колоннады.

— Вон там…

Следующий камень попал ей прямо в лоб, и колдунья, пронзительно взвизгнув, отлетела к стене. Солнышко ощутила поэтичную справедливость в том, что попала камнем в геоманта, но её сестра ничего забавного в этом не увидела.

Она с яростным криком вскинула ладони в сторону стены, вызвав бурю пыли и щепок. Солнышку пришлось ускориться, пробегая по верху галереи, но край взрыва всё равно задел её бок, поцарапал щёку и едва не сбил с ног.

Шатаясь, она бежала по узкой полоске осыпающейся стены. Каждый шаг был опаснее предыдущего. Нога опустилась на незакреплённый камень, Солнышко чуть не упала, и ей ничего не оставалось, кроме как отчаянно вдохнуть.

— Там!

Колоннада разлетелась под ногами, и Солнышко оказалась в воздухе, молотя руками и ногами, падая и пытаясь хоть за что-то уцепиться. Земля поступила так, как поступает всегда — бросилась ей навстречу, а Солнышко прокатилась по колючей крапиве, остановилась, хватаясь за рёбра, и застонала под сыпавшимся на неё песком.

Они ворвались в дверь, отчаянно задыхаясь. После света во дворе мрак здесь казался кромешным. В столпах света от узких окон кружила пыль. Когда глаза Бальтазара привыкли, он разглядел длинный зал, заставленный рядами ветхих коек, затянутых паутиной. Лазарет, заключил он, где монахи до самого конца оказывали помощь обречённым жертвам эпидемии.

Из огня да в чумной дом.

Якоб отбросил щит и прижал дверь плечом, закрыв её настолько, насколько вообще было возможно для двери в таком состоянии. Такая же древняя и узловатая, как и сам рыцарь. Сквозь покоробленные доски пробивались лучики света, а металлические части в основном изъела ржавчина. Брат Диас, схватив щеколду, обнаружил, что защёлки для неё нет, и осталась лишь одна петля.

— Не работает! — выпалил монах.

— Вижу, — проворчал рыцарь. — Найди, чем заклинить!

Бальтазар почти не слушал. После того, как он увидел этих колдуний-близняшек, его разум лихорадочно работал: они практиковали геомантию и аэромантию, две противоположные дисциплины, и работали не только высокоэффективно и гармонично, но и, видимо, пользовались идентичными техниками воздействия на выбранную стихию…

— Кто-нибудь ранен? — проворчал Якоб.

— А кто не ранен? — бросила Батиста. Она положила большой арбалет, поставила одну ногу на щит Якоба и вытаскивала из него болты.

— Использование магии… — Бальтазар свёл запястья и задумчиво выставил руки вперёд, как делали те близнецы. — Для создания волны через материю… — он видел, как такое делали с водой, но это… неужели Гасдрубал и Целлибус, так долго считавшиеся высшими авторитетами в области природы стихий, допустили фундаментальное заблуждение? Что земля и воздух на самом деле не противоположности, а каким-то образом состоят из одной и той же субстанции…?

— А Солнышко здесь? — пискнула Алекс.

— Она не такая дура, — буркнул Якоб.

— По крайней мере, мы снова вместе.

— О, да, — сказала Батиста. — Как было бы жаль помереть по отдельности, чёрт возьми! — один болт сломался в её окровавленных руках, и она достала кинжал, чтобы вытащить другой.

— Боже мой… — прошептал Бальтазар, задрожав на пороге благоговейного озарения. А что если… у всей материи общая фундаментальная природа? Это…

Мощный удар сотряс дверь на одной петле и вывел его из задумчивости.

— Пресвятая Беатриса… — всхлипнул брат Диас, прижимаясь к дереву возле Якоба. Каблуки его изношенных сапог скребли по грязному полу всякий раз, как дверь сотрясалась от нового удара.

В первый миг, увидев принцессу и монаха у ворот монастыря, Бальтазар ощутил неожиданную радость от того, что они живы. Однако уже через несколько мгновений после воссоединения он вспомнил, почему эта часть паствы нравилась ему почти так же мало, как и другая.

— О-о, пресвятая Беатриса…

— Я очень сильно сомневаюсь, что она вытащит нас отсюда, — огрызнулся Бальтазар.

Многие из ветхих кроватей были всё ещё заняты. Теми, как он полагал, которым было уже не помочь, когда монастырь оставили.

— И снова Бальтазару Шам Ивам Дракси предстоит спасти положение! — в облаке пыли он сорвал изъеденные молью остатки одеяла, обнажив совершенно невзрачный, иссохший труп, застывший в предсмертных судорогах.

— Фу, — сказала Алекс, отпрянув назад. — Они умерли от чумы?

— Если и нам доведётся умереть от чумы, то я сочту это чудом. — Бальтазар принялся поднимать мертвецов. У него не было времени на привычные почтительные уговоры, и пришлось резко возвращать к жизни то, что от них осталось, грубо отрывать их от вечного покоя и ставить на ноги.

— Фу, — сказала Батиста, когда возле неё труп вылез из своей гнилой постели, оставив в ней одну ногу. Он подпрыгнул, споткнулся о другое тело, и оба мертвеца растянулись среди коек.

— Фу, — сказал брат Диас, когда по обе стороны от него разваливающиеся трупы прислонились к двери. У одного немедленно отвалилась челюсть, упав монаху на плечо, и он стряхнул её, содрогаясь от ужаса.

— Я делаю всё возможное из доступных материалов! — прорычал Бальтазар, заставляя всё больше трупов хромать, ковылять и прыгать к двери. — Неужели так тяжело проявить хоть немного благодарности?

Лицо уже щекотал пот от напряжения — трупы оказались слишком старыми, слишком сухими, а их сухожилия — хрупкими, как солома. У одного отвалилась голова, когда он скатывался с кровати. Другой на ходу рассыпа́лся на части, пока от него не осталась одна рука, волочившая рёбра в лохмотьях. Может, она и помогла бы, если кому-то нужно было завязать шнурки, но в смертельной схватке толку от неё не было никакого.

— И это всё, на что ты способен? — усмехнулась Батиста, ковыряя кинжалом в щите Якоба. — Я-то думала, ты среди лучших некромантов Европы… ха! — последний болт выдернулся, и она его триумфально подняла.

— Эти трупы частично мумифицированы! — Бальтазар смахнул пот с лица. — Они все как бумажные! Если бы у меня было время подготовиться…

— Попросить их дать нам ещё часок? — прорычал Якоб, а дверь от удара приоткрылась, и он извернулся, пытаясь закрыть её обратно. — Проверь ту дверь!

Алекс понеслась к арке в конце помещения и вдруг замерла, уставившись на землю.

— Это выглядит плохо. — Там поднималась пыль, словно от неощутимого сквозняка. Раздалось тихое шипение, и осыпавшаяся на пол штукатурка завибрировала, а потом тоже поднялась. — Это плохо?

Словно в ответ раздался грохот, и по стене побежали трещины. Пять трещин, расходящихся в форме звезды.

— Очаровательно… — прошептал Бальтазар. Одна близняшка, видимо, была самым одарённым геомантом из всех, кого он видел. Если ученики Евдокии способны на такое, то, возможно, сама императрица действительно могла пускать молнии…

— Очаровательно? — Батиста схватила одной рукой украденный арбалет, а другой — трофейный болт. — Или смертельно?

— Немного и того, и другого, — пришлось признать Бальтазару. — Пожалуй, нам стоит переместиться…

— Куда? — заверещал брат Диас.

В кои-то веки монах был прав. Насколько Бальтазар мог судить, пока они неслись к монастырю — вопреки его ясно выраженным здравым опасениям — тот стоял на краю хребта, с отвесными утёсами по двум сторонам. Несомненно, чудесное место для созерцательного уединения монахов, когда-то живших здесь, но отнюдь не преимущество для разношёрстной кучки осуждённых еретиков, которые убегают ради спасения своих жизней. По всей вероятности, они отступали к очень длинному обрыву.

И всё же, по мере того как трещины расходились, а вибрирующие осколки камня и раствора кружились и поднимались к потолку, Бальтазар понял, что ему гораздо больше нравится глубокий обрыв где-то вдалеке, чем колоссальная тяжесть падающей прямо на него каменной кладки. Об обрыве можно поволноваться, пока падаешь, чем они, по сути, и занимались с тех пор, как покинули Небесный дворец. Часовня святой Целесообразности была из тех учреждений, где всё надо придумывать на ходу.

— Куда угодно! — взревел Бальтазар. — Они рушат стены! — пара глыб вырвалась и рухнула наземь, продолжая дрожать.

— Беги!

— Пресвятая Беатриса… — хныкнул священник, а потом отпустил дверь и помчался со всех ног.

— Ты с нами, — сказал Бальтазар, схватив за ремни исполосованный кинжалом щит Якоба. Следовало признать, тяжесть на мгновение его ошеломила.

Старый рыцарь по-прежнему держал дверь. Вокруг него рассыпались трупы Бальтазара, и его сапоги скользили по их останкам.

— Уводи принцессу.

— Не время для геройства. — Бальтазар съёжился, когда с оглушительным грохотом треснула одна из балок, и сквозь дыры в крыше внезапно прорезался свет. — Какие бы грехи ты ни совершил, их не искупить под горой обломков!

Прищуренные глаза Якоба блеснули в полумраке.

— Что тебе до моих грехов?

— Чистый эгоизм! Мои шансы выше, если ты будешь держать щит. — И он бросил его Якобу. — А теперь, пожалуйста, давай выбираться, пока весь монастырь не рухнул на наши головы?

Брат Диас пролетел в дверной проём, врезался в Алекс, и они вдвоём растянулись на покоробленном каменном полу заброшенной церкви. В этом сердце монастыря монахи собирались три раза в день и читали псалмы. Теперь песни здесь распевали только птицы, гнездившиеся в ветхой колокольне.

Стены по большей части сохранили первоначальную высоту, в пустых оконных проёмах виднелась филигранная каменная кладка, на участках штукатурки остались следы богатых фресок, но крыша давно исчезла. Наверху, на фоне яркого света ещё чернело несколько величественных сводов. Другие обрушились, и от них остались только разрозненные кирпичи, поросшие ежевикой. Алтарный камень всё ещё стоял на месте — блок чёрного базальта, очень похожий на камень из монастыря, в котором был заточён брат Диас. Куда он сам себя заточил.

В хорошие времена витражи за алтарём изображали вознесение Спасительницы на небеса, деяния святых или ангелов, идущих на праведную войну — проблеск божественного на земле. Теперь же осталось лишь небо, затянутое облаками. Монастырь сильно осел со времён Долгой Оспы, вся задняя стена церкви обрушилась со скалы, и только неровные плиты мостовой свисали над пустотой.

Брат Диас вскочил на ноги и резко обернулся, услышав, как скрежет неспокойной земли позади превратился в гул, от которого зазвенели зубы.

Алекс вцепилась ему в руку.

— Где остальные?

— На подходе, — проворчала Батиста, держа в зубах трофейный арбалетный болт и пытаясь обеими руками натянуть тетиву. — Бля! — та выскочила из её рук, и Батиста замахала ободранными пальцами.

Гул сменился оглушительным грохотом, и брат Диас отшатнулся назад, закашлявшись от пыли, повалившей из дверей в разрушенный неф. Следом раздалось несколько тихих ударов.

Все задержали дыхание.

Потом из мрака появился хромающий Якоб, держа в одной руке потрёпанный щит, а другую положив на плечи Бальтазара. Оба с ног до головы в пыли и в крови.

— Слава Спасительнице, — выдохнул брат Диас, бросившись помогать им.

— Поблагодарим её, когда будем в Трое, — простонала Батиста, упирая в живот приклад арбалета в очередной попытке зарядить его.

— Сюда! — Алекс уже бежала по заброшенному нефу к низенькой двери, где обрушилась задняя часть церкви. Брат Диас помчался за ней, мимо алтаря, поверхность которого за столетия богослужений по три раза на дню отполировалась до зеркального блеска.

— Осторожно! — проворчал сзади Якоб и разразился хриплым кашлем, а Алекс бежала вдоль рваного края, за которым зияло небо — несколько плит ещё держалось там, где укоренились кусты и молодые деревца…

Целая секция с грохотом обвалилась в никуда. Брат Диас мельком увидел лицо соскользнувшей вместе с ней Алекс — ноги за краем, руки отчаянно цеплялись за рушащийся пол.

Он бросился, треснувшись подбородком об землю, и схватил её за запястье. Они беспомощно смотрели друг на друга, и брат Диас начал скользить следом за ней. В поле зрения попал головокружительно глубокий обрыв — не совсем отвесный, но и этого хватало. Зазубренные камни падали в лес далеко внизу. Алекс в поисках опоры для ног отчаянно пиналась, сбивая сапогами камни…

Что-то врезалось ему в живот — Батиста схватила его за штаны. Зарычав, она потянула его, и сам брат Диас, яростно стиснув зубы, зарычал и поволок Алекс за запястья. Затем услышал стон Бальтазара, который схватил Батисту, добавив свой вес к человеческой цепи. Алекс начала медленно подниматься вверх…

Что-то хлопнуло, порвалось — брат Диас-то упорно не отпускал, а вот его трофейные штаны оказались не такими упрямыми, и он почувствовал, как выскальзывает из рвущегося пояса. Он ещё раз отчаянно дёрнул. Алекс зарычала, заизвивалась, нащупала наконец опору под ногами и заползла назад по осыпающемуся краю.

Все четверо потным, пыльным, хрипящим клубком рухнули у алтаря, глядя на глубокий обрыв.

— Обратно, — выдохнула Алекс.

— Это вряд ли, — сказал Якоб, пятясь к ним с поднятым щитом.

Через старую дверь церкви заходили люди, и вовсе не помолиться. Охотники. Некоторые окровавленные. Все рассерженные. Не меньше дюжины. Брат Диас был не в состоянии точно сосчитать. С ними вошли и близняшки-колдуньи, одинаково смертоносно глядя в сторону алтаря. От голых каменных стен эхом донёсся стук медленных шагов, и вошёл Савва. На нём по-прежнему был тот нелепый плащ, а рядом шаркал покрытый пылью слуга, прижимавший к груди три копья.

— Храбрая попытка! — крикнул Савва. Алекс потянула брата Диаса за алтарь. С одной стороны — твёрдый камень, а с другой — пустое небо. — Но, похоже, ваш путь закончился!

Троянский Ангел

Солнышко с огромным трудом уселась.

Рёбра пульсировали сильнее прежнего, в придачу болел рот, болела рука, да ещё она угодила в заросли крапивы, и теперь всё тело жгло.

Она с трудом поднялась на ноги. Штаны порвались, и нога ободралась до крови, но по-прежнему сгибалась в нужных местах. Похоже, Солнышко попала в старую кладовую. Крыши давно не было, и ничего здесь не хранилось, кроме сорняков и луж. Вокруг разносились гневные звуки. Крики и вопли, грохот и удары. Значит, битва продолжается. Она шагнула к единственной двери и замерла.

— Где ты…? — очень неприятный голос, нечто среднее между рыком и пением. — Я знаю, что ты здесь… — как будто урчание, но кто же станет добровольно урчать? — Не нужно прятаться… — она уже слышала этот голос, возле костра, где впервые увидела Савву, и, почувствовав сильное желание спрятаться, вдохнула как можно глубже и присела наготове.

Первым появился кончик его копья. Того раздвоенного копья, с зазубренными внутри кромками одинаковых лезвий. Наводило на мысли о крючьях для ловли крупной рыбы, и ей не хотелось попасться на крючок, так что она плотно прижалась к стене, как свежая штукатурка.

Владелец копья оказался ещё менее привлекательным, чем его оружие. Очень высокий, очень тощий, с длинными волосами, свисавшими вокруг рябого лица, и с кучей разномастных краденых цепочек на жилистой шее.

— А ты хитрюшка, да? — он зыркал по сторонам ужасно коварными, ужасно бдительными глазами. Из-за сорняков и луж трудно было двигаться неслышно, поэтому Солнышко замерла очень, очень неподвижно. — Очень хитрая, но не ты одна…

Он взмахнул копьём по большой дуге, задев стену, затем ещё раз, чуть ниже. В первый раз Солнышко увернулась, во второй съёжилась в углу и, скосив глаза, смотрела, как остриё копья пролетело мимо носа. Ветер раздражающе щекотнул кончик носа, и ей пришлось отчаянно его морщить, отчего щекотка становилась только сильнее. Боже, как захотелось чихнуть, и воздух быстро кончался, лицо горело, мочка уха всё ещё болела.

— Там, откуда я… — урчал охотник, медленно поворачиваясь, — меня называют Людоловом, потому что от меня никто не ускользнёт.

Он сделал выпад, яростно тыкая влево-вправо, вверх-вниз. Солнышко изогнулась, втянув грудь, и поморщилась от боли в рёбрах, глядя, как блестящие кончики вжикнули мимо неё с одной стороны, а потом ещё ближе с другой, едва не зацепив край рубашки.

— Почему ты не выходишь? — снова проурчал он, бродя по комнате. — Покажись.

С хрена ли ей показываться? Человеку, который урчит? И вот так ухмыляется? С таким копьём? Совершенно непривлекательное приглашение. Он начал отворачиваться, пробираясь между сорняками, с копьём в одной руке, ступая мягко и бесшумно.

Рёбра Солнышка звенели от боли. Голова гудела, перед глазами плавали яркие пятна. Она заставила себя ещё немного держать дыхание, пока он медленно, очень медленно отворачивался, и, наконец, не оказался к ней спиной — и тогда жадно глотнула воздуха.

Он всего лишь дёрнул головой. Может, заметил что-то краешком глаза. Она уже снова исчезла, но он с торжествующим воплем уже разворачивался, выхватывая что-то из-за спины.

Оно развернулось в воздухе, словно огромная паутина. В хороший день Солнышко успела бы из-под неё выскользнуть. Но она была побитая, усталая, голодная и не могла нормально вздохнуть. Её накрыла сеть, куда тяжелее, чем казалось на первый взгляд, и Солнышко металась, пиналась, но высвободиться не могла. Чем сильнее она сражалась, тем сильнее запутывалась. В итоге, съёжившись в углу, стоя на коленях, она почувствовала, как что-то острое ткнуло в бок, и тогда перестала сопротивляться.

— Тихо, тихо, тихо. — Он снова ткнул её копьём, и Солнышко охнула. Не было смысла и дальше задерживать дыхание. Хоть её он и не видел, но наверняка видел сеть, так что она с хрипом выдохнула.

— Так же лучше, да? — Солнышко определённо так не считала. А он присел рядом с ней и просунул через сеть длинные пальцы. — Только гляньте на это. — Этот хер урчал сильнее прежнего, закинув назад её голову, отодвинул волосы и двумя пальцами больно прищемил ещё оставшийся кончик уха. — Может, теперь… меня будут называть Эльфолов.

— У меня для тебя предложение! — рявкнул Якоб. Охотники рассредоточивались по дальнему концу нефа. Шансы были ничтожными, и все его товарищи жались за алтарём с одним арбалетным болтом на всех. Пришло время хвататься за малейшую возможность.

— Что у тебя есть, чего я не смогу взять с твоего трупа? — фыркнул Савва, и несколько его прихвостней засмеялись.

Якоб выпятил грудь и вытянулся во весь рост.

— Честь! — взревел он, и это слово, отражаясь от разрушенных стен, разом оборвало всякий смех.

Было время, когда Якоб ценил честь выше добродетели, дороже драгоценностей. Жажда чести завела его во тьму, и там, среди трупов своих друзей, он узнал её истинную цену. Но всегда находятся те, кому нужно усвоить этот урок самостоятельно.

— Ты и я! — он указал мечом на разрушенный неф. — Здесь и сейчас! До смерти. — Он не упомянул, что некоторым смерть даётся легче, чем другим. Он же принёс клятву честности, а не клятву болтливости.

Савва глянул на своих наёмников, и все они осуждающе смотрели на него в ответ. Не было веских причин принимать вызов. Даже плохая причина вряд ли нашлась бы. Только гордыня. Но Якоб знал о гордыне больше многих. В своей юности он и сам из-за неё едва не умер. И за всю свою долгую жизнь ещё не видел человека, которого гордыня переполняла бы сильнее, чем этого дурака в золотом плаще.

Савва вскинул подбородок, прищурился, и повисла долгая тишина.

— Милорд, — прошептал его слуга, — вы не можете…

— Цыц. — Не отводя взгляда, Савва вытянул руку, щёлкнул пальцами, и Якоб понял, что всё оценил верно. Люди, получившие от рождения всё, часто горят желанием доказать, что всего заслуживают. Оруженосец резко вздохнул и вложил копьё в руку господина.

— Твои… коллеги… — Савва насмешливо глянул на алтарь, — не будут вмешиваться?

— Клянусь их честью, — сказал Якоб. Среди них была сознавшаяся воровка, осуждённый еретик и Батиста, так что вряд ли честь хоть от чего-то их остановит.

Одна колдунья фыркнула от отвращения.

— Никогда не доверяй некроманту. Позвольте…

— Если попытаются что-то провернуть, — отрезал Савва, — обрушьте церковь им на головы. До тех пор не вмешивайтесь. — Он обернулся к Якобу, властно тряхнув головой. — Итак, до смерти!

— Какой же поединок без этого. — Якоб медленно окинул взглядом наёмников Саввы, шумно принюхался и сплюнул на покорёженные плиты. — Если честно, твои прихвостни меня немного разочаровали. Твой брат Маркиан набирал своих на скотном дворе, а твой брат Констант — на дне пруда. — Он встал в боевую стойку. Ну, насколько позволяли колени. — Разве матушка не дала тебе игрушек?

— О-о, я сполна получил дары Евдокии. — Савва улыбался, как человек, который никогда не признаёт ошибок. — Мои братья, словно мелкие божки, пытались перекроить по своему образу эксперименты нашей матери. Маркиан выводил из них мясников, чтобы они для него воевали. Констант наряжал их в пиратов, чтобы они для него грабили. Амбиций им было не занимать. — Свободной рукой он расстегнул пряжку золотого плаща. — Но у них совсем не было широты мышления. — Одним движением он сбросил плащ, и с громким шелестом и порывом ветра расправил могучие крылья по нефу церкви — белые перья почти касались увитых плющом колонн по обе стороны.

— И вот… — Савва упёр кулак в бедро и ударил древком копья в пол. Человек. С крыльями. В позе статуи. — Теперь ты видишь, почему меня называют Троянским Ангелом!

Якоб расхохотался. Ничего не мог с собой поделать. Закашлялся, чуть срыгнул и прикрылся щитом, чтобы сглотнуть.

— Мальчик, я видел ангелов и демонов. — Он вздохнул, вытирая рукавом глаза. — Ангелы пугали меня сильнее. Их я понимал куда меньше. — Он оглядел Савву сверху донизу и тоже фыркнул. — Ангелом не стать, просто пришив на спину обрезки с птичьей фермы.

Улыбка Саввы медленно сменилась негодованием.

— Посмотрим, — сказал он.

За последние несколько месяцев в жизни Алекс безумное стало привычным, ужасное — неудивительным, а невозможное — обыденным. Но здесь даже она подняла брови.

— У него есть крылья, — пробормотала она. Иногда нужно просто услышать слово из своих уст. Во всяком случае, это объясняло странный плащ. Наверное, тут сложно найти что-то по размеру.

Савва качнулся назад, затем бросился вперёд, сжав кулаки и расставив ноги, а те невероятные крылья били, били и били всё сильнее.

Алекс прищурила глаза от бури пыли, грязи и перьев. Якоб вцепился в щит, стараясь удержаться на месте в этом урагане, а Савва разбежался, подпрыгнул, и крылья за один могучий взмах подняли его над нефом.

С гулким визгом он рухнул вниз, а копьё с грохотом ударилось о щит Якоба, врезав ободом по челюсти старого рыцаря и отбросив его на замшелые плиты.

Савва выпрямился и со щелчком перьев снова широко расправил крылья.

— Я покажу тебе обрезки с птичьей фермы, древний ёбаный пережиток.

— Что делать? — прошипела Алекс, выглядывая за камень. Двое охотников крались вдоль стен церкви, перебегая в тенях от колонны к колонне. Другие заряжали арбалеты, доставали стрелы, в общем, готовились обрушить смертельный град. А ещё две колдуньи, скрестив руки, нетерпеливо наблюдали за поединком, готовые с радостью сбросить их с утёса или разнести всё здание на мелкие кусочки.

— Если вмешаемся, то они нас убьют, — проворчала Батиста, которая легла на спину, сунула ногу в стремя арбалета и обеими руками пыталась натянуть тетиву.

— А если не вмешаемся? — спросила Алекс, глядя, как Якоб медленно поднимается. — Они нас отпустят? Нельзя ведь просто ёжиться за алтарём!

— Если хочешь поёжиться где-то ещё, то благословляю тебя! — рявкнул Бальтазар. — Мне не помешало бы побольше места, где можно съёжиться! — он ткнул Батисту, которая по-прежнему возилась с арбалетом. — Ты хоть стрелять-то из таких умеешь?

— Одно лето работала егерем, — проворчала она. — Даже заняла второе место на соревнованиях арбалетчиков.

— Так почему у тебя нет своего арбалета? — спросил брат Диас, в то время как Якоб и Савва начали кружить друг вокруг друга.

— Потому что, если ты вдруг не заметил, — Батиста выгнулась назад, натягивая тетиву, и на её шее вспучились вены, — их хрен зарядишь.

Так называемый Троянский Ангел бросился вперёд, махая крыльями так, что ноги едва касались земли, и принялся долбить по щиту Якоба молниеносными ударами копья. Старый рыцарь заворчал, когда наконечник, скользнув по ободу, порезал его плечо. Споткнулся, когда копьё царапнуло бедро, и опустился на колено перед алтарём, а Савва, ухмыляясь, отскочил назад.

— Очень хорошо, ваша светлость! — вскричал слуга, зажав остальные копья под мышкой, чтобы вежливо поаплодировать.

— Само собой! — рявкнул Савва и с ухмылкой повернулся к Якобу, ловко крутя пальцами копьё. — А ты не сдаёшься. Это достойно уважения. — Он ударил древком копья по плитам, и эхо удара разнеслось от высоких стен. — Но, думаю, ты и сам видишь, что твоё время вышло.

— За долгие годы многие мне это говорили, — сказал Якоб. — И всё же, я здесь. — Он сделал выпад, но Савва парировал удар, и клинок заскрежетал по золочёному древку копья.

— Не стану отрицать, ты существуешь. Как муравьи или сифилис. — Савва отбросил Якоба назад. — И у них примерно столько же шансов спасти твою принцессу.

Алекс решила, что сифилис отлично справился бы с Саввой, но не так быстро, чтобы она осталась в живых. Мелькнуло его крыло, треснув Якоба по плечу и сбило вбок, а второе ударило по голове, и рыцарь снова растянулся на полу. Савва потёр блестящую царапину, оставленную мечом Якоба на позолоте его копья.

— Абсолютный вандализм. — Он наклонился вперёд, опять захлопав крыльями, и поднял такую бурю, что Алекс снова отпрянула. Савва улыбался, как ребёнок с пойманной мухой, глядя, как Якоб изо всех своих сил сопротивлялся ветру, а его сапоги скребут по изломанным плитам, скользя к краю пропасти…

Вдруг Савва прекратил, и Якоб, потеряв равновесие, пошатнулся в его сторону, как раз когда Троянский Ангел бросился вперёд.

— Получи! — Савва древком отбил в сторону щит Якоба, выбив одну доску из погнутого обода, а потом всадил наконечник прямо в грудь старого рыцаря.

— О-о-о-ох… — выдохнул Якоб с торчащим из спины красным наконечником, и покачнулся, выпучив глаза. — Это… немного больно. — Он кашлянул кровью и упал на колени, а побитый щит и зазубренный меч повисли в обессиленных руках.

Савва ухмыльнулся, выдернув залитое кровью копьё, и повернулся к алтарю.

— Выходи, кузина… — пропел он.

У Алекс, державшей нож за спиной, ладонь вспотела на рукояти. Она начала вставать, готовясь разразиться слезами. Выгляди слабой. Пускай он расслабится, подпусти его ближе. А потом живот, пах, глотка, со всей возможной яростью…

— Я сказал, было больно… — донёсся голос из-за спины Саввы. Якоб стоял на одном колене. Его рубашка покраснела вокруг дыры, оставленной копьём. Он сплюнул кровь, а потом, опираясь на меч, медленно поднялся. — Я не сказал, что мы закончили.

— Раньше никто из таких, как ты, не попадался в мои сети. — Людолов, или Эльфолов, как он теперь назывался, дохнул на Солнышко, ничуть не улучшив её мнение о нём. — Думаю, за тебя дадут большую цену…

— У меня тебе предложение, — раздался голос.

Людолов резко развернулся, подняв копьё — быстро, как скорпион со своим жалом.

Барон Рикард стоял, прислонившись к стене, откинув голову и закрыв глаза. Полоска солнечного света падала на его улыбку. Он выглядел лет на десять моложе, чем когда Солнышко видела его в прошлый раз. Лёгкая седина в аккуратно постриженной бороде. Изысканный намёк на морщинки в уголках глаз. Мужчина в самом расцвете сил. Он повернул к ним голову и отстранённо, чуть меланхолично посмотрел, словно никакой особой срочности в происходящем не было.

— Я отдам тебе за неё твою жизнь, — сказал он.

— Мою жизнь? — Людолов начал кружить, высоко подняв копьё, а рука за спиной скользнула к поясу. Наверное, Солнышку надо было попытаться освободиться из сети, но она устала, и всё у неё болело, и она в последнее время так много сделала, так что пускай вампир хоть раз пошевелит задницей.

Барон оттолкнулся от стены, его красивое лицо из той полоски света скользнуло в тень, и только тёмные глаза блеснули, когда он вальяжно шагнул вперёд.

— Сдаётся мне, для тебя это чертовски выгодная сделка, но, честно говоря, у меня никогда не хватало терпения…

Людолов одним движением выхватил из-за спины другую сеть и бросил её. Она развернулась в воздухе, а латунные грузики на краю слились во вращающийся круг.

— … торговаться. — Барон Рикард просто стоял, пока сеть его накрывала. Солнышко увидела через верёвки на его лице, как он вздохнул. — Так… это значит нет?

Людолов торжествующе хихикнул, сделав выпад. Зазубренные лезвия его копья вонзились в грудь барона — или вонзились бы, если бы тот вмиг не стал облачком чёрного пара. Сеть вдруг упала, вяло повиснув на зубце копья.

— Какого…

Дым хлестал и закручивался, словно раздуваемый невероятными сквозняками, образуя щупальца, которые тянулись к Людолову и обвивались вокруг него. Тот яростно отбивался, но как можно сражаться копьём против тумана? Тот обвился вокруг охотника, обнял сзади, и внезапно снова стал бароном.

— И кто теперь Людолов? — его улыбка стала ослепительно белой и очень широкой, а глаза — очень чёрными и очень пустыми. Охотник сопротивлялся, но, хоть и был значительно крупнее, руки барона практически не шевелились. — Я бросал вызов Богу и его ангелам, — прошипел он. — Я купался в крови и в золоте. Короли… унижались… у моих ног. Ты и правда думал… что можешь тыкать в меня вилкой?

Он раздулся и поднялся, его чёрные волосы растрепались, будто от ветра, шея изогнулась, как тело змеи, пронизанное древами пульсирующих вен. Его рот разверзался всё шире и шире, сверкая невероятным множеством зубов, и Солнышко отвернулась, плотно зажмурив глаза.

Она услышала крик, который перетёк во всхлип, восторженный вздох в сопровождении ужасного сосания и причмокивания.

Когда она осмелилась открыть глаза, Людолов безжизненно лежал на земле с запавшими глазами и впалыми щеками, а на его шее зияли сухие и красные отметины от зубов.

— О-о-о-о-ох, — веки барона трепетали, пока он вытирал кровь со щёк, — пьянящий глоток… — он облизывал пальцы, словно ребёнок после какой-то сладости. Его глаза распахнулись, тёмные, как зияющая могила, пустые, как у охотящейся кошки, а его посиневшие губы дрогнули, и на миг Солнышку показалось, что она смотрит в адскую бездну.

А потом он улыбнулся.

Такой лучезарной улыбкой, что даже она, равнодушная к людям, мужчинам, вампирам и уж точно к тем, чьи лица заляпаны кровью, почувствовала лёгкий укол влечения и задумалась, каково оказаться в объятиях этих белых рук, ощутить эти белые зубы в своей плоти. А ещё подумала, что самые ужасные чудовища среди них, и всегда были среди них.

— От людоловов сложно ожидать хороших манер. И уж тем более от эльфоловов. — Солнышко никогда не видела барона таким юным, и даже сквозь облегчение это слегка тревожило. Он изящно поклонился, прядь иссиня-чёрных волос упала на его лицо, и Солнышку стало грустно оттого, что такая красота скрылась даже на миг. — Но за свою бестактность я могу лишь принести извинения.

— Принято. — Солнышко подняла руки, запутавшиеся в сети. — А теперь поможешь мне выпутаться из этой чёртовой сети?

Савва всего секунду смотрел на Якоба — пронзённого, но по-прежнему живого. А потом — и его вполне можно понять — решил, что с него уже хватит.

— Убить их всех! — закричал он, нервно захлопав крыльями и пятясь назад.

Алекс услышала тетиву и пригнулась, а стрела отскочила от угла алтаря и пролетела мимо её уха. Охотники приближались. Один добрался до колонны всего в десяти шагах от них.

— Ох, блядь, — простонал Якоб, когда арбалетный болт вонзился ему в бедро. Рыцарь пошатнулся и рухнул. Брат Диас схватил его за запястье, Алекс подхватила за спину, и, разом застонав, они перекатили его за алтарь, на край которого обрушился град щебня, а обломки каменной кладки посыпались в обрыв.

— Проклятая аэромантка! — Бальтазар съёжился, прикрывая руками голову. — Она снесёт нас с утёса!

— Я… — прорычала Батиста, натянув, наконец, тетиву арбалета на защёлку. — Так… — она вставила болт на место, и одним плавным движением перекатилась на колени и приставила приклад к плечу. — Не думаю.

Она нажала спусковой рычаг, раздался громкий хлёсткий звук. Алекс выглянула из-за камня и увидела, как колдунья со стеклянной цепью отступила на шаг. Немного покачалась. Удивлённо моргнула. Болт торчал прямо промеж её глаз. И рухнула на землю.

— Нет! — завизжала её сестра, яростно скривив губы. Её кулаки яростно сжались. Яростно прищурив глаза, она посмотрела на алтарь.

— О Боже, — пробормотала Алекс, глядя, как вокруг мантии колдуньи закружились маленькие камешки.

Земля задрожала. Несколько плит вздыбилось. С высоких стен посыпались обломки. Алекс опустилась между остальными, прижавшись к ним плечом к плечу, и увидела, как на краю обрыва пошатнулась и свалилась пара неровных каменных плит.

— Ты подстрелила не ту колдунью! — завопил Бальтазар. — Эта проклятая геомантка разнесёт всё здесь вдребезги!

— Это была твоя идея, блядь! — прорычала Батиста, отбрасывая пустой арбалет. — Вот бы и у нас был свой колдун!

— Маг! — практически проорал он в ответ. — Но мне для работы нужны трупы!

Савва махал крыльями, пытаясь удержать равновесие, и орал на колдунью. Но та стояла над телом сестры, не обращая на него ни малейшего внимания. Земля слишком сильно тряслась для стрельбы, охотники метались в поисках укрытия, один из них прикрыл голову щитом, когда вниз посыпались новые камни. Из плюсов — стрелы перестали лететь. Из минусов — казалось, половина церкви вот-вот рухнет с горы, и как раз в ней они и были.

— Скоро мы все станем трупами, — всхлипнула Алекс.

— Трупы… — глаза брата Диаса расширились. Он изогнулся и прокричал за алтарь: — И это всё, на что ты способна? Да когда я пержу, земля трясётся сильнее!

Колдунья стиснула зубы, по её бритой голове стекал пот. Она подняла дрожащие руки, земля послушно задрожала и каменные плиты треснули, взметнув маленькие клубы пыли.

— Ты пытаешься сильнее её разозлить? — пискнула Алекс.

— Четыре чумы за десять лет… — выдохнул монах. — Слишком много мёртвых для кладбищ.

— Не время для урока истории, — прорычал Бальтазар, пригибаясь, поскольку со сводов наверху посыпалась штукатурка.

— Их сотнями сваливали в ямы. В каждом дюйме освящённой земли…

Глаза Якоба прищурились. Глаза Бальтазара расширились. Алекс уставилась в пол. Пыль слетала с каменных плит, изношенных временем, непогодой и ногами монахов, но на некоторых всё ещё можно было разглядеть стёртые эпитафии.

— Умершие от чумы? — пробормотал Бальтазар. — Погребённые десятилетия назад?

Алекс схватила его за рубаху.

— Ты что, не сможешь?

— Они слишком старые. — Маг зажмурился. — Они слишком глубоко!

— Слишком глубоко? — Алекс притянула его и яростно встряхнула. — Да что вообразила о себе эта сука? — она стиснула зубы. — Что она одолеет Бальтазара Шам Ивам Дракси? — её ноздри раздувались. — Лучшего некроманта Европы? — его глаза распахнулись. — Над невъебенной гробницей?

Он отбросил её руки.

— Я… так… не думаю.

Бальтазар вскочил на алтарный камень. Выпятив грудь, расправив плечи, широко расставив ноги, он взглянул на эту возомнившую о себе землемеску, отделённую от него тридцатью шагами трясущихся плит.

Он бросил грубый вызов. Бросил вызов всем. Без уловок и хитростей устремил свой разум вниз, сквозь камень, почву и корни, к фундаменту монастыря, вибрирующему теперь от магии, и там нашёл мёртвых.

Под его ногами раздался скрежет, алтарный камень с оглушительным треском раскололся надвое, и одна половина рухнула в обрыв. Он запнулся, концентрация ослабла…

Кто-то обхватил его за ногу. Принцесса Алексия, мрачно выпятившая подбородок. Батиста схватила его за пояс с другой стороны, на мгновение встретилась с ним взглядом и едва заметно кивнула.

Бальтазар повернулся к выжившей колдунье. Этот подвиг некромантии десятилетиями будут с благоговением обсуждать в магических кругах! И эта выскочка-геомантка даже не догадывается, что только помогает ему. Он оскалил стиснутые зубы и выплеснул всю свою силу.

Мертвецы сопротивлялись. Погребённые слишком глубоко и слишком давно. Но Бальтазару нельзя отказывать. Он требовал. Он приказывал. У него получится и без книг или магических кругов, без жезла, рун или священного масла, и даже без слов. Он не станет нежно ласкать их, а силой воли вырвет из цепкой земли.

— Повинуйтесь! — прошипел он.

Один свод наверху раскололся, и на дрожащую землю посыпались обломки. Савва отшатнулся назад, прикрыв голову крыльями, словно щитом. Крик одного охотника резко оборвал упавший на него валун размером с корову.

Ничто мёртвое не ускользнёт от Бальтазара. Как бы глубоко оно ни лежало. Насколько бы древним оно ни было. Он соединит даже сгнившие останки. Даже если от них остался только тлен, он всё равно слепит из них орудие для своей цели.

— Повинуйтесь! — прорычал он.

Ученица Евдокии удвоила усилия, вытянулась вперёд, её лицо перекосило от рыка — и земля затряслась ещё сильнее, стены церкви разваливались, и с них сыпались камни.

Бальтазару даже не нужны были целые тела. Теперь он это понимал. Помимо прочего ему не хватало амбиций. Он позволял преуменьшать себя. Поддавался сомнениям. Но теперь с этим покончено.

По всему полу расползались трещины, сорняки подлетали в воздух, камни раздвигались и проваливались вниз.

— Повинуйтесь! — вскричал он.

С грохотом, как при конце света, пол истерзанного нефа обвалился, и, словно из пролома в потолке ада, оттуда хлынули мертвецы.

— Святая Спасительница, — прошептал брат Диас, не зная, что закрыть руками — глаза, уши или нос.

Боже, что за нечестивое зрелище! Челюсти отпадали от черепов, из глазниц вываливались черви, на разлагающихся телах всё ещё висели клочки одежды, на почерневших костях — клочки плоти. Погребённые вместе, сгнившие вместе так, что не поймёшь, какая конечность кому принадлежала. Бесформенная масса зубов, ногтей, волос, разъеденных серёжек, ржавых пряжек, со множеством пальцев, со множеством утроб, и всё это разваливалось, поднималось и снова рассыпалось.

Небеса, что за нечестивый смрад! Однажды брат Диас присутствовал на расследовании по причислению к лику святых, где эксгумировали некоего брата Хорхе, тело которого должно было оставаться нетленным. Но не осталось, и нескольким монахам стало плохо в гробнице. Тот смрад показался теперь лишь крошечной частью этого зловония: захоронение здесь было гораздо старше, гораздо больше, поспешно запечатано и жестоко вскрыто. Воздух стал непригодным для дыхания, невыносимым, неописуемым.

Спасительница, что за нечестивый звук! Грохотала ли проклятая масса, как бурное море о скалистый берег? Стонала ли от бесконечной боли? Выла ли от бессмысленной ярости? Голосила ли сотнями безъязыких, безгубых ртов, желая вырваться из оков этого мира и вернуться в ад? Или же брат Диас слышал лишь грохот рушащегося храма, отчаянные вопли и визги охотников, пытавшихся спастись от этого ужаса?

— О Боже, — услышал он голос Алекс.

Земля под колдуньей провалилась, и она рухнула вниз вместе со своей мёртвой сестрой. Взвизгнул слуга, соскальзывая за ними следом, а земля всё содрогалась, словно от отвращения к этому зрелищу. Обломки каменных плит падали в обрыв с неровного края задней части церкви. Полоска пола между алтарём и утёсом, на которой сидели брат Диас и его спутники, стремительно сужалась.

Под тремя охотниками обвалились камни, и они упали в зловонный вихрь. Другие отползали прочь, но к ним слепо тянулись руки, словно от жуткой зависти, словно от жуткой нужды. Кричащих людей обнимали, окутывали, и тащили к краю пропасти. Охотники бесполезно скребли землю ногтями, бессмысленно рубили оружием то, что уже десятки лет было мертво.

Сверху раздался оглушительный треск — верхушка колокольни оторвалась, рухнула вниз и врезалась в стену нефа, разметав каменные обломки по содрогающейся земле, а венчавшее её кованое священное колесо с грохотом покатилось прочь.

Одна колонна обрушилась, и арка над ней вместе с целым участком стены сползла в яму. Уже расколотый алтарный камень со скрежетом сдвинулся ещё. Алекс пошатнулась, но брат Диас обхватил её и удержал, как она держала Бальтазара.

Савва издал отчаянный вопль, хлопая огромными крыльями и поднимая в развалинах ураганный ветер. Он на пару шагов поднялся от земли, когда та под ним обвалилась, но от слепого голода мертвецов спасения не было.

Их цепкие руки схватили его за лодыжку, вцепились в колени, рвали одежду — извивающаяся гора мертвецов, которые разваливались на части, карабкаясь друг на друга. Один распался в суставах, и его рука осталась болтаться на поясе Саввы.

Он яростно отбивался, но они схватили одно его крыло и принялись горстями вырывать перья — и Савва закричал, дико отбиваясь другим. Легион давно умерших кромсал его, кусал, и самопровозглашённого Троянского Ангела, окровавленного и визжащего, утащили вниз, в гнилые объятья проклятых.

Отчаянный вопль сменился безнадёжным завыванием, потом приглушённым стоном, и, наконец, совсем стих, когда эта гнилостная масса сомкнулась над ним.

Бальтазар на расколотом алтаре со вздохом опустился на колени.

Трупы и части трупов, ещё выползавшие из ямы, повалились назад, рассыпались и затихли.

Из-за одной уцелевшей колонны выглянул охотник, всхлипнул, отбросив арбалет, и с плачем убежал.

С края огромной ямы, которая когда-то была нефом монастыря, упало несколько камней, снизу донёсся грохот, а потом всё затихло.

Алекс всё ещё цеплялась за ногу Бальтазара. По её потрясённому лицу беззвучно текли слёзы. Батиста стояла по другую сторону от некроманта, пуча дикие глаза за копной спутанных локонов, и пыталась что-то сказать, но после каждого быстрого вдоха выходило лишь бессмысленное «ох».

Якоб заворчал, с грохотом уронив меч, а затем медленно упал навзничь и широко раскинул руки, глядя на плывущие по небу облака.

Брат Диас понял, что всё ещё отчаянно крепко держится одной рукой за расколотый алтарный камень, его рот перекосило будто в безмолвном крике. С огромным усилием он заставил пальцы расслабиться и смахнул слёзы.

— Блядь, — выдохнул он.

Чудодейственное лекарство

— Я ещё жива, — настолько неуверенно сказала Алекс, что это прозвучало почти как вопрос.

— Так и есть. — Солнышко протянула руку, ущипнула её за щёку и слегка потрепала. — Насколько я могу судить.

Они сидели, прижавшись друг к другу, на резной скамье Саввы, на пухлых подушках Саввы, накинув на плечи Саввин позолоченный плащ, оказавшийся на удивление мягким. Они сидели, глядя на огонь в костре Саввы, и пили вино Саввы, и Солнышко выпила слишком много, примерно три глотка.

Раньше она думала, что даже капля вина — это перебор, но за последние пару часов на неё снизошло прозрение, и теперь она считала его поистине чудодейственным лекарством. Да, первый глоток на вкус как подошва, но чем больше пьёшь, тем лучше становится, и теперь это был летний луг в бутылке, солнечный свет для языка. Многочисленные раны ныли как будто меньше, уступив место лёгкому головокружительному чувству удовлетворения и тёплой любви к миру, который пускай и ненавидел её, но какого чёрта? Нельзя выбирать, какими будут другие, только то, кем будешь ты, и Солнышко решила быть хорошей.

По крайней мере, до завтра.

— Меня не проткнули копьём. — Алекс ткнула себе в живот, словно проверяя дыры. — Не зарубили мечом и не подстрелили стрелой…

— Что ж, я рад за тебя, — проворчал Якоб. — А-а! — это когда Батиста ткнула иголкой в огромную рану на его груди и протянула нитку.

Монастырь после всего произошедшего стал не очень привлекательным. Для всех, кроме Бальтазара, который смотрел в открытую чумную яму с недоверчивым восторгом архитектора, увидевшего свой грандиозный собор наконец построенным. Потом они хромали и ковыляли, опираясь друг на друга и страдая от многочисленных ран — из разрушенной церкви, по разрушенному двору, через разрушенное кладбище в лес, где наткнулись на лагерь Саввы и его охотников. Видимо, примерно таким его и оставил так называемый Троянский Ангел — множество палаток, лошадей, провизии и очень много вина.

Алекс помахала бутылкой:

— Меня не затоптали лошади, не раздавили падающие камни, не сдул с утёса крылатый мужик, и не утащил в чумную яму легион мертвецов.

— В итоге… — сказала Солнышко, — я рада.

— Кажется, я тоже выжил. — Брат Диас хмуро посмотрел на покрытую струпьями руку, потом на покрытую струпьями ладонь. — Как бы мало я этого ни заслуживал. Можно даже подумать… что у Бога на меня планы.

— Не могу… — шрам на щеке Якоба дёргался при каждом движении иглы Батисты, — этого порекомендовать.

— От этого недалеко до мысли, — пробормотала Батиста и сжала губы в тонкую линию, протягивая нить, — что любая твоя прихоть — часть его плана.

— И тогда любое безобразие оправдано, — сказал барон Рикард. — Поверьте на слово человеку, который веками оправдывал безобразия. — Он достал из ящика ещё одну бутылку и в свете огня посмотрел на этикетку. — Должен сказать, слуга вашего кузена содержал отменный погреб.

— Жаль, что он упал в яму, правда. Мой дядя сказал однажды, что герцогов всегда можно понаделать, но хороший слуга — редкое сокровище.

Алекс протянула свою бутылку барону.

— Большое спасибо, но я своё уже выпил. — Он глянул на Солнышко. Свет огня блестел в его чёрных глазах и на белых зубах. — Весьма пьянящего сорта.

Солнышко нервно прочистила горло, поплотнее укуталась от холода в плащ Саввы, и Алекс протянула бутылку ей.

Когда Солнышко её брала, их пальцы соприкоснулись, и в этом ощущался странный жар. Алекс поймала её взгляд, и в этом тоже был странный жар. Солнышко тут же отвела глаза и глотнула из бутылки, покатала вино по рту, проглотила, вдохнула, и голова наполнилась фруктовыми ароматами.

— Не боитесь, что они вернутся? — спросила Алекс, оглядываясь на брошенное в лагере добро.

— Те, кто отправились в яму? — Бальтазар уставился на звёзды. — Не боюсь.

— Я о тех, кто убежал.

— После того, как другие отправились в яму? — Якоб, поморщившись, посмотрел на землю. — Не боюсь.

Теперь уже Алекс подтянула плащ, и её плечо потёрлось о плечо Солнышка. Это было так приятно, что ей захотелось потереться в ответ, как трутся кошки, и помурлыкать. Солнышко, может, даже и мурлыкнула, немножко.

— Первый раз за много недель мне не холодно, — прошептала она.

— Первый раз за много недель мне не страшно, — сказал брат Диас.

— Первый раз за много недель мне не больно, — сказал Бальтазар.

— Что ж, я рад за вас, — проворчал Якоб, а Батиста крепко завязала последний узелок и отрезала нитку кинжалом.

— Тогда повернись. — Она лизнула новую нитку и стала просовывать её в иголку. — Зашью спину.

— Чёрт возьми. — Якоб надул щёки, потом с трудом поднялся, держась за перевязанную ногу, со стоном повернулся, и огонь осветил даже ещё бо́льшую рану от копья на его спине.

— Так что дальше? — спросила Алекс.

— Ещё немного этого, — ухмыльнулся брат Диас, кивая на свою бутылку, — а потом в постель.

— Я имела в виду, в целом.

— Ну, — проворчал Якоб, — благодаря твоему крылатому кузену…

— Такой щедрой души! — поднял руки барон Рикард, оглядывая лагерь.

— … у нас есть лошади, припасы, деньги…

— И очень хороший плащ, — сказала Солнышко, прижимая его к ушибленной щеке.

— И вино! — брат Диас вскинул бутылку вверх, и немного вина выплеснулось из горлышка на землю. — Много вина.

— Разве воздержание не входит в Двенадцать Добродетелей? — спросил Бальтазар.

— Да, но в самом низу. И кто соблюдает их все?

— Я даже назвать не смогу, — сказала Солнышко. Хотя все говорили, что души у неё нет, так что и спасать нечего, поэтому не имело большого значения, грешит она или нет. Возможно, стоит грешить побольше.

— Идём к побережью, — мрачно сказал Якоб, как обычно по-военному прямо. — В порт. Какой-нибудь некрупный…

— Может, Кавала? — пробормотала Батиста.

— Кавала прекрасна в это время года, — сказал барон.

— …а потом на корабле…

— Который на этот раз не потонет, — буркнул Бальтазар.

— …до Трои.

— А что потом? — Алекс моргала, глядя на огонь. — Выбросите меня у ворот?

— Ну… — создавалось стойкое впечатление, что брат Диас впервые обдумывает этот вопрос. — Если герцог Михаил добрался до Святого Города, если он оправился от ран, и если кардинал Жижка обеспечила ему сопровождение, то вполне возможно… что он уже в Трое?

Алекс это не успокоило.

— Слишком много «если».

— Может, он со своей подругой, как там её звали?

— Леди Севе́ра? — пробормотала Алекс.

— Точно! Готовят твоё возвращение! — брат Диас снова махнул бутылкой. — Может, нас будут ждать ликующие толпы! Разве надежда — не первейшая из Двенадцати Добродетелей? Та, из которой… проистекают все остальные?

— Может. — Алекс это явно совсем не успокоило. — Мне она редко помогала…

— Слышали? — Солнышко взглянула на кусты, но увидела лишь, что они трясутся и шуршат. Якоб развернулся, застонал, вырвавшись от иглы Батисты, и схватился за меч, но лишь уронил его на землю. Брат Диас поднял бутылку, словно собираясь её бросить. Солнышко сделала глубокий вдох, чтобы исчезнуть, но на середине рыгнула и в итоге лишь смущённо натянула плащ до подбородка.

Из тени показалась огромная фигура и шаркающей походкой вышла на свет. Фигура, закутанная в грубое грязное одеяло. Она откинула его, открыв копну чёрных волос, перепутанных с грязью, листьями и ветками, а за ними лицо с резкими чертами, покрытое вытатуированными предупреждениями.

— Вигга! — расхохоталась Солнышко. — Ты вернулась!

Вигга прищурилась.

— Ты пьёшь вино? — и она выхватила полупустую бутылку из руки Солнышка. — В прошлый раз ты напилась и потеряла достоинство.

— Я в порядке. Посмотри, всё в порядке. — Солнышко взмахнула рукой, но забыла, что та под плащом, и немного запуталась. — И вообще, какой смысл в достоинстве? Его же не обнимешь, когда одиноко?

— Не обнимешь. — Вигга перевернула бутылку и принялась глотать. Солнышко не знала, это сама она от радости схватила руку Алекс, или Алекс схватила её, но теперь они держались за руки под плащом мёртвого ангела, и отпускать не хотелось.

— Погоди-ка. — Вигга посмотрела вокруг костра. На голого по пояс Якоба, на Батисту с иголкой и нитью, на Бальтазара с бутылкой в руке, и, наконец, с некоторым отвращением на барона Рикарда. — А эти были тут, когда я ушла?

— Мы атаковали. — Якоб, который наконец-то смог поднять меч, теперь отбросил его обратно. — Тогда идея казалась хорошей.

— Что ж, я этому рада, — сказала Алекс. — А что с Датчанином? Ты его убила?

Вигга осушила бутылку и швырнула в кусты, из которых пришла.

— Нет.

— Хм. — Бальтазар поднял брови. — Как-то не похоже на тебя — не убить кого-то.

— Мы сношались, — гордо сказала Вигга, потом выхватила бутылку из руки Бальтазара, сделала долгий глоток, рыгнула и вытерла рот. — Как звери лесные. Это было достойно песен.

Барон Рикард вздохнул.

— Каких песен?

— О полной луне и всём таком. — Вигга смутно махнула рукой. — Не смогла бы остановиться, даже если бы захотела.

— Вряд ли ты хотела.

— Почти жалею, что не остановилась. — Вигга осторожно уселась на бревно, поморщилась, повертелась туда-сюда. — Как будто меня выебали колокольней святого Стефана.

Батиста чуть прищурилась:

— Этот образ засядет в голове.

— Но и я задала ему жару!

— Кто бы сомневался?

— Будет хромать до ёбаной Дании, чтобы сунуть хер в ледник.

Батиста поморщилась.

— Это тоже засядет.

— Якоб, ты бы мной гордился!

Старый рыцарь задумался:

— Да ну?

— А что стало с этим сосунком Саввой?

— У него были крылья, — сказала Алекс, глядя в огонь.

Вигга замерла с бутылкой у рта.

— А-а. Отсюда и плащ. Наверное, сложно найти что-то по размеру. — И она чопорно поправила грязное одеяло на своих плечах. — Мне это знакомо. Так значит, он умел летать?

— Не настолько хорошо, чтоб его не утащил в чумную яму легион давно умерших.

Вигга задумчиво кивнула.

— Хм. — Она подняла бутылку в сторону Бальтазара, а он слегка кивнул в ответ, как два соперника по профессии, признающих мастерство друг друга.

— Чёрт возьми! — прошипел Якоб, ёрзая на стуле, оттого что Батиста снова принялась за его спину.

— Ты бы лучше выпил. — Вигга поднесла бутылку на свет. — Плохого вина не бывает, а это вино хорошее. Притупляет боль.

— А он не хочет притуплять боль, — сказала Солнышко. — Он любит боль.

— Я принёс… — проворчал Якоб, схватившись за табуретку шишковатыми пальцами, — клятву воздержания.

Вигга подняла брови:

— Жизнь слишком коротка, чтобы навечно посвящать себя чему-то.

— Твоя жизнь слишком коротка? — фыркнул Якоб. — Что ж, я охуенно рад за тебя… ай!

— Так чем вы там занимались? — спросила Вигга.

— Всё как обычно, — сказала Батиста, защемив рану Якоба и снова втыкая иголку. — Немного помародёрствовали, посидели в тюрьме старой подруги, поучаствовали в мирных переговорах. Бальтазар вызвал герцогиню Ада… — она отрезала нитку кинжалом и откинулась на спинку стула. — Потом очередной последний бой, землетрясение, крылатый говнюк, чумная яма. Готово.

— Спасибо, — проворчал Якоб, натягивая чистую рубашку. Наверное, Саввину, с большим количеством золотой вышивки у ворота и манжет. В ней старый рыцарь выглядел, как богатый вдовец, решивший снова выйти на брачный рынок.

— А все ваши миссии… — Алекс неопределённо помахала рукой, — похожи на эту?

Барон Рикард радостно смотрел в ночное небо.

— Миссии часовни святой Целесообразности подобны её прихожанам: каждая ужасна по-своему.

— Могло быть гораздо хуже, — сказала Солнышко. Все посмотрели на неё, и она подумала, что, похоже, напилась. — В смысле… мы все живы, и снова вместе.

— Аллилуйя, — проворчал Бальтазар, который меньше одного дня радовался своему некромантскому достижению. — Мы застряли в глуши, ради самой маловероятной императрицы, без обид…

— Совершенно справедливо, — сказала Алекс.

— … по велению десятилетней Папы, — и он махнул в сторону брата Диаса, — под командованием самого никчёмного монаха Небесного дворца…

— Не говори так о нём! — прорычала Вигга. — Он хороший человек! Честный, отважный, и великолепный любовник! Удивительно смелый и напористый…

— Погоди… — удивление на лице Бальтазара сменилось недоумением. — Что?

— Ой. — Вигга моргнула. — Бля.

— Правда? — Якоб из Торна помассировал пальцами переносицу. — Опять?

— Когда… — Бальтазар переводил взгляд с монаха на оборотня и обратно, — где… как…?

Брат Диас выглядел удручённо:

— Может… сменим тему?

— Годами иллюстрируешь манускрипты, — сказала Батиста, снимая сапог, — поёшь гимны, ухаживаешь за монастырским садом, но все хотят говорить лишь о том, как ты один раз выебал оборотня.

— Три раза, — сказала Вигга, — на самом деле.

— Один раз можно счесть случайностью, — назидательно сказал барон Рикард, — но три раза — это уже преднамеренный грех!

— Как может быть случайностью даже один раз? — озадаченно спросила Солнышко.

— Кардинал Жижка, я должен исповедаться, — пропела Батиста, стаскивая второй сапог, откинулась назад и пошевелила босыми пальцами у огня, — в том, что я поскользнулся во время молитвы, ряса зацепилась за гвоздь, и мой хер, воспрянувший, как это обычно бывает, когда он наполнен любовью Господа нашего, случайно попал в манду ликантропа.

— Теперь я слышал всё. — Бальтазар, вытаращив глаза, смотрел в тёмный лес. — Во вселенной больше нет для меня тайн.

— Ладно! — крикнул брат Диас. — Путь к искуплению начинается с исповеди. — Он отпил из бутылки, закрыл глаза, и выпалил: — Четыре раза!

Вигга прищурилась, глядя в небо, а потом её глаза широко распахнулись:

— А ведь ты прав!

— Сердцу не прикажешь, — сказал барон Рикард.

— Как и манде, — сказала Солнышко, — видимо.

— И я не жалею! — крикнул брат Диас. Говорят, когда напьёшься, сложно понять, что другой пьян, но Солнышко почти не сомневалась, что монах напился. — Как вам такое? Вигга — прекрасная любовница. — И он протянул ей бутылку. — Удивительно нежная и чуткая.

— Вряд ли Датчанин согласится. — Вигга скромно откинула назад волосы с застрявшими в них веточками, выхватила бутылку из руки брата Диаса и подняла: — Но моменты случаются.

— Вот теперь я слышал всё, — прошептал Бальтазар, переводя почти изумлённый взгляд с Вигги на брата Диаса. — Как можно быть и разочарованным, и впечатлённым, причём одновременно вами обоими?

— Чудесно… — Якоб тихонько потёр грудь там, где на рубашке уже появилось пятнышко крови, — …что можно прожить так долго, как я, и повидать всё, что повидал я… — не то чтобы он улыбался, глядя на огонь, но в кои-то веки и не хмурился. — И до сих пор мир может удивить.

— Это жестокое место! — Солнышко вскочила с чувством, что ей нужно сказать что-то важное. — И надо хвататься… — было немного сложно собраться с мыслями, когда всё лицо горело и мир так сильно кружился… — за любую радость. — Она закрыла глаза, но так стало только хуже, поэтому она снова их открыла и высоко подняла руку. — Так что хочу произнести тост…

И на слове «тост» она рыгнула, и её вырвало прямо на себя.

— Похоже, с тостами ты перебрала, — сказала Вигга.

— Ох. — Солнышко выпрямилась на дрожащих ногах и вытерла мокрый подбородок. — Я потеряла достоинство?

— Отчасти, — сказала Батиста.

Якоб уставился в темноту.

— И в любом случае, какой смысл в достоинстве?

— Ну-ка. — Солнышко почувствовала, как её рука поднялась, и под мышкой пролезла голова Алекс. Как раз то, что было надо. Её поддерживали и помогали, и это очень даже хорошо, поскольку ноги Солнышка так и норовили качаться в разные стороны.

В шатре Саввы — почти таком же безвкусном, как его плащ — было темно. Лишь свет костра сквозь ткань, да отблески позолоты тут и там, включая большую кровать, которая подошла бы и императрице, и, наверное, лучшую из всех, на которых Солнышку доводилось поспать. Хотя и сравнивать-то было особо не с чем. В цирке, например, она спала в собачьей корзине.

Она обо что-то споткнулась и чуть не упала, но Алекс её удержала, и Солнышко хихикнула, что было совсем на неё непохоже. Она вообще редко хихикала. Наверное, не над чем было смеяться.

— Спасибо… — сказала она. У неё вдруг перехватило дух, а в шатре потемнело, всё закружилось и повеяло запахом цветов. — За помощь.

Она скорее почувствовала, чем увидела, как Алекс пожала плечами.

— Ты спасла мне жизнь, когда за мной охотились.

— Было такое, да?

— И меньшее, что я могу сделать, это довести тебя до постели… когда ты пьяна.

— Думаешь, я пьяна?

Солнышко плюхнулась на кровать, и Алекс плюхнулась вместе с ней на колени, а её руки легли по бокам от плеч Солнышка.

На миг они замерли в темноте. Снаружи доносились голоса остальных: Бальтазар что-то говорил, Вигга смеялась, а Алекс казалась лишь тёмным силуэтом на фоне света костра, проникавшего через ткань шатра. Затем она начала отстраняться, и Солнышко удержала её. Схватила обеими руками её лицо, приподнялась — что было опасно, поскольку равновесие к ней ещё не вернулось — и очень нежно поцеловала, а потом снова опустилась, тяжело дыша.

Снова тишина, лицо Солнышка покалывало и дыхание почему-то щекотало губы. Алекс застыла над ней, прижавшись коленом к бедру, её лицо горело под пальцами Солнышка, и вот уже Вигга снаружи что-то говорила низким и хриплым голосом, изображая Якоба, а остальные смеялись. Поцелуй, наверное, получился с привкусом рвоты, и Алекс, наверное, не хотела, но попытаться стоило.

— Можешь вернуться к остальным, — прошептала Солнышко, — если хочешь. — Обычно ей не удавалось подобрать слова, которые она хотела сказать. А тут они никак не останавливались. — Со мной всё будет хорошо. Я справлюсь. Я привыкла.

— Мир — жестокое место, — сказала Алекс. Из-за отблеска в уголке её глаза Солнышко подумала, что она улыбается. Понадеялась, что улыбается. — Надо хвататься за любую радость.

— Мудрые слова. Какие же мудрые.

— Ты уверена? — шепнула Алекс.

Солнышко обхватила её затылок.

— А кто вообще уверен?

Она притянула Алекс к себе, закрыла глаза, и они поцеловались. Губы и язык, и тёплое дыхание, и пальцы в волосах, и ноги сплелись, и палатка приятно кружилась, и снаружи доносился смех…

Солнышко вывернулась, и её стошнило на пол.