Элегия эллическая. Избранные стихотворения

Уж был в тумане облик Отчий.

Предсмертная пронзила дрожь,

Когда раскрыл великий зодчий

Свой мудрый и простой чертеж.

Он снова спас меня от смерти,

Благой и благосклонный друг,

И точным циркулем он чертит

Мой тесный бесконечный круг.

И я, ликующий безмерно,

Вошел и, став в своем кругу,

Смотрю на этот контур древний –

На плоскость, хорду и дугу.

Сменяя смертное томленье

На крепкий труд великих дней, –

Не нас, не нас страшит паденье

И грохот мировых камней.

И я, начавши созиданье,

Его продолжу средь высот,

И тяжкое земное зданье

Свой купол к небу вознесет.

О, будь не милостив, но строже,

И дай свой замысел постичь –

Для будущей храмины Божьей

Я – первый праведный кирпич

Я осудил себя единогласно…

О, с приговором моего суда,

Душа моя, согласна ты, – согласна…

Душа моя, ты мне прощаешь, – да…

На годы осудив себя, на годы,

Я думал: цепи до крови натрут…

Душа моя, все ширится свобода,

Все легче и все плодотворней труд.

И капли слез мешают видеть мир,

Но мир иной провидится чрез плачи –

Ни я, ни ты, никто не будет сир,

Увидя мир сквозь капли слез незрячих.

Пусть воздух и света пелены

От нас скрывают лица, вещи, тени –

В незрячей капле запечатлены

Вся вещь и все лицо без средостений.

Пусть видишь ты, взглянув на вещь, на ту,

Объем и плоскость, и углы тупые –

Ведь плачущий ты смотришь в темноту,

В которую не смотрят и слепые.

Пусть веки мы смежим еще не раз,

Отягощенные и налитые болью –

Ведь темнота целительна для глаз,

Когда глаза сочатся слезной солью.

Вот почему, мой друг, когда-нибудь

Ты улыбнешься мне непринужденно.

А я скажу – поверь, и не забудь,

Что всякая печаль слепорожденна.

Что капли слез мешают видеть мир,

Но мир иной провидится чрез плачи,

И что никто, никто не будет сир,

Увидя мир сквозь капли слез незрячих.

Не пишется сегодня… и не надо…

Но я подумал, Музе вопреки:

Мы для стихов, как грешники для ада, –

И вот уже четыре есть строки.

А пятая – всем праведникам в мире…

Шестая – о, взгляните же сюда…

Седьмая – мы терзаемся на лире…

Вот восемь строк для страшного суда.

Хорошо, что на свете есть мамы,

Братья умные, нежные сестры —

Даже самый дурной и упрямый

Любит близких любовью острой.

Хорошо, что есть кроткие дети,

Есть и девушки и подростки —

Значит мы не напрасно на свете

Доживаем до старости жесткой.

Хорошо, что есть добрые жены,

Есть приятели, или подруги –

Каждый может, болезнью сраженный,

Попросить о последней услуге.

Только тем, кто страдает без друга,

Очень плохо, но слову поверьте —

Вам поможет простая услуга

Нелюбимой, но любящей смерти.

Закройте шкаф… О, бельевой сквозняк…

Как крепко дует ветер полотняный…

Да, человек раздевшийся — бедняк,

И кровь сочится из рубашки рваной.

Мне кажется, что эти рукава

Просили руку у веселых прачек,

Что эта грудь, раскрытая едва,

Сердечко накрахмаленное прячет.

Да, человек так некрасив в белье

И так прекрасен в платье неубогом.

Лишь ангелы в пресветлом ателье

Стыдливые позируют пред Богом.

Но у рубашек нет своих голов,

Кто их отсек, – тяжелые секиры…

Разделся я, и вымыться готов,

Но — Иорданом потекла квартира…

О, я иду сквозь комнатный туман

При шумном плеске кранных ликований

И ждет меня Креститель Иоанн

Крестить в горячей белоснежной ванне.

О, в пенной седине пречистый муж, –

Я пред тобой, застенчивый и голый,

И брызжет ореолом мелкий душ,

И надо мной летает белый голубь…

Стоять у изголовья всех здоровых

И неголодным отдавать еду,

Искать приют всем, кто имеют кровы,

И незовущим отвечать – иду.

Любить того, кого уже не любишь,

И руки незнакомым пожимать,

Не пить воды, которую пригубишь,

И с взрослыми беседовать, как мать…

Одни и те же каменного улья

Нас давят стенки или потолки,

Но мы на двух, на двух разложим стульях

Мои одежды и твои чулки.

И нежности у нас настолько хватит,

Что, простыни прохладные постлав,

Мы ляжем на несдвинутых кроватях,

Друг другу сон спокойный пожелав…

Почувствовавши плотские уколы,

Отрадно будет зубы крепко сжать,

И на матрасе тощем и бесполом

Под девственною простыней лежать.

И нас разделит навсегда без болт

Не грозный ангел острием меча,

Но деревянный неширокий столик

И белая на столике свеча….

О, пусть из тела моего не вышли

Всем демоны, которых веселю –

Ведь если я спрошу тебя: ты спишь ли,

А ты ответишь: нет, еще не сплю.

То сдержанный мой голос будет суше,

Чем серый пух подушек пуховой,

Чтоб услыхать и без волненья слушать

Целующий и сонный голос твой…

Твой воротник, как белые стихи,

И смокинг твой, как чистовик рассказа.

А я одет… Ах, брюки так ветхи

И мой пиджак не сделан по заказу…

Я осмотрел твой шкаф и твой комод,

И мы стоим перед зеркальной дверцей…

Ты – милый франт, а я – почти урод.

И старомоден, как цветы и сердце.

Старик! Тебе не тяжело мешки

Таскать под ослабевшими глазами,

И вызывать улыбки и смешки

Внезапно заблестевшими глазами…

Слеза дрожит, слеза, дрожит слеза,

Поблескивая тепловатым блеском,

Туманя ослабевшие глаза,

Пока рука ее не сбросит резко…

Старик! Зачем ты наложил в мешки

И под глазами бережешь болезни,

Излишества, наследственность, грешки, –

Закон возмездья, о, закон железный.

А я иду с большим мешком добра,

Под тяжестью его согнулись ребра,

И есть в моем большом мешке дыра,

И сыпется добро, и в руки добрых…

Съедая за день высохший сандвич

И думая о чае, как десерте,

С тобой ходил я всюду, как сандвич

С плакатами о нежности и смерти.

Вниманье… у меня… последний час…

Доступно бедным… но не распродажа…

Ты в сотый раз читала, огорчась,

Тогда как все не примечали даже.

О, темные ночные разговоры,

Незримые, незримые слова…

Во мраке с головою голова

Беседуют, как опытные воры…

Ужасный час… На собственной подушке

К законной страже каждый приступил,

И слышен скрип убийственнейших пил,

И сыпятся секретнейшие стружки…

О, как чарует песней лебединой

Под наволочкой лебяжий пух,

И лебедь умирающий распух,

И умер по бокам и в середине…

Ужасный час… Двуспальная скамья

О, для неподсудимых… Ночью судной

Все ангелы сидят на белых суднах…

Спокойной ночи вам желаю я.

Сплелись мужской и женский голоса,

Запутался, оправдываясь голос,

И отсекает голосящий волос

Ее косы о, смерть, твоя коса…

Я полагал, что нервные припадки

Давно прошли… Всего их было семь…

И я, на слезы и на нежность падкий,

Почти спокоен… Сплю, пишу и ем…

Но был восьмой припадок… Я сегодня

Так долго бился… И мой страх воскрес…

Тебя уж нет, но есть любовь Господня…

Мне помогли молитвы и компресс.

По кладбищу хожу веселый,

С улыбкой светлой на губах,

Смотря как быстро новоселы

Устроились в своих гробах.

На кладбище всегда веселье –

Ко всем, кто бесприютно жил,

Пришел на праздник новоселья

Живущий выше старожил.

Я не люблю оранжереи,

Где за потеющим стеклом

Растенье каждое жирея

Зеленым салом затекло.

И, к грядкам приникая ближе,

Цветов прожорливые рты

Навозную вбирают жижу

В извилистые животы…

О, если бы стеблям высоким

При свете газовом не зреть,

Не пить химические соки

И за стеклом не ожиреть.

А солнечный остроконечник

Очистил бы своей водой

Благоухающий кишечник

Цветов пресыщенных едой…

Чрез струны железные лиры

Я видел при утренних звездах

Как взвеяли ангелов клиры

Крылами и пением воздух,

И я, прижимаясь к железной

Струне у подножья лиры,

Смотрел, преклоненный и слезный,

На воздух и пенье, и клиры…

Я на соломинку чужого глаза

Указываю редко и с трудом,

Зато из бревен моего я сразу

Построить мог бы превысокий дом.

Он был бы выстроен в ужасном стиле,

Но подивился бы бездушный мир,

Узнав, что всех бездомных разместили

По светлым комнатам моих квартир.

Имелись бы в нем платье, обувь, пища,

Конечно, все простое – я не Крез.

Но тот, кто грязен был, тот стал бы чище,

Кто духом пал, тот скоро бы воскрес.

А для больных в нем были бы палаты,

Поправились бы все, в конце концов.

И я не брал самой низкой платы

За право жизни от своих жильцов.

Вы спрашиваете – который номер,

И улицу… Зачем Вам, Вы – богач.

Я не скажу. А полицейский – помер.

Бедняк – тебе же я скажу – не плачь.

Так я живу. О, что-то строят руки,

А что – не вижу, даже и во сне.

Не из-за бревен ли я близорукий.

Закрыв глаза, смотрю через пенсне.

Ребенок, ушибившись, плачет

И трет синеющий ушиб,

Но что удар смертельный значит

Для тех, кто столько раз погиб,

А мать ребенка утешает

И на руки его берет,

Но что же значит боль большая

Для тех, кто столько раз умрет…

Катушка ниток – шелковая бочка

Но я не пью и не умею шить.

Игла, пиши пронзающую строчку:

Как трудно шить, еще труднее жить.

Дрожит рука твоей ручной машины,

И ваши руки я поцеловал…

О, море, на тебя надеть бы шины,

Чтобы не громыхал за валом вал.

Катушка ниток заливает платье

Тончайшим белым шелковым вином, –

Ты говоришь – тебе за это платят…

Счастливая, ты здесь, а я в ином –

Материи нематерьяльный голос

О матери моей прошелестел…

Она любила, верила, боролась…

О, души голые одетых тел…

Прислушайся… Нет, то не грохот ветра,

То ветхий мир по дряхлым швам трещит.

Безмерна скорбь. Я не хочу быть мэтром.

И твой наперсток – мой последний щит.

Стою в уборной… прислонясь к стене…

Закрыл глаза…Мне плохо…обмираю…

О смерть моя… Мы здесь наедине…

Но ты – чиста… Тебя не обмараю…

Я на сыром полу… очнулся вдруг…

А смерть… сидит… под медною цепочкой…

И попирает… деревянный круг…

И рвет газеты… серые листочки…

И – поле злаков или трав –

Мое лицо – следы потрав,

И гибнут колос и листы,

Мое лицо – сгниешь и ты…

И леса или ветхой рощи

Мое лицо, о, будь попроще,

И ветром сломанные ветви

Мое лицо таит, заметьте…

И от сгнивающих растений

Мое лицо покрыли тени.

И, в небо простирая корни,

Мое лицо, о, будь покорней…

И плача и дрожа, как ива,

Мое лицо, ты некрасиво.

И как фальшивые цветы

Мое лицо не любишь ты…

В твоих объятьях можно умереть

От нежности, как от туберкулеза.

И на лицо твое смотреть, смотреть,

И улыбаться слабо и сквозь слезы…

Не бойся же меня руками сжать –

Просторно мне, как выпущенной птице,

Душой в твоих объятьях возлежать,

А телом тихо к небу возноситься…

Вымывшись и белую рубашку

На тело свежее надев,

Я вздохну спокойно и нетяжко,

Лишь едва заметно побледнев.

Мокрой щеткой волосы приглажу

Привычными движеньями руки,

И кривыми ножницами даже

У висков подрежу волоски.

Зеркало к своим губам придвинув,

Подышу на темное стекло,

Думая – я через час остыну,

А мое дыхание тепло.

Всматриваясь в пятнышки веснушек,

Я замечу желтую одну.

И взгляну на брови и на уши,

И на губы синие взгляну.

И поставлю зеркало обратно

На пыльное помятое сукно,

И сделаются сразу непонятны

Потолок и стены, и окно.

И прилягу на кровать устало

С тупеющею болью в голове,

И, пальцами впиваясь в одеяло,

Проглочу из трех крупинок две…

Пять месяцев я прожил без пенсне

И щурился, как всякий близорукий,

Но то, что видел, видел не во сне,

Мои стихи и радость в том поруки.

Но я не все в стихах своих раскрыл

И радуюсь не обо всем воочью –

Не два стекла, а пару белых крыл

Я пред глазами видел днем и ночью…

Богобоязненный семит,

Я целомудренней Онана,

Но терпкий аромат банана

Меня волнует и томит.

И не понять мою игру:

Я влажные раздвинул губы

И медленно вонзаю зубы,

Прокусывая кожуру.

Она упруга и туга,

Но смачивается слюною,

И мусульманскою луною

Уже не кажется дуга…

Я словно прикасаюсь к коже

И к девственному животу,

И снова ощущаю ту,

Что некогда томила тоже…

Но не луна… О, нет, не грудь

И не живот моей Эсфири…

Четыре лепестка, четыре

Осталось мягких отогнуть.

И мною обнаженный плод

Себя бесстыдно мне покажет.

И будет поцелуев слаже

Его благоуханный мед…

Над городом несется смерч,

А в глаз пылинка попадает…

Я испытал и жизнь и смерть,

И все-таки еще страдаю…

Корабль с людьми идет ко дну,

Но плавает средь бури пробка…

Люблю тебя, тебя одну,

И ты меня спасаешь робко…

Как утомлённый почтальон,

Идущий в тихом переулке,

Как церемонный котильон,

Звенящий в дедовской шкатулке.

Как солнечный пушистый снег,

Ногами загрязнённый очень,

Как лошади усталый бег,

Когда ей путь не укорочен.

Как женщина среди детей,

Не захотевшая ребёнка,

Как радостнее всех вестей

С любимым волосом гребёнка.

Как вымазанное лицо

Немолодого трубочиста,

Как выкрашенное яйцо

Пасхальной краскою лучистой.

Как холодеющий тюфяк

Под неокоченевшим телом,

Как одинокий холостяк

В публичном доме оголтелом.

Как разорвавшийся носок,

Заштопанный неторопливо,

Как юноша, что невысок,

И девушка, что некрасива.

Как проволочные венки

На торопливом катафалке,

Как телефонные звонки

И в чёрной трубке голос жалкий.

Как улыбающийся врач,

Болеющий неизлечимо,

Как утешение – не плачь,

Когда печаль необлегчима.

Как ангел Александр Блок,

Задумчиво смотрящий с неба,

Как полумёртвый голубок,

Мечтающий о крошках хлеба…

Ночь — женщина, мужчина — день,

Но есть часы — гермафродиты…

Вот этот час: ни свет, ни тень,

В нем нежность и суровость слиты…

Вот этот час: двуполый он,

Ни темен и ни светел воздух…

Не спишь, не созерцаешь сон,

Лежишь, но утомляет отдых…

Когда солдат встречается с солдатом,

И отдает ему по-братски честь —

Хотя различны их рождении даты,

Но смерть для них одна и та же есть.

А водолаз, спустившись с водолазом

По двум канатам на морское дно,

Там трудно дышат однородным газом,

Хотя у них дыханье не одно.

Когда матрос встречается с матросом,

Как ни была б полярна их земля,

Они легко без слов и без вопросов

Прочтут на шапках имя корабля.

А дерзкий вор, уговорившись с вором

О днях удачных и опасных краж,

Сообщнику покажет только взором

На магазин, на банк или гараж.

Когда рабочий говорит с рабочим,

Хотя бы и не из своей среды,

Их заставляет сблизиться короче

И общая усталость, и труды.

А два о чем-то спорящих ученых,

Различных догм, академий, тог,

Находят в цифрах неожесточенных

Спокойный довод и сухой итог

Любились семь часов, а спали два.

За час любви – сонливости минуты…

И, простыней прикрытая едва,

Потягиваешься во всю длину ты…

Нет, я не в силах о таких ночах

Писать стихи, и о таких рассветах…

Ты ртом меня ах, ртом терзала, ах,

Но разве рот твой утоляет это…

Чтоб стать ребенком, встану в темный угол,

К сырой стене заплаканным лицом,

И буду думать с гневом и испугом –

За что наказан я, и чьим отцом…

Я своего отца почти не помню,

Увы, не он меня так наказал,

Но сделается вдруг мой угол темный

Светлей, чем солнцем озаренный зал,

И предо мной сквозь грязные обои

И неправдоподобные цветы

Вдруг просияет небо голубое

И спросит голос – сын мой, это ты…

И я скажу, бросаясь на колени, –

Да, это я, и я хочу, отец,

В сердечных и душевных преступленьях,

Во всем тебе сознаться, наконец…

И я сознаюсь… словно перед смертью…

О, грех один… О, как сознаться в нем…

Сознаюсь… И возрадуются черти…

И стыд глубоким обожжет огнем…

Но строго скажет добрый голос отчий –

На этот раз прощу тебе грехи,

За то, что с каждым днем светлей и кротче

Свидетельствуют о тебе стихи…

И будем долго говорить друг с другом,

И я пойму, что я любим отцом…

Чтоб стать ребенком, встану в темный угол,

К сырой стене заплаканным лицом.

В четвертом этаже играют Баха,

А я живу на этаже шестом…

Смотрю на небо… Ни тоски, ни страха…

Сейчас я в настроении святом…

Мы ничего не знаем друг о друге,

Но нет на свете более родных…

Поют в еще невыученной фуге

Два голоса, и оба — неземных…

Я часто, написав свои

Стихи от горя или скуки,

Целую мысленно твои

Воображаемые руки.

И вспоминаю каждый раз —

О, только вспоминать осталось —

Как ты моих закрытых глаз

Легко и бережно касалась.

И я в себя сейчас опять

Вонзаю сладостные жальца.

Перецеловывая пять

Твоих когда-то теплых пальцев.

И суеверно дорожа

Своей мечтой, своею ложью,

Я чувствую — они дрожат

Все той же девственною дрожью.

Но кажутся еще бледней

И целомудренней, и строже,

И жилки синие видней,

Сплетающиеся под кожей…

Трава зеленая, как скука,

Однообразная навек,

Упала на землю, без стука,

Подкошена, как человек…

О, верьте мне или не верьте,

Но я попятился, как ужас,

Пред небом, что бледнее смерти,

И солнцем, что садится в лужах…

О, не смотри в оконную дыру,

Не упади в провал открытой двери,

И, чувствую, от страха я умру,

А ты смеешься, ничему не веря…

Не веришь ты, что за окном не двор,

И что за дверью не перила лестниц,

Но пустота, в которой до сих пор

Мяуканье пронзительное вестниц

О гибели не заградивших дверь,

О выпавших чрез окна без затворов,

И если шаг мы сделаем теперь,

То на лету мы задохнемся скоро…

О, неужели ты не видишь ту

Огромнейшую яму за порогом —

Остановись, не ввергнись в пустоту,

Тебя молю и заклинаю Богом.

Но ты не хочешь слушать и понять,

Уже одетый, ты спешишь спуститься,

А я не в силах ни тебя обнять,

Ни сам с собой торжественно проститься…

Я улицу покинул Ламартина

И поселился на твоей, Декарт…

Там все погибло… О, какая тина…

А здесь – премудрость глобусов и карт.

Но скучно жить среди книгохранилищ.

На глобусе гуляю и верчусь…

Я ангелу скажу – одно верни лишь.

Но как сказать не знаю, и учусь.

На деревянное яйцо

Кустарное мы не похожи,

Хотя живое взяв лицо

И разберем его и сложим.

И как за скорлупой яйца

Находят пестрые скорлупы.

За умным выступом лица

Есть выступ маленький и глупый…

Второе в первом, во втором

Лицо тупеющее третье,

И. словно шарик за шаром,

За лбом костлявый лобик встретим.

Когда без горечи и страсти,

Лишь вздрагивая иногда,

Лицо любимое на части

Мы разбираем без труда…

Но пусть над глубиной яиц

Последние замкнулись крышки,

Таятся в глубине всех лиц

Преравнодушные пустышки.

Во всех единые видны,

И, отразившиеся в душах.

Не мертвые, но холодны

Всей мертвенностью равнодушья.

Какая боль… Не воспаленье ль мозга…

Температура – тридцать девять, пять…

Что это! иглы, бритвы или розга,

Или венец терновый, чтоб распять…

О, о, о… Иглы колют, бритвы режут

И розга резко рассекает лоб…

Острее, медленнее, глубже, реже…

Иметь бы морфий, сразу помогло б…

Подобно крысам с корабля,

Лист за листом, шурша угрюмо,

Бежит из твоего, земля,

Еще не тонущего трюма,

И мы, рассудку вопреки,

Следим за тайным бегством этим,

И гибель ждем, как моряки,

И мужественно гибель встретим,

Хотя деревья и кусты

Без парусов темно-зеленых

Как мачты сделались пусты

Не от морских ветров соленых,

Хотя за волнами волна

Не кораблекрушений лютых

Дождями льются, льются на

Борта земли и на каюты,

Но только листьям, только им,

Понятно, что грозит нам вскоре,

И отчего мы так грустим,

Плывя в сентябрьское море,

И, словно крысы с корабля,

Лист за листом, шурша угрюмо,

Бежит из твоего, земля,

Еще не тонущего трюма…

Я мою руки… И кувшин Пилата

Льет воду в чашку с белоснежным дном…

О, мучаюсь… О, ждет меня расплата…

О, вся нечистота на мне одном…

Я поднял руки, чтобы видно было —

Опрятен и трудолюбив, и прав…

Все десять пальцев… серой кровью мыла…

Но мы чисты — одиннадцать Варрав…

Ах, бабочка между домами

Летала пред моим балконом,

И я — но это между нами —

Приветствовал ее поклоном.

Мне было так темно и душно,

Что я, следя за нею взглядом,

Хотел оставить равнодушно

Балкон и полететь с ней рядом.

Пускай нас понесет ветрило,

Прохладное под облаками,

И я держался за перила

Слегка дрожащими руками.

А если не свершится чуда,

То нижние увидят ставни,

Как выбросившийся отсюда

Я камнем упаду на камни.

Но бабочка взлетела выше

На крылышках светлозеленых,

И скрылась на соседней крышей,

Не видя моего поклона…

На некрасивых девушек и женщин,

Друзья, смотрите проще и нежней.

Мужчины любят их слабей и меньше,

Им чистый взгляд дороже и нужней…

А всех одетых бедно, не по моде,

И всех немного слишком старых дев

Пускай ваш взгляд прелесными находит,

Обняв, ощупав, обласкав, раздев…

И с омерзением приемлю,

И с отвращением смотрю

На прогнивающую землю

И безобразную зарю,

И небо пухнет надо мной,

И падаль чувствую дыханьем,

А утренний прозрачный гной

Мне отравляет обонянье.

И вялый трупный привкус этот

На языке моем во рту,

И запах солнечного света

Вновь вызывает тошноту,

И воздуха густое сало

Все горячее и жирней,

А ноги пачкаются калом

Травы, песка или камней.

Но я и шага не пройду,

Как, схвачен судорогой дикой,

Весь содрогаясь упаду,

Захлебывающийся криком…

В толпе я смерть толкнул неосторожно

И ей сказал: pardon, mademoiselle…

Она в костюме скромном и дорожном

Шла предо мной, как легкая газель…

И я увидел — косточки в перчатках

Роняют зонтик… Но проходят все…

Нагнулся я и поднял зонтик гладкий,

И смерть шепнула мне: merci, monsieur…

Собака кошку ненавидит

И гонится за ней везде.

А нас любви учил Овидий

И Тютчев – роковой вражде.

Животные, грызясь немудро,

Дружны бывают иногда.

И за любовью златокудрой

Есть сребровласая вражда.

Хозяйского не слыша гласа,

Животные грызутся вновь.

А за враждою златовласой

Есть среброкудрая любовь.

Собака кошку ненавидит

И не щадит ее нигде.

А нас любви учил Овидий

И Тютчев – роковой вражде…

Ноябрьские тюфяки

перестилаются над нами

Движеньем ледяной руки

Декабрьскими простынями,

И отсыревшие полотна

Свинцовым отблеском блестя,

Натягиваются неплотно,

Однообразно шелестя…

Пишу стихи при свете писсуара,

Со смертью близкой все еще хитря,

А под каштаном молодая пара

Идет, на звезды и луну смотря.

Целуются и шепчутся… Ах, дети…

А я не знаю, что совсем здоров,

Куда глаза от объявлений деть и

Все думаю – как много докторов…

Проходит пара медленно и робко

Чрез лунный свет и звездные лучи,

А я в железной и мужской коробке

Вдыхаю запах лета и мочи…

Вздыхают и задумались… Ах, кротко…

А я стою, невидимый для них,

Над черною и мокрою решеткой

Все думая – как мало не больных…

Журчит вода по желобкам наклонным

И моет дурно пахнущий фонтан,

Но безразличен городским влюбленным

И я, и смерть, и городской каштан…

О, русский Свифт… Я слабый Гулливер…

Меж лилипутов – в суете и гаме –

Ползет трамвай и зеленеет сквер…

И я боюсь в толпу ступить ногами…

Но где мой друг и где моя постель –

Во мне огромны нежность и усталость…

И я шагнул… чрез Сену… сквозь метель…

Страна гигантов – ты Россией стала…

Вы – Михаила Лермонтова брат.

Да, Вы его наследник самый ближний.

И верьте мне – я более чем рад

Так близко знать Вас в современной жизни.

В расцвете лет убит был Михаил,

И Вы – последний представитель рода.

О, Байрон тоже Вашим братом был:

В семье не без небесного урода.

Увы! погиб и он в расцвете лет,

И я боюсь за Вас, за фаталиста —

Вы трубку держите, как пистолет,

Как пистолет дымится трубка мглисто.

И пахнет порохом табачный дым,

За дымом — горы сумрачные стынут,

И под рассветным облаком седым

На камне ждет, кого-то ждет Мартынов.

А на стене у Вас висит ковер,

Мне чуждого, Вам близкого Кавказа,

И он для Вас цветист, как разговор,

Но для меня он страшен, как проказа…

Кавказ! Кавказ! О, снежная струна,

Не тающая на российской лире,

И под рукой у Вас гремит она,

И грозным эхом повторится в мире.

О, смутно постигает тот, кто вник

Во звуки Вашей яростной музыки,

Что нас ведет незримый проводник

Наверх по скалам роковым и диким…

Кавказ! Кавказ! О, ледяной хребет

Великих, средних, небольших поэтов,

И я даю Вам клятву и обет

Подняться с Вами к холоду и свету.

И я, и я бессмертным льдом согрет,

Его сверканьем ослеплен навеки…

Но должен я закончить Ваш портрет:

Пейзаж еще не видят в человеке.

Лицо… О, мраморные нос и лоб,

И золотые волосы и брови…

Но я не знаю, что сломить могло б

Сталь и железо Вашего здоровья.

И тело… Статен, невысок, нетолст,

Но как ни берегите и ни мерьте,

Ах, только фотография и холст

Его спасут от старости, от смерти.

Походка… Так идет спокойный зверь,

Так против волн плывет большая лодка,

Так движутся часы — прохожий, сверь –

Так волочится с каторжным колодка.

И жесты… Этот плавен, этот груб,

А этот полон грации несветской,

И складка умных мужественных губ

Вдруг содрогается в улыбке детской.

Душа… О, слово дивное душа…

Его произносить легко и страшно…

О, тень бумаги, тень карандаша,

О, белый мир бумаго-карандашный…

Портрет закончен… Вы на нем живой,

И Вас узнают все, кто знал когда-то…

Мне радостно, но, труд закончив свой,

Я ставлю не сегодняшнюю дату —

О, в комнату отеля де ля Плас,

Где после нас живут чужие люди,

Моя душа зачем-то повлеклась…

Я Вашим другом был, и есть, и буду.

Не трогайте мои весы –

Я мужественною рукою

Трудился многие часы

Над неподвижностью такою,

И сам себе воздал хвалу

За то, что тяжести единой

Весов установил стрелу

Пред золотою серединой…

Но вот, когда ни взор, ни слух

Не нарушают равновесья,

И поровну на дисках двух

Как будто невесомый весь я,

Когда их сдерживать рука

Уже устала, неужели

Вновь чаша плотска тяжеле,

А та, небесная, легка…

Неблагодарность — самый черный грех.

Не совершай его, и будешь светел.

Никто не в праве мне сказать при всех:

Ты на добро мое мне чем ответил…

Никто… И, совесть, ты — почти чиста…

Число друзей моих, мужчин и женщин,

Живых и умерших, да, больше ста,

Врагов же — пять… а, может быть, и меньше…

И не должник я… Никому, ни в чем…

Я все отдам за нежности крупицу…

И, сам больной, был для других врачом…

О, каплю жалости, чтоб мне напиться…

Любовниц милых и святых подруг,

Любивших, отошедших… все бывает…

Пусть далеки они… Но сразу, вдруг…

Ах, ничего то я не забываю…

А ты… Ты ангел или человек,

Меня спасавший делом и советом…

Я был бы мертв… О, жизнь не для калек…

Я жил и счастлив… О, не чудо ль это…

Не знаю… Плачу и благодарю

За помощь в прошлом, верность в настоящем,

Ночь творчества и чистую зарю

Светлеющую надо мной, не спящим…

А, Б, В, Г, Д.

1, 2, 3, 4, 5…

Старости школа, о, где –

Время учиться опять.

Е, Ж, З, И, К.

6, 7, 8, 9, 0…

Муза, скамью старика

Ныне занять мне позволь.

И есть борьба за несуществованье,

За право не существовать – борьба…

О, неживое мертвое названье,

О, неживая мертвая судьба.

Существованье слабым не под силу,

И вот – борьба, чтоб не существовать…

Я побежден… Меня не подкосило

На не похолодевшую кровать.