Элегия эллическая. Избранные стихотворения

Бегут на вечный берег аксиомы,

Не постигая мудрого песка,

И каждый раз Учитель по-другому

Внимает мудрости ученика…

Разрушены языческие волны

До основанья неба и земли,

И бедный парус, христианства полный,

Сияет за колоннами вдали…

Ты зришь ли огнь, в котором нет огня,

Ты зришь ли дым без сладостного дыма?

Он заливает, гасит он меня

Потоками солеными, седыми.

Что, хладные, у ног моих шипят,

И, с плеском разгораясь постепенно,

Меня залить и погасить хотят

Чуть тлеющею, чуть нетленной пеной…

Как можешь ты мечтательно ходить

Вдоль берега израненного моря,

Его простор как можешь ты любить,

Когда твоя любовь в его просторе.

У ног твоих то тяжко упадет ,

То, истекая пеною, привстанет…

Твою любовь оно тебе вернет,

Простором быть оно не перестанет…

Безмолвствует за слогом ясный слог

Лазурности до тишины безмерной,

И свой гекзаметрический порог

Переступают волны равномерно…

Ни слога облака… Ни слога птиц…

Лишь нескончаемость слогов лазури

Хранит спокойнейшую из страниц,

Которую душа читает в бурю…

«Я не могла заснуть – так тихо было море…

О, почему оно зловеще не шумит,

О, почему оно на яростном просторе

Торжественно и торжествуя не гремит…

И тщетно я ждала спасительного гула

Отрадный сердцу плеск, понятный только мне, –

Как сладостно бы я под гром его заснула,

Под глубочайший гром в глубокой тишине…»

Ты знаешь, для чего я создал это море? —

Чтоб около меня оно могло страдать…

Ведь струны не безбрежны, струны на просторе

Не могут беспредельно, без конца рыдать…

Я создал это море, чтоб его страданья

Великой глубиною были для меня…

Ведь струны не безбрежны, вечностью рыданья

Лишь в горле человека до конца звеня…

Как дети, что бежали на песок

И вдруг упали в море — волны моря

Упали… И подняться им помог

Прилив тоски над глубиною горя…

Прилив помог, как плач детей, поднять

Плач горьких волн, но плачет вся бездонность,

Которую утешить и обнять

Не может в час прилива вся влюбленность…

«Бедна та грусть, в которой нет песка…»

Бедна та грусть, в которой нет песка,

Грусть глубока в бесчисленности плоской,

Как волнами прибитая доска,

На мокрые полосочки, полоски.

Она легла… Одна, ни с кем другим

Не в силах на полосочки делиться,

Ей сладостно единством дорогим

Над плоскостью бесчисленною длиться.

Что было только частию Природы,

То целым мирозданием гремит. —

Земное лоно вместе с небосводом

Подводное надземностью громит…

Грохочущая плоскость разрушенья

Вздымается ревущею горой,

Рождая в муках страшного крушенья

Второго лона небосвод второй…

Срывает с эхо буря все покровы

И слух нагой — средь обнаженных сфер,

И громовое небо столь сурово,

Сколь ласковым бывает Люцифер…

Единая раздвоена Природа

И делается двойником глубин,

Где волны стали частью небосвода

И небосвод часть водяных руин…

С глубоким диким грохотом руины

Бездонности на плоскости лежат,

И с грозным беспощадным ревом львиным

Круги воды, что римский цирк, дрожат.

И все бурлит, но это все не буря,

А буря то, что без всего бурлит,

Что без всего, без мудрости, без дури,

Но равное само себе гремит…

Сжимает море в яростных тисках

Все выше и — разъятием огромным

Роняет море, — и опять в ветрах

Объятием воздвиглось буреломным…

И вдруг — с полубездонной высоты

Опять роняет моря полубездну, —

И держит, держит стройность красоты

На хаосе горбов своих железных…

Черты единой хаос беспрестанный,

И плеск подобный гимну грозных рук,

Дисгармоничный и многоорганный

Не только звук, а после – только звук.

Гласящий о потере лицезренья,

Которому есть край, но нет конца.

И льется через край конец мученья –

Ведь на тебе уж нет ее лица…

Средь страшной дикой бури соловей

Вдруг сладостно запел – невесть откуда,

Нивесть какой любви, каких ночей –

Средь яростного громового гуда…

На миг он грохот бури заглушил

Хрустальной бурей сладостного пенья,

Но человек в тот самый миг решил,

Что смерть близка и нет ему спасенья…

Гремящими могилами воды

Брег покрывается — и оживает…

И пена с очертаньями звезды

Свой влажный сумрак светом проливает.

…И все же не заговорила смерть,

Неся воды гремящие могилы,

Обрушиваясь на немую твердь

С такой неумолкающею силой…

Оратор на брегу торжественного моря

Мечтает Демосфена камешками быть —

Для смертные судьбы в стройноязыком споре

Блаженный приговор в суде богов добыть…

Срывает лицедей хаос с безликой бури

Дабы в рукоплесканье грозное взглянуть,

Рожденное игрою страшною лазури,

Что прежде сердца мощно потрясает грудь…

Потоп глядит на разрушенье Башни,

И волны тонут в грохоте камней…

От их любви великой и бесстрашной

Осталась только пена ступеней…

И с Башни бросилась душа Потопа,

И рухнуло столпотворенье вновь…

И омывает берега Европы

Его любви уже ее любовь…

…Но берега глухой пустынный скрип

Слышнее песнопенного прибоя…

Скрипичности недвижимый изгиб

Рокочет набегающей трубою.

И влага каждый свой нестройный звук,

Трубе своей скрипичности внимая,

Нестройным эхом выпрямляет вдруг,

Как некая гармония хромая…

Когда волна бежит чрез лунный свет,

Из мрака в мрак, в сиянье чрез сиянье,

Она не знает… нет… не знает… нет…

Ни свет разрыва… нет… ни мрак слиянья.

А ты луной идешь чрез жизнь мою,

В гармонии волшебно отражаясь,

И, на гармонию смотря свою,

В твое сияние я погружаюсь…

Полуобняв любимую волну,

Я вышел с нею в ласковое море…

Мы были в темноголубом плену,

Мы были в темноголубом просторе,

Пока туман на море не упал

И не исполнил тайного желанья —

Ведь мы ушли, чтоб берег не пропал

Навек, а только был в земном тумане.

…Но стоит лишь придти сюда с мольбертом

Как чайки над водой медлительней летят…

Их крики, смешанные с резким ветром,

Особенно зовут, особенно грустят…

И бесконечная безбрежность линий

И небеса сливаются вдали

С божественною краской темно-синей,

Рокочущею только для земли…

Когда, когда звенит игрушечное море

В шкатулке светлой грусти — зубчики любви

Грызут орешки волн, бросая на просторе

Скорлулки нежности, что пеной не зови…

И слабый блеклый звон не называй хрустальным

Не то, не то тебе он сердце разобьет.

И сердце станет мертвым сердцем музыкальным,

Где все, что умерло, столь сладостно поет…

Прошедшее находит колыбели,

Грядущее находит колыбель

Одну всего… И то, дойдя до цели,

Оно рождает двух страданий цель…

А все прошедшее – дитя разлуки

Баюкает, баюкает моря,

И колыбели песнею безрукой

Утешены, то вниз, то вверх смотря…

Слабеет море сил моих земных…

Меня к Стране уносит неизвестной…

Уже не видя берегов своих,

Зову на помощь море сил небесных…

Но чем я дальше в слабость ухожу

Тем горизонт прекраснее и шире,

И помощь неземную нахожу,

Не в звуках лиры, а в умолкшей лире…

Да, поцелуй, звучавший нежно у фонтана,

Над бурным, грозным морем сладостней звучит,

Вокруг него нет дымки лунного тумана,

Сребристую струю фонтан к звездам не мчит…

Под ним туман зловещий яростного моря,

Ревущие фонтаны безобразных струй.

И, словно голос ангела в кромешном хоре,

Все сладостней звучит волшебный поцелуй…

Нет ничего в таинственном набеге,

Есть только он – таинственный набег…

За альфой альфа с пеною омеги

Безбрежностью заканчивает брег

И начинают вновь на нем безбрежность…

Соленую отчизну нежных бурь

Навеки покидает безмятежность…

Нет ничего и значит все – лазурь…