Элис Адамс

Booth Tarkington

ALICE ADAMS

© Е. Янко, перевод, 2026

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Азбука^®

Глава 1

Пациент, человек старомодный, полагал, что сиделка ошибается, когда открывает оба окна нараспашку, и энергичное ее несогласие лишь распаляло в нем ненависть. Каждый вечер он повторял и без того ясную всем здравомыслящим людям мысль о том, насколько ночной воздух пагубен для организма.

– Мисс Перри, нельзя бесконечно испытывать человеческое тело, – недовольно предупреждал он. – Даже ребенку достает разумения понять, что нельзя – да, нельзя – больному человеку на сквозняк, да и здоровому тоже! «Закрывай окно на ночь, здоров ты или болен! – с детства говорила мне матушка. – Никакого ночного проветривания, Вёрджил. Никакого!»

– Догадываюсь, что ее матушка говорила ей то же самое, – предположила сиделка.

– Без сомнения. Моя бабушка…

– Конечно, мистер Адамс, ваша бабушка не могла думать иначе! Но это было во времена, когда всю центральную равнину покрывали неосушенные болота. И причиной предосторожности, вероятно, являлись живущие там комары: они кусали людей, люди заражались малярией… Ведь тогда не было принято закрывать окна сеткой. Но сейчас окна защищены, нас никто не покусает, поэтому будьте паинькой, успокойтесь и ложитесь спать, вам это нужно.

– Спать! Как бы не так!

Уж он-то знал, что апрельские сквозняки самые опасные; ему их точно не пережить, и он не мог молчать об этом.

– Диву даешься, сколько всего человеческий организм способен вынести, – произнес он в последний апрельский вечер. – Но вам на пару с доктором будет урок, когда мое здоровье наконец сдастся! А то всё травите, травите и травите человека этим апрельским воздухом…

– Больше не будем, – нетерпеливо перебила его мисс Перри. – Завтра воздух станет майским, а майский воздух гораздо лучше для здоровья, не так ли? Хватит переживать, будьте умницей, отправляйтесь на боковую.

Она дала ему лекарство, поставила стакан на столик между кроватями, вернулась на свою койку, и через несколько минут оттуда раздался негромкий храп. Изможденный мистер Адамс сменил гнев на иронию:

– На боковую! Ага, уснешь тут, благодарю покорно!

Однако, пусть и урывками, он спал, и ему даже что-то снилось; впрочем, сны забывались, прежде чем он успевал открыть глаза, и, ворочаясь в минуты пробуждения, Адамс обыкновенно считал, что ночью не сомкнул век. Город давил на него, представляясь неким огромным, беспокойным животным, ворочающимся в темноте за окном. Он тоже лежал, прикрывшись, как одеялом, облаком влажного ночного тумана и стараясь притихнуть на несколько предрассветных часов, но внутри него что-то беспрерывно ерзало, не давая уснуть окончательно. Пытаясь замереть, город то и дело бормотал о вчерашнем дне, а затем принимался громыхать днем наступающим. «Совиные трамваи», развозящие последних пассажиров, то и дело ухали вдалеке на поворотах; фабрики в покрытом сажей предместье клацали металлом; на востоке, западе и юге на запасных путях пыхтели и стучали колесами маневровые паровозы; сам воздух едва слышно гудел и вибрировал от бессчетных проводов, словно ведущих перекличку с подземными коммуникациями.

В молодости Адамс едва ли обращал внимание на подобные звуки, вторгающиеся в сон: даже болея, он находил в них доказательство гордой причастности к жизни в «настоящем городе», но теперь, в пятьдесят пять, он начал их ненавидеть, мечтая забыться сном. Так и говорил: «Они действуют мне на нервы», – впрочем, сейчас на нервы ему действовало практически все.

Он слушал, как тележка молочника проезжает под окнами, останавливаясь у каждого дома. Молочник несет бутылки к задней двери, тогда как лошадка медленно бредет дальше к следующей калитке и дожидается там. «К Поллокам отправился, – думал Адамс, прикидывая обстановку. – Прокисшего молока им на завтрак. Вот, Андерсонам поставил. Сейчас к нам пойдет. И еще эта безмозглая скотина! Ей все равно, что люди в такой час спят!» Последняя мысль относилась к лошади, которая вдруг принялась стучать стальными подковами по мостовой, а затем шумно встряхнулась и зазвенела всей сбруей, видимо, отгоняя не по сезону раннюю мошку. В окна начали просачиваться первые лучи рассвета; внезапно зачирикал проснувшийся воробей, перебудив соседей на деревьях во дворике, включая зычноголосую малиновку. Птицы нестройно распелись, и вскоре их голоса слились в единый хор.

«Спать? Уснешь тут теперь!»

Ночные звуки сменились дневными, далекое гудение паровозов стало казаться еще пронзительнее, чем час назад в темноте. Перед домом кто-то прошел, весело насвистывая и думая о спящих людей даже меньше, чем кобыла молочника; за ним проследовала толпа цветных рабочих – Адамс так и не понял, возвращаются они домой с ночной смены или, наоборот, отправляются на фабрику, но было ясно, что настроение у них неплохое. Грубый, дикарский хохот задолго предвосхитил их появление и никак не смолкал, когда они уже ушли.

Ночник возле графина с водой, прикрытый от глаз Адамса газетой, по-прежнему горел и все сильнее раздражал больного. Мысли блуждали, путались и походили скорее на игру воображения, нежели разума, а попытка лампочки противостоять рассвету казалась особенно неприятной, причем Адамс никак не мог сообразить, что именно так его коробит. И чем ближе он подходил к разгадке, тем проворнее ускользало понимание, распаляя злость. Впрочем, если бы ночник выключили, Адамсу не стало бы веселее: будь он чуть прозорливее в своих измышлениях, то сообразил бы, что мерцание ночника, это жалкое поползновение бороться с восходящим солнцем, разбудило в его душе полупогребенные мысли о весьма болезненных моментах собственной биографии.

Несмотря на шум с улицы, Адамс опять задремал, того не осознавая, и открыл глаза, разбуженный сиделкой, которая как раз поднималась со своей койки. Это зрелище, надо отметить, не доставило ему удовольствия. Она повернулась к нему помятым лицом, похожим на глиняный слепок в мастерской скульптора, оставленный лежать на жаре. Окончательно она проснулась, обретя подобающую ловкость, лишь когда выключила ночник и подала больному общеукрепляющее.

– Разве не прекрасно? Мы отлично провели еще одну ночь! – воскликнула женщина и отправилась в ванную переодеваться.

– Ну, ты-то да! – проворчал Адамс, дождавшись, пока за ней закроется дверь.

Тут он услышал движение в комнате напротив, и понял, что проснулась дочь. Он понадеялся на ее скорый приход, ибо девочка оставалась единственным человеком, не вызывающим в нем раздражения, хотя и о ней думать не хотелось, как не хотелось думать ни о ком на свете. Но первой его навестила жена.

На ней был свободный хлопковый халат, а из-под платка, который она повязывала на ночь и еще не сняла, выбилась седеющая прядь. Миссис Адамс искренне старалась казаться приветливой.

– Тебе все лучше и лучше! Это сразу видно, стоит только на тебя посмотреть, – прощебетала она. – Мисс Перри говорит, что ночь опять прошла замечательно.

Адамс иронично хмыкнул, выказав пренебрежение мнением сиделки, а затем, желая еще более прояснить ситуацию, добавил:

– Она-то, как всегда, спала отлично!

Жена, однако, продолжила растягивать губы в улыбке:

– Ты злишься, и это хороший знак: ты уже практически здоров.

– Кто, я?

– А кто же еще?! Вёрджил, не сегодня, так завтра ты будешь на ногах… Слабость, конечно, сохранится, но и это ненадолго. Через пару недель ты точно поднимешься.

– Кто, я?

– Именно!

Она рассмеялась, подошла к столу в центре комнаты, чуть отодвинула стакан с лекарством, перевернула книгу на другую сторону и еще несколько секунд простояла там, делая вид, что прибирается, хотя на самом деле почти ничего не трогала.

– Ты выздоравливаешь, – рассеянно повторила женщина. – Скоро наберешься сил, как раньше, даже станешь еще крепче. – Тут она умолкла, отводя взгляд, и вновь защебетала: – Осмотришься и наконец-то найдешь себе дело получше.

Тут на поверхность проступило нечто важное для них обоих: пусть она произносила слова легко и весело, в голосе слышался предательский надлом, перешедший в дрожь на последнем слове. При этом миссис Адамс упрямо продолжала суетиться вокруг стола, отвернувшись от мужа, вероятно потому, что они были давным-давно женаты и она прекрасно знала, как он сейчас смотрит на нее, и предпочитала как можно дольше не встречаться с ним взглядом. Он же не сводил с нее глаз и вдруг заговорил, немного сбиваясь, как это делают больные люди, охваченные волнением:

– Вот оно что. На это ты намекаешь.

– Намекаю? – удивленно и снисходительно переспросила мисс Адамс. – Вёрджил, где же тут намеки?

– Что ты там сказала про «получше»? Разве это не намек?

Миссис Адамс повернулась к мужу лицом, подошла к кровати и хотела взять за руку, но он быстро отдернул пальцы.

– Тебе вредно нервничать, – сказала она. – Но, когда ты поправишься, выхода не будет. Тебе нельзя опять в ту же яму.

– В яму? Ты так это называешь? – Его голос зазвенел от гнева, несмотря на болезненное состояние, а жена в ответ затараторила:

– Вёрджил, тебе никак нельзя возвращаться. Это плохо для всех, сам знаешь, как плохо.

– Пожалуйста, не говори мне, что я знаю, а что нет!

Внезапно она сложила ладони в горестной мольбе:

– Вёрджил, ты же не вернешься в ту яму?

– Ну и словечко ты выбрала! – произнес он. – Назвать контору ямой!

– Вёрджил, если не хочешь поступиться ради меня, так подумай о детях. И не говори, что не исполнишь того, о чем мы все тебя умоляем, ты сам в глубине души хочешь этого. А если на тебя снова найдет твоя обычная блажь и, вопреки рассудку, ты поступишь по-своему, пусть лучше я об этом не узнаю, еще раз мне такое не перенести!

Адамс свирепо посмотрел на жену.

– Хорошо же ты поддерживаешь больного! – бросил он, но она больше не умоляла: теперь, вместо всяких слов, миссис Адамс показала мужу, как ее глаза наполняются слезами, после чего встряхнула головой и удалилась.

Адамс остался один, дыхание сбилось, грудь вздымалась в такт рвущемуся из него гневу.

– Чудненько! – зло прохрипел он. – Это же надо такое больному сказать! Вот ведь!

Помолчав, он вдруг начал издавать тихие звуки, похожие на смех, однако на лице не было ни капли радости.

– Хлеб наш насущный дай нам на сей день! – добавил он, показывая, что успел привыкнуть к выходкам своей жены.