Элис Адамс

Глава 3

Миссис Адамс оставалась в спальне дочери, но ее настроение, кажется, успело перемениться за едва ли не минутное отсутствие Элис.

– Что он там сказал? – быстро спросила она с надеждой в голосе.

– Сказал? – раздраженно повторила Элис. – Да ничего. Я ему не позволила. Послушай, мам, самое лучшее для тебя – это держаться подальше от его комнаты, поскольку не похоже, что ты войдешь и промолчишь о том самом, а если уж ты заговоришь, то мы никогда не заставим его поступить правильно. Никогда!

Ответом ей послужила тоскливая тишина, затем миссис Адамс отвернулась от дочери и направилась к выходу.

– Да ладно, послушай! – вскричала Элис. – Я лишь дала маленький совет, а ты раздуваешь целую трагедию!

– Ничего подобного. – Миссис Адамс остановилась, глотая слезы. – Я просто… просто иду вниз протереть пыль.

Все еще не глядя на дочь, она вышла в коридор и закрыла за собой дверь. Элис слышала, как она спускается, и в звуке шагов непостижимым образом слышалась обреченность.

Элис помешкала, вздохнула и с возгласом: «Проклятье!» – вернулась к делам повеселее. Она надела изящный тюрбан цвета зеленого яблока, с тусклой золотой лентой, накинула на него белую вуаль, но на лицо ее не опустила, закрепив ткань надо лбом, после чего облачилась в мягкое коричневое пальто, дерзкое и строгое одновременно. Придирчиво осмотрев себя в высоком зеркале, девушка достала из ящика в туалетном столике черную кожаную визитницу с резными серебряными уголками, пустую внутри.

Она открыла другой ящик, в котором лежали две белые коробочки для карточек, на первой была простая надпись «Мисс Адамс», на второй – гравировка готическим шрифтом «Мисс Адель Таттл Адамс». Последней Элис пользовалась в свой «французский период», через который проходит большинство девушек, но, вероятно, почувствовала, что это время миновало, ибо, нахмурив брови, задумчиво поглядела на содержимое – и карточки водопадом обрушились в мусорную корзину возле стола. Элис наполнила визитницу карточками «Мисс Адамс», нашла пару свежих белых перчаток, сунула под мышку пальмовую тросточку с костяным набалдашником и отправилась по делам.

Она спускалась по лестнице, застегивая перчатки с тем же задумчивым выражением лица, с каким покончила с «Адель»[1], выбросив ее из жизни. Спускалась медленно и задержалась на нижней ступеньке, озираясь: еще чуть-чуть, и задумчивость могла бы перейти в горечь. Правда, это состояние не было связано с расставанием с «Адель».

Каркасный особнячок Адамсов, возведенный лет пятнадцать назад, постепенно становился пережитком колониального стиля. Адамсы переехали в него из дома в стиле королевы Анны, который снимали, пока не пришла пора шагнуть вверх по лестнице моды. Но пятнадцать лет – долгий срок для Средней Америки, даже если речь идет о здании; тем более построенном столь непрочно, хотя Адамсы и не подозревали об этом недостатке дома, пока не прожили в нем некоторое время. «Прочный, компактный и удобный» – таковы были инструкции для архитектора, и лучше всего ему удалась компактность. Элис, задержавшись внизу возле лестницы, находилась одновременно в коридоре и в гостиной, так как единственной перегородкой между ними, если таковую вообразить, служили две деревянные колонны, выкрашенные в белый цвет. Эти сосновые столбики успели облупиться и искрошиться у основания; на одном из них образовалась трещина, грозящая перерасти в сквозную; пол из «твердых пород древесины» стал неровным; стены в углах утратили незыблемость, и обои отошли там, где под ними рассыпалась штукатурка.

Комнаты обставлялись беспорядочно, сначала из свадебных подарков, хотя имелись и более древние предметы; например, два больших кресла-качалки и подставка для ног принадлежали матери миссис Адамс и пришли сюда из времен жесткого коричневого плюша и фанеры. Дом украшали картины и вазы. Миссис Адамс не скрывала, что обожает вазы, и каждое Рождество муж преподносил ей вазу в подарок, такую, какую советовал продавец, долларов за двенадцать-четырнадцать. Картинами прозывались в том числе офорты в золоченых рамах: Реймс, Кентербери, шхуны у пристани; Элис помнила из детства, как отец иногда подходил к этим шхунам и хвалил изящество их отражения в воде. Но надо отметить, он давным-давно потерял интерес к подобным вещам… «Да и ко всему прочему», – подумалось девушке.

Еще наличествовали две акварели в барочных рамах: на первой под увитой виноградной лозой перголой в Амальфи[2] стоял итальянский монах, а на второй, едва ли не метровой, цвели ирисы. Их нарисовала четырнадцатилетняя Элис и подарила маме на день рождения. Девушка без особой гордости скользнула по ним взглядом, отдав предпочтение гигантской фотографии Колизея, которую считала «единственной хорошей вещью» в комнате, приписывая ей особую ценность, и ничуть не сожалела о том, что пришлось побороться за право повесить эту громадину на видное и почетное место над камином. В течение многих лет там располагалась гравюра на стали с дотошным изображением Висячего моста у Ниагарского водопада. Почти такая же большая, как ее замена, гравюра была преподнесена мистеру Адамсу коллегами по отделу в конторе «Лэм и компания». Адамс разгорячился, когда дочь решила перевесить мост с глаз долой в «коридор наверху», и ему удалось несколько дней сопротивляться даже по прибытии в дом Колизея в заказной дубовой раме. Когда отец сдался, Элис, конечно же, развеселила его, и ей так и не пришло в голову, что можно одинаково сомневаться в художественных достоинствах обоих произведений.

На всем: на картинах, на вазах, на обитых плюшем старинных качалках и подставке для ног, на трех позолоченных стульях, на новом чинцевом[3] кресле и сером бархатном диване – на всем лежал привычный налет сажи. Она впиталась в каждую нить кружевных занавесок, придав им неприятный оттенок; она лежала на подоконниках и пачкала оконные стекла; она покрывала стены и марала потолок, ее слой становился темнее и толще в углах помещений. Это не являлось следствием лености хозяйки: от этого проклятия невозможно было избавиться, свидетельством чему служили некогда белые колонны, испещренные невыводимыми пятнами. Налет сажи постоянно прибывал, а щетки только загоняли ее еще глубже во все поверхности.

Однако описанное безобразие тоже не было причиной недовольства Элис, она привыкла, что темный слой с каждым годом становился все толще. К тому же девушка знала, что пройди хоть тысячу миль, вряд ли найдешь город чище, да и все ее подруги, вне зависимости от семейного процветания, страдали от той же напасти. Воистину, пока вся страна топилась каменным углем, те, кто считал себя победнее, могли утешаться мыслью, что чистота – это добродетель и благословение, которые за деньги не купишь.

Элис дошла до входной двери, и погрустневшее лицо чуть просветлело, став совсем ясным, как только снаружи ее встретил весенний ветерок. Все печали остались позади, когда девушка спустилась по мощенной кирпичом дорожке на тротуар, оглядела улицу и заметила, что клены вдоль проезжей части, невзирая на вдыхаемую ими черную пыль, опушили кроны тысячами зелененьких точек.

Девушка повернула на север, быстро ступая по преображенному зарождающейся листвой рисунку теней на земле; наконец застегнула перчатки, вынула тросточку из-под мышки и застучала ей немного не в лад своим скорым шажкам. Ее походка выглядела так, словно Элис спешит по важному делу, ведь чрезмерно узкая юбка, несмотря на короткую длину, мешала двигаться естественно, но девушке нравилась эта теснота, являющаяся частью ее модного спектакля.

Другим пешеходам, наверное, это тоже нравилось, и они могли бы проявить свое восхищение чуть откровеннее, однако на первом же перекрестке Элис, будь она почувствительнее, получила бы глубокую травму. На обочине в ожидании трамвая стояла пожилая дама в черном шелковом наряде, вся будто составленная из шаров, с лицом, похожим на побитый морозом персик. Со всей своей наивностью она выразила неодобрение по поводу приближающейся к ней чужеродной грации. Круглые блеклые глазки точно узрели мерзость, скользнув по высоким каблукам украшенных пряжками туфелек и яростно вперившись в пальмовую трость, показавшуюся украшением не только излишним, но оскорбительным.

Заметив, что девушка приветствует ее, шаровидная леди торопливо прогнала укоризну с лица.

– Доброе утро, миссис Даулинг, – спокойно поздоровалась Элис.

Миссис Даулинг ответила улыбкой столь же убедительной, как жуткий оскал Санта-Клауса, а когда девица миновала ее, фыркнула вслед сквозь плотно сжатые губы.

Звук получился громкий и красноречивый, хотя сама женщина не поняла, каким образом выдала свои мысли, ибо всю жизнь свято верила, что остальные люди видят ее такой, какой она сама себе кажется, и слышат лишь то, что она намеренно им говорит. Дома по вечерам окно в спальне всегда зашторивал муж.

После этого столкновения Элис на несколько секунд стала серьезной, но затем ее утешило поведение джентльмена лет сорока или около того, приближающегося к ней. Подобно миссис Даулинг, он начал проявлять интерес к появлению Элис еще издали, но признаки его внимания были ощутимо приятнее. Как и миссис Даулинг, он не осознавал, что Элис прекрасно его видит и понимает. Он провел рукой по кашне, проверяя, красиво ли оно лежит у воротника, пригладил лацкан пальто и поправил головной убор, все это время стараясь казаться занятым и глядя исключительно в тротуар, а когда подошел к девушке на несколько футов, поднял глаза и, изобразив едва ли не театральное удивление, победно улыбнулся, решительно снял шляпу и отвел на расстояние вытянутой руки.

Элис ответила именно так, как он пожелал бы. Тросточка в правой руке резко остановила движение, а левая рука поднялась так, словно хозяйка хотела прижать ее к сердцу. Элис улыбнулась и вдруг чуть прикусила зубками нижнюю губу. Несколько месяцев назад она видела, как на сцене это делает актриса, и теперь машинально повторила, безупречно ее сымитировав; впрочем, жест, изображающий попытку дотронуться до сердца, был полностью изобретением девушки под влиянием момента.

Джентльмен проследовал дальше, а когда Элис прошла мимо, водрузил шляпу на голову. Для Элис он сам по себе ничего не значил, разве что польстил откровенным восхищением ее красотой. Был он средних лет, грузен телом и обременен семьей; Элис его знала давно, но весьма поверхностно – они ни разу и пяти минут не беседовали; тем не менее в эту мимолетную встречу она сыграла свою роль не хуже, чем в пантомиме про испанские страсти.

Она сделала это не ради него и даже не для того, чтобы произвести на него впечатление – разве только как на посланника. Элис действовала импульсивно, под влиянием одной из тысячи проносящихся в голове мыслей, пусть и не облеченных в слова. Но мысль, однако, существовала, подталкивая ее изображать милую «испанскую» пантомиму для всех встреченных знакомцев, таких как этот солидный господин. По так и не сформулированному в словах мнению Элис, вдохновленный ею мужчина получал право говорить о ней хорошо в свете; больше того, он был обязан рассказать некоему великолепному и пока неизвестному холостяку, насколько она прелестна, насколько таинственна.

Элис с серьезными видом шла вперед, немного взволнованная возможностью взаимного влечения к призрачному кавалеру благородных кровей, который непременно «ждет» ее где-то там или уже ищет, ибо она гораздо чаще представляла себя ждущей, пока он находится в поиске, а временами подобное положение вещей казалось ей столь реалистичным, что она невольно шептала: «Жду. Просто жду». Иногда добавляла: «Жду его!» Но ей исполнилось двадцать два, посему она обрела способность завершать такие мистические беседы, смеясь над собой, хоть и с толикой мечтательности.

Элис подошла к группке цветных детей, угрюмо копошащихся в луже на входе в грязную аллею; заметив ее, они побросали свои занятия и округлили глазенки. Элис одарила их роскошной улыбкой, но они были слишком ошарашены увиденным чудом и не поняли, что это проявление дружелюбия. Пока девушка обходила лужу, один из них сказал:

– Леди с палкой! Х-хосподи!

Элис знала, что такие дети нередко поминают Бога всуе, и потому не ужаснулась. Однако ее расстроил неблагожелательный оттенок в тоне говорившего. Мальчишке было лет шесть, но жало критики одинаково остро в устах грубиянов всех возрастов, и Элис почувствовала себя неловко с этой тросточкой в руке. Да и миссис Даулинг косо посмотрела именно на палку; и другие дамы поднимали брови и кривили рты, скользнув по ней взглядом; теперь-то Элис вспомнила, как одна или две невольно приостановились, ее увидев.

Элис попадались леди с тросточками в нескольких журналах, потому-то она сразу приобрела сей аксессуар, не задавшись вопросом, действительно ли он в моде, хотя бы в провинции. Напротив, глазеющие на нее женщины явно не знали, что перед ними не эксцентричная чудачка, а глашатай новых славных веяний. Прежде чем выйти на улицу, Элис нанесла немного помады на губы и щеки, что оказалось совершенно бессмысленным действом, ибо из-за смущения девушка зарделась естественным румянцем.

Вдруг по дороге ей навстречу поехал ослепительно сияющий черный закрытый автомобиль с полированными стеклянными окнами. Внутри, будто в роскошной гостиной, восседали три прекрасные леди в трауре и сплетничали. Завидев Элис, они схватили друг дружку за руку. Потом внезапно очнулись и, проезжая мимо, торжественно кивнули Элис, но она краем глаза успела заметить, что, как только автомобиль оказался почти за ее спиной, рты сверкнули зубами, а черный шелк перчаток замелькал в порыве общего веселья.

Румянец на лице девушки расплылся шире румян и ярче их запылал при одной мысли о чрезмерной теплоте улыбки и приветствия, подаренных смешливым дамочкам. И тут Элис пронзила острая боль: она их узнала, ведь это были женщины из семьи того самого Лэма, главы «Лэм и компания», на которого ее отец начал работать еще до рождения дочери.

«Они и жалованье его знают! А если пока не знают, то теперь точно поинтересуются!» – промелькнуло в голове вместе с горькой мыслью о том, что они мгновенно оценили стоимость ее наряда и, конечно, столь позабавившей их палки.

Элис сунула трость под мышку, не желая больше размахивать ею, от эмоций дыхание участилось и стало прерывистым. Променад казался приятным ровно до момента, когда несколько кварталов назад она столкнулась с солидным господином, а потом прогулка пошла наперекосяк, да и жизнь тоже пошла наперекосяк, но она не намеревалась снисходительно наблюдать за крушением. Эти Лэмши считают ее и ее трость смешными? Так вот сами они выскочки, раз думают, что если у девушки отец работает на их деда, то у нее нет права на выдающийся стиль, а ведь стиль у нее действительно выдающийся! Вероятно, другие девицы с мамашами с ними согласятся и примутся осмеивать ее в своем кругу и даже, что совсем неприемлемо, выставят ее перед мужчинами глупой притворщицей. Мужчины же как овцы, для женщины стать им пастухом и отправить в загон – раз плюнуть. «Скажут держаться поближе к своим, – подумала Элис. – И заставят поверить, что я-то отнюдь не своя. И зачем тогда жить?»

Все надежды казались потерянными, пока из-за угла на перекрестке не появился элегантный молодой человек и не зашагал по направлению к Элис. Он, видимо, намеренно замедлил шаг, дабы продлить приближение, а так как они не были знакомы, то причиной могло служить только его желание подольше любоваться ею.

Элис подняла милую ручку к броши у горла, прикусила губку – не с улыбкой, но загадочно – и, стоило ее тени коснуться незнакомца, с серьезным видом подняла на него взор. Через секунду, дойдя до нужного ей дома, она помешкала на дорожке, ведущей через ухоженный газон к откровенно дорогому особняку. Приятно и импозантно входить в такой дом на глазах у других, но Элис вошла не сразу. Она остановилась, рассматривая кусочек цемента, который строители забыли отскоблить с массивной кирпичной кладки ворот. Состроив хмурую гримаску, Элис, как придирчивая хозяйка, недовольно отколупнула его металлическим наконечником трости. Если бы кто-то оглянулся, он бы ничуть не усомнился, что она здесь живет.

Сама Элис даже не посмотрела, увидели ее или нет, догадываясь, что, скорее всего, увидели. Так или иначе, девушка с удвоенной энергичностью оставила ворота позади и весело проследовала по въезду, ведущему к дому ее подруги Милдред.