Еще одно путешествие на край земли

СТРАНА У ЭКВАТОРА

Во тьме над морем вспыхивали молнии. Они озаряли тяжелые темно-фиолетовые гроздья облаков. В разрывах между ними сияли звезды. Большая Медведица, непривычно перевернутая, висела над самым горизонтом: ручка ковша утопала в море. Было душно и влажно, легкий ветерок, разгуливающий по палубе, почти не приносил облегчения, в каютах было и вовсе нестерпимо: вышла из строя установка кондиционирования воздуха.

Необходимость пополнить запасы горючего, пресной воды и продовольствия вынудила нас отклониться от генерального курса на восток, к берегам Гвинейского залива. Наутро ожидался Абиджан — столица государства с необычным названием — Берег Слоновой Кости.

Большинство участников экспедиции никогда здесь не были. Вечнозеленые леса, экваториальные грозы, кровожадные крокодилы, разъяренные слоны, муха цеце — для полярников экзотика. Другое дело — киты, странствующие альбатросы, императорские пингвины — это для многих было привычным, обыденным. Но холодный юг, высокие широты еше далеко впереди. Пока же мы пришли едва ли не в самое жаркое место на земном шаре, и Африка властно завладела нашим воображением.

Глядя на географическую карту континента, вывешенную в музыкальном салоне, можно было по достоинству оценить Гвинейский залив, к побережью которого выходит около десятка африканских государств: Либерия, Берег Слоновой Кости, Гана, Того, Бенин, Нигерия, Камерун, Экваториальная Гвинея, Габон... В восточной части залива находится островок со звучным названием — Фернандо-По, вызывающий в памяти веселую, придуманную К. Чуковским путаницу географических названий: «Мы живем на Занзибаре, в Калахари и в Сахаре, на горе Фернандо-По, где гуляет Гиппо-по...»

— Ну, полярнички, набирайтесь тепла на экваторе, успеете еще померзнуть на полюсе! — советовал пассажирский помощник, наш Богатырь.

На кормовой палубе пробовали показывать кинофильм, но не было звука. Механик безуспешно копался в аппарате, стучал по динамику и в ответ на негодующие возгласы бурчал что-то о повышенной влажности. Потом неожиданно хлынул дождь, и палуба опустела.

Вот бы попасть в штурманскую, взглянуть на карту, где прокладывают наш курс, полистать лоцию. Но как это осуществить? На экспедиционных судах, на которых я плавал раньше, моряки и полярники жили одним коллективом, работали и развлекались вместе — у нас были общие салоны для отдыха, общая кают-компания. Нередко нам приходилось подменять матросов на корабельных вахтах. Здесь же экипаж жил своей обособленной жизнью. Нас с комфортом везли в Антарктиду. Поили, кормили. Нам не приходилось дежурить на камбузе: чистить картошку, мыть посуду, исполнять обязанности официанта. Чистенькие молоденькие стюардессы дарили нам вежливые улыбки, но старались держаться на расстоянии. До встречи с нами экипаж обслуживал рейсы между портами Европы, а тут неожиданно судно послали на край света, в Антарктику. И вот уже третью неделю мы как пассажиры практически изолированы от экипажа. С нами общается только вездесущий пассажирский помощник.

Я поднялся наверх, прошел, никого не встретив, мимо каюты капитана и заглянул в ходовую рубку. В полумраке у картушки компаса спиной ко мне, чуть шевеля штурвал, стоял рулевой. Далеко впереди, прямо по курсу, горели огни какого-то судна. В углу рубки вырисовывался силуэт вахтенного. В штурманской было пусто. Я проскользнул к большму столу, где под настольной лампой лежала карта Гвинейского залива с крупной врезкой — планом порта Абиджан. Узкий канал вел из залива во внутреннюю лагуну. Там на берегу располагались причалы, якорные стоянки, больница, рыбный порт, склад древесины.

Над ухом кашлянули. Передо мной стоял пассажирский помощник. На этот раз он не смеялся, а смотрел строго и с укоризной.

— Внизу, в салоне, я специально для вас вывесил все необходимые материалы, а здесь служебное помещение. Старпом увидит — будут неприятности. Эх, наука!

Я извинился. Он скучно посмотрел на меня, но вдруг глаза его сверкнули:

— В Антарктиде, мне говорили, есть камни с гранатами с ноготь величиной?

— Есть, — подчеркнуто сухо ответил я.

— Надо бы достать для экипажа как сувенир.

— До Антарктиды еще долго плыть. А нельзя ли сейчас посмотреть лоцию Гвинейского залива?

— Лоцию не обещаю, за нее старпом мне голову оторвет! Но литературу кое-какую достану. Через часок сам в каюту принесу. Чего не сделаешь для науки.

...Внизу, в музыкальном салоне, около карты Африки толпились полярники. Рассматривали очертания залива, читали историко-географическую справку о Береге Слоновой Кости, отпечатанную на машинке и прикрепленную рядом.

Экзотическое название страны появилось на португальских картах еще во второй половине ХV века. Однако первые европейские поселения (французские) были созданы здесь только в 1637 году и просуществовали недолго. Новые партии колонистов прибыли лишь через 50 лет под охраной вооруженного отряда. Им уже удалось «пустить корни».

С середины XIX века французы начинают активно расширять свои владения в этом районе. Местное население находилось на разных ступенях социального развития — от родового строя до раннего феодализма. Французам удалось опередить англичан (основных соперников по колониальным захватам), первыми вступить в контакт с африканцами и навязать им ряд кабальных соглашений, а в 1888 году — договор о протекторате. Вслед за этим начался насильственный захват африканских территорий, обложение населения налогами, что сопровождалось многочисленными столкновениями, а порой и настоящими войнами с местными племенами. Восстания африканцев следовали одно за другим вплоть до конца первого десятилетия ХХ века и вынудили колонизаторов искать опору в лице местной знати.

Абиджан

После второй мировой войны движение за независимость усилилось. В 1958 году страна получила автономию в составе Французского сообщества, а два года спустя была провозглашена независимая Республика Берег Слоновой Кости.

Площадь этой страны — 322,5 тысячи квадратных километров (примерно такая же, как Норвегии), а живет в ней восемь миллионов человек (Приводятся данные на 1980 год — Прим. авт.) . Коренные жители — разноязычные африканские народы: бауле, анья, бете, сенуфо и другие. Государственный язык — французский.

После ужина в каюту зашел пассажирский помощник. В руках он держал карту и довольно толстую книгу под названием «Берег Слоновой Кости».

— Вот, — с гордостью сказал он, похлопывая по книге, — изъял из библиотеки старпома, до завтра. И не нужно копаться в лоции.

Как только пассажирский помощник ушел, я погрузился в чтение. Были здесь сведения о геологии (в этой стране можно было встретить породы того же типа, что и в Антарктиде), о рельефе (преобладают низменности, гор почти нет), о климате (у моря — постоянная высокая влажность, в глубине страны — чередование влажных и засушливых сезонов), о растительности (саванна и лесосаванна на севере, экваториальные леса на юге), о животном мире (исключительно богат и разнообразен) и т. д. Особенно подробно рассказывалось об экономике.

Французские авторы книг о Береге Слоновой Кости преподносят эту западноафриканскую республику как своего рода витрину капиталистического развития в Африке, всячески рекламируя ее достижения. Много говорится о том, что страна занимает ведущее место в Африке по производству кофе, какао и бананов, о внедрении новых экспортных культур — ананасов, гевеи, кокосовой и масличной пальм.

Однако плодами «экономического бума» в республике пользуется лишь незначительная прослойка сельских буржуа, а также так называемая «бюрократическая элита» — правящие круги, тесно связанные с неоколонизаторами. В то же время массам африканских крестьян внедрение капиталистических методов хозяйствования приносит лишь классовое расслоение, обезземеливание, разорение и безработицу.

Было уже за полночь, когда я, отягощенный полученными знаниями, уснул с книгой в руках.

БРЕМЯ ПОЗНАНИЙ

Ранним утром на палубе уже находилось несколько человек. Среди них был бородатый доктор и трое поляков, принимавших участие в сезонных работах нашей экспедиции. Палуба была мокрая, в сиденьях пластиковых стульев, не убранных после вчерашнего неудачного киносеанса, блестели лужицы воды. Все стояли у правого борта, всматриваясь в голубоватую пелену рассвета.

Наконец выплыло солнце, и проступили очертания берега: низкая ровная темная полоса. Сначала она словно висела в воздухе, отделенная от воды тонким светлым воздушным слоем. Потом очертания сделались рельефными, стали видны прибрежные леса. В одном месте над сплошной стеной деревьев поднимались клубы дыма — возможно, это был лесной пожар. Прямо по курсу сверкали на солнце большие баки с горючим, стеклянные фасады высотных зданий и уже совсем близко, у самого берега, блеснул глаз прожектора на башне маяка: приближался порт.

Мимо нас прошел американский лесовоз. На его палубе лежали бревна шоколадного цвета.

— Красное дерево, — кивнул Анджей, молодой польский биолог, похожий больше на киноактера, чем на ученого.

— Лес тут — главная после какао и кофе статья экспорта, — поделился я своими познаниями. — Однако сведе́ние лесов, расширение плантаций кофе и какао приводят к истощению земли и катастрофической эрозии. Возникли серьезные экологические проблемы.

Бородатый доктор одобрительно взглянул в мою сторону.

— Первая порода, которую стали отсюда вывозить, носит название «акажу». В настоящее время на 10 гектаров леса приходится в среднем уже не более одного ствола, — продолжал я.

Теперь бородач смотрел на меня с явным изумлением. Мне же, на удивление, вспоминались целые фразы из книги — видимо, ночное чтение не прошло даром.

— Древесина породы макоре имеет муаровые оттенки, а стволы босе — бледно-розовую окраску и пахнут ладаном...

— А что означает название города? — спросил Анджей.

— Абиджан произошло от словосочетания «амби джан», что в переводе с языка местного племени эбрие означает «срезанные листья». Именно здесь, — я простер руку вперед, в направлении берега, — было заключено перемирие, положившее конец одной из междоусобных войн.

— При чем же здесь листья? — недоумевал бородач.

— Листья среза́ли, чтобы отдохнуть на них после сражения, — пояснил я, как будто это было делом само собой разумеющимся, и обратился к биологу:

— Интересно, как европейцы переносят здешний климат с его влажностью, зноем, духотой?

— Я бы лично предпочел приезжать сюда лишь в отпуск: покупаться, позагорать, — живо откликнулся Анджей.

— И подцепить желтую лихорадку, — добавил Ежи, его молчаливый товарищ с огромным выпуклым лбом и глубоко запавшими темными глазами.

— Или стать жертвой мухи цеце, — рассмеялся третий поляк, кинооператор, по имени Збышек. Он был ненамного моложе своих товарищей, но благодаря открытому, доверчивому взгляду выглядел совершенным юнцом. Ему и Ежи, кинорежиссеру, предстояло снять фильм о путешествии в Антарктику.

Збышек наладил камеру и приготовился к съемке. В полумиле от нас ослепительно сверкала полоска золотистого песка, на который накатывались океанские волны. Там, за пляжем, в тени пальм, угадывались живописные строения. У самой кромки прибоя лежало на боку большое полузатопленное судно. Оно село на мель при входе в порт.

Абиджанский порт построен сравнительно недавно, в 1950 году, после того как был прорыт трехкилометровый канал, соединивший лагуну Эбрие с морем. Необходимость создать современный порт была огромной. На всем побережье страны протяженностью в 550 километров не существовало ни одной естественной бухты, пригодной для строительства такого порта. Полоса песчаных отмелей почти повсеместно преграждала доступ к берегу. Суда выгружались на открытых рейдах, а это было дорого, неудобно и препятствовало развитию торговли. Попытки прорыть канал предпринимались еще в начале нашего века, но береговые течения заносили русло канала песком. Теперь все эти трудности позади. Превращение лагуны Эбрие в портовую гавань способствовало быстрому развитию Абиджана. Сегодняшний Абиджан — морские ворота республики — ежегодно посещают тысячи кораблей. В стране появился и собственный торговый флот.

...Загремела якорная цепь, и на мачту подняли флажковый сигнал: «Просим лоцмана». Чтобы попасть в порт, требуется немалый опыт. Об этом красноречиво свидетельствовал остов севшего на мель судна.

Вход в канал показался нам совсем крошечным, трудно было представить, как в него протиснется наше судно. Но, судя по карте, ширина канала — более 300 метров, а глубина в центральной части —15 метров. Это позволяет заходить в порт практически любому океанскому лайнеру.

Еще немного — и мы увидим чудесную лагуну с раскинувшимся на ее берегах городом!

Лоцманский катер, однако, задерживался.

— Девятый час, а они начинают работать с восьми, — рассуждал наш доктор.— Кофе, наверно, попивают. Интересно, какой здесь кофе?

Ответил ему Ежи, тонкий ценитель этого напитка.

— Здесь, как и в Конго, выращивают «робусту», по объему экспорта кофе Берег Слоновой Кости занимает третье место в Африке. Местные сорта уступают по аромату «арабике» и потому дешевле, но в них высокое содержание кофеина. «Робусту» хорошо смешивать с более ароматными сортами. Впрочем, к примеру, итальянцам, которые любят пережаренный кофе, а естественный аромат не ценят, «робуста» подходит как нельзя лучше.

Увидев появившуюся на палубе стайку наших стюардесс, доктор переменил тему:

— Девчонки у нас на судне очень уж строгие. Я тут заговорил с одной про то, про се, есть ли муж, дети — ничего особенного, но она на меня так глазищами сверкнула, будто я людоед какой-то. «С пассажирами, — говорит, — я на личные темы не беседую». Развернулась на 180 градусов — и адью.

Справа от входа в канал по глади моря медленно перемещались длинные узкие лодки. Это были рыбачьи пироги. В водах Гвинейского залива водятся угорь, тунец, макрель, сардина и множество других рыб. И конечно, здесь полным-полно акул.

На берегу за каймой песка из-за пальмовой рощи выглядывали странные угловатые конструкции, сложные переплетения труб. То был крупнейший в стране нефтеперерабатывающий завод. Издали он походил на скелет ископаемого гиганта. Над одной из труб горел газовый факел. И, довершая картину, над кучкой людей на пляже, над рассыпанными по морской глади утлыми пирогами набирал высоту мощный реактивный лайнер, оставляя за собой серый хвост выхлопных газов.

Вот тебе и Тропическая Африка!

В ЛАГУНЕ

Около девяти к нам подошел катер и на борт поднялся лоцман. Это был немолодой худощавый европеец с резкими чертами лица.

— Я так и думал, что лоцманы здесь иностранные, — воскликнул доктор. — Уверен, французы и американцы занимают здесь все ключевые позиции — и на транспорте, и в промышленности, и в медицине.

Заработали двигатели, и мы быстрым ходом пошли к устью канала. Миновали входной маяк. Ослепительная, манящая полоска пляжа сверкнула сквозь зелень пальмовой рощи и осталась позади. Справа вдоль канала шло шоссе. Здесь все выглядело серо и буднично. Друг за другом следовали склады, баки с горючим, рекламные щиты фирмы ЭССО. Зато слева к самой воде подходили густые заросли пышных кустарников, а чуть дальше поднимались высокие кокосовые пальмы.

Внезапно берега канала расступились, и мы увидели город на берегах лагуны. Он почти сплошь состоял из белых зданий — утопающих в зелени небольших особняков и современных высотных коробок в 20 — 30 этажей. А на переднем плане громоздились у причалов мачты судов и портовые краны.

— Здесь корабли почти со всего света, — сказал Анджей, не отрывая глаз от бинокля. — Вот тот крайний — сухогруз «Замок дракона» из Панамы, за ним «Святой Лак» и «Святой Винсент» — из Дюнкерка, «Лобиго» в середине — местный. За ним с голубой трубой «Виграфьорд» — какой-то скандинав. Порт приписки отсюда не виден.

— А вы поглядите-ка лучше сюда, — окликнул нас с другого борта неугомонный доктор.

Мы обернулись. На противоположной стороне лагуны у самой воды стояли крытые тростником африканские хижины, которые раньше мы видели только на картинках. Их вид резко контрастировал с роскошными особняками и высотными зданиями, расположенными на другом берегу.

Машину вновь застопорили. Очевидно, все причалы были заняты, и нам предстояло выжидать, пока освободится место.

Поверхность лагуны была атласной, без единой морщинки. Сюда не достигал морской бриз, и жара особенно давала себя знать. У борта на глади воды растекались радужные нефтяные пятна. Небольшой краб бочком деловито пробирался вдоль корпуса. За его движениями, перегнувшись через поручни, следила теперь добрая половина полярников.

Шло время, и наше нетерпение возрастало: когда же можно будет сойти на берег? Но нас продолжали держать на рейде. К кораблю подплывали на катерах портовые чиновники с портфелями. Наше начальство заполняло какие-то бумаги, оформляло счета.

После обеда небольшая видавшая виды баржа привезла пресную воду. На корабль перебросили шланги, подключили насосы. Нам предстояло принять около 600 тонн воды.

Теперь уже было ясно, что сегодня нам берега не видать. К тому же распространился слух, что в город пустят только тех, кому были сделаны прививки от желтой лихорадки.

Я поднялся на верхний мостик. В углу, облокотясь на поручни, стояла статная девушка — наш судовой парикмахер. Недалеко от нее прохаживались два стриженных наголо полярника. Близость незнакомого города, зеркальная гладь лагуны, дурманящая, вязкая духота — все вызывало какое-то смутное беспокойство.

Я поздоровался с девушкой и остановился поблизости. Мы помолчали.

— Вам нравится здесь? — спросил я робко, готовый к тому, что она тут же повернется и уйдет.

— Нет, Африку я не люблю, — нисколько не смущаясь ответила она. — Мне по душе северные страны, особенно Норвегия. Один рейс, который мы делаем, так и называется — «по шхерам и фиордам».

Два расхаживающих по палубе полярника явно нервничали, поглядывая в нашу сторону. Я собрался было продолжать расспросы, но тут на трапе показался пассажирский помощник. Девушка вздохнула:

— Совсем забыла: у нас же в 5.30 спецзанятия, — и побежала вниз.

Два полярника проводили ее задумчивыми взглядами и, не сказав мне ни слова, ушли. Я остался на верхнем мостике один.

Над лагуной сгущались сумерки. На стоящем поодаль лесовозе спешили закончить погрузку. Бревна поднимали на палубу прямо с воды, с пригнанных к борту плотов.

Цепочка лагун, соединенных каналами, тянется вдоль всего побережья. В лагуны впадают реки, что весьма удобно для сплава леса в Абиджан, откуда ценную древесину отправляют на экспорт. По лагунам перевозят и другие грузы, в том числе марганцевую руду, добываемую в ста километрах к западу от Абиджана, вблизи устья одной из наиболее крупных местных рек, которая, как я с удивлением узнал, называется Бандама, точно так же, как потухший вулкан на острове Гран-Канария. Любопытно, что реки Берега Слоновой Кости, несмотря на весьма влажный климат, мелководны, порожисты и почти непригодны для судоходства. Берега их, как правило, сильно заболочены, и местное население предпочитает селиться подальше, на междуречьях, совсем не так, как у нас. Я начал было мечтать о путешествии по лагунам на байдарке, но, вспомнив о бесчисленных опасностях, подстерегающих путешественников в здешних местах, призадумался. Не так страшны казались бегемоты, слоны, крокодилы, как разные мелкие твари вроде ядовитых змей, комаров и мухи цеце. И, отмахиваясь от мошек, налетевших откуда-то на палубу, я покинул верхний мостик.

В курительном салоне было людно, работал телевизор. Отчаянно пришлепывала по столу компания заядлых доминошников. Среди них был и наш доктор.

На телеэкране три африканца вели беседу «за круглым столом». Речь шла о политике. После хроники нам показали одну из серий французского кинофильма «Алло, полиция».

Всеобщее оживление вызвала последовавшая затем спортивная передача — эпизоды футбольного матча между командами Берега Слоновой Кости и Того. В спортивной программе оказали также велосипедные гонки на автомагистрали Абиджан — Бваке, известной как «дорога какао», поскольку она соединяет столицу с основными плантациями этой одной из важнейших для страны экспортной культуры.

Уже поздно вечером абиджанский диктор — эффектная африканка — мягко улыбнулась и произнесла: «Бон суар».

— Желает нам доброй ночи, — хмыкнув, пояснил доктор.

Зазвучали торжественные звуки национального гимна — передача закончилась.

Я вышел из накуренного салона на мокрую палубу. Ночное небо озаряли молнии. Грохотал гром. Видимо, только что прошел ливень. Но дышалось по-прежнему тяжело, температура воздуха едва ли упала до 28 градусов. В одних трусах, взмокший от жары, на палубу вылез доктор. Постоял с минуту, молча глядя в небо, почесал грудь и произнес, тяжело отдуваясь:

— Нет, это мне не подходит! Скорее бы в Антарктиду!

АБИДЖАНСКИЙ КАЛЕЙДОСКОП

Утром нас пустили наконец к причалу, обозначенному на плане порта как «причал для банановозов» (по экспорту бананов страна занимает пятое место в мире). Вдоль всего пирса здесь тянулись навесы. Под один из них трое африканцев с помощью автопогрузчика укладывали ящики с бананами.

— Салют, камарады! — крикнул им доктор. Он уже приготовился к выходу в город, был «при галстуке» и в соломенной шляпе. — С полярным приветом!

И вот долгожданный миг наступил. Мы устремились вниз по трапу. Под ногами не зыбкая палуба, а твердая земля. Земля Тропической Африки!

Я сошел на берег вместе с доктором, Ежи, Анджеем и Збышеком.

Несмотря на ранний час, было жарко и душно, но мы ощущали необыкновенный прилив сил; ноги, соскучившиеся по твердой почве, прямо-таки галопом несли нас вперед. Миновав портовые склады, мы стали подниматься туда, где были сосредоточены наиболее высокие здания.

За железнодорожным полотном показался белый куб вокзала, на фронтоне которого было написано: «Абиджан — Нигер». Отсюда начиналась единственная железная дорога cтраны, пересекающая ее с юга на север и связывающая Абиджан с Уагадугу — столицей соседнего африканского государства — Верхней Вольты. Дальше до Нигера дорогу так и не довели. Протяженность этой одноколейной железнодорожной трассы почти 1200 километров. Около половины ее проходит по территории Берега Слоновой Кости. Более 50 лет сооружалась эта дорога. Первыми строителями ее были в основном принудительно согнанные сюда африканцы, которые преодолели стену «зеленого ада» (так называли влажные тропические леса европейцы) и проложили сотни километров пути в засушливой саванне. Сейчас дорога переведена на дизельную тягу, и ею пользуются ежегодно свыше двух миллионов пассажиров. Возрастают и грузовые перевозки. Ведь для расположенной в «континентальном плену» Верхней Вольты это единственный выход к морю.

По тротуару вдоль шоссе, на которое мы вышли, важно шествовала высокая молодая африканка с черными, мелко вьющимися волосами, в длинном, почти до земли, оранжевом платье.

Пройдя немного вслед за незнакомкой, мы оказались на просторной площади. Два современных вытянутых дугой здания по обеим сторонам шоссе открывали въезд в центральную часть города.

По шоссе проносились машины. Мы влились в поток идущих по тротуару абиджанцев. Большинство прохожих были рослые, стройные африканцы. Гораздо реже встречались европейцы. Лица их показались нам чересчур бледными и отнюдь не загорелыми, как можно было бы ожидать на экваторе.

— Наверное, просиживают весь день у своих кондиционеров, спасаясь от жары, — не без зависти сказал доктор.

В деловых кварталах города мало экзотики, зато в жилых районах больше национального колорита, особенно в пестрых одеждах местных жителей.

Африканки носят длинные яркие одежды.

Встречные женщины поражали красочностью своих одежд. Их яркие длинные платья издали бросались в глаза. Даже молодые девушки с множеством мелких косичек, торчащих на голове, как иголки у ежа, носили платья по щиколотку. В брюках позволяли себе появляться на улицах Абиджана лишь француженки.

— Какие здесь у всех роскошные волосы! — восхищался доктор, провожая взглядом статную африканку в балахоне, напоминающем леопардовую шкуру. Африканка несла полиэтиленовый пакет с огромным гусем. Другая женщина шла с тазом на голове, доверху заполненным какой-то экзотической зеленью. — Однако, внимание! Мы подходим к рынку, — провозгласил бородач.

— Хорошо бы снять настоящий африканский базар, — загорелся Збышек.

Однако базар разочаровал нас. На пятачке среди городских зданий жались друг к другу торговые ряды. Это был неболышой рынок, который посещали жители центральных кварталов. Помимо продовольствия здесь торговали изделиями для туристов. Продавцы оживились, завидя нас, настойчиво рекламируя свои товары, предлагали искусно вырезанные из дерева фигурки, маски. Но мы по совету доктора не торопились.

— Дерево не тот товар, — отговаривал он нас от опрометчивой покупки. — В стране Берег Слоновой Кости, конечно же, надо приобретать слоновую кость!

Но слоновая кость стоила слишком дорого. Тем не менее доктор уже присмотрел одну статуэтку.

Збышек снял несколько общих видов, но не хватало жанровых сценок. Опустив камеру, он разочарованно буркнул:

— Нет, это не настоящий базар.

— Нечего здесь больше делать. Надо ехать в джунгли, а то протопчемся без толку, время упустим, а вечером — уходить, — решил Анджей. И тут же, не спрашивая нашего мнения, он остановил проезжающее мимо такси. Доктор с нами не поехал, решив достать все-таки слоновую кость.

Машина рванулась вперед. За несколько минут мы пересекли располагающийся на холме деловой и административный центр города — Плато. Высотные современные здания, где размещались министерства, банки, иностранные фирмы и другие офисы, остались позади.

К деловым кварталам примыкали утопающие в зелени виллы и особняки. Здесь было чисто, респектабельно, но явно не хватало национального колорита. Отсюда, с вершины холма, по огромному 545-метровому мосту, переброшенному через один из рукавов лагуны, мы спустились в африканский район Треквиль. Дорогу обступили низкие деревянные постройки, среди которых кое-где торчали одинокие стволы пальм. На пыльных улицах совсем не было видно европейцев.

Внезапно Збышек, сидящий на переднем сиденье с кинокамерой, издал торжествующий возглас. Неподалеку от шоссе перед приземистым каменным строением с колоннами кишела толпа, виднелись ряды лотков. Груды бананов, ананасов, манго были навалены прямо на землю. Настоящий африканский базар!

Мы скомандовали шоферу остановиться и, забыв о намерении скорее вырваться на природу, погрузились в бурлящую толпу африканцев.

Ежи шел впереди, освобождая дорогу и показывая Збышеку наиболее интересные объекты для съемки. За ними следовал я, а рослый Анджей замыкал шествие. Мы старались не потерять друг друга в этой шумной, непривычной для нас базарной сутолоке.

Пробившись через внешний «бананово-ананасный» пояс рынка, мы вместе с толпой поднялись по ступеням, миновали крытую галерею, где света для съемки было недостаточно, и невольно замерли на спуске во внутренний залитый солнечным светом дворик. Збышек, не ожидая режиссерских указаний Ежи, прильнул к глазку кинокамеры. Удивительная гамма сочных, ярких красок открылась нашим взорам.

На низких белых лотках были разложены дары африканской природы. Оранжевые и красные стручки перца соседствовали с нежной зеленью салата, восковая налитость плодов манго сменялась кремовой желтизной орехов кола. Коричневатые клубни батата и маниока лежали рядом с бледными худосочными шампиньонами.

Абиджанский базар необычайно красочен. Здесь торгуют всем, что произрастает в этом жарком и влажном климате: различными фруктами, сладкими и горькими сортами перца, всевозможными орехами, разнообразными полезными кореньями.

Покупателю предлагаются гончарные изделия, подрумяненные булки и ткани.

На базар в Абиджан съезжаются представители многих народов, населяющих Республику Берег Слоновой Кости.

Возле лотков сидели продавщицы и ходили покупательницы. Рыночная торговля явно была женской привилегией. Яркие наряды африканских модниц создавали неповторимую динамику красок, от которой буквально рябило в глазах. Некоторые торговки уютно устроились под большими цветными зонтами, другие горбились под индивидуальными зонтиками, чаще всего черного цвета, многие спасались от палящих лучей разнообразными косынками, причудливо наверченными на голове, или шляпами из крупных листьев.

Мы храбро пробирались вдоль рядов, то и дело отступая в сторону, когда навстречу попадались рослые покупательницы, к тому же с увесистой поклажей на голове.

На другом конце рыночного дворика преобладали охотничьи трофеи. Здесь рядами были сложены головы антилоп, кипы грубо выделанных кож.

Как мы ни старались держаться вместе, встречные потоки разделили нас. Я был оттерт в сторону, прижат к рядам с живой птицей, и злой старый индюк, на клетку которого я налетел, негодующе забормотал. Среди торговцев здесь преобладали мужчины. Облаченные в длинные одежды, они важно восседали на деревянных табуретах подле своего товара.

В лабиринте узких проходов торговали ремесленники. Я осторожно пробирался среди гор расписных эмалированных тазов, глиняных кувшинов, искусно сплетенных из молодых лиан корзин.

В одной из лавок на деревянных болванках красовалась дюжина париков. Густые копны черных как смоль, несомненно настоящих, волос не могли не вызвать почтительное изумление.

Снова потянулись бесчисленные закутки и лавчонки, где торговали изделиями из дерева, кости, металла, а на одном из лотков вперемежку со свежевыпеченными румяными булками лежали стопки книг.

Все вокруг торговали, и не только в лавках или за лотками, но и вразнос. Многоголосый рыночный говор сливался в единый хор, изредка нарушаемый отдельными сольными партиями.

На рынке Абиджана можно услышать множество африканских языков и диалектов. Жители лесной зоны и лесосаванны — народы аньи и бауле, составляющие около четверти населения страны, — наиболее влиятельная этническая группа в этих районах. Торговля на рынке чаще всего идет на языке бауле и дьюла (жителей саванны). В стране говорят на пятидесяти с лишним языках. Население Берега Слоновой Кости сформировалось из многочисленных народов Западной Африки. Этим объясняется пестрый языковой состав, разнообразие культурных традиций и трудовых навыков. Даже пища у разных народов различная. У бауле главная продовольственная культура — ямс; У аньи — мучнистый банан, из которого приготавливают банановую кашу (футу), и таро. У жителей саванн основа питания — ямс, сорго, кукуруза и просо. Из последнего, в частности, готовят пиво.

И хотя в столице межплеменные различия сглаживаются, все же они существуют, сказываясь даже в распределении городского населения по профессиям. Так, представители народов белла и хауса чаще всего выполняют работу носильщиков, и их называют здесь «багажами». Значительная часть коренных абиджанцев, например, лагунное племя эбрие, специализируются в столярном деле. Чернорабочие, каменщики набираются, как правило, из моси, выходцев из Верхней Вольты. Дьюла, малинке и бомбара занимаются преимущественно торговлей. Тукулер из Сенегала служат в ресторанах. Однако эти профессиональные племенные различия касаются лишь мужчин. Женщины же в основном занимаются мелкой торговлей. Поэтому на рынках они явно преобладали.

Я шел по базару, с интересом наблюдая за происходящим. Вот дама, одна из немногих встреченных здесь европеек, купила большой глиняный кувшин. Стоявший рядом маленький африканец поспешно схватил его, чтобы отнести к машине, но появился другой мальчишка, постарше, и стал вырывать кувшин. Дама негодующе трясла руками, стараясь расцепить ребят, но ей это никак не удавалось. Неизвестно, чем бы кончилась эта борьба за заработок, если бы не вмешался взрослый африканец. Он развел детей, что-то строго выговаривая старшему. Справедливость была восстановлена. Малыш, взвалив огромный кувшин на плечо, гордо зашагал за белой дамой.

На базаре было много детей самого различного возраста, но только мальчиков. Группа самых маленьких — кто в белых рубашонках, а кто и в одних штанишках, сползающих с выпученных рахитичных животов, — стояла на площадке, где торговали гончарными изделиями, и с любопытством следила за всем происходящим. Когда я решил их сфотографировать, они с готовностью выстроились перед фотоаппаратом. Выражение их лиц было на удивление серьезным, сосредоточенным. Никто не прыгал, не смеялся. Это были какие-то «взрослые» дети.

В книге о Береге Слоновой Кости сообщалось, что средняя продолжительность жизни здесь не достигает и 40 лет. Эпидемии сонной болезни, распространяемой мухой цеце, желтой лихорадки, малярии значительно укорачивают жизнь в этих местах. Особенно велика детская смертность. 140—160 младенцев из каждой тысячи новорожденных не доживают до одного года! Дети, которых я сфотографировал, уже вышли из этого опасного возраста. Можно было надеяться, что они проживут дольше и на их долю выпадет более счастливая судьба.

У лавки, где торговали калебасами — сосудами, сделанными из высушенных тыкв, я встретился со своими товарищами. Ежи со Збышеком, закончив съемку, выбирали себе сувениры. Анджей, нагруженный бананами, со связкой перца на шее по-прежнему горел желанием увидеть тропический лес.

— Там тень и прохлада! — уверял он.

— И муха цеце, — добавил Ежи.

ПОД ПОЛОГОМ ТРОПИЧЕСКОГО ЛЕСА

На улицах многочисленных пригородных поселков шофер сбавлял ход, и это позволяло нашей компании, с любопытством наблюдающей, что происходит вокруг, кое-что увидеть. Мы обратили внимание, что у многих женщин к спине были привязаны младенцы, что девочки-школьницы несли портфели не в руках, а на голове. На окраине поселка на пустыре рослые парни, невзирая на жару и пыль, гоняли полосатый футбольный мяч. Вдоль обочины сосредоточенно вышагивал высокий худой старик в набедренной повязке.

За пустырем мелькнул на пригорке частокол каменных могильников. А потом начался новый поселок.

Мы уже улавливали некоторые характерные детали во внешнем облике местных жителей. Молодые мужчины одевались по-европейски. Пожилые предпочитали носить бубу — свободные, ниспадающие до пят белые балахоны. Исключением был старик в набедренной повязке. Ну а женщины, как и в самом Абиджане, были облачены в длинные одежды. Юбкой им чаще всего служил большой кусок яркого материала, ловко закрученного вокруг бедер. И любопытно, нам ни разу не встретились две одинаково одетые африканки.

Миновав несколько похожих друг на друга пыльных поселков, мы решили, что находимся в загородной зоне. Листва обступивших дорогу деревьев и кустарников становилась все свежее и зеленее. Мы уже подумывали об остановке, как вдруг за поворотом деревья расступились, и нам открылось удивительное зрелище. Весь склон обширного холма полыхал пестрыми, яркими красками. Всюду на траве и кустах были расстелены и развешаны куски ткани самой невероятной и разнообразной расцветки. Казалось, все женщины Абиджана устроили на этом холме выставку своих туалетов. Мы не сразу поняли, что все это означает, но оперативный Збышек уже дал знак шоферу остановиться.

Ежи первым высказал гениальную по своей простоте догадку, что это сушится выстиранное белье. Действительно, пройдя метров сто, мы увидели за поворотом дороги небольшую речку. В русле ее стояло несколько десятков африканцев, шумно шлепающих по воде кусками материи.

— Вот так прачечная! — удивился Анджей.

Увидев нас, мужчины-прачки подняли головы и прервали работу. Судя по всему, они не были довольны нашим появлением. Мы поспешили обратно к машине.

За городом у шоссе расположилась необычная прачечная. Выстиранное в речке белье сохнет прямо на траве.

— Где же в конце концов джунгли? — пытал таксиста Збышек, которому нужны были кадры девственной природы.

Шофер что-то мычал и показывал вперед.

Не прошло и двух минут, как мы въехали под деревянную арку с надписью: «Национальный парк Банко министерства сельского хозяйства». Дальше дорога уходила под полог высокоствольного леса.

Шофер вопросительно взглянул на нас.

— Вперед! — в один голос закричали мы, и кроны деревьев сомкнулись над нашими головами.

Увидев надпись «Национальный парк», каждый из нас вспомнил кадры из передач Клуба кинопутешествий: львы и гепарды гуляют вдоль дороги, не обращая никакого внимания на автотуристов, жирафы щиплют нежную зелень деревьев, сломя голову проносятся стада антилоп. Но все это характерно для светлой солнечной саванны или лесосаванны. Здесь же мы оказались в густом полумраке влажного тропического леса без просвета неба над головой.

Шоссе сменилось грунтовой дорогой, и машина пошла медленнее. Через несколько сот метров дорогу преградило упавшее дерево, и мы остановились.

Ничто не напоминало здесь мягкого покоя наших среднерусских лесов. Все было необычно: серый сумеречный свет, духота, сырость, незнакомые приторные запахи... Задрав головы, мы видели, как далеко вверху серебрятся на солнце кроны деревьев, сюда же не проникал ни один луч. И именно поэтому на земле не росло ни травинки. Светлые, уходящие ввысь стволы, словно гигантские колонны, поддерживали этот солнценепроницаемый зеленый свод.

— Метров пятьдесят, не меньше, — прикинул Анджей высоту самого крупного придорожного великана. — Кто выше вытянется, больше света получит.

Мы сделали несколько шагов в сторону от дороги. Ступать было мягко, под ногой лежала прелая, коричневая листва.

— Листья здесь опадают и распускаются не в строго определенные сезоны, как у нас, а постепенно, в течение всего года. Поэтому лес вечнозеленый, — вспомнил Анджей школьные познания.

Против ожидания, двигаться в тропическом лесу было не трудно, так как большая часть деревьев у основания не имела сучьев. Стволы были опутаны лианами, покрыты бахромой мхов и лишайников. Кора одного из деревьев выделялась угольной чернотой. Мы бы посчитали его пострадавшим от огня, если бы не сочная зеленая крона.

— Судя по характерному цвету коры, это эбеновое дерево, — сказал Анджей. — Древесина его тверже самшита. Вообще во влажных тропических лесах разнообразие древесных пород огромно — сотни видов. Да, — обратился он ко мне, — а где тут красное дерево, ну хотя бы макоре?

Как на грех, Анджей запомнил мои вчерашние разглагольствования на палубе. Я печально поглядел на высившиеся вокруг деревья и не в первый раз осознал простую истину, что дутый авторитет рано или поздно лопается как мыльный пузырь. Из книг я знал, что один ствол макоре дает в среднем до 30 кубометров древесины, а отдельные гиганты — до 80. Мог рассказать о пальме рафии, из сока которой приготовляют пальмовое вино, о масличной пальме — главном источнике жиров в пище жителей лесной зоны, о дереве кола, орехи которого оказывают тонизирующее воздействие на организм, но... определить хотя бы одно из окружавших нас деревьев не мог.

Тут, к счастью, в разговор вмешался Ежи.

— Где здесь макоре или что-нибудь другое, в конце концов не так уж важно. Главное, что под сенью этих деревьев можно отлично выращивать кофе!

— И какао, — добавил я с облегчением.

Таксист просигналил нам, и мы вернулись к машине.

Проехав еще с километр, мы оказались на берегу небольшого лесного озера. Дальше дорога была размыта дождевыми потоками, завалена ветками. Повсюду валялись какие-то круглые плоды, похожие на клубни картофеля.

Заросшее кувшинкой озеро в тропическом лесу Национального парка Банко близ Абиджана

Уже давно мы обратили внимание на странные, слегка вибрирующие звуки. Как только мотор машины перестал работать, они стали слышны особенно отчетливо.

— Чах-чах-чах, — исторгалось неведомо откуда, будто трясли тысячи погремушек. Тщетно мы пытались выяснить происхождение этих звуков у шофера. Он лишь ухмылялся и таращил глаза, явно не понимая, что мы хотим от него.

Выйдя из машины, я чуть не отдавил хвост золотоголовой ящерице, но она ловко вывернулась и юркнула под гигантский, высоко выступающий из земли корень.

— Почему не видно обезьян? — удивлялся Анджей. — Ведь здесь должно быть много хотя бы мартышек. Может быть, они боятся человека?

Предположение Анджея показалось мне близким к истине. Анджей высмотрел что-то в листве деревьев и, издав звук, похожий на клич Тарзана, полез вверх по лианам. Скоро, весь перепачканный, он предстал перед нами с гроздью диковинных оранжевых плодов, облепленных какими-то букашками.

— Если насекомые их едят, значит, съедобные, — заверил он нас.

Никто, однако, не рискнул отведать добытого лакомства.

— Термиты, — важно произнес Ежи, рассматривая насекомых. — Знаете, почему Тропическая Африка так бедна историческими памятниками?

— Ежи, ты наивен, как наш доктор, ведь это даже дети знают — про термитов, пожирающих библиотеки, и все такое прочее, — подтрунивал над товарищем Анджей. — Ты бы лучше сообразил, что гудит в этом лесу.

Ежи недовольно наморщил свой великолепный лоб, однако не счел возможным обидеться:

— Я думаю, это что-то вроде цикад. Однако тебе, биологу, стыдно обращаться к кинорежиссеру с таким вопросом.

— Да я же разбираюсь только в рыбах. Ты же знаешь, как далеко зашла специализация. Времена Чарлза Дарвина давно миновали. Однако сдается мне, что это действительно цикады.

Лесное, озеро, близ которого мы остановились, почти сплошь заросло кувшинками. Анджей разъяснил, что ничего необычного здесь нет, кувшинка — растение-космополит и встречается на всех материках, исключая, конечно, Антарктиду.

Две огромные пестрые бабочки, размером с воробья, порхали над водой. Анджей заметался лю берегу в надежде, что бабочки приблизятся, но те вели себя осмотрительно. Биолог был раздосадован. Правда, он нашел какое-то странное насекомое с длинным червеобразным туловищем и несметным количеством ног. Страшилище едва уместилось в спичечном коробке. Анджей объяснил нам, что это многоножка. Но это была жалкая компенсация за упущенных бабочек, устроившихся на листе кувшинки.

— Настоящий натуралист, конечно, полез бы за ними в воду, — подначивал Ежи. — Збышек снимет этот эпизод на пленку специально для нашего фильма, если, конечно, тебя не проглотит крокодил.

Но рискнуть ступить в эту темную воду даже отчаянный Анджей не решался. Где-то рядом в этом мрачном лесу, Конечно, затаились и зорко следили за каждым нашим движением рогатые гадюки, черные кобры, зеленые банановые и коралловые змеи, королевские питоны, и уже наверняка летела к нам страшная муха цеце.

— Ой! — воскликнул Ежи и с размаху шлепнул себя по лбу.

Мы, как по команде, обернулись.

— Укусила, — продолжил он не без тревоги, хотя и изобразил на своем лице нечто вроде улыбки.

Мы склонились над прилипшей к ладони бездыханной мухой, маленькой, неказистой, но с грозно выступающими вперед челюстями.

— Прекрасный экземпляр мухи цеце, — внушительно произнес Анджей. — Надеюсь, Ежи, ты мне уступишь ее для коллекции?

— Ты уверен, что это муха цеце? — мрачно спросил Ежи.

— Ну, не на сто процентов, конечно. В университете нам цеце не показывали. Но, судя по характерному челюстному аппарату, это она. Правда, у цеце должен быть еще длинный хоботок, но ты ее так прихлопнул, что он вполне мог отвалиться.

— Ну, а если это действительно муха цеце?

— Тогда ты заболеешь сонной болезнью и никакой кофе тебе уже не поможет.

— А без шуток?

— Скорее всего болезнь проявится не сразу. Пройдет инкубационный период. К тому времени мы, вероятно, будем уже в Антарктиде. Наш доктор, конечно, с радостью окажет тебе необходимую помощь, хотя я не знаю, насколько она может быть эффективной. Сонная болезнь для наших врачей — редкость, любой доктор захочет заняться ее лечением, тем более в полярных условиях. Тут можно собрать материал на диссертацию. Ну, а муху ты мне все же отдай. Тебе она теперь ни к чему.

И, отобрав у растерявшегося Ежи останки мухи, Анджей аккуратно опустил их в коробок, где уже покоилась страшная многоножка.

УТЕШИТЕЛЬНЫЙ ДИАГНОЗ

На палубе нас уже ждал изнывающий от жары доктор. Пока мы разъезжали, он успел сделать массу дел: оказал помощь больному матросу с соседнего судна, приобрел на городском рынке статуэтку, вырезанную из слоновой кости. Но больше всего доктор гордился тем, что установил дружеские контакты с представителями местного населения, объяснив им; что проникнут к народам Африки чувством глубокой солидарности.

Как только мы сообщили, что Ежи укусила муха цеце, доктор посерьезнел.

Осмотр ничего не дал: на лбу Ежи не осталось никакого следа.

— Воспалительный бугорок может появиться через два-три дня, — задумчиво говорил доктор, — если, конечно, эта муха уже подхватила трипаносому из крови какого-нибудь больного и была бациллоносительницей.

Тогда Ежи предложил осмотреть муху.

Анджей осторожно раскрыл коробок и вывалил оттуда на лист бумаги многоножку. Та расправила свои многочисленные ножки и медленно поползла. Анджей тряс коробок, но муха не выпадала. Он заглянул внутрь —там было пусто.

Мы удивленно переглянулись.

— Съела, — сообразил Анджей и грозно уставился на многоножку.

— Ну и ну, сожрать такую большую муху, — изумился доктор.

— Разве такую уж большую? — осторожно спросил Ежи.

— Конечно, длина ее обычно больше сантиметра.

— А моя муха — маленькая! — обрадовался Ежи.

— Ну, значит, это не цеце, нечего было разводить панику, — пробасил доктор. А вообще сонная болезнь на берегах Гвинейского залива до сих пор не искоренена. Сравнительно недавно на острове Фернандо-По с большим трудом удалось погасить эпидемию. И пострадали от нее прежде всего выходцы из Европы. Кстати, знаете ли вы, что на этом сравнительно недалеко расположенном отсюда острове первоисследователи его обнаружили загадочное племя светлокожих людей? Английский капитан Фильмор даже сделал их зарисовки. Он полагал, что это последние из гуанчей. Однако это племя бесследно исчезло. Я не исключаю, что оно могло вымереть от сонной болезни.

Быстро спускались сумерки. На корабль снова приплыл лоцман, но на этот раз вопреки теории доктора — африканец. Отдали швартовы, и судно стало медленно отходить от причала.

— Только бы вырваться из этой жары, — вздыхал доктор. — Скорее бы в Антарктиду.

Даже любящий тепло Анджей с ним не спорил.

Солнце зашло, но духота была нестерпимой. И хотя казалось, что вот-вот разразится гроза, за весь день не выпало ни капли. Все порядком устали, от утреннего энтузизма не осталось и следа. Однако никто не уходил с палубы. Зажглись огни вдоль набережных, вспыхнули неоновые рекламы на высотных зданиях. Противотуманные портовые фонари залили причалы едким горчичным светом.

Город медленно отодвигался от нас. Весело моргали фары мчащихся по улице автомашин. В портовом кабачке на веранде видны были фигуры людей за столиками.

Одинокая пирога скользила по пепельной вечерней глади лагуны. Она шла от этого яркого, залитого электрическим светом берега в темноту, к полосе подступившего к самой воде леса, где не видно было ни огонька и только в одном Месте угадывался отсвет костра...

Мы вошли в канал, и вскоре в лицо ударил свежий океанский бриз.