"Фантастика 2026-62". Компиляция. Книги 1-21

Глава 1

— Ваш заказ, пожалуйста!

— Спасибо Вам!

— Приятного аппетита! Хорошего дня!

— И Вам!

Вот уже несколько месяцев кряду мои диалоги на работе выглядят именно так.

Да-да, я — тот самый бывший мажор Антон. И я работаю курьером. Я — из той самой золотой молодежи, которая охотно раздает всевозможные интервью блогерам на Патриках, то есть на Патриарших прудах в Москве. Дурацкие интервью вроде: «Сколько стоит все, что на тебе сейчас надето?», которые вы, наверное, много раз видели. В институте мне пришлось взять академический отпуск — оплату учебы я не потянул. А на бюджет перевестись пока не получилось.

Я как раз из тех, кто когда-то увлеченно рассказывал на камеру про свои «заработки». А еще я раскручивал всеми возможными способами свой телеграмм-канал, чтобы поднять немножечко бабла на ставках. И поднимал, признаться, очень даже не немножечко… Но все равно основным моим доходом были отцовские переводы на банковскую карту, а не выигрыши на ставках. Хоть и втюхивал я доверчивым дурачкам, которые на меня подписались, именно эту легенду. Якобы я поднялся с нуля, и все благодаря моей супер-пупер идее по выигрышу.

А теперь все, что на мне надето, стоит тысяч пять максимум — вместе с огромным коробом, который я таскаю за спиной. Тысяч пять рублей, не долларов. Я — из тех самых взмыленных ребят, которые в любую погоду притащат вам вашу пиццу с лимонадом, суши «Филадельфия» и другой хавчик по вашему выбору. И все для того, чтобы вы не промокли, выбежав на улицу под дождь, и не оттянули себе руки тяжелыми сумками.

Все для вас. Пицца «Маргарита», квас 0,5 литра и запеченные роллы от бывшего мажора.

Получите, распишитесь. Спасибо, что без сдачи. И на чай мажору оставьте. Буду благодарен.

А самая большая радость для меня — это когда клиент не стал забирать заказ и не вышел вовремя на связь. Тогда здравствуй, халявная пицца или суши. Или даже бургер из ресторана — как повезет. В каких-то конторах занимаются крохоборством и заставляют курьера «утилизировать» заказ — то есть снимать на камеру, как ты, голодный, бросаешь в мусорку вполне себе съедобную булку с мясом. Ну а наше начальство милостиво разрешает нам съедать халявный хавчик.

Несколько месяцев назад я вернулся из своего путешествия в пятидесятые. А началось оно так: моего закадычного приятеля Илюху повязали. Попался он на горячем: продавал марафоны по успешному успеху. Поначалу Илюхе перло, даже очень. А потом одна из «учениц», которая впустую слила триста тысяч рублей, взятые, к слову, в кредит в банке, ничему не научилась, и подала на него заявление в полицию.

Но это еще не все. Одна из фанаток сняла на телефон, как он с приятелями выделывает виртуозные «па» на крыше арендованного авто. Одним из этих приятелей был я. После наших «попрыгунчиков» на крыше люксовой тачки остались нехилые такие вмятины.

Моя веселая, легкая, беззаботная и ничем не обремененная жизнь закончилась в тот самый момент, когда отец, едучи с водителем из дома в офис на работу, листал ленту новостей и наткнулся на видео наших с Илюхой упоротых танцев. А уже в офисе услужливая и вышколенная секретарша показала ему видео-кружок из моего телеграмм-канала.

Там я, вольготно раскинувшись на кресле в домашнем папином кабинете и откинув сдобренные гелем волосы назад, небрежно вещал о пути к успешному успеху и о том, как можно заработать миллионы, чуток только поднатужившись. Свой спич я, конечно же, сдобрил рассказом о том, как приехал в столицу, бомжевал на лавках, питался шавермой из собаки на вокзалах, а потом все ж таки добился своего…

Свой разговор с папочкой я пересказывать не буду. Вы и без меня его хорошо помните. Скажу лишь, что перепугался я тогда знатно. Чуть в штаны от испуга не наделал. В одночасье меня лишили практически всего: машины с водителем, навороченного ноутбука с «яблочком» на крышечке самой последней модели, айфона и даже карманных денег.

Матушка, узнав о жестокой каре, постигшей меня, попыталась было устроить отцу разнос. Но потом, поняв, что отец уперся рогом и от своего не отступится, успокоилась и отошла в сторону. В конце концов, не на улицу же меня выкинули. Я так и продолжил жить в родительской квартире в «Москва-Сити».

Да-да, именно в родительской. Теперь у меня язык бы не повернулся назвать ее «своей». Хорошо хоть оплату коммуналки отец не зажал — милостиво согласился оплачивать квитанции. И на том спасибо. Один бы я в своей теперешней ситуации «жировку» по цене аренды трешки в Жулебино точно не потянул.

Сделал это отец, правда, не из отцовской любви ко мне — просто, скорее всего, не хотел иметь проблемы с управляющей компанией из-за неоплаченных квитанций. Да и журналисты в желтой прессе не дремлют: рыщут, точно охотничьи собаки, в поисках жареных фактов и новых инфоповодов.

Еще, чего доброго, просочится эта информация в СМИ. А на следующий день все передовицы будут пестреть сообщениями: «Молния! Срочно! Крупный бизнесмен из Москвы накопил задолженность по ЖКХ!». Не надо бате такого…

Вернувшись из пятидесятых, я первым делом решил узнать, что произошло с моим приятелем Илюхой. Только звонить мне пришлось со стационарного телефона — на моей симке тупо кончились деньги. Смартфон, который я нашел утром рядом с подушкой, оказался простенькой «Nokia 3310». Просто я спросонья перепутал.

А когда я привычно хотел заказать себе доставку блинчиков и кофе на завтрак, то выяснилось, что в моем кошельке — всего полторы сотни рублей мелочью. Даже на кофе не хватило — самый маленький капучино в нашей кофейне для мажоров триста целковых стоит.

Мой приятель Илюха отделался легким испугом. Посидел в СИЗО пару месяцев, подумал «о своем поведении», а потом его, худого, бледного, дерганого и заикающегося, мой отец все-таки вытащил на волю. Просто договорился с кем нужно. Тоже, конечно, не из сострадания пареньку, а из чувства долга. Мать Илюхи была дочкой папиного босса, благодаря которому он когда-то и поднялся.

А еще она, узнав, что драгоценному сынуле теперь суют фонарик в одно место на досмотрах, начала обрывать отцу телефон, рыдая и прося помощи. И тот в конце концов сдался. Сделавшего выводы паренька привезли домой. Поначалу он, правда, вскакивал при каждом шорохе. А потом вроде оклемался, начал ходить на пары и зажил обычной жизнью. Его, в отличие от меня, карманных денег не лишали.

Я попытался было аккуратно разведать у Илюхи, каково ему там было. Правда, через минуту пожалел, что спросил. Здоровый детина разрыдался, точно ребенок, у которого отняли игрушку. Мне пришлось срочно накинуть на приятеля шапку и куртку и вытащить его на улицу — в забегаловке, в которой мы сели перекусить, на нас начали поглядывать с удивлением. Да, видать, не сладко ему там пришлось.

Меня, в отличие от Илюхи, в СИЗО никто не забирал. Я даже в отделении не побывал. Меня вообще никто пальцем не тронул. Телеграмм-канал был успешно удален, и о моих махинациях со ставками никто не узнал.

А еще отец оперативно уладил проблему с автосалоном. Уладил он это запросто, в одночасье — так, как он привык это делать за тридцать лет работы в бизнесе. Оплатил ремонт автомобиля и щедро накинул владелице салона деньжат за моральный ущерб. И вдобавок согласился безвозмездно повесить рекламу ее салона у нас в офисе. Тьфу ты, у каких «нас»? У отца, конечно. У меня ж, как у латыша…

Но я не ныл. Будь я прежним мажором и неженкой Антоном, я б, конечно, расклеился. Но не тут то было! Сломать меня папочке так и не удалось. Не зря же я в теле неизвестного мне ученика слесаря Эдика прожил столько месяцев в общаге пятидесятых. И спал с марлей на лице, чтобы таракан случайно в нос не заполз, и завтракал макаронами с яйцом, и сам себе исподнее в тазу стирал. Работу на станке освоил, и даже неплохо. С работы же не выгнали. И мастер наш, Михалыч, меня даже иногда хвалил.

Ничего, не помер. Даже нападение с ножом пережил! Отделался только небольшими порезами. И сейчас не пропаду.

Тяжко было только в первое время. Поняв, что с допотопной «Нокией» в современной Москве не прожить не то что мажору, а даже дворнику, я маленько опустил свое ЧСВ и устроился мыть полы прямо в «Москва-Сити». А что? Очень удобно! И ездить далеко не надо. Спустился на первый этаж, зашел в бытовку, надел спецовку, взял швабру — и вот, ты уже и на работе.

Консьержка, правда, моей просьбе удивилась. Даже сначала рассердилась. Подумала, что я ее троллю и снимаю «для каких-то там тик-токов». Даже выгнать хотела. Однако после ласковых увещеваний и плитки дубайского шоколада (остатки былой роскоши) она сменила гнев на милость и, поговорив кое-с-кем, помогла мне пристроиться на работу.

Не обошлось, конечно, без казусов. Поначалу я то и дело встречал удивленные взгляды соседей — взрослых дядь и теть, идущих поутру на работу. А уж молодые парни и девчонки, которые жили в нашем доме и меня знали — так и вовсе шеи сворачивали.

— При-ивет, А-антон! — протянула однажды мне моя соседка Алина — та самая, с которой у нас когда-то что-то наклевывалось, но так в итоге и не наклюнулось. Да и что там могло склеиться? Ребенок она еще совсем, даже восемнадцати нет. Хоть и корчит из себя взрослую.

Алина, судя по всему, собиралась с подружками в ЦУМ «шопиться». Ну или хотя бы пакетов фирменных набрать, чтобы будто невзначай потом выложить в своих «рилсах». Посмотрите, мол, какие мы крутые.

Стайка девчонок в коротеньких юбчонках, со сделанными губками и татуажем таращилась на меня во все глаза.

— Привет, привет, Алина! — весело сказал я, умело орудуя шваброй. — Как дела? Пока не родила?

Я ничуть не смущался и не испытывал абсолютно никакой неловкости. В общаге пятидесятых по комнате и этажу дежурить доводилось регулярно. Чай, не сахарный, не растаял. И вообще: убирать не стыдно. Стыдно жить в грязи.

— А что ты, А-антон, тут делаешь? — вытаращилась на меня Алина, старательно растягивая гласные. Она, приезжая девушка, с чего-то взяла, что надо сразу привыкать говорить, как «москвичи». Вот и старалась.

— Работаю! — все так же бодро ответил я. — Ножки прибери! А то, не ровен час, запылишься…

— Работаешь? — недоверчиво переспросила Алина.

Ее подружки захихикали. А кое-кто даже начал снимать меня на смартфон.

Случись это раньше, я бы вспылил. Может быть, даже нахамил бы девчушкам. Но теперь… Теперь мне было все равно. Настолько все равно, насколько может быть.

— Работаю, работаю! — подтвердил я и будто невзначай махнул метлой прямо рядом со стайкой девочек. Они завизжали и отскочили в сторону.

— А-а! — на лице Алины появилось какое-то подобие осмысленности. — Ты… это… ролики снимаешь, да? Пранки?

— Пранки, пранки, — перешел я на понятный Алине язык и показал на датчик дыма в углу. — Вон скрытая камера, видишь? Помаши ручкой.

Однако Алина была не совсем дурой. Она поняла, что к чему и, кажется, обиделась.

— Дуришь меня, да?

— Девочки! — вмешалась в диалог подружка Алины, длинноногая и грудастая Луиза. На самом деле она Лиза, конечно же. Просто понтуется. — Да никакие пранки он не снимает. Тоже мне, нашли Эдварда Била. Он же теперь реально нищий! Мне мама рассказывала… Она с мамой его друга в один салон на Патриках ходит…

— Что, что рассказывала? — мигом подлетели к сплетнице подружки.

Луиза-Лиза, почувствовав себя звездой, мигом приосанилась и важно сказала:

— Мажора нашего чуть за одно место не взяли! Еле соскочил… Он на своем телеграмм-канале со ставками прокололся. Папенька увидел, как он кому-то про успешный успех рассказывает. Вот и решил, так сказать, в воспитательных целях его проучить. Так что зря ты, Алина, на него поглядывала. Он тебя теперь не то что в ЦУМ сводить — даже в «Кофемании» стакан воды купить тебе не сможет.

Я ничуть не обиделся. И на провокации не повелся. Мозгов у меня за недавнее время малость прибавилось. Что с них взять, с этих дурочек…

Я спокойно отжал тряпку в ведре и бахнул мокрую швабру аккурат на самый край носочка лакированной Луизиной туфельки. А потом, не обращая внимания на визги губастенькой мажорки, спокойно сказал:

— Да я-то соскочил. У меня-то тылы прикрыты. Все разрулилось. А вот папеньку твоего, Лизок, скоро тоже за одно место возьмут. И тут уж вряд ли он просто так отделается. Он, кажется, свою прибыль от бизнеса по разным ИП-шкам дробит? Мне тут тоже кое-что рассказывали… Не у одной твоей маменьки уши имеются… Так что догонит он скоро и Блиновскую, и «Лерчеков»… Слышала от таких?

Луиза-Лиза захлопнула рот, покраснела, достала из своей паленой сумочки «Prada» носовой платок и начала сумасшедше тереть носок туфли. А я тем временем, насвистывая, стал преспокойно мыть пол. Девчонки, поняв, что меня не пробьешь, еще немножко потрепались и двинулись по своим делам.

А я решил дальше строить свою жизнь. Сам. С нуля. Полностью.

Поработав немножко в «Москва-Сити», я прикупил себе самый простенький смартфон и снял комнату в какой-то стремной двушке в Выхино. Хозяйкой квартиры была какая-то древняя старушка. Вполне, кстати, спокойная и миролюбивая. И цену не ломила.

Квартира была убитая и даже не с «бабушкиным» ремонтом, а вообще без него. Она выглядела даже более стремно, чем комната в общаге пятидесятых. Иногда с потолка сыпались кусочки штукатурки, газовая колонка включалась через раз, а кровать была такой продавленной, что ее пружины постоянно впивались по ночам мне в самые нежные и чувствительные места.

Зато я теперь был свободен. И сам за себя отвечал.

Потихоньку жизнь начала налаживаться. Я устроился на работу курьером. Вдвоем с моим соседом Лехой, который был студентом, мы привели нашу убитую съемную двушку в приемлемый вид — хотя бы чтобы находиться в ней не было противно. Хозяйка наша оказалась весьма сговорчивой и даже согласилась включить работы по ремонту в счет аренды.

— Надо же! — удивилась она, придя как-то за получением ежемесячной мзды. — А я и не думала, что моя квартира может выглядеть так прилично.

Тут зазвонил телефон. Я глянул на экран.

Все понятно. Матушка звонит. И я, кажется, даже знаю, зачем. С этой просьбой она мне названивает вот уже которую неделю.

— Але! — ответил я. — Привет, мамуль!

Говорить было неудобно — я ехал на велике. На старом подержанном велике, который я купил себе на всем известном сайте — чтобы развозить заказы можно было быстрее. Такая вот у меня теперь «люксовая тачка». Зато не пешком.

— Антоша! — вкрадчивым ласковым голосом начала мама. — Как у тебя дела?

— Да нормально, мамуль! Не могу щас долго говорить — мне на Преображенскую еще надо, заказ отдать…

— Антоша! — вновь начала мама. — А может…

— Нет, мама! — обрубил я на корню ее просьбу. — Не может быть. Не может.

В трубке раздались всхлипывания.

Я знал, что ничем хорошим это не закончится. Поэтому и трубку изначально не хотел брать.

— Может быть, ты… — вновь начала мама.

Но я был непреклонен.

— Я не вернусь домой, мама, — твердо сказал я, хотя мне и было ее очень жаль. — Я останусь на съемной квартире.

— Ну как ты там один?

— Я не один, мама! — отчеканил я. — Я снимаю квартиру напополам с товарищем. У меня есть крыша над головой, есть работа, есть руки и мозги. И я сам добьюсь в жизни всего, чего хочу…

— Ну в гости-то хоть заедешь, Антоша? На дачу? — обреченно сказала мама, поняв, что со мной спорить бесполезно.

— На чаек заеду, — согласился я. — Но позже, в выходной. А сейчас извини, мне надо работать.

Домой я заявился только вечером. Скинув короб и куртку с ботинками в прихожей, я хотел было уже протопать на кухню, чтобы помыть руки, поесть и попить чайку, как меня остановил вышедший из своей комнаты Леха.

— Здорово, Антоха! Слушай, можешь помочь?

— Чего? Опять, что ли, банку с огурцами открыть?

— Да не! — озабоченно сказал Леха. — Тут хозяйка звонила. Я ее уговорил наконец разрешить нам эту стенку дурацкую из ее комнаты выкинуть. Молдавская которая.

— Румынская, — поправил я.

— Один фиг. Поможешь, нет? Оттуда просто хлам кое-какой надо вытащить и разломать ее. Дядьки какие-то через часок должны приехать и забрать ее. Может, на свалку вывезут, может, еще куда.

— Ну давай.

Возиться после работы со старой мебелью мне не хотелось. Но дело есть дело — надо помочь товарищу и соседу.

Открыв дверцы старого шкафа, я будто погрузился в прошлое… Старый утюг, коробка с каким-то допотопным феном, бигуди, подшивки журнала «Работница»… Все это когда-то, наверное, принадлежало бабушке хозяйки квартиры. Надо же! А бабушка-то ее, оказывается, модницей была… Вон целая подшивка «Бурды» за разные годы…

И конечно же, хрусталь за стеклом. Хрусталь, который зачем-то выставляли, но который никому так и не был нужен. Наборы вазочек, стаканчиков, блюдец стояли десятилетиями стояли просто так. А вот и сервиз на двенадцать персон. Точнее, на десять — у пары чашечек были отломаны ручки. Интересно, найдется ли хоть один сервиз из СССР, из которого попили двенадцать человек сразу?

— Смотри! — сунул мне под нос Леха стопку каких-то бумаг и альбом. — Хозяйке, наверное, передать надо. Память все ж таки. Да? Разобрать только сначала…

Я взял в руки протянутую мне стопку со всякой всячиной и, положив на складной старый стол-книжку, рассмотрел.

Да тут куча всего! Старые квитки за ЖКХ. Их, кажется, три года надо было хранить. Но бережливые ссср-овцы хранили, как правило, тридцать три года. А некоторые, наверное, и дольше. Правильно! А вдруг спустя пятьдесят лет выяснится, что ты не доплатил когда-то двадцать три копейки за телефон?

С десяток неоплаченных квитки за пребывание в вытрезвителе на имя Тютькина Д. В. Наверное, муж бабушки когда-то проштрафился, и не раз.

А вот и старый альбом с фотографиями. Я открыл его.

Все как у всех — по стандарту. Фото выписки из роддома. Усталая, но улыбающаяся мама и счастливый отец. Голопопая фотография малыша в кроватке. А вот карапуз уже стоит, держась за бортики, и улыбается кому-то беззубо. Вот уже большенькая девочка в костюме снежинки в детском саду.

А вот она уже пошла в первый класс. Вот групповое фото — класс третий или пятый. Тридцать лупоглазых ребят и учительница с журналом в руках посередине.

А здесь она — уже совсем барышня. Кажется, это на выпускном в школе. А здесь — наверное, поступила — в институт или техникум. Компания ребят и девчонок — человек семь — счастливо улыбаются, показывая раскрытые студенческие билеты.

Будто живые!

Внезапно все померкло. Я не слышал ничего — ни шума машин за окном, ни звука разбираемой Лехой старой мебели. Не слышал даже собственного дыхания.

Как вдруг…

— Свою фамилию ищешь? — спросил меня кто-то.

Глава 2

— А? Чего?

Я обернулся, ища глазами соседа Леху.

Но Лехи и в помине не было. Никто не отозвался.

Что за дела такие? Куда делся-то этот чибис? Только что был тут, рядом со мной. Напевал себе под нос дурацкую, но очень популярную сейчас песенку «Сигма бой» и разбирал «молдавскую» (на самом деле — румынскую) стенку — предел мечтаний многих жителей того самого, горячо любимого СССР.

Стенку выкидывать, по правде говоря, было даже немножко жаль, хоть и выглядела она по-уродски… И вовсе не потому, что я — какой-то там Плюшкин, то есть любитель собирать и копить дома хлам.

Просто я вдруг подумал вот о чем.

Столько лет какая-то женщина вкалывала на заводе, фабрике или еще где… Работала, не покладая рук и не моя ног. И все — для того, чтобы купить наконец этот громоздкий комплект деревянных шкафов и коробок. Наверное, жительница СССР ворочалась по ночам, с улыбкой представляя, как она расставит за стеклянными дверцами хрустальные бокалы и расписные блюда…

А купив стенку, супруга неизвестного мне Тютькина Д. В., чье пребывание в вытрезвителе так и осталось не оплаченным, пригласила домой гостей — поглазеть и порадоваться обновке… Гости пили индийский чай из сервиза, который хозяева доставали из шкафа не чаще раза в год, ели домашнюю шарлотку и поднимали бокалы, желая мира и процветания дому.

— Теперь на очереди — телевизор, да Дима? — наверняка вопрошала соседка Тютькиных, с завистью рассматривая румынский гарнитур.

— Какой телевизор? — махал рукой Тютькин Д. В. — Это только в планах. Скоро очередь за холодильником подойдет. — Зина, налей-ка еще рябиновой. Ну, вздрогнем! Как говорится, чтоб Кремль стоял…

— Какая тебе рябиновая? — строго осаждала мужа госпожа Тютькина и, понизив голос, шипела на мужа: — Дима, ядрена вошь, ты только недавно из вытрезвителя вышел. Опять ты со своей пошлятиной? Не позорь меня хотя бы при гостях! Скалкой захотел по хребтине?

— Ладно, ладно, — опасливо косился на гостей Тютькин. — Пошутить уж нельзя… Не жена, а Сталин в юбке!

А теперь все это добро, которое мой рукастый и деловитый сосед Леха всего за полчаса умело раскрутит на части, заберут суровые потные грузчики и без всякого сожаления отвезут на газели на свалку, за небольшую мзду… Будто бы и не было ничего. Ушла эпоха…

— Ты чем читаешь-то? Вот же ты! — ткнул кто-то пальцем в листок, висящий на доске. — Не видишь, что ли? Смотрю, стоишь, вылупился. Будто тебя мамка в баню привела, в женское отделение.

— Да? — машинально переспросил я.

Какая баня? Какое женское отделение?

Я понятия не имел, кто со мной сейчас говорит.

— Да! Балда! — хлопнул меня по плечу кто-то. — Или ты за лето читать разучился? Как же ты тогда экзамены сдал?

Я обернулся и не поверил своим глазам. Сколько раз я вспоминал эту некогда постоянно серьезную физиономию. А теперь эта физиономия сияет, будто начищенный самовар. Что за повод-то такой?

— Мэл? — неуверенно произнес я.

— Нет… Тетя Катя! — ухмыльнулся давний знакомый. — Мэл, конечно… Аббревиатура от «Маркс, Энгельс, Ленин». Али ты еще кого-то решил увидеть?

Я моргнул. Потом, крепко зажмурившись, моргнул еще раз. Потом — еще и еще. Но окружающая меня действительность не поменялась.

Комната в «хрущобе» с облезлыми старыми обоями куда-то испарилась без следа. Пропал и потертый ковер на полу, который пометило не одно поколение домашних котов. Сейчас не было ни стенки, ни ковра, ни котов. Я стоял в большом шумном коридоре, почему-то уставившись в какой-то стенд.

Этот старый стенд в обшарпанной раме привлекал всеобщее внимание… Возле него собралась целая толпа. Но мне до этого стенда не было абсолютно никакого дела.

— Мэл! — пробормотал я, уже увереннее. — Мэл!

Это был он — мой приятель из пятидесятых.

Высокий, худой, как жердь, постоянно поправляющий очки на переносице. Наш местный «Электроник» — любитель радиотехники. Именно Мэл разработал и сделал вместе с другим радиотехником — лопоухим и веснушчатым Дениской — жучки, с помощью которых мы… Ну да ладно, об этом потом.

У меня до сих пор скребли кошки на душе, когда я вспоминал день нашей последней встречи с Мэлом. Тогда мы с нашим третьим приятелем — Толиком — сообщили ему о гибели Зины — девушки, землячки Мэла. Познакомился Мэл с ней в поезде, когда ехал домой, в отпуск. Там у них и завязались отношения.

Симпатия оказалась взаимной. Влюбился приятель не на шутку. Даже расстояние его не смущало. Вернувшись из отпуска, Мэл поставил на тумбочку фотографию своей дамы сердца и часами мог ее гипнотизировать. Деловитый и серьезный радиотехник уже настроил кучу планов: как подзаработает деньжат, вернется в Свердловск и поступит в тот же радиотехнический институт, где училась его ненаглядная Зиночка…

Однако их роману не суждено было развиться дальше. Зина, заядлая туристка, пошла в поход с печально известной группой Игоря Дятлова и пропала без вести — вместе с другими туристами. Ребята должны были дать телеграмму в спортклуб, когда дойдут до одного населенного пункта. Но телеграммы в клубе так никто и не дождался.

Поначалу никто не волновался. Задержки группы в таких походах — дело обычное. Ребята закаленные, не первый год в походы ходят. А руководитель группы — и вовсе на Южном полюсе побывать успел в свои двадцать три года. Но время шло, а ребята все не возвращались. Тогда начали поиски. Даже вертолет, кажется, отправляли…

Мой приятель Мэл был ошарашен новостью об исчезновении своей любимой. Точно умалишенный, он каждый день бегал на почту — звонил в спортклуб, который организовывал поход, и пытался узнать хоть какие-то новости. Позже Зину нашли — вместе с несколькими другими ребятами. Они замерзли. Или нет…

Мутная там была какая-то история. Вернувшись домой, я вспомнил о ней и начал искать информацию. Найти историю группы Дятлова было вообще не трудно — забивай фразу в поисковик и смотри. Помню, я обалдел, тогда узнав, что Зина Колмогорова выглядела точь-в-точь, как девушка, чья фотография стояла на тумбочке у Мэла… Значит, мне это все не просто приснилось.

Мэл, узнав о том, что Зину нашли замерзшей, тут же собрал сумку и рванул на вокзал… Он очень хотел с ней попрощаться. Только оставил нам с Толиком записку, в которой благодарил за помощь в поисках и обещал, что мы всенепременно еще встретимся…

Вот и встретились. Но как он тут очутился? А как тут очутился я?

Неужто я, просматривая старые фотографии в съемной «хрущобе», случайно открыл портал в прошлое? Во дела!

Я, не сдержавшись, крепко обнял приятеля. Как же я рад был видеть этого длинного доходягу!

— Ну что? Дошло наконец, что поступил? — добродушно усмехнулся Мэл, хлопая меня по спине.

— Поступил? — не понял я. — Куда поступил?

Мэл расхохотался. Он-то думал, что мой дружеский порыв связан совсем с другим поводом.

— Ой, да хорош дурачка включать, Эдик! Вон же твоя фамилия! — и он ткнул указательным пальцем куда-то в середину списка. — Аверин Эдуард Вячеславович. А моя — чуть ниже — Бобриков.

— Так, парень, посторонись-ка… — беспардонно подвинул меня в сторону кто-то большой. — Ты не стеклянный. Через тебя не видно. Так, Абросимов, Аверин, Антонов, Аксаков… А Гузло где? Тьфу ты! Второй раз не везет…

Я и впрямь кому-то постоянно мешал. Сзади то и дело подходили озадаченные парни и девчонки. Сцена повторялась. Каждый из них озадаченно водил пальцем по списку, шепча про себя. А потом отходил в сторону.

Ясно. Значит, сейчас на дворе — лето. То ли июль, то ли август. Я стою в коридоре какого-то учебного заведения. Уже вывесили результаты. И я, и Мэл куда-то поступили. А другие мальчишки и девчонки, с дрожащим сердцем и другими дрожащими частями тела, судорожно ищут в списках свои фамилии… Вот Гузло не повезло…

Те, кто поступил, радостно вскрикивали, обнимали друзей и подружек и отходили от стенда спокойно, уверенной поступью, с улыбкой на лице. Бессонные ночи, месяцы зубрежки билетов и волнение «поступлю — не поступлю?» осталось позади.

Их жизнь теперь была расписана на годы вперед: лекции, конспекты, сессии, практика, общежитие, если ты иногородний, «стипуха»… А еще, конечно же, веселые и беззаботные студенческие вечеринки, студотряды, песни под гитару у костра, любовь-морковь и все такое… И приятные, хорошие воспоминания, которые будут долго согревать сердце…

А вот на других — тех, кому не повезло — было жалко смотреть. Девчонки, те, кто посдержаннее, просто роняли пару скупых слезинок и, махнув рукой, отходили в сторону. Особо упертые зло стискивали челюсти. Наверное, молчаливо давали себе обещание проломить систему и во что бы то ни стало поступить в следующем году. Ну а самые впечатлительные просто рыдали на глазах у всех.

— Ну чего, ну чего ты, Люсь! — утешала товарка белокурую девчушку, которая, не найдя своей фамилии в списках, просто села на пол у стены и стала всхлипывать.

— Не поступи-ила!

— И что? Не последний день живем! Поработаешь, позанимаешься и на следующий год обязательно поступишь!

— Тебе хорошо говорить, Маша! — всхлипывала Люся. — Ты вон с первого раза взяла и поступила. А я… а я второй раз уже баллов не добираю!

— Так, а ну не плакать! — взяла деловитая товарка ситуацию в свои руки. — Еще десять раз поступишь! У тебя вся жизнь впереди! Давай, давай, поднимайся. Пойдем на улицу! Солнышко светит, птички поют! Я там неподалеку автомат с минералкой видела. Возьмем сразу два стакана. С сиропом, да? От сладенького сразу веселее станет. А я с тобой заниматься буду, конспекты давать. Так и подготовишься!

И, поддерживая плачущую подружку под локоток, Маша увела ее на улицу.

Мальчишкам тоже не всегда везло. Многие, не найдя в списках свою фамилию, хмурились, негромко бормотали ругательства и молча уходили — кто до следующего года, а кто и насовсем. Вон Гузло от злости даже карандаш сломал, который в руках держал.

Ах да, им же армия светит…

Мне-то повезло: тяготы военной службы меня не коснулись. Мне, мажору Антону, батя в свое время живенько организовал военный билет. Заплатил кому нужно — и все, военкомат от меня отвязался.

Я просто приехал в указанное время по нужному адресу и забрал у какого-то хмурого вояки книжечку, в которой значилось: «Не годен». Даже не помню, что за заболевание мне в итоге нарисовали — то ли плоскостопие какой-то самой страшной степени, то ли еще чего…

Стало быть, второй раз в первый класс? То есть на первый курс?

И снова без экзаменов.

Просто когда я поступал в институт впервые, все уладил отец. Я сразу пошел на платное. Принес результаты ЕГЭ, аттестат и первого сентября уже куковал за партой, слушая нудное бухтение преподов. А сейчас, получается, я снова в СССР, снова студент-первокурсник. А экзамены за меня сдал незнакомый мне Эдик, в тело которого я снова попал…

Что ж, не зря я всегда считал себя баловнем судьбы. Мне определенно везет. Даже не пришлось к экзаменам готовиться. Раз — и в дамки. То есть — в студенты… Посмотреть бы хоть, куда я поступил…

А, ну точно! Радиотехнический институт… Вон в списке чуть выше — и название ВУЗа, факультет, и группа… Стало быть, учиться будем вместе с Мэлом? Аверин и Бобриков в одной группе числятся.

— Пойдем присядем где-нибудь! — сказал приятель. — Давай на улицу двинем. Душно тут, будто в плацкарте… Хотя нет, даже в поезде было посвежее, когда я сюда ехал.

Присесть мне и правда не помешало бы. И даже не потому, что «затолкают». Мне просто все еще не верилось, что все, что со мной происходит — на самом деле.

Мы вышли на улицу. Почти сразу же в глаза ударило яркое солнце. Я зажмурился с непривычки. Еще бы — в «моей» Москве — там, где 2025-й год- сейчас хмурый и промозглый ноябрь. А тут солнце шпарит — будь здоров. Очки не помешали бы.

А пить-то как хочется! Вон и автоматы с газировкой. Тысячу лет их не видел! Может, взять по стаканчику себе и Мэлу. Вон не поступившая Люся от огорчения уже третий стакан хлещет.

— Ну что? — бодро воскликнул Мэл. — Дело сделано! Наступил потехе час. Как там говорил Толик? По пивку и в школу не пойдем?

— Кстати! — хлопнул я себя по лбу. — А где Толик-то?

— Где, где… — удивленно уставился на меня Мэл. — В пивной нас ждет. Забыл, что ли? Мы ж договаривались: если поступим, напьемся от радости, если нет — с горя.

— Да? — опять глупо переспросил я.

— Эдик, ты кажется, перезанимался, — сочувственно поглядел на меня Мэл. — Тебе точно надо отдохнуть. Поехали!

Всего через пять минут мы с приятелем тряслись в трамвае — точь-в-точь таком, в котором мы каждое утро ездили на завод «Фрезер». На нем же мы, уставшие после смены, возвращались в общагу.

Хотя нет. Мы не сразу ехали в общагу. Домой после смены обычно торопились парни постарше — те, которые уже успели обзавестись семьей и детьми. А у нас, молодых и красивых, планов было — громадье, а забот — никаких. Чаще всего мы или шли в кино или пропускали по кружечке, или ехали на стадион — смотреть футбол, или просто гуляли, радуясь жизни и молодости. Послевоенная Москва активно отстраивалась и развивалась. Посмотреть хотелось все!

— Вон он! — подтолкнул меня Мэл. — Машет нам!

Едва мы, спрыгнув с трамвая, подошли к пивной, как нас тут же окликнул крепкий, коренастый парень. На его безымянном пальце красовалось обручальное кольцо.

— Здорово, парни! — радушно раскинул он руки. — Целый месяц не виделись! Мэл! Ну ты такой же доходяга! В чем только душа держится.

— Ничего не доходяга! — степенно отозвался Мэл, приветствуя приятеля. — Я борьбой стал заниматься.

— Ты бы лучше бегать научился! — рассмеялся Толик, вечно веселый и неунывающий рубаха-парень. Таким я его и помнил. — С твоими длинными ногами это — проще простого. Представляешь, нападут на тебя на улице грабители, а ты им ка-ак… убежишь!

— Ничего смешного! — нахмурился Мэл. — Я тебе говорил уже, Толик. Борьба — это не только про «дать в репу». Это целая философия…

— Ладно, ладно, умник, утомил! — перебил его Толик и повернулся ко мне. — Эдик! Ты прямо медведик! Здоровый ты какой стал! За лето сантиметров на пять вымахал, не меньше!

Весело болтая, мы вошли в пивную.

Я вспомнил — это ж то самое место, где мы с Толиком частенько зависали после смены. Потом, правда, эти посиделки стали реже — на футболе мы познакомились с девчонками. У каждого из нас началась личная жизнь.

Толику понравилась беззаботная хохотушка Юля, ну а я запал на ее подружку — молчаливую Настю… Молчунья не сразу мне сказала, что ее брат, оказывается, играет в сборной СССР по футболу.

Эх, сколько всего потом завертелось!

Ладно, обо всем — по порядку.

— Каково окольцованным-то быть? — спросил я, глядя на правую руку приятеля. Насколько я понял, он только что вернулся из отпуска. Заодно и свадьбу отгулял.

Мы с Толиком и Мэлом заняли столик в углу пивной. Простой, обычной, советской пивной пятидесятых.

Я уж и забыл, какие они были. Никаких тебе баров с кожаными креслами и официантов. И меню не приносят. Все меню — на плакате над стойкой, нарисованном вручную. Говоришь, что нужно, берешь — и сам себе на стол тащишь. Пиво в пыльных кружках и вобла на газетке. Дешево и сердито. Вобла — прямо каменная. Вон мужики кругом о стол вовсю ею молотят — чтобы хоть как-то размягчить. Всюду шум, гам… Один на жену жалуется, другой — на работу, третий — на начальника-самодура, четвертый — опять на жену. И так по кругу…

— Нормалек! — довольно сказал Толик, тоже поглядывая на руку. — И так уж я в холостяках засиделся. Живем, не булькаем! А че? Комнату в общаге выделили! А вам с Мэлом уже дали общагу-то, студенты?

— Дадут, куда денутся! — ответил за меня Мэл и достал из кармана какую-то бумажку. — В конце августа дадут. Я зашел в деканат, адрес взял. А пока в нашей заводской поживем. Сейчас махнем по кружечке — и в общагу.

Я с удовольствием смотрел на приятелей. Соскучился по ним за столько-то времени! Толик — все такой же, разбитной и веселый добряк. Ничуть не изменился. А с Мэлом прямо метаморфозы случились. Был молчун молчуном, а сейчас, смотрю, болтает без умолку.

— Носить кольцо, правда, непривычно, — продолжал Толик. — Того и гляди — потеряю.

Он раздраженно потер палец.

— Девчачье это дело — колечки да побрякушки. Мне и штампа в паспорте достаточно. Я бы снял насовсем, но Юлька обидится.

Юля, девушка Мэла, училась в медицинском институте, вместе с Настей. Моей Настей.

Стоп! Моей Настей?

Глава 3

Настя…

А я и забыл про нее…

Нет, не так. Конечно же, я не забыл. Да и забудешь разве? Мы ж с ней не пару дней погуляли, а больше. С Настей у нас была любоффь-любоффь. Да и прошли мы с ней через многое.

Настины родители были против меня. Помню, как маменька ее, тоже Анастасия, поначалу смотрела на меня, как солдат на вошь. Не пришелся я ко двору, видите ли. Оно и понятно. Я ж голытьба колхозная — понаехал в Москву из села Среднее Девятово.

Не я, конечно, а Эдик, в чье тело я попал.

Работаю на заводе, у станка, живу в общаге, носки тазу стираю, в очереди в общий душ стою. Отдельная квартира мне пока и не светит. В лучшем случае — комната в коммуналке, и то через несколько лет. То ли дело москвичи!

Примерно так мне и сказала Настина мама, когда я непрошеным гостем однажды заявился к ней на порог.

Родители Фалины вообще детей своих — Настю и ее старшего брата Юрика — держали в ежовых руковицах. Мотивировали это, конечно, тем, что они «знают, как лучше». Долго на улице не гуляй, с «этими» не дружи, к «тем» не ходи, они тебя плохому научат. Живи, в общем, под маминой юбкой до старости. Попробовал портвейна хлебнуть — да ты же алкоголик! Затянулся сигареткой — ты что, разве не слышал про лошадь и каплю никотина? И пофиг, что тебе уже восемнадцать. Мама — умная. Мама знает, как лучше. И папа тоже.

Вечная проблема отцов и детей.

В таких условиях и жили Настя и ее брат, Юрик, который с раннего детства болел футболом. Юрик, правда, опрометью сбежал из родительского дома, как только ему представилась такая возможность. Он теперь играл в сборной. Получали футболисты в СССР, конечно, не столько, сколько сейчас. О многомиллионных трансферах тогда и не слыхивали. И отдыхали они чаще всего на даче, а не на Мальдивах.

Но все ж футболист — это не техничка в детском садике. С жильем Юрик вопрос решил. Связи позволяли. Так что жил он теперь отдельно со своей эпатажной девушкой — стилягой Мариной — и радовался долгожданной свободе. Марина, хоть и выглядела так, будто сбежала с какого-то фестиваля неформалов, была, тем не менее, веселой, отличной и компанейской девчонкой. С ней всегда было легко и ненапряжно. Моя Настя и Юлька, девушка Толика, с ней со временем сдружились.

— Представляешь! — воодушевленно рассказывала Толику Юля. — Я думала, она — фифа какая-то и вообще странная, а она взяла и жвачку мне подарила. Настоящую, американскую… Я таких в жизни не видывала!

А потом судьба-хозяйка и вовсе завернула лихой форсаж. Настя моя, которую достал тотальный родительский контрль, топнула каблучком, собрала сумку — и была такова. Пулей дунула из родительских лап в другую — беззаботную, веселую и ничем не обремененную студенческую жизнь. Девушка, привыкшая с детства к комфортной жизни в отдельной квартире, теперь делила комнату в общаге с Толиковой Юлей. За футбольный «мерч», как сейчас принято говорить, начальство общежития милостиво выделило ей койко-место.

— Каково тебе там, Настеночка? — интересовался я. — Не стремно после отдельной квартиры-то? Юлька рассказывала: девчонки некоторые по часу утром моются. В душ не пробиться. Наши-то пацаны за пять минут намываются. А некоторые — и вовсе раз в неделю туда ходят. Мы одного чуть не силком затащили — вонять начал.

— Нормально! — весело тряхнула прелестной головкой моя принцесса. — Зато никто не указывает, сколько раз дышать можно, и в какую сторону чай в кружке правильно мешать. Знаешь, Эдик, я тут прямо полной грудью вздохнула! И неудобства не смущают. Чай, не барыня, справлюсь! Нет таких крепостей, чтобы большевики не брали.

А потом с Настей приключилась… не то чтобы беда — скорее, так, мелкая неприятность. Она заболела ветрянкой. Не так, как болеют трехлетки. Карапузы, разукрашенные зеленкой, чаще всего и не подозревают о том, что они больны. Бегают себе по дому пятнистыми леопардами — и хоть бы хны! Родителям только следить надо, чтобы не расчесывались.

Настя болела по-взрослому: с температурой, отвратительным самочувствием… Словом, со всем, что обычно приключается с теми, кому не повезло заболеть ветрянкой в детсадовском возрасте. Я, бывший мажор, вертелся вокруг нее, как заботливая нянечка. Даже не знаю, что на меня нашло. Почти каждый день после смены на «Фрезере» я стремглав несся на трамвайную остановку и мчался к любимой в общагу, наплевав на меры предосторожности.

Было это, по правде говоря, небезопасно. Я мог и сам заболеть, и заразить приятелей и ребят на заводе. Я ж не знал, болел ли в детстве ветрянкой настоящий ученик слесаря Эдик. А ехать в Среднее Девятово под Казань, чтобы спрашивать об этом родных — стремно как-то.

Мне повезло. Ни я, ни Толик с Мэлом, да и никто в общаге не заболел. Видать, настоящий Эдик все-таки походил когда-то в детстве пятнистым и теперь приобрел пожизненный иммунитет.

В то время и состоялась моя вторая встреча с Настиной мамой. Надменная и властная Анастасия Дмитриевна, разумеется, прознала, что дочь заболела, и заявилась на порог. Я наткнулся на нее, когда возвращался с общажной кухни, держа в руках кастрюлю с куриным бульоном. Настя, пока болела, из еды практически ничего, кроме бульона не признавала.

Несколько мгновений Настина мама смотрела на меня, поджав губы… А потом… а потом глаза ее потеплели. Выяснилось, что никакая она не белая кость. Тоже приехала когда-то в Москву из провинции, из села с угарным названием — Нижние Мамыри. Смешнее не придумаешь. Тоже жила в общаге и пробивалась, как могла.

Увидев, как я отношусь к ее дочке, Настина мама сменила гнев на милость. А еще, видимо, вспомнила свой бэкграунд, перестала изображать фифу и решила, что не такой уж я и плохой вариант для ее ненаглядной дочери, которую она берегла, как зеницу ока. Так я и стал желанным гостем в доме Фалиных.

В общем, все завертелось.

А вот куда эти выверты судьбы в итоге привели, я пока не понял. Время-то прошло. Может, что и поменялось.

Меня, судя по всему, не было в Москве пятидесятых больше полугода. Приличный такой срок, не неделя и даже не месяц. Кто его знает, что за это время приключилось?

Остались мы с Настей вместе или нет? Может, ей настоящий Эдик не угодил в итоге чем-нибудь? Или сам он оказался ветреным повесой, каким и мажор Антон был когда-то? Может, вообще подцепил себе какую-нибудь штамповщицу на заводе и с ней теперь гуляет… А кто его знает, может, я вообще женат и даже не подозреваю об этом?

Я на всякий случай опасливо бросил взгляд на свою правую руку. О женитьбе я, по правде говоря, и не думал… Хоть я и был в глазах других работящим и «правильным» парнем Эдиком, но мажора Антона так просто не вытравишь…

Да не, кольца на пальце вроде нет. Обычные натруженные руки — такие и были у меня, когда я работал на «Фрезере» и жил с парнями в общаге. Заусенцы кое-где. Да и ноготь на мизинце чуток обломан. Не неряха, но и не мажор. Самый что ни на есть простой работяга.

Отбой воздушной тревоге. Я пока холостой. Да и женатик Толик с Мэлом вроде ничего про мою свадьбу не говорили…

Парни, соскучившиеся друг по другу, болтали о том о сем. А я решил избрать проверенную во время моего прошлого путешествия практику: «Меньше говори, больше слушай, за умного сойдешь!» навострил локаторы и быстро-быстро, точно губка, впитывал в себя новую информацию. Чем быстрее освоюсь, тем легче потом будет.

Я повел плечами, ощущая себя немного странно. Плечи ничего не оттягивает. За последние несколько месяцев я уж привык, что сзади постоянно болтается короб с чьей-то пиццей или суши, которые надо доставить скорейшим образом. То одного толкну ненароком этим коробом, то другого. Я постоянно куда-то бежал, бежал, бежал… А сейчас бежать никуда не надо.

Я с наслаждением отхлебнул из щербатой кружки «того самого», «настоящего» пивка, не без труда оторвал кусочек воблы и начал фиксировать в голове все, что услышал от друзей.

С Толиком понятно. У него изначально все было на мази. С миловидной хохотушкой Юлей они сразу стали не разлей вода и начали встречаться. Все по ссср-овской классике. Прокатились раз пять на карусели, поели мороженого — и в ЗАГС. Уже через три месяца Толик сделал Юлечке предложение, и они отнесли заявление.

Свадьбу назначили на лето. Гулянку запланировали на Волге, в Горьком — оттуда родом была невеста Толика — студентка медицинского института Юля.

Поначалу новоиспеченный жених Толик лупил себя в грудь, крича извечное маскулинное: «Я мужик, я должен!». Однако Юлина мама внезапно выступила и сказала, что ни в московской общаге, ни в селе, откуда родом Толик, свадьбу она не хочет…

— Нетушки! — заявила она, уперев руки в бока, когда будущий зять приехал знакомиться. — Я свою дочку хочу достойно во взрослую жизнь проводить! У нас куча родственников: Глаша, Маша, Рита, Зина, Валя… Они в эту вашу Москву не наездятся. И на хутор не поедут…

— Мама! — попыталась было возразить Юля. — Я половину из этих гостей вообще не знаю! Это что за перепись населения Советского Союза? Кто эти Глаша, Маша, Валя?

— Как не знаешь? — удивлялась мама. — Тетя Валя тебя из роддома встречала. А тетя Глаша, когда тебе два года было, тебе такого чудесного волчка подарила! На антресолях до сих пор лежит. Не вздумай выбрасывать! Твои дети играть будут!

— А! — скептически поджимала губы невеста, поняв, что перечить не получится. — Тогда ладно. Конечно, мама, помню! Особенно роддом…

Зять тоже решил не перечить и согласился. Глаша, Маша, Рита, Зина, Валя и еще куча незнакомых ему теть и пятиюродных дядь Юли были включены в список гостей.

— Ну чего ты скуксился, зайка? Главное, что жить отдельно будем! — шепнула расстроенному жениху на ухо Юля, когда они остались одни. — Потерпим немножечко, а потом в Москву вернемся и снова заживем, как белые человеки! Я маму знаю, она своих кошек даже на пару дней оставить не захочет. Так что визитами докучать не будет! Ну, выше нос!

— Ладно, — пробурчал Толик и повернулся к стенке. — Давай спать, пожалуй. Только если храпеть буду, не бей меня подушкой. Можно же по-человечески сказать…

В общем, свадьбу Толик с Юлей сыграли в Горьком, на родине невесты. А вот побывать там ни мне, ни Мэлу, ни настоящему Эдику. к сожалению, не довелось. И вовсе не потому, что «не пригласили». Не пригласить лучших друзей на свадьбу Толик, разумеется, не мог.

Просто вышло так по-уродски, что расписывался жених аккурат в дату нашего с Мэлом первого вступительного экзамена. Вот и получилось так, что свидетелем в Горький Толик потащил с собой не Эдика, не Мэла, а соседа по общаге Сашку.

Настоящий Эдик Аверин поначалу вообще никуда поступать не собирался. Это Мэл, одержимый любовью к радиотехнике, шел к своей мечте и усердно готовился к поступлению в институт. Поначалу он, ошарашенный известием о гибели своей девушки, хотел было бросить все и вернуться домой. Но потом решил остаться в Москве.

— Ты же вроде в Свердловске хотел поступать? — спросил его тогда Толик. — Говорил, что дома лучше. И мама у тебя под присмотром будет. Болеет же…

— Да не домой я хотел… — подумав, признался Мэл. — Я к Зине хотел поближе быть. А теперь-что? Зину не вернешь. Мама теперь под присмотром — с другом детства любовь закрутилась у нее. Замуж недавно вышла. Хороший мужик, бывший военный… Так что есть теперь кому о ней заботиться. Да и правы вы были, парни — в Москве перспектив куда больше.

— Слушай, Мэл, — задумчиво спросил Эдик. — А правду говорят, что они… эти «дятловцы»… ну… замерзли?

Мэл нахмурился, словно размышляя, стоит нам рассказывать или нет. Потом, пожевав губами, сказал:

— Честно? Я считаю, что нет. Не могли они просто «замерзнуть». Там ребята закаленные — много чего прошли, много где побывали. Мутная там история. Там некоторые в одном исподнем из палаток выбежали. Странно все это очень… Я считаю, что их убили. И Юрик так считает. Только ему молчать велели.

— Юрик? Какой такой Юрик?

— Юрик Юдин, турист. Он поначалу с Игорем, Зиной и другими ребятами в походе был. Хороший парень. Я его встретил, когда прощаться с Зиной ездил. Познакомились, разговорились…

— Погоди! — вмешался в разговор Толик. — Как турист? Он с ними был? С той самой группой, которую Игорь Дятлов вел? А как же он выжил-то? Ты же сам говорил, что они все погибли… И нашли не всех сразу… Чего-то я нифига не понимаю.

— У Юрика нога в походе заболела, — пояснил деловито Мэл. — Так болела, что он идти не мог. За него ребята рюкзак несли. Простудился он давно когда-то, когда еще ребенком был. С тех пор у него какой-то ревмо… ревмокардит.

— Зачем же он в походы ходил? С этим карди… ревмокардитом? Вот названьице-то для болезни придумали. Без пол-литра не выговоришь.

— Не знаю, — пожал худыми плечами Мэл. — Юрик говорит, что это ему раньше не мешало. Напротив, после походов бодрячком себя чувствовал. Закалялся и все такое. А тут — раз — и прихватило. Даже ходил с трудом. Какое уж тут продолжение похода? В общем, отправили его домой. В рубашке пацан, считай, родился… Выжил один из всех.

Словом, Мэл решил остаться в Москве и подал документы в радиотехнический институт. А потом как-то вышло так, что Эдик, совершенно не собиравшийся получать вышку, вдруг тоже оказался в числе поступавших.

Вышло, разумеется, не само собой.

— Слушай, Эд! — сказал моему клону — настоящему Эдику — однажды Толик. В тот вечер приятели беззаботно пинали мяч во дворе общаги. — Хоп, лови! Эх, хреновый из тебя футболист. Ты б хоть Юрика Фалина попросил тебя натаскать, что ли… Ты ж ему почти родственник.

— У Юрика сейчас и без меня забот хватает, — возразил Эдик, пропустивший пенальти. — К игре готовится. Они с базы своей не вылезают. Да и не вратарь он, а полузащитник.

— А я знаешь о чем подумал? — чеканя мяч, вдруг сказал Толик. — А ты вместе с «Электроником» нашим не хочешь попробовать поступить?

— С кем?

— Да с Мэлом, тормоз… А что? Специальность неплохая. Инженеры-радиотехники всегда нужны. Без куска хлеба не останешься. Да и негоже как-то Мэла нашего одного бросать. Помнишь, как он из-за Зины своей тогда чуть с катушек не съехал? С тобой на пару его еле вытащили. А так ты с ним вместе будешь. Вдвоем же веселее!

— А сам-то чего? — парировал я, с завистью глядя, как мастерски Толик делает «чеканку». И где он так научился?

— А я чего? -ничуть не смутился Толик. — У меня дорожка уже проторена. Какой из меня студент? Я без пяти минут — семейный человек. Мне работать надо, семью содержать. Юлечка моя еще не скоро на работу выйдет. Ей в своем меде учебы за глаза хватает. Из-за учебников своих света белого не видит. Глаза — краснющие от недосыпа… Но идет к своей мечте: врачом хочет стать и детишек лечить.

Толик взял мяч под мышку, поглядел на часы и кивнул мне.

— Потопали! Ужин стынет. Мэл, наверное, уже макароны с сосисками поджарил.

Так Эдик с Мэлом и очутились в одном потоке поступающих. А Настя…

— Кстати! — будто услышав мои мысли, окликнул меня Толик. Он все так же крутил кольцо на пальце, которое явно доставляло ему неудобства. — Ты звонил своей ненаглядной-то?

— Я? — опешил я. — Насте?

— Насте, — подтвердил Толик. — Или ты еще кого-то на стороне завел?

Значит, с Настей мы до сих пор вместе. Что ж, это радует.

Елки-палки, а я ведь ничего и не помню… Номер-то Настин я напрочь забыл. Голова два уха…

Саму Настю я, конечно же, помнил. Милая, улыбчивая, тихая — не то что Толикова Юля. Та — беззаботная хохотушка.

Да и как забыть нашу милую болтовню с Настенькой, походы в кино на советские фильмы, поездки на танцверанду в Сокольники, те самые, настоящие, взрослые поцелуи… И то, что случилось между нами у нее дома, когда родители Фалины уехали на дачу на все воскресенье…

Я, конечно, не был невинным. Да и о какой невинности может говорить двадцатилетний развязный мажор, к которому в «Москва-Сити» девочки табунами ходили? Мои подушки в спальне постоянно пахли женскими духами.

Но это было другое… совершенно другое. Как будто я заново учился любить.

Если совсем уж говорить «по честноку», я никому и никогда не рассказывал о своем путешествии в СССР. Более того — я через какое-то время даже начал думать, что мне все это приснилось.

Накануне мы с приятелями хорошо погудели в каком-то клубе. А утром… утром мне позвонил крайне недовольный моим поведением отец. А потом в голове все как-то смешалось: поездка в офис с водителем Лешей, батин ор на меня в кабинете, его сообщение о том, что Илюха сидит в СИЗО, решение отобрать у меня все, что можно…

Вот и решил я, что моя поездка в пятидесятые была ни чем иным, как сном. Наверное, я, вернувшись домой, просто отрубился после всех переживаний. Да и похмелье мучало…

А теперь, оказывается, Настя мне не приснилась… И я снова в пятидесятых.

Крутой вираж мне опять подкинула мне жизнь, нечего сказать… Не соскучишься!

И куда я буду звонить? Память отшибло начисто.

— Здорово, братяги! — вдруг окликнул нас чей-то голос. — Следующий круг — мой!

Мы обернулись.

Глава 4

— Дениска! — обрадовался я.

— А то! — довольно сказал давний знакомый. — Дениска, кто же еще? Вы куда ускакали-то, парни? Я вас по всему институту искал. А вас и след простыл. Поспрашивал ребят — а они вообще не в курсах, кто такие Аверин и Бобриков. Не успели еще, видать, познакомиться. Ну ничего, на парах познакомимся…

— Елки-палки! — расстроился Мэл. — А мы про тебя и забыли совсем. Ну ты, я вижу, не растерялся — знал, где нас искать.

— Так ты… — медленно соображал я. — Ты тоже поступил, Деня? В радиотехнический?

— Ну не в плодово-ягодный же! — довольно усмехнулся Дениска и уверенно раздвинул нас локтями. — Так, старшаки, подвиньтесь. Мне же тоже надо где-то встать…

— Ты смотри, какой уверенный-то стал! — легонько смазал по затылку приятеля Толик, той самой рукой с обручальным кольцом, которое уже через пару недель после свадьбы ему надоело. — А был тихоня тихоней! И подрос тоже! Вы с Эдиком дрожжи, что ли, едите?

— Э, полегче! — притворно обиделся Дениска. — Не трожь! Мне голова еще для учебы пригодится! Я теперь не какой-то там слесарь…

— Э! — теперь Толик, в свою очередь, сделал вид, что обиделся. — Что значит «какой-то там слесарь»? А ну, студент, не обижать рабочий класс! Рабочий класс, понимаешь ли, экономику страны вперед двигает! Не то что вы… только пыль глотаете в своих аудиториях! Да бубнеж старых профессоров слушаете…

Так, с шутками да прибаутками, мы взяли еще по кружке пива, по вобле и продолжили нашу нескучную беседу. Платили мы по очереди. Один круг — Толик, второй — Мэл, третий — я и так далее…

Новости сыпались на меня одна за другой. Я едва успевал вспомнить то, что было раньше, и запомнить новое.

Дениска был совсем еще молоденьким, щуплым пацаном. Сразу после окончания десяти классов он пошел работать на завод «Фрезер». Там мы с ним, собственно, и познакомились. Поступать парнишка пока никуда не стал — надо было маме помогать. Она одна тянула семью — отец куда-то слился, едва узнав о беременности Денискиной мамы. А теперь, видать, решился все-таки получить «вышку».

Работал Дениска, несмотря на то, что был совсем юным, весьма споро. Молодой ум все схватывал на лету. Наш заводской мастер Михалыч не забывал нахваливать Деню. Да и другие работники завода его любили. Улыбчивый, отзывчивый, обладающий легким характером Дениска пришелся всем по нраву. А еще парнишка, как и Мэл, всерьез увлекался радиотехникой.

Жизнь пацана, однако, не была совсем уж безоблачной. Москва — город жестокий. В нем не только много возможностей, но и много опасностей. Не миновали эти опасности и наш завод «Фрезер», где, к слову, когда-то начинал свою трудовую деятельность футболист Эдуард Стрельцов.

Началась череда ограблений. Происходили они, как правило, в день зарплаты. Сначала обчистили сотрудницу завода. И не только обчистили, а ножичком пырнуть успели. Не решись она драться с грабителем — может быть, лишилась бы только кошелька. Но пожилая женщина хорошо помнила, как когда-то давно, еще во время войны, у нее отобрали на улице продуктовые карточки.

Бедная дама целый месяц питалась практически одними картофельными очистками. Тогда она и дала себе слово — ни в жизнь больше не позволит себя обидеть. Когда незнакомый парень начал тянуть у нее из рук сумку, она начала орать и драться. Вот и получила ножичек под ребро… Провалялась тетя Люся в больнице довольно долго. Там ее заштопали, понаблюдали немножко и отпустили с миром.

Не повезло и нескольким другим работницам. На них тоже напал таинственный налетчик. А после под руку грабителя попался и сам Дениска. Он, дурень, раззвонил всем на заводе, что идет покупать фотоаппарат. Помимо радиотехники, пацан увлекался еще фотоделом. Наводчик слил эту информацию грабителю, и вот — получите, распишитесь! Долбанули юного фотолюбителя по голове и вытрясли карманы, пока он валялся в отключке. Здравствуй, сотрясение мозга!

Несмотря на травму, чувствовал себя Денька нормально. Только очень тяготился тем, что маменька трясется над ним и даже гулять не пускает. Ну да мы с пацанами его одного не бросили — частенько забегали навестить.

Еще до того, как началась вся эта заварушка с ограблениями, я вдруг обнаружил в себе странную способность — предчувствовать неприятности. Она-то мне и помогла в итоге вычислить «крысу». Не обошлось тут, правда, и без помощи Дени с Мэлом — они, юные «самоделкины», скоренько сваяли несколько подслушивающих устройств, то бишь «жучков».

Помню, я поругал тогда Деньку, который во всю глотку трезвонил на заводе о предстоящем походе в магазин с котлетой бабок за пазухой. Ну нафига трещать всем вокруг, куда ты попрешься сегодня вечером с деньгами?

А в итоге выяснилось, что и я по уму недалеко от него ушел. Изобразил из себя героя и решил побыть «живцом». Специально растрезвонил всем, куда сегодня иду, что деньги при мне, и все такое.

Спасло меня пальто. Да-да, то самое, советское, простое пальто. В таких пальто ходила вся Москва. Точнее, простое, да не простое. Друзья Эдика — Валя по прозвищу «Кузьма» и Юрик Фалин — подменили его на другое, с защитными вкладками… Это-то пальто в итоге и спасло мне жизнь. Бандит Женя Рыжий, который по наущению нашей заводской «крысы» — девчонки Вики — шел за мной от самого завода до магазина фототоваров, пырнул меня ножом.

Плотные защитные вкладки спасли мне жизнь — я отделался только синяками да парой легких порезов…

— Слушайте, парни! Может, хватит возлияний на сегодня? — предложил Мэл. Он был самым разумным и степенным из нас. — Вон малой уже лыка не вяжет, хоть и пришел последним… Хоть все здесь присутствующие, кроме Толика, теперь студенты, а о работе пока забывать нельзя. Аккурат до тридцать первого августа мы с Дениской и Эдиком еще — заводчане. Работать надо.

— Ничего я не малой! — возмутился Деня. — Я выко ляжу… то есть лыко вяжу!

— Не, правда, домой пора! — согласился с Мэлом Толик, поглядывая на часы. — Вы меня извините, братцы, но я теперь не себе принадлежу. Как раньше, выпить уже не получится. Ежели приду домой сегодня на бровях, меня моя Юлечка по головке не погладит… Она и так мне мальчишник постоянно припоминает.

— Хорошо, когда жена — медик! — внезапно воскликнул Деня. — Всегда знаешь, где спирт достать…

— А ты, Дениска, не так-то прост! — с удивлением посмотрел на него Мэл. — Взрослеешь не по дням, а по часам. Ладно, парни, погудели — и будет! Не знаю, как вы, а я сейчас приду домой — и в люльку. За последние две недели я в выжатый лимон превратился. По домам!

— Ладно, по домам! — согласился Дениска. — Я с вами. Только пораньше выйду на пару остановок.

Дениска жил с матерью — там они получили квартиру в одной из московских новостроек. На дворе был самый конец пятидесятых. Москва расстраивалась, ширилась. Бывшие жители коммуналок с радостью оставляли обжитые комнаты, пусть и близко к центру. Ведь сбывалась их самая заветная мечта — своя, отдельная квартира!

Вместе с парнями я довольно скоренько доехал до общаги, которая столько раз мне потом снилась… Снилось, как мы с Толиком наскоро жарим поутру яичницу, отстояв очередь у плиты, и поругиваемся на других ребят, которые возились слишком долго. Плит на этаже — всего четыре. А ребят живет — под сотню. Снились и наши гулянки с песнями под гитару… И еще кое-что, о чем я старался никому не рассказывать…

«Зайцем» ехать на советском общественном транспорте не пришлось. Мне повезло: в кармане я нашарил немного мелочи и даже несколько смятых купюр. Я, конечно, уже напрочь забыл, что почем было в пятидесятых. Но, немного пошевелив шарнирами, я подсчитал, что на пару недель мне этой суммы должно хватить. Фиг его знает, когда я обратно вернусь.

Буду решать проблемы по мере их поступления. Так я решил в прошлый раз. Так будет и в этот. Сейчас кое-какая «капуста» имеется. За август, кажется, еще зарплата набежит — я же еще пока числюсь на заводе. Если я правильно понял из обрывков фраз Мэла, мы с ним взяли на заводе небольшой отпуск — как раз до завтрашнего дня, чтобы решить все вопросы с поступлением.

Мэл — молодчина, сам подготовился и сдал экзамены в институт. А я, мажор Антон, которому всегда везет — и в СССР, и в двадцать первом веке, опять выехал на чужом горбу. Это Эдик проводил ночи за зубрежкой билетов и, скрестив пальчики, тянул их на экзаменах. А поступил — я, пусть и под его фамилией.

Надеюсь, настоящий Эдик, где бы он там ни был, не обидится на то, что я возьму себе его августовскую зарплату. Ну а что? Жить-то мне как-то надо… Кто его знает, когда судьба меня забросит обратно в 2025-й? Моя старая одежда, в которой я на всякий случай хранил пять тысяч рублей, осталась в том, другом мире, в параллельной реальности.

А если бы и не осталась? Куда я бы сейчас дел красную купюру с изображением славного города Хабаровска? В качестве закладки для книг разве что сгодится…

Дениска, попрощавшись со всеми нами, выпрыгнул из трамвая и, чуть пошатываясь, побрел домой. Я с тревогой посмотрел ему вслед. Ох ждет парня вечером нагоняй от мамки за такое возвращение!

— Все старше казаться хочет! — сказал снисходительно Толик, глядя на него из окна трамвая. Он все так же раздраженно крутил надоевшее уже обручальное кольцо на пальце. — Взрослым мечтает поскорее стать. Вот и перебрал чуток.

В заводской общаге все было по-прежнему. Та же вахтерша на входе. Тот же вечно орущий приемник, стоящий рядом с ней. Она была глуховата, поэтому включала его всегда на полную. Сидит, как обычно, вяжет шарфик. Сколько раз я ее ни видел, пробегая мимо вахты, она постоянно что-то вязала… Может, отправляет эти шарфики каким-нибудь замерзающим детям дружественной страны?

— Давайте, мужики! — Толик пожал нам всем руки.

— Куда ты? — опешил я.

— В «семейник», — удивленно ответил Толик, глядя на меня. — Я ж женат, забыл, что ли? Я ж в пивнушке распинался, рассказывал, как нам с Юлькой комнату дали. Да, Эдик, похоже, не только Дениска сегодня перебрал.

«Семейниками» у нас в общаге называли блок, где жили женатые пары. Условия в «семейнике» быть чуть покомфортнее. Но, конечно, не пятизвездочный отель. Душевых побольше и плит на кухню не четыре, а шесть. Видел я как-то, когда забегал в гости к кому-то из ребят. Вот, собственно, и весь «комфорт».

Вообще, как я успел понять за время своего первого путешествия, женатым в СССР быть было выгоднее, чем холостым. На работе больше доверия. Комнату можно получить безвозмездно, то есть даром. Только не на всех их хватало. Семей было гораздо больше, чем свободных комнат. Вот и жили семейные пары в общагах, надеясь, что настанет тот час, когда вызовут за вручением заветного ордера. Тогда можно будет собирать манатки и валить из общаги в лучшую жизнь, не оглядываясь.

— Тяжко, наверное, Толику будет снова к жизни в общаге привыкать! — сказал я, глядя вслед приятелю.

— С чего это? — удивился Мэл. Мы шли по коридору в нашу старую комнату. Там я вместе с Мэлом и Толиком прожил несколько самых классных в моей жизни месяцев.

— Ну… в Горьком он вроде в отдельной квартире жил… С Юлей и тещей… — нахмурив лоб, начал припоминать я все, что мне рассказывал приятель. — А тут — общага…

— Да ты что? — удивился Мэл. — Ну и пусть общага. Зато тещи и помине никакой нет. Толик же рассказывал… Ах, да! Ты, кажется, с Дениской тогда о чем-то трепался. Так вот, Толик рассказывал, что теща у него — прямо чистый анекдот.

— Как это?

— Да так это, Эдик! Ну будто теща из анекдота. Анекдот есть такой. Не слышал? Мужик жалуется другу: «Я женился, а на левом боку спать неудобно — храплю жене прямо в ухо. Ей не нравится». Друг говорит: «Так ты на правый бок ложись». — «Да? И прямо теще в ухо храпеть?».

Я рассмеялся.

— Не, не слышал такого анекдота. Что, так все плохо? Тесно у них, что ли?

— Да причем тут тесно? Места у них достаточно. Она просто постоянно возле них трется. С расспросами лезет. Как живете, куда ходили, что смотрели, о чем говорили. Толика пыталась научить правильно обувь чистить. Проверяет, мыл ли он руки перед едой. Даже ногти ему постричь пыталась. Еле отмахался.

— А он? — полюбопытствовал я.

Бедняга Толик! Да уж, свой медовый месяц новоиспеченный муж, кажется, запомнит надолго.

— Терпит пока, — пожал плечами Мэл. — Но, чую, конец терпения нашего Толика уже на подходе. В двери стучит. Так что ты, Эдик, не переживай. После такого медового месяца с тещей в Горьком жизнь в общаге нашему молодожену покажется курортом.

Я отворил дверь и вошел в свою старую комнату в общежитии. Ту комнату, откуда когда-то я вышел с тяжелым сердцем и грузом на душе… Мне нужно было сообщить своему приятелю Мэлу плохую новость…

Мэл держался молодцом. Не заплакал. Настоящий мужик. Просто мигом собрал вещи и рванул на вокзал. А позже я, вернувшись в комнату, нашел только записку. Записку, в которой он обещал, что мы еще обязательно встретимся.

Вот и встретились. Я глядел на пустые кровати, все еще не веря, что все это происходит наяву.

— Чего встал, как не родной? — подтолкнул меня в спину Мэл. — Заходи, чувствуй себя, как дома, но не забывай, что сегодня — твое дежурство. И прошу тебя, Эдик — не надо грязь заталкивать шваброй под кровать.

— Угу! — рассеянно отозвался я.

Вон она, моя старенькая панцирная кровать. Помню, я здорово треснулся об пол, когда свалился с нее — мне тогда причудилось видение, оказавшееся правдой. А вот и кровать Толика. Над ней приколочена книжная полка.

Полка была пустая — кучу своих книжек по фантастике приятель, конечно же, забрал, когда переезжал в другую комнату — вить семейной гнездышко со своей женой Юлей…

На моей кровати то там, то сям были разбросаны учебники, конспекты, ручки, карандаши… Наверное, Эдик здорово нервничал, когда готовился к экзаменам. А рядышком, на тумбочке валялись шпоры — длинные листочки бумаги, исписанные мелким, почти что бисерным почерком.

У аккуратиста Мэла было все по-другому. Тетради сложены аккуратной стопочкой на тумбочке.

— Молодчага, Эдик! — добродушно рассмеялся Мэл, глядя на хаос на моей кровати и шпаргалки на тумбочке. — Ты столько раз свои шпоры переписывал, все старался «покомпактнее» сделать, что в итоге все и запомнил… Молодца! Мне бы такую память!

— Зато ты в радиотехнике сечешь… — отозвался я. — Вот и меня натаскал…

Мне вдруг стало очень хорошо и тепло на душе. Так тепло, как никогда не было, когда я жил в родительской квартире в «Москва-Сити». Здесь, среди обшарпанной казенной мебели, я чувствовал себя, как дома.

Здесь никто ничего от меня не ждал. Я имел право не соответствовать никаким стандартам. Меня не судили по размеру кошелька, по тому, кем я работаю, по должности моих родителей… Я просто мог быть самим собой.

А еще… а еще рядом были друзья.

Внезапно дверь отворилась.

— Мужики! — торжественно внес в в комнату банку пенного Сашка — наш сосед по этажу. — Мужики! С поступлением! Это только начало…

Сашку я хорошо помнил. Мы с ним не то что бы были друзьями. Скорее, просто приятелями. Однако именно сообразительный и отзывчивый Сашка сыграл немаловажную роль в поимке грабителя Жени Рыжего. Именно он тогда, взяв подружку Толиковой Юли — Катюшку, отправился «на хату» к девушке Рыжего — Вике.

Грабил Женя не только заводчан — от него уже успели пострадать многие жители района. Вика помогала любовнику сбывать награбленное — время от времени устраивала распродажу вещей и цацек у себя дома. Женя не всегда прятал лицо — иногда он просто втирался в доверие, знакомясь на улице с одинокими девчонками. А потом попросту вырывал у них сумочки и давал деру. Катюшка была одной из таких девушек.

Сашка вместе с Катюшкой и переодетым сотрудником милиции заявились на одну из таких «распродаж». Там и обнаружилась сумочка Катюшки, которую Женя Рыжий вырвал у нее из рук. А в потайном кармашке обнаружился зелененький Катин паспорт. Так и прижали к ногтю Вику. А та, посидев немножко в отделении на допросах, слила своего любовника.

Эта совсем не романтическая история способствовала, тем не менее, развитию отношений — с того дня наш приятель Сашка и подружка Юли Катюшка начали встречаться.

— Ну ладно, — «разрешил» Мэл. — Еще по паре кружек. Только потом — спать!

— Ладно, ладно. Командир нашелся, — бодро продолжал Сашка.

Он разливал пиво, аккуратно наклонив над столом трехлитровую банку.

— А в конце августа мы еще «отвальный» организуем… Аккурат накануне вашего с Мэлом переезда!

— Какого переезда? — не понял я.

— Вам же от института общагу дают, чудик! — добродушно пояснил Сашка, открывая банку. — Так что из одной общаги — в другую…

Разошлись мы уже ближе к полуночи, когда раздался условный стук в дверь. Один раз, потом — через паузу — два раза, потом — еще три, тоже через паузу. Так ребята предупреждали друг друга о том, что по этажам бродит вахтерша с проверкой.

— Атас! — воскликнул Сашка, мигом спрятал под стол пустую банку из-под пива и был таков.

Глава 5

— Голова болит-то как! — простонал кто-то хрипло.

— Сам виноват! — голосом строгой учительницы ответил кто-то другой. — Это ж надо было вчера так нализаться!

— Ничего я не нализался! — попытался оправдаться первый.

— Нализался, нализался! — наседал второй. — Я тебе что говорила? Твой законный день — суббота. Хочешь пропустить кружечку-другую после работы? Не вопрос! Но не на неделе…

— Да хорош гнать! — возмутился первый голос, правда, не особо смело. — Мы без году неделя с тобой женаты, а ты мне уже печень через темечко готова выклевать!

— Будешь так пиво хлестать — скоро клевать нечего будет! — назидательно проговорил строгий голос.

Я перевернулся на бок.

Что такое? Опять я, что ли, в транспорте уснул? И теперь сквозь дрему слушаю чужую ругань?

Приключилось со мной такое за последнее время, и не раз. Бывшему мажору Антону из «Москва-Сити», конечно, тяжко было таскать по двенадцать часов кряду короб с пиццей, суши и прочим хавчиком за спиной. Жутко он неудобный, зараза… В метро и автобусе — того и гляди, толкнешь кого-нибудь. А пешком по Москве ходить — совсем не вариант. Тут и у чемпиона по бегу ноги быстренько отвалятся, с такими-то расстояниями.

Но, видимо, не зря бывший мажор Антон на заводе в СССР пятидесятых поработал — привык потихоньку к физическому труду. И в реальном мире к работе курьера я приноровился со временем. Работать я стал споро, заказы выполнял быстро — словом, появилась сноровка. Даже выручку неплохую начал делать, и начальство стало хвалить. Даже на съем жилья хватило, правда, в складчину.

А вот поначалу я даже в метро засыпал. Один раз такого храпа дал, возвращаясь домой после смены в двенадцатом часу ночи, что от меня все пассажиры отсели, не вынеся какофонии. А пару раз я не просыпался даже на конечной станции, и усталым сотрудницам в форме приходилось будить меня, тряся за плечо.

Вот и сейчас я, наверное, еду откуда-нибудь из Алтуфьево в Выхино, слушая сквозь сон чужую ругань.

А сон мне снился прекрасный. Будто бы я вернулся в то чудное и странное время, в котором мне волею судьбы довелось побывать. Я до сих пор так и не понял, почему вдруг стал «попаданцем». Я жил в СССР пятидесятых, и меня почему-то звали Эдиком. Я был тезкой знаменитого футболиста Эдуарда Стрельцова, который отбывал заключение. А еще я работал учеником слесаря на заводе — на том самом заводе «Фрезер», где когда-то трудился Эдик Стрельцов. Наш мастер, которого все для краткости звали просто Михалычем, помнил его еще совсем юным парнем.

У меня были друзья — Мэл и Толик, соседи по общежитию. Ух, сколько всего мы с ними вместе пережили! Даже однажды оказались в одной очень серьезной заварушке…

Закончилось все хорошо. Но у меня, здорового и отнюдь не слабого парня, признаться, до сих пор душа в пятки уходила, когда я волей-неволей вспоминал глаза Жени Рыжего — бандита, на которого милиция вышла не без моего участия.

Рыжего я увидел в отделении, когда явился туда по вызову на следующий день после поимки преступника. Велено — пришел. Когда я зашел в кабинет, бандит сидел за столом, напротив какого-то важного дядьки в форме — дознавателя, следователя или кого-то там из «важных». Одет он был в какую-то широкую рубаху, поверх которой была накинута рваная кофта. Видимо, дрых у себя в кровати на съемной хате. Там его и взяли. Привезли, в чем был. Пахло от Рыжего перегаром и сигаретами. Зубы у него были, несмотря на совсем юный возраст, уже гнилые и желтые. Курил, наверное, как не в себя.

Все время, что я разговаривал с товарищем в форме, Рыжий злобно зыркал на меня исподлобья. А потом, когда я уже уходил, злобно выругался и, кажется, пообещал встретиться. Бр-р, не хотел бы я этого юнца еще разок встретить где-нибудь в переулочке! Как ни вспомню его, старые зажившие раны от ножа в спине будто ныть начинают…

— Вставай давай! — потряс меня кто-то. — Мэл тебе очередь в душ занял. Елки-палки, как душно-то у вас!

Так и есть. Я заснул в общественном транспорте. То ли по дороге на смену утром, то ли по дороге со смены домой. Уже много месяцев подряд так и проходит моя жизнь. С работы — домой, из дома — на работу. С редкими выходными.

Но я не жалуюсь. Потому что знаю, для чего я это делаю. Я хочу встать на ноги и ни от кого не зависеть. Подзаработаю деньжат, подкоплю чуток. Поступлю на бюджет в какой-нибудь колледж или институт — не такой крутой, конечно, в который меня когда-то благополучно пристроил папенька. Оплату учебы в МГИМО я точно не потяну. А на бюджет с моими знаниями мне перевестись пока точно не светит. Ну ничего, на институте международных отношений свет клином не сошелся. Есть много и других приличных учебных заведений.

— Фу! — кто-то, бесцеремонно прошагав мимо моей кровати, подошел к окну и распахнул его. — И впрямь душно. Хоть проветрю чуток.

Я открыл глаза. Скорее всего, мы на конечную станцию приехали. Мне сейчас надо чесать отдавать заказ в какую-нибудь Некрасовку. А служащая метрополитена чуток проветрит вагон, в котором ехали толпы людей.

— Эдик! — потряс меня кто-то за плечо. Совсем как тогда, когда я впервые в жизни проснулся в заводской общаге. — Эдик! Вставай давай! Не заставляй тебя водой брызгать!

Я с усилием разлепил мутные глаза.

Не было ни вагона метро, ни служащей, ни громоздкого короба с заказами, который я обычно ставил рядом, если было пустое место. Не было на мне и форменной куртки. На мне, походу, вообще ничего не было, кроме майки и трусов.

— Очухался! — довольно произнес голос. Я узнал его и улыбнулся.

Значит, не показалось.

— Он еще и лыбится! — возмутился стоящий передо мной Толик. — Вставай давай, просыпайся, рабочий народ!

Он уже был одет и аккуратно причесан. Сразу видно, что женатик — выбрит, пахнет одеколоном, правда, вонючим «Тройным». Его запах я еще со времени своего прошлого путешествия помню. Рубашка отглажена, о стрелки на брюках порезаться можно. Видать, его Юля за ним хорошо следит.

— Это ты тут ходил, по комнате? — спросил я, спуская ноги с кровати и ища шлепанцы.

— Я, — подтвердил Толик.

Что ж, придется вставать, наскоро умываться, приводить себя в порядок и ехать на завод, к станку. Работа есть работа — хоть в СССР, хоть в 2025-м году. Надеюсь, хоть позавтракать успею. Благо теперь меня макаронами с яйцом на завтрак не удивишь. Деликатесы бывший мажор давно уж не ел.

Обычно мы с Лехой завтракали примерно так же, как и я когда-то в заводской общаге: что осталось со вчера, то и разогрел. Простой бутерброд с сыром не годится — надо что-то посытнее. Лехе — чтобы были силы на парах скрипеть мозгами и делать лабораторки, а мне — чтобы шуровать по адресам с сумкой за спиной.

— Вы с Юлей, что ли, заходили? — зевая и потягиваясь, поинтересовался я.

— Ага, с Юлей, с кем же еще, — кисло сказал Толик. — Велела идти и разбудить тебя. И окно открыла.

Юлечку свою он, конечно, любил — иначе не сделал бы предложение всего через три месяца после знакомства. Только было видно, что манера молодой жены постоянно «воспитывать» мужа Толика уже начала доставать. Юлечка, скорее всего, неосознанно берет пример с мамы. Если та, судя по рассказам Толика, пыталась научить его, двадцатилетнего обалдуя, как правильно стричь ногти, то нет ничего удивительного в том, что Юля общается с мужем, как к нерадивым пионером, который ленится мыть шею и гладить красный галстук.

«Надо бы при случае намекнуть ей, чтобы вожжи-то ослабила», — подумал я, вешая полотенце через плечо и топая в душ. По дороге я встречал то одно, то другое знакомое лицо. Тоже сони, вроде меня. Ребята на ходу вытирали голову и бежали одеваться на выход.

— Зубную пасту с уха вытри! — крикнул я соседу Сашке, с которым мы вчера отмечали наше с Мэлом поступление в институт, и обратился к пацанам, стоящим в очереди.

Времени оставалось совсем немного, поэтому кое-кто начал сдаваться. То один, то другой безнадежно махали руками и шли к себе в комнаты, бормоча: «Просто оботрусь мокрым полотенцем!».

— Что за пробка-то такая? — удивленно спросил я у Леньки, Сашкиного соседа по комнате. — Сколько жил… живу тут, ни разу не помню, чтобы такая очередь была… почти до середины коридора.

Тот удивленно посмотрел на меня.

— Ты с дуба, что ли, рухнул, Эдик? Или еще не проснулся? В «семейнике» душ же сломан. Слив забился. Уже два дня как. Вот и стоим тут, стены подпираем, пока чья-то жена там намывается.

— А чего не починят-то?

— Опять двадцать пять! Говорили уже! Сантехник наш, дядя Витя, зарплату в среду получил.

— Так со среды уже два дня прошло! — не понял я прикола.

— Так он два дня уже и отмечает! — пояснил Ленька и по-взрослому вздохнул. — Жаль жену его, тетю Олю… С «синяком» жить — та еще каторга. Она обычно его в день зарплаты у кассы встречала. Трешку оставляла на пиво ему, а остальное — в «общак». А то все пропьет. У меня мамка так же делала, когда батя зарплату получал. Правда, у него заначка всегда была…

Из душа, не спеша и напевая, вышла девушка неземной красоты — в одном лишь легком халатике. Она на ходу вытирала огромную гриву роскошных волос. А потом, мигом соорудив из полотенца тюрбан, красотка походкой модели удалилась к себе в комнату. Парни, скучавшие в очереди, мигом вытянулись в струнку и проводили ее жадным взглядом.

— Смотри какая! — шепнул один.

— Даже смотреть забудь! — одернул его второй. — Это Наташа, Арсена жена, боксер который. Этот ревнивец тебе бланш под глазом живо нарисует…

— Да я чего, я ничего! — боязливо забубнил первый и снова терпеливо уставился в стену.

Красотка тем временем скрылась у себя в комнате. Пошла, наверное, готовить завтрак своему Арсену.

— Иди давай! — подтолкнул меня в спину Ленька. — Мэл тебе очередь придержал. А я за тобой. Если, конечно, эта красотка и тут своими волосами слив не забила…

На заводе все было так же, как и всегда. Будто я и не уходил оттуда холодным зимним вечером с «котлетой» советских рублей в кармане.

В тот роковой день я терпеливо дождался своей очереди в кассу за зарплатой, получил стопку смятых купюр, наспех надел пальто, сунул деньги в карман и начал свою игру «Поймай на живца»… Сейчас я, конечно, понимаю, что идея была дурацкая — спровоцировать нападение. Жив я остался только благодаря тому, что наш мастер Михалыч по наущению футболистов — друзей Эдика Стрельцова — подменил мое обычное пальто на пальто с защитными вкладками…

Ну да ладно! Все хорошо, что хорошо кончается! А вот и Михалыч! Как говорится, на ловца и зверь бежит…

— Здорово, Эдик! Здорово, Мэл! — пожал он нам руки, озабоченно хмурясь.

— А Вы чего хмурый такой? — спросил у Михалыча Мэл. — Мы вот с Эдиком второй день счастливые ходим.

— Да вы-то молодцы, ребята… — жуя губами, сказал мастер. Его нахмуренное лицо прорезали складки морщин. — Да вишь какое дело: замену вам теперь искать надо. Я ж все понимаю: вы молодые, вам учиться надо, дорогу себе в жизнь прокладывать… А у станка-то кто работать будет? Вон Эдик Стрельцов — золотые руки были. А вишь — в футбол пошел…

— У Эдика не только руки, но и ноги золотые! — с чувством сказал я.

— Это да, — согласился Михалыч. — Эх, жаль! Не повезло пацану. Ходит сейчас в робе арестанта да баланду хлеба…

Тут пожилой мастер, видимо, понял, что сказал лишнее. Он резко осекся, замолчал и, напустив на себя важный вид, гаркнул:

— Работаем, работаем, товарищи! К станкам! Звонок уже пять минут как прозвенел. На обеде потрещите!

Эдику я был не просто благодарен. Я был ему обязан жизнью. Если бы не он…

— Привет, Антон! — вдруг окликнул меня кто-то.

Я машинально повернулся.

Она. Тося. Вон машет, улыбается.

С Тосей у меня были связаны… Да ничего, в общем-то, и не было у меня с ней связано. Я на нее когда-то запал. Нет, не влюбился, а именно запал. Я позже это понял. Не было у меня к ней никаких чувств. Просто она была невероятно красива.

А я, с детства привыкший получать все, что хочу, по первому щелчку, захотел получить и ее, первую красавицу завода. Получить, как я в детстве получал любую игрушку, просто упав на пол в детском магазине и закатив истерику. Получал карманные деньги в любом размере. Вот и ее я хотел «получить».

А получить не вышло. Жизнь меня ударила, словно обухом по голове. Ударила тяжелой, неприятной правдой. Я — такой же, как и все. Да, симпатичный, рослый, даже красивый. И уж точно обаятельный. Но таких «обаятельных», как я, оказывается, пруд пруди — добрая половина завода.

Вот и не получилось у меня ничего с Тосей. Пару раз я к ней попробовал было подкатить. Но получил отказ — вежливы, но жесткий и неприятный. А еще ее братец Андрей, который таскался всюду за сестрой, точно нанятый телохранитель, подкараулил меня и сказал пару ласковых. Мол, оставь ее, Казанова, в покое, и все такое.

А потом…

А потом как-то все забылось. В один прекрасный день мы с приятелем пошли на футбол. Толик там познакомился с Юлей, а я — с Настей. И все закрутилось. А со временем я с удивлением осознал, что мне совершенно не хочется думать о Тосе. Я смотрел на нее, просто как на красивую картинку в музее — не более.

— Привет! — вежливо кивнул я, даже не став махать в ответ, и равнодушно отвернулся.

Краешком глаза я, правда, заметил, что Тося разочарованно нахмурилась. Станок по соседству от нее пустовал. Раньше за ним работала Вика — Тосина напарница. Однако Вика, связавшись с Женей Рыжим, выбрала себе совсем другую «работу». И поделом…

— Здорово, Эдик! — подошел ко мне парень, похожий на Тосю, и протянул руку.

С Тосей-то все ясно. Ей просто неприятно, что я так быстро смирился с отказом. И не просто смирился, а еще и девушку себе завел. А этот-то чего решил поздороваться?

— Привет, Андрей! — вежливо ответил я брату Тоси и, не желая дальше терять время, начал работу на станке.

Руки, как ни странно, все вспомнили быстро. И немудрено: я все же не пару дней побыл «попаданцем», а несколько месяцев. Потупил я чуток, вспоминая, что и как, а потом работа пошла, и даже довольно споро. Вот у меня уже и несколько специальностей. Если что, я и по возвращении не пропаду — могу на завод в современной Москве устроиться…

Работая, я краешком глаза нет-нет, да и поглядывал на Тосю. Она и впрямь была хороша. На работе девчонкам часто выдавали комбинезоны не по размеру, и грубо сшитая униформа не добавляла красоты. Однако Тося, кажется, была из тех, кто в любой одежде будет хорош. Эта красотка, пожалуй, даже, укладывая шпалы, будет выглядеть женственно.

Ну да ладно. Не для меня ее роза цвела. Прошла любовь, завяли помидоры.

Едва дождавшись обеда, я быстро на пару с Мэлом и Дениской закинул в себя нехитрый обед, предназначенный для рабочего класса, и опрометью метнулся по лестнице вниз — к телефону. Может, успею застать?

Еще утром я, наспех пошарив у себя в казенной тумбочке, стоящей рядом с кроватью, нашел там записную книжку. Нужный мне номер — Настин номер — любовно был обведен в красную рамочку. А рядышком было нарисовано сердце, пронзенное стрелой. Типичный заскок влюбленного по уши человека.

Чуть не приплясывая от нетерпения на месте, я ждал, пока закончатся длинные гудки, и кто-нибудь возьмет трубку. Как давно я не слышал Настин голос — сочный, глубокий и такой родной!

Ну скорее же! Скорее!

— Алло! — протянул в трубке солидный, чуть надменный женский голос.

Я узнал его. Это была не моя Настя, а ее мама.

— Анастасия Андреевна, здравствуйте! — волнуясь, сказал я. — Это Эдик.

И тут случилось невероятное.

— Тебе чего? — рявкнула Анастасия Андреевна. — Я же тебя, злыдня, в прошлый раз мокрой тряпкой отходила. Мало было? Еще хочешь?

Я опешил.

А где же прежнее радушное: «Эдик! Как я рада тебя слышать! Как там моя егоза? Забегайте в гости в воскресенье!»?

Незадолго до моего возвращения из СССР я в доме старших Фалиных стал желанным гостем. Настина мама, увидев, как я отношусь к ее дочери, сменила гнев на милость, и перестала смотреть на меня, как солдат на вошь. Она теперь отнюдь не против была, чтобы мы с Настей встречались. Даже в гости меня зазывала. И муж ее, Михаил Кондратьевич, очень любезно со мной общался. Даже помог выяснить кое-что о пропавшей девушке Мэла.

А теперь-то что случилось?

Может, я забыл чего?

Глава 6

С чего вдруг такой резкий поворот?

Все же было нормально…

Я помнил как сейчас: промозглая погода, ветер… Мы с Толиком и Мэлом после смены на заводе опрометью бежим на трамвайную остановку. Пытаемся втиснуться в переполненный вагон. Надо бы купить билет. Да куда там? Мы с ребятами плотно прижаты друг другу, точно шпроты в банке. Рядом — другие такие же взмыленные работяги.

— Все, пока, парни! — машу я пацанам, выходя на своей остановке.

Мэл и Толик едут дальше. Им в — общагу. Ну а мне — на метро и дальше, в общежитие медицинского института, к своей девушке Насте.

Настя болеет ветрянкой. Болеет тяжело, как и многие во взрослом возрасте. Ей не повезло. Заразилась бы в садике года в три-четыре — переболела бы легко и сейчас уже ничего не помнила. А сейчас у нее температура, слабость и есть практически не хочется.

Я, бывший мажор, который и дома-то девчонок никогда не провожал, исправно мотался к Насте в общагу каждый день — развлекал разговорами и помогал, чем мог. Настя временно находилась одна в комнате. Ее подружку, Юлю, девушку Толика, отселили временно в другую комнату — чтобы не заразилась.

Вот Настина мама, Анастасия Андреевна, появляется на пороге — высокомерная, надменная, ухоженная женщина в шубе, которая стоит, наверное, годовую зарплату рабочего. Или десять. Я не разбирался. А тут я — с кастрюлей дымящегося бульона в руках, возвращаюсь с кухни.

Анастасия Андреевна смотрит на меня свысока и недоверчиво. Кто я для нее? Голытьба из провинции.

А потом вдруг лицо ее смягчается. И она становится обычной женщиной — доброй, заботливой, волнующейся за дочь. Женщиной, которая двадцать лет назад была простой девчонкой из села Нижние Мамыри, приехавшей покорять столицу. После короткого разговора с Настиной мамой все недоразумения мигом были улажены, и с тех пор я встречался с Настей совершенно открыто.

Правда, через какое-то время «родокам» все же удалось уломать Настю вернуться из общаги мединститута домой. Мэл вчера обмолвился об этом, когда мы с ним и Сашкой отмечали наше поступление. Ну а я, естественно, притворился, что и так давно об этом знаю. Если мой хмельной мозг ничего не перепутал, то мы с Настей продолжили встречаться, когда она, забрав вещички, снова появилась на пороге отчего дома. И все было хорошо.

А сейчас что случилось? С чего вдруг меня, то есть Эдика, отходили мокрой тряпкой?

— Не звони сюда больше, паршивец! — забыв про политес, прошипела несостоявшаяся теща и швырнула трубку на рычаг.

Я, ничего не понимая, так и стоял, держа в руках телефонную трубку, из которой доносились короткие гудки.

Нет, я этого просто так не оставлю!

Я уже хотел было набрать номер еще раз, но обернувшись, увидел целую очередь из троих ребят. Они красноречиво показывали мне на часы: «Закругляйся, мол, не один ты тут!».

Я молча передал трубку первому в очереди парню и побрел в цех. Обед заканчивался.

А вечером… вечером я решил во что бы то ни стало разгадать эту загадку.

— Парни, а пойдемте в кино? — предложил Мэл, когда смена на заводе окончилась. Мне с непривычки она после такого перерыва показалась очень и очень длинной. — На «Балладу о солдате»? Хорошее кино, говорят. Сашка с Катюшкой ходили… В общагу чего-то не хочется ехать, а погода для прогулок — так себе. Вон уже накрапывает. Что-то прохладно для августа…

— Сходите, сходите, — посоветовал нам окольцованный Толик. — Фильм отличный! Не пожалеете?

— А ты-то чего не идешь, Толик? — полюбопытствовал я. — Денег, что ли, нет? Так я тебе одолжу. Потом отдашь при случае.

— Да найдется копеечка. Не бедствую. Причем здесь это? — грустно сказал Толик. Он уже не походил на счастливого молодожена. — Юлька моя меня на какую-то бадягу тащит. «Неподдающиеся». Девчачья какая-то комедия… Актриса там есть, которая очень уж ей нравится. Надежда вроде зовут. А фамилию подзабыл…

— Ха! Все, брат, привыкай! — хлопнул его по плечу Дениска, который вышагивал с нами. — Теперь ты — уже не вольная птица, а окольцованная. А окольцованные птицы летают не там, где хотят, а там, где им разрешают…

— Иди ты, — невежливо отозвался окольцованный Толик. — Будут всякие желторотые меня жизни учить…

— Ну ладно, не злись, — примирительно сказал добродушный Дениска. — Это я ж так, к слову. Быть семейным — это здорово! Наверное… Ладно, парни, я домой, дворами… Пока!

— Ну что? — вопросительно посмотрел на меня Мэл. — Дениска домой, Толик — в кино на «Неподдающихся» с молодой женой. А мы с тобой — на «Балладу»? В «Ударник»? Мы парни холостые, свободные, никто нам не указ…

— Слушай, старик! — озадаченно сказал я. — Давай-ка мы с тобой на эту «Балладу» в другой раз сходим, лады? Не обижайся. Мне сегодня дельце одно надо провернуть. Крайне важное…

— Лады! — пожал худыми плечами Мэл. — Как знаешь. Надо — значит надо. Захочешь — потом сам расскажешь.

Адрес Фалиных я в точности не помнил. То ли сорок шестой дом, то ли сорок восьмой. А может, вообще пятьдесят девятый. Даже название улицы я малость подзабыл — столько событий случилось за короткое время. А потом все мигом испарилось, будто призрачный сон, и я, как ни в чем не бывало, очутился в «Москва-Сити».

Зато оказалось, что я, к счастью, не забыл нужную мне станцию метро. А улицу и дом, где когда-то жила Юля, я нашел по памяти — кривая вывела. В метро я глазел на все вокруг, будто на диковинку. Точно попал в музей истории транспорта СССР. Вроде все то же самое, а в то же время — и другое. Как я соскучился по этим вагончикам!

Московское метро потихонечку развивалось. Не такими сумасшедшими темпами, конечно, как сейчас, но все же. Вот и станцию «Ленинские горы» недавно открыли. Но, конечно, с теперешним метрополитеном, в котором больше двухсот пятидесяти станций, метро пятидесятых не сравнить…

В дверь я звонить благоразумно не стал. Учитывая, как со мной сегодня разговаривали по телефону, заявляться на порог не следовало. Даже дверь, скорее всего, не откроют. А если и откроют, то только чтобы отходить сковородкой. По неизвестной мне пока причине Настина мама, сменившая когда-то гнев на милость, сделала обратный разворот.

Я отошел чуть поодаль и пригляделся к окнам. Уже начало темнеть, и в квадратиках окон то и дело начал вспыхивать свет. Я вспомнил нужные мне окна — третье, четвертое, пятое и шестое слева, на втором этаже. Ни в одном из окон свет не горел. Вряд ли хозяева спать легли в такое время. Скорее всего, где-то ходят.

Михаил Кондратьевич, папа Насти, скорее всего, задерживается на работе. Я так и не понял, кем он работал, но знал, что работа у него — очень важная и ответственная. Да и связи кое-какие полезные имелись — он мог узнать все, что угодно, и получить все желаемое. Настя, наверное, еще в институте — изучает лечение какого-нибудь панариция. А мама — попросту где-то гуляет.

Под домом я торчал долго — часа два, не меньше. Сгущались тучи, и постоянно накрапывало. Чего доброго, скоро ливень начнется! Да и ветер вон какой! Я даже воротник куртки поднял и руки в карманы спрятал.

Старушка, сидевшая на лавке, уже начала искоса на меня поглядывать.

— За дерево сходи! — сказала она мне вдруг.

— Чего? — не понял я.

— За дерево сходи, говорю! — строгим тоном велела она мне. — Не вздумай в подъезд соваться. И так все углы загажены.

— Я не по этим делам, бабушка! — примирительно сказал я, не желая ввязываться в конфликт. — В цивилизованном обществе воспитан.

Однако старушка, не поверив мне, погрозила крючковатым пальцем.

— Знаю я вас! Все вы — цивилизованные. А чего тогда у нас в подъезде так воняет?

— Потому что кошек подъездных не моете, бабуль! — не сдержался я. — Вот и воняет!

— Ах ты охальник! — взвинтилась бабка. — Да я тебе сейчас!

Она замахнулась на меня клюкой, но я успел проворно отбежать в сторону. Бабушка поворчала еще немного и переключилась на воспитание дворового мальчишки, который «очень громко» стучал мячом. А я тем временем, махнув рукой, побежал к метро.

— Куда несешься? — осадил меня вдруг резкий голос. — Чуть с ног не сбил!

Я поднял глаза.

Передо мной почти в полном составе стояло семейство Фалиных: отец Насти, Михаил Кондратьевич, ее маменька, Анастасия Андреевна, и сама Настя. Только футболиста Юрика не хватало.

Настя была все так же мила и красива — такой я ее и помнил. Ну и с чего бы ей меняться? Полгода прошло, ну чуть больше. Не тридцать же лет.

Радостный, я уставился на нее. Все те же милые сердцу глаза, мягкие локоны… Стройная фигурка, одетая в легкий бежевый плащик. На руке — сумочка-ридикюль. Взять бы ее в охапку и затискать как следует! Но нельзя…

— Здравствуйте! — второй раз за день выдавил я из себя.

Настина мама сжала губы ниточкой и неестественно улыбнулась. Так люди с огромным ЧСВ улыбаются обычно тем, кто «ниже» их по рангу: вахтерам, официантам, водителям такси…

Ну с этой все понятно. А я, лопух, зря поверил в то, что люди меняются. Кто их поймет, этих женщин? Неясно, какая шлея ей под хвост попала, что она снова сквозь зубы со мной разговаривает. А батя-то чего?

Михаил Кондратьевич тем временем просто кивнул мне и отвернулся. Настя стояла, вперив глаза в свои лаковые туфли, на которых уже были капельки начинающегося дождя.

— Можно мне поговорить с Настей? — снова сказал я. Меня эта неопределенность начинала уже раздражать. Прокаженный я, что ли?

Настина мама презрительно дернула плечиком и наконец выдавила нечто членораздельное.

— У тебя тридцать секунд! — сказала она, глядя на дочь, словно на арестантку в тюрьме строгого режима, и отошла в сторону. Михаил Кондратьевич, по-прежнему глядя куда-то в сторону, поплелся за ней.

Я метнулся к Насте, но обнять ее не решился. Я словно чувствовал, как ее маменька буравит нас взглядом. Я просто наклонился, изо всех сил пытаясь заглянуть ей в глаза.

— Что случилось-то? — нерешительно спросил я. — У нас все в порядке.

Я и впрямь ничего не понимал. То ли лыжи не едут, то ли… Может, настоящий Эдик ее обидел, пока я там, у себя, в 2025 году короб с заказами за спиной таскал? Да нет, не похоже. Я, конечно, не был совершенно знаком с моим названным братом-близнецом, но почему-то был уверен, что он — отличный парень: добрый, надежный, свойский.

Настя наконец подняла на меня глаза.

— Мама у меня в комнате решила прибраться, — едва слышно прошептала она. — И нашла…эти…

— Чего «эти»? — вылупился я.

Сплошь загадка на загадке, и загадкой погоняет.

— Да скажи ты нормально наконец, Настя! — взмолился я. Краешком глаза я заметил, как пасущая дочку Анастасия Андреевна покосилась на нас.

— Да резинки она у меня дома нашла, — прошипела Настя, не решаясь подойти ближе. — Ну после того вечера остались, когда ты приходил… Родители тогда на даче были. Она мне такой разнос устроила… Сказала, что я… в общем, мне кажется, даже наш сантехник дядя Рома таких фраз не употребляют. У меня теперь режим — как на зоне. Утром подъем, вечером — построение… На все прогулки — только с ней.

Во дела! Час от часу не легче.

— А чего ж ты в общагу-то снова не съедешь? — изумился я. — Раз тебе дома устроили санаторий строгого режима.

— Не пустят меня больше в общагу, — опять едва слышно прошептала Настя. — Мама папу настропалила. Рассказала ему про находку интересную. А он, в свою очередь, к вахтерше наведался и предупредил ее, что ежели она мне там снова койко-место выделит, то выселят ее за сто первый километр в двадцать четыре часа с конфискацией…

— Анастасия! — резко окрикнула Настю маменька. — Нам пора. И скажи своему… этому… чтобы на километр больше к тебе не подходил.

Настя, еще раз в отчаянии посмотрев на меня, засеменила следом за родителями. А я, будто оплеванный, так и остался стоять, не замечая, что начался настоящий проливной дождь.

Мимо меня бежал народ к метро, раскрывая на ходу зонтики. Те, у кого не было зонтиков, обходились чем придется: накрывались журналами, куртками… А я… а я так и стоял.

— Чего встал-то малахольный? — потряс меня за плечо какой-то мужик. — Не пришла, что ль, твоя ненаглядная? Не придет уже. Видишь, ливень какой? Дуй к метро!

— Пришла, — вяло отозвался я. — И «подарок» принесла.

Сидя в вагоне метро, я помаленьку пришел в себя, успокоился и стал думать, что делать дальше.

Кажется, беззаботная пора закончилась. Только недавно я беззаботно попивал пивко с Дениской, Мэлом и Толиком, стоя за грязным столиком в советской пивной пятидесятых, и радовался поступлению в институт. Да даже не поступлению. Радиотехникой я никогда особо не интересовался. Просто радовался тому, как мне снова подфартило. Никакой работы, никакой необходимости оплачивать съемную хату. Живи, учись, ходи на пары, получай стипендию… В общем, из мажоров в курьеры, из курьеров — в студенты.

А сейчас я попал, как кур в ощип. И что мне делать, я совершенно не представлял.

Уж не знаю, что там было у Насти с Эдиком. Я даже думать об этом не хотел. Ясно одно — отдуваться придется мне.

«Да, Эдик…» — с грустью обратился я мысленно к своему названному близнецу. — «Как же не вовремя ты испарился…»

Есть, конечно, другой вариант — не отдуваться вовсе. А прийти рассказать все как есть, по честноку.

Мол, не видел я вашу Настю в глаза больше полугода. Даже телефон ее поначалу не вспомнил. Я вообще не понимаю, как я тут очутился — и в этот, и в прошлый раз. Ходил себе спокойно, работал курьером, заказы развозил — а потом — бац! — и снова в СССР, стою в коридоре института, у стенда со списком поступивших.

Не, такое не годится. Тут же заберут в больничку с мягкими стенами — в Кащенко. А там жизнь, пожалуй, еще больше не сахар.

Случись этот инцидент с резинками попозже, хотя бы в восьмидесятых — мне, наверное, повезло бы больше. Тогда люди вроде бы более просто смотрели на эти вещи. А в двухтысячных — так и вовсе не проблема. Но сейчас я в пятидесятых.

Еще и ста лет не прошло, как крепостное право отменили. Двадцатые годы с их «свободной любовью» давно миновали. Сейчас в государстве — другой курс. Снова семья, скрепы, хранить себя для мужа и все такое. Не живут до брака вместе. Даже в гостиницу не поселят парня с девушкой, если они друг другу не муж и жена.

Естественно, что Настина мама, найдя в тумбочке у дочери всем известное изделие Баковского Республиканского завода (по цене сорок три копейки за упаковку), подняла ор. Хотя чего поднимать-то? Настя — совершеннолетняя, с кем хочет, с тем и встречается. Я не какая-нибудь плесень — работаю, в институт вот поступил. Не я, точнее, а Эдик. Но такие уж нравы в этом обществе — сначала свадьба, а потом — все остальное.

А жениться настоящий Эдик, как и я, видать, не спешил…

Да, дела… голова кругом…

Чтобы хоть как-то отвлечься, я посмотрел на людей, сидящих напротив. Так, ничего особенного. Обычная картина. Уставшие люди возвращаются домой — кто с работы, кто с учебы. Вон какая-то дама в корзинке живого гуся держит. На рынок, наверное, специально за ним ездила. Гусь недовольно ерзает и вскрикивает.

Полный мужичок, тяжело обмахиваясь газетой, бережно, почти любовно держит второй рукой на коленях трехлитровую банку пива. Видать, приятный вечер ждет мужика после работы. Наверное, намылился в гости к приятелю. А тот уже и раков сварил…

А прямо напротив меня сидит девушка, на вид — ровесница моей Насти. Девчонка из простых, по всему видно: обычное платьице в горошек, подвязанное широким поясом, старенький портфель — наверное, еще со школы остался. Таскала в нем школьные тетради, а теперь конспекты носит.

Девушка увлеченно читала какую-то книгу. Внезапно к ней подсел, белозубо улыбаясь, какой-то парень. Я мельком глянул на него.

И тут со мной что-то случилось. Предчувствие — тяжелое, давящее, тревожное — вновь накатило. Совсем как тогда, когда я внезапно почувствовал, что Толику не надо идти в гости в общагу мединститута к своей подружке Юле. То предчувствие, которое всякий раз охватывало меня, когда мимо меня на заводе проходила Вика — информатор Жени Рыжего…

А еще оно всякий раз появлялось, когда я смотрел на фотографию девушки Мэла — Зины, которую он любовно поставил на тумбочку…

Что все это значит?

Стало быть, я не потерял свою супер-способность?

Глава 7

Я уж и забыл совсем про это чувство. Вернувшись обратно домой из СССР в свой 2025-й, я вновь стал обычным парнем Антоном. Обычным, слегка ленивым и не слегка с придурью.

Хотя… мозгов у меня все же, наверное, прибавилось. Видимо, доморощенные психологи и коучи личностного роста не зря советуют в первую очередь выйти из зоны комфорта, брызжа слюной из каждого утюга. Освежить вкусовые рецепторы, так сказать. Правда, я из зоны комфорта вышел отнюдь не по собственной воле. Меня оттуда выперли.

После возвращения домой никаких супер-способностей у меня больше не обнаруживалось. Никакие «предчувствия» меня не посещали. Я жил жизнью обычного парня. Только уже совсем не мажора.

Хотя, если честно, я был бы даже не против, если бы меня это предчувствие долбануло вовремя и намного раньше. Например, когда мне пришло спьяну в голову поплясать с другом Ильей на крыше арендованного супер-кара… Или когда меня посетила дурацкая мысль подняться на ставках, и я завел свой мошеннический телеграмм-канал.

Но нет. Ничего подобного. Я был самым обычным двадцатилетним раздолбаем. Если и говорить о супер-способностях, то теперь она у меня была одна. Я, уставший, как собака, умел засыпать в любое время, в любом месте, при любых обстоятельствах. Я совершенно не знал, что такое — ворочаться перед сном. Я отрубался, едва моя голова касалась подушки.

А теперь, значит, все вернулось? Я снова супер-герой из СССР? Снова с той самой супер-способностью? Не просто же так меня снова начало трясти.

Парень, на которого я обратил внимание, явно запал на эту девчонку и захотел познакомиться. Я в мужской красоте, конечно, не разбирался, но этот юноша, скорее всего, очень даже привлекал женский пол.

Рослый, точно не ниже меня, кудри вьются, плечи широкие — пловец, наверное, или даже боксер… И одет весьма прилично. По всему видно — москвич, и не работяга. Рубашка — белая-белая, накрахмаленная. Так отстирать свои рубашки у заводских парней, живущих в общаге, никогда не получалось. Ботинки — модные, явно не в СССР сделанные. Скорее всего, привезены откуда-то из-за границы. Брюки хорошо отглажены. У наших заводских парней от частой неумелой глажки брюки часто блестели. А этому пареньку, скорее всего, брюки мать гладила, или даже домработница — вон какие аккуратные стрелки.

Паренек явно знал, что он привлекателен, и вовсю этим пользовался. Я, бывший опытный пикапер, который не раз клеил в клубе самых «сочных» девушек, сразу раскусил его приемчики — все до единого. Рыбак рыбака видит издалека, как говорится.

Приемчики эти — стары, как мир, и работали даже лет сто тридцать назад — когда юнкера или кадеты знакомились с барышнями. Сколько бы у тебя ни было денег на карточке или в кошельке, на первых порах важно не это. Надо сходу произвести на женский пол приятное впечатление.

И мой визави, конечно же, это знал.

Сначала кудрявый паренек посмотрел на девушку, как бы искоса, невзначай. Проверял, ответит она взглядом или нет. Девчонка, не отрываясь от книжки, все же заметила его боковым зрением. И весьма заинтересовалась.

Вон уже сколько времени на один разворот книги своей смотрит, не переворачивает. Делает вид, что увлечена книжкой, а на самом деле думает-гадает на воображаемой ромашке: «Подойдет — не подойдет?»

Да уж, не в очень выгодном положении тогда девчонки были. Пацанов было гораздо больше. Вон Денискин двоюродный брат, Сема, поступил недавно в педагогический. Так он еще учебу даже не начал, а его уже окрестили прозвищем «Восьмое марта». А все — потому, что в группе, помимо него, одни девчонки. Этак парень на Восьмое марта в следующем году разорится на мимозе, если всех одногруппниц решит осчастливить цветочками.

Парень улыбнулся. Девчонка одернула платьице и несмело улыбнулась в ответ. На этом, как говорится, ее полномочия были «все. Она ждала дальнейшей инициативы. Однако красавчик из пятидесятых не спешил подходить и знакомиться. Ждал, видимо, пока "рыбка», то есть незнакомая девушка «прикормится» и еще больше заволнуется.

Я продолжал внимательно наблюдать за происходящим. Свою станцию, близ которой располагалось наше общежитие для заводских рабочих, я уже давно проехал. Но я не спешил выходить. Я решил еще «попасти» наклевывающуюся парочку. Противное, липкое предчувствие, которое появилось, едва я кинул взгляд на советского мажора, не покидало меня, а только нарастало. Я твердо чувствовал — есть в нем что-то опасное.

На недавно открывшейся станции метро «Ленинские горы» девушка закрыла книжку, страницу которой она так за все время ни разу и не перевернула. Кинув на парнишку искоса расстроенный взгляд, она снова одернула платьице и направилась к выходу. Мажор явно ей понравился. Ну еще был — вылитый Ален Делон. Или по кому тогда советские девчонки с ума сходили? По высоченному Лановому, наверно?

А советский Делон к ней так и не подошел… Вот незадача! А девчушка уже и имена детям, наверное, придумала…

Мажор довольно щелкнул пальцами — дескать, все в порядке, впечатление произвел, девка на крючке — и поднялся следом. Я так и знал. Знал, потому что сам много раз делал так раньше.

Если я в клубе или еще на какой-нибудь тусовке замечал заинтересованный взгляд какой-нибудь симпатичной цыпочки, я никогда не шел знакомиться сразу. Выжидал, пока куколка заерзает, заволнуется — и только потом, как бы невзначай проходя мимо, завязывал разговор. Опытный ловелас и литературный классик Александр Сергеевич недаром написал: «Чем меньше женщину мы любим…»

Я двинулся за «Делоном» и девушкой.

Уже почти у самого выхода мажор догнал девчонку и заговорил с ней. А та и рада была ответить взаимностью. Вон, книжку в сумку спрятала и болтает вовсю уже с ним, пока эскалатор наверх едет. И уши для мажорской «лапши» приготовила. Я знаю, о чем говорю — сам в свое время навострился такую лапшу вешать мастерски.

Я держался на приличном расстоянии — таком, чтобы и внимание новоиспеченной парочки не привлекать, и из виду ее не упускать.

В метро было полно народу — час-пик. На выходе я чуть было не потерял из виду ловеласа и девушку — тетка с гусем в корзине привязалась с расспросами, как ей пройти куда-то там. Откуда я знаю? Я сам тут впервые.

А когда я вновь повернул голову к парочке, ее и след простыл.

Порыскав глазами еще с минуту и не найдя нигде поблизости ни холеного паренька, ни его новой знакомой, я махнул рукой. Мало ли, и не было вовсе никакого предчувствия. Просто я ошарашен был после неприятной встречи с Настей и ее предками. Вот и надумал себе всякое…

Этот паренек — обычный мажор, которых в СССР было, конечно, не пруд пруди, но и немало — даже в пятидесятых. Он просто хочет склеить себе девчонку на вечер. А что здесь такого? Они оба — совершеннолетние, пусть что хотят, то и делают… Я что, борец за моральное здоровье нации? Пусть девчонка своей головой думает. Да и переделывать этого здорового лося уже поздно. Он, скорее всего, с детства привык получать все, что захочет.

«А захочет ли она»? — вдруг подумалось мне…

Я вспомнил одну историю.

Еще во время моего прошлого путешествия в СССР Толик мне рассказывал за кружечкой пивка про Юлину соседку по общежитию — «медичку» Лиду. Лидочка, как и многие другие девчонки из мединститута, была приезжей. Спокойно ей не жилось — она все время искала себе приключений на свои вторые девяносто. Хотела себе не простого парня, а самого что ни на есть «этакого».

Гуляя однажды вечером в парке Горького, Лидочка заприметила компанию странно одетых ребят. От заводских парней эти мальчики отличались кардинально: яркие пиджаки и брюки, галстуки какой-то психоделической расцветки, чудаковатые ботинки…

И говорили ребята чудно: вроде бы по-русски, а будто бы и не по-нашему. То и дело у них в речи проскальзывали какие-то «шузы», «тойчики»… А девчонок так и вовсе они называли «бэби». Кто-то из парней жаловался, что с «манюшками напряг», но «дэдди» обещал помочь на днях.

— Эй, бэби! — вдруг обратился к Лидочке один из парней, самый симпатичный, который, кажется, был лидером в их компании. — Чего одна гуляешь, красивая? Айда с нами! Да не бойся, не обидим! Румяным батонам тоже поплясать хочется, а?

Лидочка вспыхнула. Какие такие «румяные батоны»?. Она хотела было ответить резко, дерзко — так, как привыкла отшивать наглых и приставучих парней у себя в небольшом городке, откуда она приехала. Но парень резко «дал заднюю»: поднял в шутку руки и примирительно заулыбался, обнажая идеально ровные белые зубы.

— Все, все, малая, прости! Не хотел обидеть! Да я же шучу! А правда? Пойдем с нами, потанцуешь, развеешься? Устала небось в своем училище? Или ты на фабрике качество продукции поднимаешь?

— Я в медицинском институте учусь! — гордо сказала Лидочка, приосанившись. Врачом она мечтала быть с детства и была очень упорной — с первого раза поступила в «Сеченовку».

— Ого! — присвистнул паренек и поправил свой любовно уложенный «кок» на голове. — Врач — это солидно. Ну что, будем знакомиться, малая? Я — Фред.

— Я — Лида! — смущаясь, представилась девушка.

— Эй, бэби! — вмешался другой. — А вот если тут, в сердце колет, и вот сюда, — он показал гораздо ниже, — отдает, то что это у меня может быть?

— Захлопни варежку! — вдруг по-простецки сказал своему товарищу Фред, нахмурившись, и протянул Лиде руку. — Айда с нами, Лида! Не обращай на него внимания. И не бойся — безобидный он. Так, мелет, что ни попадя.

— Куда? — испугалась студентка.

— Куда хочешь! — рассмеялся Фред. — Хочешь — можем у тебя в общаге поденсить. Но я предлагаю в «Шестиграннике»… Это прямо здесь, в парке. Ты коктейль когда-нибудь пробовала?

С тех пор в жизни Лидочки произошли кардинальные перемены. Сбылась ее мечта: у нее появился ухажер. Да не абы какой, а студент МГИМО — института международных отношений. Встречаться с мгимо-шником — это ж мечта любой советской девушки. Просто принц из сказки!

Лидочка искренне была уверена, что сорвала джек-пот, и мигом отшивала заводских парней, которые пытались к ней подкатить. Поедание мороженого в парке на лавочке и робкие поцелуи на последнем ряду в «Ударнике» ее больше не интересовали.

Фред ее водил в места, куда обычным советским гражданам посетить и не светило, дарил модные кофточки, а однажды даже презентовал флакон «импортных» духов. И выглядел он очень ухоженно — всегда вкусно пах дорогим одеколоном и брился дважды в день. Курить он курил, как и многие парни, но не вонючие сигареты, как ребята с завода, а хорошие, вкусно пахнущие сигары.

Родители Фреда знали об увлечении сына и относились к нему снисходительно, рассудив: «Вырастет — сам остепенится!». У них был четкий уговор. Днем Федечка играл роль примерного студента — одевался, как все, посещал пары в МГИМО, сдавал зачеты, писал курсовые — словом, жил обычной жизнью. А вечером он превращался в стилягу Фреда…

Счастье длилось больше месяца, пока однажды Лида не обнаружила, что «приплыла».

Она поначалу и сама не поняла, что случилось. Стала вспыльчивой, раздражительной, начала плохо спать, огрызалась даже в ответ на безобидные шутки. А пару раз она даже опрометью выскочила из аудитории посреди лекции, зажав ладонью рот — ее тошнило.

— Рассказывай! — приперла ее в конце концов в угол Юля. Она уже начала догадываться, что к чему.

— Что рассказывать? — сделала невинное лицо Лидочка.

— Вы с хлыщом этим разодетым просто так встречаетесь? Или не просто? В смысле дружите или уже не только дружите?

— Каким хлыщом? — прикинулась веником Лида.

— С таким хлыщом! — передразнила ее прямолинейная Юля. — Который за тобой в прошлую среду на машине заезжал в институт.

— А тебе-то что? — парировала Лида. — Вон Иришка из шестнадцатой комнаты… Она со своим Мишкой… Помнишь? Мы им даже в стенку стучали ночью.

— Иришка с Мишкой через неделю женятся! — резонно возразила подруга. — Ее Мишаня от нее никуда не денется. А тебя в ЗАГС, кажется, твой Фред пока не звал… Или я чего-то не знаю? Колись, подруга: давно к тебе тетя из Краснодара приезжала?

— Какая тетя? — Лида в этот раз действительно ничего не поняла. — У меня ж мать одна… Я тебе рассказывала. Нет у меня никаких теть.

— Тьфу ты ну ты! — выругалась Юля и, точно деревенская баба, уперла руки в боки. — Какая тетя… Красная Армия давно приходила? Красные жигули ты давно водила?

— А! — до Лиды наконец дошло, в чем дело. — Да вроде… давно жду…

— Па-пам! — воскликнула Юлечка и, отбросив конспект, плюхнулась на кровать. — Теперь ясно, отчего ты постоянно, зажав рот, в уборную несешься! Ну что, подруга… Звони маме. Скоро будет бабушкой…

Стиляга Фред отнюдь не обрадовался, узнав о ее интересном положении.

— А я тут причем? — хмуро сказал он, когда сходящая с ума от беспокойства Лидочка устав обрывать телефон, подкараулила его у института. — Откуда я знаю, с кем ты там…

Ничуть не смутившись, Фред достал из кармана портсигар и закурил дорогую сигару. Проходящие мимо девчонки бросали на него заинтересованные взгляды, а он, рисуясь, мастерски пускал колечки дыма.

— Ах ты скотина! — закричала Лида, не сдержавшись. — Ты лучше меня знаешь, что ты у меня первый! И единственный!

Девушки начали оборачиваться.

— Тихо, тихо! — Фред взял Лиду за руку и, не церемонясь, оттащил в сторонку. — Не мути воду! Давай так! Вечером встретимся. Я тебе денег дам. Триста рублей. Ну а дальше ты сама… хорошо? В восемь вечера на «Библиотеке Ленина». А сейчас мне на пары надо.

Вечером девчонки устроили совет в Филях, точнее — в комнате общежития мединститута.

— Пиши заявление, Лидок! — хлопнула полной ручкой по столу Иришка. — Сегодня же иди в отделение и пиши! И справку от врача принеси! Вот злыдень! Пусть по закону ответит! А начнет выделываться — я Мишке скажу! Он парней с завода возьмет — и придет на «разговор» к этому попугаю!

— Этот не ответит! — заметила другая «медичка» — тихая и рассудительная Лиза. — Высоко он сидит, не достанешь! Ужом извернется, но выскользнет. Да и папочка его вытащит в любом случае. А твой Мишка с приятелями живо с завода вылетит за аморальное поведение, порочащее звание советского человека.

— Тогда пусть женится! — настаивала Ира.

— Зачем? — вступила в разговор деловитая Юля. — Он в жизни не женится на такой, как наша Лидок. А если даже и женится — он ее не любит все равно. Не жизнь у нее будет, а сущий кошмар. Будет шпынять ее вместе со своими родителями.

— Так идти на встречу или нет? — всхлипывала Лида. — Это же… это же просто унизительно!

— Иди! — решила Юля и, встав, крепко обняла подругу. — Унизительно девкам лапшу на уши вешать! Триста рублей на дороге не валяются. С паршивой овцы — хоть шерсти клок.

На «Библиотеке» Лиду ждал не только Фред. Рядом с ним, а точнее, перед ним, стояла хорошо одетая лощеная дама лет пятидесяти.

— Здра… — начала опешившая Лида. Она никак не ожидала, что двадцатипятилетний увалень притащит на встречу родительницу. Детина аж в три погибели согнулся — настолько хотел спрятаться у мамочки за спиной, не желая сам вести разговор.

— Давайте перейдем к делу! — презрительно растянув в улыбке губы-ниточки, перебила ее дама. Вытащив из сумки пухлый конверт, она протянула его Лиде.

— Федечка — очень приличный мальчик, — с нажимом сказала дама, поправляя холеной рукой пышную прическу. — Он знает, что до свадьбы никаких отношений, кроме дружеских, у мужчины и женщины быть не может. Он сказал мне, что у вас с ним ничего не было. Я ему верю. Я воспитывала своего сына в лучших традициях. А Вас, видимо, вообще не воспитывали в Вашей деревне. Надеюсь, что в нашей жизни Вы больше не появитесь. Всех благ.

И, таща «Федечку» на буксире, дама степенно удалилась. Девчонка, подавив очередной приступ тошноты от токсикоза, так и стояла, глядя им вслед. Фред даже ни разу не обернулся. В эту секунду он, наверное, просто выдохнул — свалилась гора с плеч.

А еще через восемь месяцев Лида, чуть пополневшая, но все такая же красивая, катала коляску у окон общежития…

Ладно. Что я, в конце концов, Бэтмен, что ли? Всем на свете не поможешь.

Я вдруг почувствовал, какой я голодный. Чтобы отделаться от грустных мыслей, я купил у полной усталой тетки на выходе из метро сразу три пирожка с ливером и с наслаждением их умял, запив двумя стаканами газировки из автомата. Сладко, жирно, вредно — но зато какая вкуснотища! Ни в одном московском ресторане я такой еды не пробовал…

Прогуляюсь чуток по улицам и поеду домой!

Дождь, к счастью, закончился. Даже одежда моя почти просохла. Я решил просто ни о чем больше сегодня не думать, пройти пешком пару кварталов, проветриться, а потом вернуться в метро и поехать в общагу. Мэл, наверное, уже ужин приготовил: какие-нибудь макароны по-флотски или макароны с сыром. Или еще макароны с чем-нибудь. Мы, парни из общаги, знали миллион всевозможных способов приготовления ужина из макарон.

Я шел спокойным, ровным, размеренным шагом, вдыхая почти совсем осенний, прохладный воздух… Вот уже почти круг обошел. Зябко уже стало и хочется домой. Срежу-ка я путь к метро дворами. Вот и какой-то совсем безлюдный дворик. Тихо вокруг. Будто все вымерло.

Но вдруг…

— Помогите! — раздался истошный крик.

Глава 8

Я вздрогнул и обернулся.

Что происходит? Кто это так истошно вопит?

— Помогите! — вновь раздался вопль. Он звучал надрывно, резко и был полон отчаяния.

Да кому помочь-то? Темень кругом — хоть глаз выколи. И дернуло же меня забрести в этот дворик… А, нет, кажется, вот арка… Оттуда еле-еле пробивается свет фонаря. А вон еще одна — с другой стороны.

Я двинулся прямо к первой арке. И в этот момент оттуда, придерживая рукой подол платья, выскочила девушка. Та самая девушка, которую я сегодня приметил в метро. Увидев меня, она от неожиданности сначала шарахнулась в сторону, а потом бросилась ко мне, умоляюще крича:

— Помогите!

Я подошел ближе. Девчушка была сама не своя. Ее колотило от страха. И выглядела она так, будто побывала в жуткой переделке. Еще совсем недавно волосы, аккуратно заплетенные в косу, были растрепаны. Из рассеченной губы текла кровь. Пара пуговиц на легкой курточке, надетой поверх платья, были нещадно оторваны прямо с «мясом». А подол платьица — так и вовсе разорван почти до пояса. И книги в руках уже не было.

Девчонка, подбежав ко мне вплотную, снова истошно закричала, вперившись в меня безумным взглядом:

— Помогите! Там… там…

— Что случилось? — я ошарашенно глядел на девушку.

Обокрали, может? Сумку вырвали?

Я пригляделся внимательнее. Да нет вроде, сумочка при ней. Или грабитель решил поиграть в благородство: разрешил девчонке оставить себе сумочку, а все ценное велел отдать?

Да уж. Видать, здорово напугали беднягу. Глаза вытаращены, губа дрожит, на лице — гримаса отчаяния…

Мне посетила страшная догадка. Неужто ее… того?

Внезапно девчонка разрыдалась. Теперь уже вовсе невозможно стало понять, что она говорит.

— Там… там… там… этот… он… за мной… а я…

Меня аж передернуло от отвращения.

Значит, моя супер-способность, которую я потерял, вернувшись из 1959 года обратно в 2025-й, теперь снова со мной. Я снова могу предчувствовать неприятности. Да, смутно, неопределенно, но могу. И в этот раз мое предчувствие меня не обмануло.

Скорее всего, дело было так. Юный и холеный баловень судьбы просто скучал, оставаясь вечерами один. Учится он в МГИМО или еще каком престижном ВУЗе. Живет явно не в общаге и не в «хрущобе» в Новых Черемушках. Скорее всего, у его «родоков» имеется квартира где-нибудь на Кутузовской набережной.

Словом, делать мажору сейчас нечего. Пары в институте начнутся только в сентябре. Работать не надо. Дел по дому — тоже никаких. Грядки на даче полоть и туалет строить не надо. Поел, поспал, повалялся дома на большой кровати — вот, собственно, и все. Книжки читать не хочется. И так впереди целых девять месяцев чтения учебников, скучнейших пар и бухтения нудных преподов.

А вот женского внимания мажору хотелось очень. Может, девушка его бросила. А может, и не было у него никогда девушки.

Там, где он привык вращаться, вряд ли к нему очередь стояла. Девушек из МГИМО не впечатлишь приглашением в кафе и букетиком тюльпанов. У них у самих денежки водятся — папа с мамой дают в избытке и на кафе, и на платьица с туфельками. Хотя такая привилегированная каста «Совпаршив» носить не станет. Этим девочкам, скорее всего, из-за кордона обновки возят.

Да и от кавалеров у них отбоя нет. И в койку фифу из МГИМО вряд ли заманишь — слишком долго, муторно и чревато серьезными последствиями. Папенька такой девочки, услышав жалобы, мигом может испортить жизнь незадачливому ухажеру.

Да и сами барышни, скорее всего, уже смекнули, что муж из такого парня — как из медведя танцовщик балета. Поматросит и бросит. Поэтому вежливо давали ему от ворот поворот.

Вот и решил жаждущий женской ласки юный ловелас расширить круг поисков и, так сказать, выйти из зоны комфорта — поискать, что попроще. Может, случайно ему эта девушка приглянулась. А может, он целенаправленно вечерами катается в метро и клеит симпатичных девушек-простушек. Отпустил водителя — и вперед, в подземку, к рабочему люду, так сказать. Вечером там в вагонах смазливых девушек — пруд пруди. Не зря же говорят, что наши девушки — самые красивые в мире.

Завязать разговор с симпатичной кралей просто, особенно — с приезжей. Глупые дурочки, приехавшие в Москву за мечтой и красивой жизнью, всего боятся. Глазки выпученные, косички в стороны торчат. Надо изобразить милого и заботливого друга. Присядь, поговори, спроси о делах, о погоде, купи мороженого, покатай на каруселях, предложи проводить — и дама твоя.

Один из моих приятелей — Элвис — так и думал. Точнее, никакой он был не Элвис. Елисеем его звали. Маменька его была помешана на редких именах, вот и назвала сыночка Елисеем. Но всем друзьям и особенно девчонкам он Элвисом представлялся — так «круче».

Элвис-Елисей пытался было знакомиться с девушками в клубах. Но, как правило, это знакомство ничем не заканчивались. Денег у посетительниц таких клубов и так в достатке.

— Привет! — подсаживался он обычно к какой-нибудь красотке, благоухающей дорогими духами.

— Привет! — лениво отвечала она, просканировав юношу взглядом и увидев не только его дорогие часы, но и прыщи на совсем юном лице.

— Знаешь, чей «Гелик» у входа? — небрежно спрашивал Элвис.

— Знаю, — кивала «чикса». — Папы твоего. Он к моему папе на днях в гости приезжал. Там и познакомились.

И, отвернувшись, она начинала вовсю любезничать с каким-нибудь мужичком лет сорока в костюме, который уже любезно заказывал для нее коктейль за три косаря. У него-то точно машина не папина.

Так и ходил Элвис без девушки в свои двадцать три. Пока наконец не пришла в его голову мысль малость снизить планочку.

Элвис начал лайкать на сайтах знакомств девушек, которых раньше «свайпал» влево. Смахивал, то есть. Теперь он милостиво обычных, простых девчонок — не за рулем «Майбаха», не на пляже в Дубае в призывной позе, без дутых губок и искусственных ресниц. Тех, на которых раньше смотрел, как на мусор или половую тряпку.

И вуаля — мигом завязалось знакомство! Девчонка по имени Оля ответила ему взаимностью и даже согласилась вечером выпить с Элвисом-Елисеем по чашечке кофе. Пришла Олечка на свиданку вовремя, была одета, конечно, не как гламурные девы с Патриков, но тоже весьма прилично. Официантам она не хамила, губы не дула и свозить ее в Дубай не просила.

Разомлевший от сладкого предвкушения Элвис галантно предложил девушке довезти ее до дома после свидания. И даже в Химки! Авось обломится! Ну не отправит же она его обратно просто так, не солоно хлебавши! Мажор Элвис отдал пятьсот рублей официанту забегаловки и даже милостиво оставил столько же на чай.

Однако дальнейшие события развивались совсем не так, как предполагал Элвис. Как только он, довезя девушку до адреса, попытался положить ей руку на колено и полез с поцелуями, тут же получил с размаху сумкой в табло.

Пока раздосадованный мажор «обтекал», сидя в папином «Гелике», Оля вышла из машины, хлопнула дверцей и, поправив платьице и гордо вскинув голову, направилась к своей парадной. А еще через пять минут Элвис обнаружил, что она заблокировала его во всех соцсетях. Так и закончились его попытки «выйти из зоны комфорта».

Похоже, что-то подобное случилось и в этот раз. Только этот мажор, в отличие от Элвиса, оказался не лыком шит и не стерпел отказа.

— Пойдем, провожу! — предложил я девушке. Она, стоя рядышком, отстукивала зубами — не то, потому что вечером было уже довольно прохладно, не то, потому что боялась. Девчонка постоянно оглядывалась на арку, точно ждала, что откуда появится тот, кто гнался за ней.

— Пойдем! — предложил я настойчивее и снял с себя куртку. — На вот, накинь! Вся дрожишь! Да не бойся, не обижу!

Девчонка послушно накинула на себя мою осеннюю куртку. Роста она была совсем крохотного — будто семиклассница. Хотя на вид ей было лет восемнадцать. Моя куртка, сшитая на рослого парня, хорошо прикрывала ее платье, и разорванный подол был уже не так заметен.

— К метро давай двинем! — предложил я. — Тут сквозной дворик, кажется. Вон той аркой пройдем. — Да не дрожи ты так. Если он сразу за тобой не кинулся, вряд ли сейчас побежит. Тем более, — я повел плечами, — ты теперь не одна.

Мы двинулись к метро. Я молчал, не зная, что говорить дальше. В целом, и так все было понятно. А досаждать расспросами человеку, который и так напуган до смерти — такое себе занятие. Я просто надеялся, что не умеющий держать себя в штанах мажор не успел довести до конца свои поганые намерения.

Впрочем, Саша (так звали девушку) и так, спотыкаясь и сбиваясь, сама мне все рассказала. Я понял: ей нужно было выговориться хоть кому-нибудь. Поэтому слушал и не перебивал.

Я практически угадал. Филипп — так звали этого гада — подвалил к Саше на эскалаторе, когда они поднимались наверх. Подкат был самым примитивным. Видимо, мажор решил особо не заморачиваться — не МГИМО-шную же кралю клеит.

— Прошу прощения, барышня! — осторожно начал он диалог. — Мне кажется, я где-то Вас видел.

Саша захлопнула книжку и, сдерживая радостный порыв, посмотрела на паренька. На лице ее была неподдельная радость. Надо же! Все-таки решился!

— Возможно, — кокетливо сказала она, поправляя волосы. Этому жесту ее научила подруга — Света.

— А что Вы читаете? — полюбопытствовал мажор.

— Ремарка, — Саша показала мажору книгу. — «Возвращение».

— Надо же! — нахмурился в притворном расстройстве Казанова. — Не читал. Я же в Штатах был почти три месяца… Там только английскую литературу читал. Как говорится, попрыгунья-стрекоза лето красное пропела… Может быть, Вы мне расскажете, о чем там говорится? А я Вас провожу… Кстати, я Филипп! А Вы?

— А я Александра… Саша, — обрадованно сказала новая знакомая.

— Александра? — разливался соловьем мажор. — Какое красивое имя!

Так, болтая о том о сем, парочка двинулась к выходу. Неподалеку от Ленинских гор жила Сашина подруга, Света. Света одолжила Саше книгу всего на неделю. Вот Сашенька и ехала вечером к подруге домой, после смены на заводе. Да, Саша, как и я, трудилась на заводе, только на другом — он выпускал галантерейную продукцию. И, как и я, Саша в этом году поступила в институт — только не в радиотехнический, а в педагогический.

Мажор Филипп тем временем уже вовсю присел на уши новой знакомой. Он использовал древний прием. Им, наверное, еще лихие гусары пользовались во времена Екатерины II, чтобы соблазнить дам. Этот прием называется: «Соглашайся со всем!».

— Сашенька, Вы поступили в педагогический?

— Да! — смущаясь, отвечала Сашенька. — На факультет дошкольного образования.

— Как мило! — восхищался соблазнитель. — Я, признаться, всегда хотел встретить девушку, которая любит детей.

А дальше — дело техники. Комплименты из мажора Филиппа сыпались, будто из рога изобилия.

— Сашенька, Вы любите читать? — пел он новой знакомой, будто невзначай дотрагиваясь до ее руки. — Это же просто здорово! Я всегда хотел встретить девушку, которая любит много читать!

— Сашенька, Вы трудитесь на заводе? Как замечательно! Я всегда хотел встретить девушку, которая не чурается физического труда. Вы не поверите: так надоели эти «фифы» из МГИМО… Просто проходу не дают

Знаю-знаю… Сам так делал.

— Он… он сказал, что живет там… рядышком… на Ленинских горах, — всхлипывала Саша.

— Дурында ты, — ласково сказал я, осторожно поправляя на ней свою куртку. — У него квартира сто пудов в центре. Будет он еще в такую даль мотаться. Да и не ездит он, скорее всего, на метро. У папашки его машина имеется, с личным водителем.

Я и сам в метро впервые в жизни спустился в двадцать один год — когда пошел работать курьером.

А дальше было то, чего даже такому безнравственному мажору, как я, никогда и в голову не приходило. Проводив Сашу до подъезда Светиного дома, Филипп резко скрутил ее и попытался насильно поцеловать.

Однако девушка неожиданно дала отпор — вывернулась и зарядила ему пощечину. Не ожидавший такого мажор разъярился и схватил ее за шею. Ишь какая!

Девчонка попыталась было закричать, но не получилось.

— Будь поласковей! — сказал ей Филипп, хищнически улыбаясь и показывая нож, который уже успел достать из кармана. — Да не бойся, потом отпущу… Пойдем-ка в уголок, красивая. Там как раз никого…

— У меня деньги есть! — залепетала испуганная Сашенька. — Вот, возьмите… Двенадцать рублей.

— Деньги у меня и у самого имеются… Нужны мне твои копейки! — усмехнулся Филипп. Его холеное, загорелое лицо исказила презрительная гримаса. Бесцеремонно ухватив девушку за локоть железной хваткой, он резко ее дернул. — Давай по-быстрому в арку, пока нет никого…

Но в этот момент девчонке свезло — совсем рядом раздались какие-то голоса. Кажется, дворник изнутри собрался открывать дверь в подвал. Мажор мигом растерял свою самоуверенность. Он явно не хотел, чтобы его застали врасплох.

Воспользовавшись возможностью, Сашенька вывернулась из его цепких лап и побежала куда глаза глядят, крича: «Помогите!».

Так мы с ней и встретились.

— А я тебя помню! — сказала Саша. — Ты в вагоне на меня смотрел, — добавила она и тут же, будто испугавшись, замолчала и отвела глаза в сторону.

Я заметил, что эта девушка очень мило смущалась, когда говорила что-нибудь «такое». Будто стеснялась выражать свои чувства.

— Не на тебя, а не на него, скорее. Мне еще в вагоне этот хлыщ не понравился! — мрачно сказал я. Меня все еще передергивало от отвращения. Это ж надо — таким гадом быть!

Саша отвернулась.

— Нет, нет! — поспешил оправдаться я. — Ты тоже… это… ну… привлекательная… вот.

— Ладно! — девушка деликатно перевела тему. — Спасибо тебе, что выручил. Книгу только жаль — я ее по дороге где-то выронила, пока бежала. Света расстроится. Так ты говоришь, в радиотехническом учишься?

Мы уже почти подъехали к станции, где она жила. Там располагалась общежитие студентов пединститута. Я решил проводить ее прямо до двери.

«Значит, она не местная», — подумал я. Это меня ничуть не расстроило. Более того — я даже обрадовался, что Саша живет в общежитии. Значит, сама себе хозяйка, и никто, кроме коменданта общаги, не указывает ей, как ей жить. Нет вероятности, провожая ее, наткнуться на ее папеньку или маменьку. Одного разговора с родителями мне на сегодня уже хватило. Мою любезную, кажется, опять взяли в ежовые рукавицы, и на этот раз — очень крепко.

— Спасибо! — с чувством сказала Саша. — Вовремя успела. У нас вахтерша строгая — в одиннадцать вечера закрывает дверь на засов. Не успеешь до одиннадцати уложиться — ночуешь в парке на лавочке. Или на вокзале.

— Да не за что! — буркнул я. — У нас тоже строгая вахтерша. Я опаздывал пару раз. Но за шоколадку она пускала…

— Неправда, — возразила Саша.

— Что «неправда?» — удивился я. — Не веришь, что ли? Правду говорю, пускала.

— Я не про то, — отмахнулась новая знакомая. — Неправда, что «не за что». Есть за что. И вообще я хотела сказать, что…

— Саша! — окликнула вдруг ее какая-то девушка из окна общежития. — Ты где так долго бегаешь? И чего вся растрепанная? Дуй сюда скорее! Маша шарлотку испекла! Успеем до отбоя чайку попить!

Саша, не закончив фразу, махнула мне рукой и побежала в общежитие. Я подождал, пока она скроется в дверях вместе с другими бегущими второпях девочками, и зашагал домой.

Да уж, насыщенный денек выдался, нечего сказать.

— Явился наконец! — приветствовал меня Мэл, когда я заявился в общежитие. — Ты где гуляешь? Сегодня твоя очередь дежурить! Я не дождался тебя и сам ужин приготовил. Не помирать же с голодухи! Садись, ешь! Я макароны по-флотски сделал. Тут у Сашки как раз фарш оставался, Катюшка ему принесла. Я стрельнул у него чуток.

Он указал на стол, на котором стояла сковородка.

Несмотря на то, что я шлындрался столько времени по городу и дико устал, есть совершенно не хотелось. Даже запах свежеприготовленных макарон по-флотски, доносящийся из сковородки, не вызвал аппетит.

— Завтра отдежурю! — пообещал я и, скинув брюки и рубашку, сразу забрался под одеяло. — Устал, как собака! А знаешь что, Мэл?

— Что? — полюбопытствовал товарищ. Он все еще был на меня немного обижен. — Ну нафига так делать, Эдик? Я для тебя специально разогревал два раза.

Я хотел было рассказать ему о событиях сегодняшнего дня и о том, что ко мне, кажется, вернулась моя супер-способность, но не успел. Я попросту отрубился, успев только мельком подумать о том, что моя куртка осталась у Саши.

Глава 9

— Ну что, Эдик? Первый раз в первый класс? — бодро спросил меня Мэл утром первого сентября.

— Ага! — тоже бодро отозвался я. — Только не в первый класс, а на первый курс!

Мы уже пару дней как жили в новом общежитии — от института. На днях мы с Мэлом собрали наши нехитрые пожитки — кружки, ложки, одежду, книжки, поймали такси и в один заход все перевезли на новое место. Хорошо все-таки быть молодым и неженатым — можно обходиться минимумом вещей!

Накануне отъезда из общаги мы хорошо «погудели» с ребятами. Отпраздновали, так сказать, наш с Мэлом «отвальный», то есть окончание работы на заводе. Позвали всех «своих» — и Сашку с его девушкой Катей, и Толика с Юлей. Юля, правда, сослалась на то, что ей надо готовиться к новому учебному году, и осталась у себя в комнате.

Погуляли мы так хорошо, что наутро у меня было ощущение, что в голове отбивают барабанную дробь тысячи маленьких барабанщиков. Я бы и не проснулся до полудня, да только милые — то есть Юля с Толиком — опять бранились в коридоре. Юля так орала на своего суженого, что мне казалось, что сейчас от ее крика вылетят стекла.

Да уж, быстро молодая жена начала превращаться в жену-пилу. Того и гляди, разобьется их с Толиком любовная лодка о жестокий советский быт. Мысленно отругав себя за невоздержанность в алкоголе, я соскреб с кровати свои похмельные телеса и поперся в душ. Надо было еще успеть собрать вещи и вовремя свинтить. Вахтерша предупредила, что к вечеру на наши места уже заедут новые ребята.

Так и закончилась моя жизнь на заводе. Слесаря Эдика больше не было. Был студент-первокурсник Эдуард Аверин, который совершенно не разбирался в радиотехнике.

— Вообще не представляю, как я учиться буду! — мрачно сказал я Мэлу, когда мы перевезли свои вещи и начали потихоньку обустраивать наше новое жилище. — Это ты у нас «Электроник».

— Да чего ты так переживаешь, старик? — пожал Мэл плечами. Он говорил сквозь зубы — во рту у него было несколько гвоздей. Полок в комнате было маловато, поэтому мы решили сами добавить еще парочку. — Я тебя же летом по физике хорошо натаскал. А остальному научат. Ты же в институте будешь учиться, а не в Академии наук работать… Слушай, дай молоток, а? Тебе ближе…

«Как сказать!» — так же мрачно подумал я, отдавая Мэлу молоток. — «Не меня ты натаскал, а настоящего Эдика!». А я в физике и электронике разбираюсь, как свинья в апельсинах.

Новое общежитие почти ничем не отличалось от нашего, заводского. Разве что контингент был помоложе. В заводской общаге и «старички» пятидесятилетние порой встречались. И находилось оно дальше от метро — надо было проехать еще несколько остановок на трамвае.

А так — все то же самое. Та же общая кухня, в которую втиснули несколько плит. Тот же общий душ, в который надо было выстаивать очередь, чтобы помыться. Только в нашем новом душе, в отличие от душа в общежитии, слив работал. Видимо, таких длинных волос, как у жены боксера Арсена, больше ни у кого в общежитии не было…

Я уже заканчивал гладить брюки. Тьфу ты, блин! Опять блестят, как сопля на солнце. Так острый на язык Толик говорит. Так я и не научился нормально обращаться с утюгом и мокрой марлей. В своей жизни до попадания в СССР я, признаться, утюг не брал в руки ни разу в жизни.

Всю работу по дому — стирку, глажку и прочее — всегда делала домработница. Каждый день, просыпаясь, я видел на стуле чистую и аккуратно сложенную одежду. А грязную просто скидывал у кровати. Будет пылесосить — заодно и подберет.

Но здесь никаких домработниц не было. Не было их и в той жизни, которая началась у меня после возвращения из СССР в 2025-й. Там, конечно, было проще. Не хочешь носить брюки — к твоим услугам спортивные штаны или джинсы. Их гладить не нужно.

А здесь я, простой советский студент, о модном спортивном костюме или настоящих штатовских джинсах мог только мечтать… Поэтому и гладил брюки. Мы вообще все одевались очень похоже: что я, что Мэл, что Толик… Цвета рубашек только отличались, и то не намного.

— Ты, я смотрю, повеселел! — с удовольствием констатировал Мэл. — Аж светишься! Ну что, погнали?

— Погнали… Нас Дениска на выходе из метро должен ждать.

Настроение у меня и впрямь было приподнятое — впервые за последнее время. Мне нравилось ощущать себя студентом. Будто Шурик из «Наваждения». Шагая рядом с длинноногим Мэлом на остановку, я представлял, как войду в большой холл института, потеряюсь в толпе других таких же первокурсников… Буду с интересом рассматривать учебники, получу студенческий билет. Буду сидеть на парах — скучных и не очень, делать лабораторные, сдавать сессию…

Странно как-то… Раньше, когда я был студентом, меня все это не привлекало вовсе. Я считал, что вышка — это для дурачков-задротов, которые готовы потратить свои золотые годы на то, чтобы глотать пыль в аудитории. А тут даже как-то проникся. Может, это потому, что я в СССР?

Я шел в одной легкой рубашке и брюках, несмотря на то, что на улице было не то чтобы очень жарко. Я не форсил — просто свою осеннюю куртку я, растяпа, так и забыл забрать у Саши. А телефон общежития я не стал у нее спрашивать.

Атмосфера вокруг была праздничной. То и дело я встречал школьников — октябрят и пионеров. У девочек были строгие коричневые платьица, а у мальчиков — пиджаки, похожие на гимнастерки, брючки и фуражка. Точь-в-точь дореволюционные гимназисты!

Те, кто помладше, выглядели очень серьезно — торжественно несли ранец за спиной и держали перед собой букеты. А старшеклассники шагали просто, не торопясь. Весь их вид говорил: «Не очень-то и хотелось еще год за партой чалиться».

Зарплаты у меня теперь, к сожалению, не будет. Зато будет стипендия — рублей тридцать пять. Или даже сорок! Не разгуляешься, конечно, но и с голоду не помрешь. На кино и вино точно хватит. И на «поесть» останется.

Правда, в кино я теперь ходил или один, или с Мэлом. Толик практически неотлучно находился при своей молодой жене. У Дениски тоже, кажется, завелась какая-то пассия. Он во время перерыва на заводе все время бежал вниз — позвонить кому-то по телефону. А когда разговаривал, у него было такое блаженное выражение лица на морде, что сомнений не оставалось — у него появилась барышня.

Поговорить с Настей у меня так и не вышло. Я пытался было звонить ей — и из общежития завода, и с автомата. Но всякий раз к телефону подходила ее тезка — мама. А я теперь был для нее исключительно «паршивец», а не «Эдик, как дела? Забегай на чай!». Поэтому я просто вешал трубку, едва услышав ее надменное: «Алло-о!».

Я очень скучал по Насте. Но сделать ничего не мог. И очень ругал себя за то, что ничего не могу сделать. Поговорить с ней по телефону мне точно не дадут. А заявляться на порог — и вовсе не стоит. Если верить Настиной маме, она уже однажды отходила мокрой тряпкой моего двойника. Чего доброго, и для меня тряпки не пожалеет.

На Эдика я, признаться, даже был немножко зол. Ну прятал бы он свои «резинки» получше, что ли? И не было такого геморроя. Растяпа. Неужели не ясно, что хранить такие вещи надо за семью замками?

Хотя откуда набраться хитрости и жизненного опыта двадцатилетнему пареньку, родившемуся в тридцатых и живущему в стране, где слово на букву «с» некоторые, наверное, и получив паспорт, не слышали…

— Здорово, братяги! — привычно приветствовал нас Дениска, теперь уже — не коллега, а однокурсник.

Он уже ждал нас у метро. У «малого», как мы его звали между собой, тоже было прекрасное настроение. Парнишка вовсю радовался началу нового этапа в жизни. Брюки, в отличие от меня, у него были отглажены просто великолепно. Мама, наверное, постаралась. Ботинки блестят. Даже волосы аккуратно зачесал мокрой расческой. Гели-то еще не завезли к нам пока…

— Погнали сразу? — посмотрев на часы, предложил Дениска. — Времени не так уж и много. Шевелить надо батонами.

— Откуда у тебя часы? — изумился я. — Раньше вроде не было. Мама подарила на поступление?

— Еще чего! — обиделся Дениска и гордо добавил: — Сам себе купил! Не мужик я, что ли? Пусть с сегодняшнего дня на этих часах отсчитывается моя новая жизнь!

Эх, знал бы я заранее, что будет дальше… Но ни я, ни Дениска, ни Мэл тогда этого не знали…

— Ну что ж! — бодро сказал Мэл. — Погнали, так погнали! Жаль, Толика с нами нет.

— Толик у станка, качество продукции повышает! — подхватил Дениска. — Я ему предлагал с нами попробовать поступить, а он — ни в какую. Жениться, говорит, мне пора.

Я вздохнул. Простодушный, честный и искренний Толик привык жить так, как жили его родители. Как жили многие вокруг в СССР: женились на однокласснице или девчонке с работы. Или просто на той, с кем первый раз поцеловались. Считалось, что так принято. А то, что принято в обществе — то и хорошо.

Вот и хлебает теперь наш молодожен ложкой семейное счастье по самое «не хочу». Даже когда я уже выносил свои последние манатки из общежития, было слышно, как они с Юлей переругиваются на кухне.

— Совсем, кажется, замучила его молодая женушка! — озабоченно сказал Мэл, проходя через турникеты в метро. — Не далее как сегодня ругались. Я так и не понял: то ли он яйца не доварил, то ли недосолил. Короче, в глазах Юлечки это минимум на уголовную статью тянет.

— Да ладно тебе! — беззаботно отозвался Дениска. Мы встали рядышком на эскалаторе. — Милые бранятся, только тешатся.

У института уже стояла какая-то горластая дама в цветастой блузе и пиджаке. В пиджаке ей было явно жарко. Дама то и дело протирала носовым платком вспотевший лоб и голосила:

— Первокурсники — в триста первую аудиторию! Первокурсники…

— А где студенческие билеты получать? — осмелился прервать ее ор Мэл.

— Позже выдадут!

— А я не с ними в группе! — подскочил Дениска. — Мне куда?

— Едрит-Мадрид! — непедагогично выругалась дама. — Сказано ж тебе — триста первая аудитория! Потом разделитесь. Не стой на душой… Каждый год одно и то же. Сил на вас не напасешься.

— Ну вот! — притворно расстроился Мэл, отходя в сторону. — Еще учиться не начал, а уже залет себе организовал. Ладно, пойдемте в эту триста первую… На третьем этаже она вроде должна быть. А эту даму я помню. Дамира Марковна. Она меня на вступительных чуть было не завалила.

— Дамира? — переспросил я. — Странное имечко.

— Ничего странного! — пожал плечами Мэл. — Нормальное имя. Означает: «Даешь мировую революцию!». Вахтерша у нас — Марлена. Сокращение от Маркса и Ленина. Ты же не удивляешься, что меня Мэлом зовут…

Я прикусил язык и не стал спорить. Я и забыл совсем, что странные для парня из 2025-го имена тут — норма. Вон у Дениски маму вообще Лаилей зовут. Буквально — «лампочка Ильича».

В холле и коридорах института стоял шум и гам.

— Алеша! — настойчиво инструктировала какого-то мальчишку мама, то и дело поправляя воротничок на его рубашке. — Ты, пожалуйста, слушай на лекциях внимательно. Все-все записывай. Даже если тебе кажется, что это не важно. Помни, сейчас ты работаешь на зачетку, а потом — зачетка работает на тебя!

— Хорошо, мама! — уже начиная раздражаться, ответил парнишка и ослабил галстук. Мама малость перестаралась и затянула его так сильно, что парнишка начал краснеть. — Все, я пошел!

— Алеша! — крикнула мама и вытащила из авоськи какой-то сверток. — Я тебе тут шанежки испекла!

Но Алеши уже и след простыл. Мы его нагнали только в триста первой аудитории.

Аудитория, в которой предстояло учиться будущим специалистам по радиотехнике, чем-то походила на ту, в которой учился я. Только выглядела, конечно, не так цивильно.

В моем институте стараниями бати был сделан евроремонт и поставили стеклопакеты. Благодаря этому я и не вылетел уже после первой сессии. Оценки у меня, признаться, тогда были так себе — всего одна тройка, да и та поставлена преподом из чистой жалости. Почти каждую ночь тогда я зависал в клубах и появлялся в лучшем случае к третьей паре. А то и вовсе не приходил.

— Здорово! — подошел к нам знакомиться высокий белобрысый парень. Был он таким же рослым, как и Мэл, только телосложения другого — крепкий и коренастый. Пожимая его руку, я отметил, что он довольно крепкий. — Я Матвей.

— Мэл…

— Эдик…

— Денис… — поочередно представились мы.

— Я староста, — серьезно кивнул парень.

— А мы разве не сами старосту выбираем? — удивленно спросил Мэл.

— Может, и сами, — чуть обиделся Матвей. — Только меня в деканате назначили.

— Ладно, ладно, — поспешил я прекратить назревающий конфликт. — Где тут плюхнуться-то можно?

— Да везде, где свободно! — радушно повел рукой Матвей. — У окна только не советую. Там трещины с палец толщиной. Зимой сифонить будет знатно.

— Ты откуда успел узнать? — изумился Дениска. — Ты же тоже тут первый день.

— У меня братишка тут на третьем курсе учится, — пояснил Матвей. — Он мне рассказал. А еще…

— Здравствуйте! — прервал рассказ Матвея зычный голос.

В аудиторию вошла та самая горластая Дамира Марковна, на которую Мэл все еще точил зуб из-за того, что она его «чуть не завалила на экзамене».

Мы встали.

— Здравствуйте! — царственно кивнула преподавательница и обвела взглядом учеников. — Меня зовут Дамира Марковна. Сказала бы: «Прошу любить и жаловать!», но не буду. Любить меня совершенно не обязательно. А вот полюбить мой предмет вам придется.

После краткого знакомства нас разделили по уже заранее сформированным группам, и большая часть новоиспеченных студентов покинула аудиторию. Дениска нам махнул рукой и прошептал:

— Если что, в столовой после второй пары, лады?

— Я тебе в «телеге»… — начал я, но вовремя осекся. Только Мэл успел кинуть на меня удивленный взгляд, но тут же переключился на вещание Дамиры Марковны.

Вот я дурень! Какая «телега?» Не придумали еще мессенджеров. Я вроде не первый раз уже в СССР и не первый день. А до сих пор нет-нет — да и тянется рука к карману в поисках воображаемого смартфона. А на днях я даже по книжке «свайпать» начал, точно дурак какой-то. Хорошо хоть не видел никто…

— Итак, — начала Дамира Марковна, обмахиваясь журналом, — ознакомимся с принципами и технологией радиооборудования различного назначения. Для чего может пригодится в жизни радиооборудование?

— Утесова слушать! — раздался голос с «галерки».

Аудитория захохотала. Однако на лице у Дамиры Марковны не дрогнул ни один мускул. Видать, она преподавала она не первый год, была не лыком шита и уже научилась с достоинством реагировать на студенческие шуточки.

— Безусловно! — подтвердила она. — А еще, например для спутниковой и радиорелейной связи, радиолокации, радионавигации и радиоуправления… А теперь нужно будет решить у доски небольшую задачку по физике. Заодно и посмотрим, не забыли ли Вы за время, прошедшее с экзаменов, школьную программу за десятый класс. Прошу к доске любителя Утесова.

Студенты снова загоготали. Худенький веснушчатый парнишка в рубашке с закатанными рукавами, стесняясь, вышел к доске.

— Да уж! — шепнул мне Мэл. — У этой Марковны не забалуешь! Я же тебе говорил — ее тут вообще железным Феликсом зовут. Надо бы Деньке передать, чтобы не ляпал с места. А то «малой» наш — любитель сказануть что-нибудь «этакое».

Остаток дня пролетел незаметно. Несмотря на то, что в первый день у нас было только три пары, к середине дня у меня было ощущение, что моя башка уже стала квадратной, как у робота, и вот-вот отвалится.

— Все! — простонал я, когда преподаватель, окончив лекцию, удалился. — Больше не могу!

— А мне нравится! — бодро сказал Дениска. — Я за сегодня десять листов исписал мелким почерком, в каждой клеточке!

— Парни, а поедемте в центр? — предложил Мэл. — Прогуляемся!

— Эдик! -вдруг окликнул меня кто-то.

Я обернулся.

У института меня поджидала девушка.

Глава 10

— О-пачки! — присвистнул Дениска, машинально приглаживая рукой растрепавшиеся за день волосы. — Какая информация приоткрылась-то! А Эдик-то кое-что от нас скрывал… А еще друг называется! Я так и знал, что он — себе на уме. А Настя-то в курсе?

При упоминании о Насте меня будто неприятно царапнули. Я поморщился.

— Помолчи, балабол! Не твоего это ума дело! — осадил его Мэл и понимающе сказал мне: — Ну, мы пошли!

— Погоди, Мэл! — начал было Дениска. Но Мэл уже двинулся к метро, подталкивая приятеля в спину.

— Увидимся! — кивнул он мне.

Я махнул ему в ответ и подошел к девушке. Вот уж не ожидал так не ожидал!

— Привет! — заулыбалась Саша — моя новая знакомая.

Сейчас она выглядела гораздо лучше, чем после встречи с мажором Филиппом, жаждущим женской ласки. Отошла, видать, уже после того происшествия и успокоилась. Волосы снова аккуратно уложены и завиты. Подол платья аккуратно зашит. На ровненьких, точеных ножках — симпатичные туфельки с застежками.

— Какими судьбами? — спросил я, забыв поздороваться в ответ. — В смысле… что ты тут делаешь?

Девушка не ответила.

— А! — понял я. — У тебя тут парень учится, да? В радиотехническом? Ждешь его?

Саша засмущалась — так же, как и тогда, когда я ее провожал до общежития.

— Ну как парень… — несмело подняла на меня глазки Саша. — Так… знакомый один. Недавно познакомились. Вот, пришла посмотреть, не холодно ли ему без куртки.

И она достала из сумки сверток.

— Слу-ушай! — изумился я, забирая у нее куртку. — Спасибо! А я ведь и забыл совсем! Тут столько дел навалилось: с работы увольнялся, расчет получал, вещи собирал… Потом в новой общаге обустраивался. Всего не рассказать!

— А пойдем к метро! — предложила Саша и снова засмущалась, будто стыдилась своей инициативы. — Ты мне все и расскажешь.

С Сашей нам было о чем поговорить. Оба мы были не местными. Точнее, не местным был бывший слесарь Эдик. Да и я, бывший мажор Антон, ощущал себя в Москве пятидесятых, как гость. Так что можно считать, что и я был не местным.

Оба мы уже успели поработать на заводе. Оба поступили в институты, правда, в разные…

— Представляешь! — взахлеб рассказывала мне Саша. — У нас на курсе — почти одни девочки…

— Представляешь! — шутил я. — А у меня — почти одни мальчики.

Мне с ней было легко и весело — будто бы я разговаривал с давней подругой детства.

— Ты книгу-то свою не нашла? — вспомнил я.

— Книгу? — спохватилась Саша и тут же, вспомнив, нахмурилась. — Да нет, не нашла. Жаль очень. Света расстроилась. Ну ничего. Я ей со стипендии новую куплю. Там еще фотография была. Жаль, потерялась. Там нас с ней какой-то парень на выставке сфотографировал. Ходил и всем предлагал, кто за деньги сфотографироваться хочет.

— Ясно. А упырь-то этот не объявлялся больше? А то боязно за тебя как-то…

— Какой упырь?

— Ну мажор этот, — с неприязнью сказал я.

Несмотря на то, что и я был из «этих», мажор Филипп был мне противен.

— А! — поняла наконец Саша. — Да нет. Его будто след простыл. Я на всякий случай Светке потом передала, чтобы она одна не ходила какое-то время. Ее старший брат теперь в институт провожает по утрам. Ему все равно по пути — он на заводе неподалеку работает.

— Может, по мороженому? — предложил я. Мы как раз подошли к лотку, где полная тетенька продавала эскимо.

— С удовольствием! — согласилась Сашенька и полезла в карман — за кошельком.

— Убери! — нахмурился я. — Что ж я, мороженого девушке не куплю?

— Слушай, — будто бы невзначай предложила Саша, когда мы с наслаждением уплели эскимо. — А ты… ты не хочешь в парк Горького съездить погулять?

И она тут же замолчала, будто испугавшись своей открытости.

Я замешкался.

Кажется, наше с Сашей знакомство куда-то не туда заходит. С одной стороны — что такого в том, чтобы просто погулять в парке Горького? Я холостой, да и Саша вроде пока не успела мужем обзавестись. Настя меня вот уже какую неделю избегает…

А с другой — я, кажется, все еще ее любил. И не готов был ставить точку.

— Слушай, — деликатно сказал я, — мы с ребятами договорились через час на стадионе встретиться. Сегодня «Торпедо» играет…

Саша задумчиво посмотрела на меня.

— Ладно, — весело тряхнула она головой. — Я побегу тогда. Тоже вспомнила! Меня в общаге девочки ждут. Мы генеральную уборку затеяли… Столько пыли после переезда, ты не представляешь! Почитай, три месяца в общежитии никого не было!

На самом деле наш с ней диалог означал другое:

— «Ты мне нравишься! Давай встречаться! А куртка — это так, предлог всего лишь, чтобы увидеться!»

— «Ты тоже ничего… Милая и все такое. Но видишь какое дело… У меня девушка есть!»

— «А, правда? Ну и ладно, удачи тебе!»

Будь мы с ней в 2025-м — наверное, сказали бы все друг другу прямо. Но в мире Саши 2025-й наступит почти через семьдесят лет… А пока она живет тут, по принятым в этом мире законам.

В строгих пятидесятых далеко не каждая девчонка решилась бы вот так запросто позвать парня на свиданку. Женская инициатива не очень-то приветствовалась.

Помню, бабуля мне рассказывала, что ей еще со школы нравился какой-то одноклассник. Федор, кажется. Но Федя на нее не обращал никакого внимания. У девчонки, родившейся в тридцатых, немного было инструментов для обольщения. Бабушка использовала их все: строила глазки, будто бы невзначай частенько проходила мимо, одаривала улыбкой… А однажды решилась на отчаянный шаг.

— Слушай! — сказала она Федору. — Нас в Москву на курсы направляют вместе. От всего поселка только меня, Клаву и тебя.

— Знаю. Председатель говорил уже. Я сумку собрал. И чиво? — шмыгнул носом тракторист Федя.

— Погулять очень хочется по вечерней Москве… Кремль, Большой театр… Красота!

— Погуляйте, погуляйте с Клавкой! — одобрительно кивнул Федя. — Москва — город красивый. Я там разок только был — когда отцу за лекарством ездил. Красотища неимоверная. Не сравнить с нашей глухоманью.

— Да опасливо как-то вечером гулять, — накручивая локон, уже почти прямо намекала туповатому Феде бабушка. «Пригласи, мол, погулять меня».

— Одни не ходите! — нахмурился Федя. — Ни в коем случае! Мало ли прощелыга какой прицепится! Город большой — мало ли на кого нарветесь. Обчистят как пить дать! А то и…

«Тьфу ты ну ты! Вот валенок-то! Тугодум!» — мысленно выругалась бабушка и дала себе слово: никогда больше впредь не проявлять инициативу в знакомствах.

Замуж она все-таки вышла. Только не за Федю. Просто на двадцатипятилетнюю «старую деву» совсем уж косо начали посматривать в поселке. Да и клеились кто ни попадя — знали же, что она одна живет.

Вот и расписалась бабушка с первым, кто позвал. Только жили они с дедом ни хорошо ни плохо. Не дрались, не ругались сильно, но и не любили никогда друг друга. Прожили бок о бок двадцать лет, вырастили сына — моего батю— и остались друг другу совершенно чужими людьми.

— «Не жили хорошо, не стоит и начинать», — решила бабушка на второй день после свадьбы. — «Такая уж, видно, моя бабская доля».

Значит, у Саши ко мне серьезный интерес… Раз уж она решилась инициативу проявить.

— Пока! — махнула мне Саша и побежала к остановке.

Я, стараясь не смотреть ей вслед, зашагал к метро. Не хотел запоминать ее образ и лишний раз себя накручивать. Будем считать, что наша с ней встреча была просто мимолетным знакомством. Я доверился своему предчувствию, проследил за Сашей, помог девчонке сбежать от насильника и остался в ее глазах героем. Вот и ладно.

Никаких планов на вечер у меня не было. Команда «Торпедо» сегодня не играла. Футболисты Валя по прозвищу «Кузьма» и Настин брат Юрик были на сборах в Тарасовке.

Возвращаться в общагу не хотелось. Там сейчас полно народу, шум, гам… Студенты, получившие койко-место в общежитии, обустраиваются на новом месте. Мы с Мэлом специально переехали чуток заранее — чтобы не заниматься всеми хозяйственными делами первого сентября.

Успею еще со всеми перезнакомиться. А пока пойду погуляю.

Я спустился в метро, проехал несколько станций и вышел на станции «Библиотеке имени Ленина» — той самой станции, где когда-то обманутую девушку поджидал мажор Фред со своей маменькой. Да уж, подленько поступил сыночка-корзиночка, ничего не скажешь… Да и Филипп этот ничем не лучше. Будто маньяк какой-то — рыскает по городу, ищет дурочку из переулочка.

Я вышел в город и неторопливо двинулся по тротуару, смешавшись с толпой прохожих. Вроде я не первый день в своем втором путешествии. Но так и не привык еще, что нет на мне дурацкой форменной куртки и не менее дурацкого желтого короба за спиной с чужой пиццей и сашими. На мне теперь была другая куртка — та, которую вернула Саша. Кажется, она и пахла теперь по-другому — какими-то цветочными духами.

Я шел неспешно, радуясь последним солнечным дням… К вечеру неожиданно потеплело — будто лето сжалилось над москвичами и решило пока не уходить.

Руки и спина у меня теперь не уставали — у станка я больше не работал. Зато голова уставала еще как! За целый день в мою не приученную к интеллектуальному труду голову написали столько всего, что, кажется, за всю жизнь не упомнить. И это еще только первый день в институте. Что ж дальше-то будет?

Я решил потешить себя обычными радостями советского гражданина: купил еще мороженого, сходил в кино на «Балладу о солдате», покатался на карусели в парке Горького. Даже встретил толпу чудно разодетых ребят. Это были стиляги — ребята, в компании которых вращалась Юркина Маринка. Сейчас, правда, она уже малость остепенилась — Толик как-то обмолвился, что она уже не «хиляет» больше по «Броду».

Что ж, всему свое время. И я, наверное, когда-то остепенюсь.

Когда я допер, чтобы пора бы уже шевелить булками и возвращаться в общежитие, было уже десять часов вечера. Вот это я загулялся!

Доев «тошнотик» — так мы с пацанами называли пирожки с мясом, которые продавали у метро — я припустил домой. Срежу-ка через парк — так быстрее и надежнее.

В парке не было никого. И немудрено — нормальные люди давно уже дома сидят, макароны на ужин трескают да телевизор смотрят. Телек смотрят, конечно же, счастливчики — которым удалось купить какой-нибудь «Старт». Ну а остальные, наверное, просто читают газеты, слушают радио, лепят домашние пельмени и треплются о чем-нибудь своем — например, когда руководство наконец созреет и выделит шесть соток под картошку.

Обычная жизнь обычных советских людей.

Ничто не предвещало беды. Но вдруг…

— Не надо! Не надо! — раздался невнятный шепот.

— Да ладно! Чего ты стесняешься?

— Да хватит уже!

— Ну чего ты? По-быстрому же, не увидит никто!

Помня недавнее происшествие с Сашей, я ломанулся туда, откуда идет звук. Да кто ж их на улицу-то выпускает, маньяков этих?

— А ну отпусти ее, урод! Быстро! — заорал я, будучи вне себя от ярости.

Из кустов выглянула взлохмаченная мужская голова. Вслед за головой вылез и ее обладатель — парень лет двадцати пяти. Он наспех застегивал рубашку. Из-за его спины опасливо выглянула какая-то девчушка. Та тоже на ходу застегивалась.

— Отпустил быстро девушку, кобель! — скомандовал я, с отвращением глядя на парня. — В репу захотел? Я мигом! За мной не заржавеет!

Но девчонка неожиданно захихикала.

— Отбой воздушной тревоге, командир! — сказала она звонким певучим голосом. — Рой в другом направлении.

И она снова спряталась за спину парня. Я с удивлением заметил, что она его совершенно не боялась. Вон даже за руку взяла!

— Чего? — я от изумления аж рот открыл.

Парень тем временем привел себя в порядок и хмуро сказал:

— Не по делу орешь. Сказали ж тебе, командир: нормально все. Женаты мы с ней. Три месяца уж как. Не злодей я.

Он продемонстрировал мне руку с кольцом. Потом взял руку жены и тоже продемонстрировал.

— Паспорта показать?

— Ладно, Леша! — девица тоже привела себя в порядок и вышла на дорожку. — Пошли! Я тебе сразу говорила, что затея это дурацкая. Можно было просто в душевой закрыться. Позорище какое… «Давай, как в Америке, давай, как в Америке…».

— Пока очереди дождешься в твою душевую, уже грязью зарастешь, — все так же хмуро сказал парень, поправил кольцо на пальце и, держа девушку за руку, сказал мне:

— Что смотришь? Да, приспичило. В общаге мы живем. В семейной. Делим одну комнату на всех. За занавеской — теща уши греет. Вот решили выбраться, освежить отношения, так сказать. Чего непонятного?

— Леша, я просила тебя никогда так не говорить о моей маме! — возмутилась жена. — Она не греет уши!

Переругиваясь, но все так же держась за руки, супруги удалились. А я так и остался стоять, как дурак. Вот я остолоп! Возомнил себя каким-то Бэтменом. Взялся мир спасать и влип по самые уши. Обломал людям малину.

Не было никакого насильника. Просто молодой парочке негде уединиться. Этот незнакомый Леша сам сказал: живут они в общаге, комнату делят с тещей. Наверняка еще тесть имеется. И ребенок маленький в кроватке спит. Закрыться в душевой — не вариант. Через пять минут уже долбить начнут другие желающие.

Вот и решили они креативно укрепить ячейку общества. А тут я, блюститель нравов и борец за моральное здоровье нации, нарисовался… Хорош гусь! Представляю, как незнакомого Лешу теперь пилит молодая жена по дороге домой!

«Ладно!» — успокоил я сам себя. — «Ты, Эдик-Антон, сделал то, что и должен был сделать. В таких ситуациях лучше перебдеть, чем недобдеть. Только лучше бы тебе по паркам больше не шастать. А то, чего доброго, опять на какую-нибудь семейную парочку, желающую освежить отношения, нарвешься. Ты прямо притягиваешь неприятности».

Когда я, весь потный и взмыленный, подбежал к общаге, то дверь была уже закрыта.

Во дела! На улице, что ли, ночевать?

— Марлена Макаровна! Марлена Макаровна! — начал я что было силы долбить в дверь.

— Дмитриевна я отродясь! — раздался дребезжащий голос. — Чего долбишь? По голове себе постучи! Двенадцатый час уже! Закрыто!

— Марлена Дмитриевна! — возопил я, понимая, что ночь мне придется провести на холодной лавке. Куртку-то Саша мне, конечно, вернула, но на лавочке у общаги в ней будет холодно. — Откройте, а? Я Вам завтра же шоколадку принесу.

— Не открою! — ответила железная леди. — На вокзал иди. Надоели вы мне, охальники. Сколько шоколадок наобещали — а за десять лет так ни одной и не дали! Быстрее надо было свою кралю провожать.

И, шаркая и гремя ключами, она удалилась.

Выругавшись, я посмотрел наверх. Елки-палки, а я ведь даже и не запомнил, где наше окно. Третье справа? А может, шестое? Или вообще восьмое… Может, покричать?

А что толку? Ну выглянут пацаны, и что? Прочного троса у нас нет — чтобы меня домой затащить. Да и не такой я ловкий.

По трубе лезть? Тоже не вариант. Если верить рассказам Толика, то когда-то давно настоящий Эдик не удержался на трубе, сорвался вниз и грохнулся головой. Ребята тогда удирали домой после нелегального визита в женское общежитие. А на следующий день в теле Эдика уже проснулся я.

Поэтому проверять на себе этот способ я не хотел. Думаю, и настоящий Эдик, памятуя тот удар, мне бы этого не посоветовал. Я дошел до ближайшего скверика, плюхнулся на скамейку и стал отчаянно думать, что делать.

«Быстрее надо было свою кралю провожать» — вдруг вспомнились мне слова вахтерши — Марлены Дмитриевны.

А что, если…?

Помню, во время своего первого визита в СССР я пару раз наведывался ночью к Насте. Родители ее тогда уже одобрили наши отношения. Но о том, что мы с Настей встречаемся «по-взрослому», они, конечно, не догадывались.

Я приходил к Насте поздно вечером, когда уже уходил последний поезд метро. Она жила невысоко, и залезть к ней в окно мне не составляло никакого труда. Надо было просто разочек хорошенько подтянуться. Настя заранее держала окно открытым. Я же тихонечко к ней пробирался и уходил рано утром, успевая аккурат к началу смены на заводе.

А может, и правда пойти ва-банк и снова сделать так же? А то мне эта игра в молчанку уже поперек глотки сидит! Заодно и до утра у Насти побуду… А потом тихонечко уйду, опять через окно, как раньше. Уверен, Настя меня любит. Это родители ее просто задавили.

Жалко, цветов у меня нет. Да и не купишь их сейчас нигде…

Ну да ладно! Решено!

Я поглядел на часы. Кажется, еще успеваю! Метро только через сорок минут закрывается!

Я успел как раз на последний поезд. И уже в половине первого был под окнами Насти.

Разбудить ее я не боялся. Настенька обычно любила вздремнуть вечерком — когда приходила домой после пар. А потом она просыпалась, заваривала себе кофе, делала бутерброды и «полуночничала» — читала конспекты.

Этим она пошла в отца. Михаил Кондратьевич тоже частенько засиживался за работой и вспоминал о том, что надо бы поспать, когда на улице уже светать начинало…

Но в этот раз в окошке Настиной комнаты было темно. Может, все-таки спит?

Я огляделся — не смотрит ли кто? Но никого во дворе не было. Я подтянулся на руках и осторожно заглянул в окно.

В тусклом свете уличного фонаря я увидел, что на кровати лежат, тесно обнявшись и прикрывшись простыней, два красивых молодых тела.

Глава 11

— Эдик! — потряс меня за плечо Мэл.

Я ничего не ответил — только перевернулся на бок и накрыл ухо подушкой.

Я не хотел никого видеть. Моя жизнь рухнула. Пусть даже это была и не совсем настоящая жизнь, а путешествие попаданца.

В институте я не появлялся уже три дня. Я практически ничего не ел. Целыми днями я валялся на кровати, лежа на спине, и смотрел, как под потолком летает муха.

«Хорошо быть мухой!» — думал я. — «Никаких забот! Летаешь себе спокойно, ешь, что придется. До тех пор, пока газетой не прихлопнут».

Прихлопнул бы и меня кто-нибудь. Тогда бы я не чувствовал этой боли.

— Слушай, Эдик! — назидательным тоном продолжил Мэл.

— Уйди! — пробурчал я, уткнувшись лицом в подушку.

Но не тут то было. Мэл неожиданно стащил с меня одеяло, отобрал подушку и зашвырнул ее на свою кровать.

— Поднимайся! Хорош дрыхнуть, словно барин! Крепостных больше нет, слуг — тоже. Никто тебе кофий в постель подавать не будет. Я уже три дня вокруг тебя козликом скачу. «Эдик, покушай, вот макароны с сосисками!», «Эдик, не хочешь ли чайку с бутербродиком?».

— И че? — заорал я.

На кровати без одеяла резко стало холодно. А этот дрищ его стащить еще вздумал!

— Топор через плечо! — тоже закипел всегда спокойный Мэл. — Хватит, приехали, конечная! На шею мне захотел сесть? Я тебе не мамка! Задницу подтирать не буду!

Я непонимающе уставился на приятеля. Что это с ним? Мэл, который со времени нашей второй встречи почти всегда был добродушным и веселым, смотрел на меня, уперев руки в боки — точно вечно недовольная Юля, жена Толика.

— Слушай, Эдик! — видя мое лицо, смягчил тон приятель. — Это не первый и не последний раз, когда девушка доставила тебе неприятности. Но если ты так и продолжишь сачковать учебу, то тебя просто-напросто выпрут из института. Я сказал в деканате, конечно, что ты мороженого переел и простудился. Как ты и просил. Но если ты и в понедельник на пары не придешь — огребешь проблемы.

М-да, дела… Скрепя сердцем, я все так признал, что вообще-то Мэл прав. А посему усилием воли заставил себя встать с кровати, накинул на шею полотенце и поперся в душ.

— Так-то лучше! — довольно констатировал Мэл. — И побрейся. И да, кстати — ужин сегодня тоже готовишь ты.

Проходя мимо зеркала, я увидел в нем свое помятое и заросшее трехдневной щетиной лицо с всклокоченными волосами.

Даже не лицо — морду. Смотреть противно. Я даже зубы три дня не чистил. А еще я очень осунулся и похудел. Еще бы — за три дня я съел только тарелку макарон и пару бутербродов с чаем. И то — только потому, что этот провиант в меня чуть ли не силой запихнули Мэл с Темой — нашим третьим соседом.

Четвертый сосед — Гришка — был молчуном, таким же, как Мэл когда-то. Вернувшись с пар, он садился на кровать, скрестив ноги, и погружался с головой в чтение какой-нибудь заумной книжки по радиотехнике. Вот и сейчас Гриша сидел в углу, совершенно не обращая внимания на нас с Мэлом. А разбитной и болтливый Тема пинал мячик во дворе.

Я слышал издалека крики ребят. Кто-то, кому-то, наверное, забил гол. И я пристрастился к футболу, живя в СССР. Любил и сходить на стадион, и попинать мяч с ребятами. Но сейчас мне было совершенно все равно. Будто провалился в огромную, черную дыру.

Увиденное недавно никак не шло у меня из головы.

Настя.

Моя Настя.

Как она могла? А я-то думал, что…

А ее родители? Тоже хороши! Меня (точнее, Эдика) за найденные в комнате дочери «резинки» они готовы были на фарш пустить. А теперь, оказывается, даже не против, чтобы Настя жила с другим парнем, как с мужчиной. На ходу переобуваются.

— Молодец! — довольно кивнул Мэл, когда я, умытый и посвежевший, вернулся из душа. — Так-то лучше! Хоть на человека стал похож. А теперь — есть и конспекты читать!

— Ты чего раскомандовался-то? — несмело попытался отбрехаться я, садясь за стол. — Ты мне батя, что ли?

— Батя, батя! — рассмеялся Мэл. — Суровый такой. В тельнике. А не будешь меня слушаться — возьму флотский ремень и отхожу по мягкому месту.

— Завязывай! — посоветовал ему я, щедро намазывая масло на хлеб и пододвигая к себе чашку чая. — И без тебя хреново!

— Слушай! — Мэл снова сменил тон на дружеский и заботливо пододвинул ко мне тарелку с карамельками. — Старик, разве я тебя не понимаю? Еще как понимаю! Помнишь, как мне было хреново?

Еще бы я не помнил! И без того тощий Мэл, узнав о пропаже своей возлюбленной — Зины — еще больше похудел и стал похожим на тень. Он стал таким худым, что без труда мог спрятаться за лыжную палку. Парень просто сходил с ума от того, что не может помочь ничем своей девушке…

Чтобы растормошить его, нам с Толиком пришлось приложить немало усилий. Кое-как мы вытащили приятеля — почти что из петли. Нашли ему занятие. На пару с нашим другим «Самоделкиным»— Дениской — Мэл стахановскими темпами делал «жучки» — подслушивающие устройства. И постепенно наш приятель ожил…

И я, кажется, начал оживать. Солидная тарелка макарон с сосисками и и горячий чай карамельками придали мне сил. Я подумал: а чего это я? Расклеился, точно баба! Чего я кисну? Мужик я или нет, в конце концов? Ушла одна девушка — придет другая!

А пока… а пока, чтобы не лезли дурные мысли в голову, ее надо чем-то занять. Чем-нибудь таким, чтобы вечером не оставалось уже сил подумать о чем-то плохом.

— Ладно! — я отодвинул от себя тарелку, решительно встал и потянулся. — Давай сюда свои конспекты. Чего сегодня проходили?

— Вот это по-нашенски, по-пацански! — довольно кивнул Мэл. — Погоди, ща! Гриш, кинь тетрадку?

Сосед молча кинул Мэлу конспект и продолжил читать свою книжку.

Через четыре часа мне не хотелось думать ни о Насте, ни о ее подлой маменьке, ни о папеньке-тюфяке. В голове была только страшно заумная и непонятная нудятина из учебников.

А еще Мэл присел на уши — начал увлеченно рассказывать о каком-то прорыве, который недавно произошел в полупроводниковой промышленности. Якобы какой-то инженер где-то «там, в Штатах», сделал интегральные схемы… Это, по его словам, должно было перевернуть мир!

Я так глобально не мыслил. Мир мне переворачивать совершенно не хотелось. Он и так перевернулся, когда я, подтянувшись разок, заглянул в окно…

Ладно, фиг с ним. Сейчас моя основная задача — успешно влиться в студенческий круг и стать хотя бы уверенным «четверочником». Отличником я не стану, ну и ладно. Но раз уж судьба так распорядилась, что мне пришлось стать студентом пятидесятых — надо грызть гранит науки. По-другому никак.

Прошел почти месяц.

Я, как ни странно, не вылетел из универа. И даже не стал самым худшим. И не сошел с ума.

С бесцельным валянием в кровати я завязал, дав себе слово, что больше никогда не буду мямлей и размазней. Как только на ум приходили тягостные мысли — я либо брался за учебник, либо шел во двор и пластался в футбол с Темой и другими ребятами до упора.

Помогло. Мысли о Насте потихоньку начали меня оставлять. Вместе с Мэлом, Темой и Гришей я ходил в универ и грыз там основы радиотехники, схемотехнику, электродинамику и еще какие-то дисциплины, названия которых мне поначалу даже выговорить было трудно.

Коренастый и мускулистый Тема — заядлый любитель здорового образа жизни — подсадил нас на утреннюю зарядку. В институт он поступил после Суворовского училища. Вот, видимо, привычка к распорядку и осталась. Каждый день, кроме воскресенья, в семь утра этот сумасшедший ЗОЖ-ник подрывался сам и командовал зычным голосом:

— Подъем! Хорош подушку мять!

Мы поначалу противились — все, кроме Мэла. Тот неожиданно поддержал Тему. Гришка попытался было отмолчаться и сделать вид, что спит, но Тема бесцеремонно вытащил и его, и меня из кровати и велел поднимать гантели.

А потом… мне даже понравилось! С утра поприседаешь — и весь день бодрячком! И я втянулся.

«Предчувствия» меня больше не посещали. Я еще раз прокрутил в голове события вечера, когда я встретил Сашу и того самого мажора, и пришел к выводу, что это было простым стечением обстоятельств. Никакой сверх-способностью я не обладал.

Просто, как говорится, рыбак рыбака увидел издалека. Я, в отличие от Саши, был не наивным советским человеком, а мажором — хитрым, наглым, тем, которым без мыла везде влезет. А еще я хорошо знал все способы пикапа — как древние, с помощью которых еще юнкера благородных «институточек» клеили, так и совсем новые. Поэтому и просек все «фишечки» мажора Филиппа на раз. Решил проследить и, как выяснилось, не зря.

— А ты молодец, Эдик! — похвалил меня Мэл, когда мы шли по коридору к столовой. — Я, признаться, даже не ожидал, что тебе радиотехника покажется такой интересной.

Радиотехника мне и правда понравилась. Я даже сам от себя не ожидал. Поначалу я нырнул с головой в учебу, чтобы просто не сойти с ума. Я помнил, как Мэл, высохший и почти ничем не отличающийся от мумии, постоянно буровил взглядом фотографию своей пропавшей девушки. Не хотел я повторить его опыт.

Учиться мне нравилось. Только очень уж все было медленно! Я, человек из двадцать первого века, привык жить быстро. Что-то понадобилось — за пять минут гуглишь. Нужен какой-то товар — маркетплейсы к твоим услугам. Доставят из любой точки мира максимум на неделю в ближайший к дому пункт выдачи. Хочешь редкую книжку — находишь за три минуты онлайн в каком-нибудь букинистическом магазине и заказываешь с доставкой на дом.

А в СССР… а в СССР я будто жил на скорости 0.25х. Проживал неторопливо каждую минуту. Нужна книжка — изволь подождать, пока читатель вернет. Или ищи сам по всей Москве. Только ножками. «Тырнет» еще пока не придумали. Хочешь посмотреть новый фильм? Жди, пока выйдет. В кино больше не показывают — извини, друг, сам прошляпил.

А может, это не так уж и плохо?

— Опоздавшие наши! — поприветствовала нас повариха тетя Даша. — Опять микросхемы свои паяли, что ль? Есть надо не забывать. Ты вон Мэл, худющий какой… В чем только душа держится?

— Здрасти! — вежливо поздоровались мы. — А пирожки еще остались?

— Ага, как же! — весело ответила повариха. — Остались… Тут до вас уже стадо слонов пробежало. Все голодные после пар. Все смели подчистую. Да не тушуйтесь вы так, сейчас новая партия скоро должна подойти… Вик! — крикнула она, обернувшись. — Там подошли уже пирожки-то?

— Да, тетя Даша! — ответил чей-то голос откуда-то из глубины кухни.

Таща поднос, в окошке показалась… Вика!

Та самая Вика, благодаря которой когда-то пострадали несколько невинных людей. Да и я, признаться, до сих пор иногда вспоминал тот жуткий вечер. Тогда я, возомнив себя неприкасаемым, двинулся к магазину фототоваров с целой «котлетой» наличности. На заводе в тот день выдали зарплату.

Только я завернул за угол, как на меня со спины кто-то прыгнул, и на моем горле сомкнулись холодные пальцы Жени Рыжего… А еще благодаря ему у меня на спине до сих пор красуются два шрама… Если бы не пальто с защитными вкладками, то пожалуй, я остался бы инвалидом. И это в лучшем случае.

Вика смотрела на нас, открыв рот от изумления, даже не замечая, что в руках у нее — горячий противень с пирожками.

— Что уставилась-то, милая? — добродушно попеняла ей тетя Даша. — Аль понравился кто из парнишек? Так ты противень-то поставь, а потом глазками лупай!

Вика поставила противень на плиту, уткнулась взглядом в свой фартук и исчезла где-то в глубине кухни.

Мы с Мэлом, переглянувшись, взяли себе по стакану компота и по два пирожка и выбрали столик подальше от раздачи.

Вот это поворот!

— Ты видел? — заговорщическим шепотом сказал мне Мэл.

— Видел, видел! — так же шепотом ответил ему я и на всякий случай обернулся.

В окне раздачи никого не было.

— Откуда она здесь?

— Не знаю! — пожал плечами Мэл. — Может, досрочно выпустили. За хорошее поведение. Условно-досрочное или как там его…

— А может, не она это? — с сомнением спросил я.

Откуда она тут взялась?

— Угу! — усмехнулся Мэл. — Не она. Ее сестра-близняшка. И тоже Викой зовут. Просто у родителей была фантазия слабая. Вот и назвали близняшек одинаково.

Мне никак не верилось в происходящее.

Еще несколько месяцев назад работница завода Вика, работавшая у бандита Жени Рыжего информатором, сидела в отделении, дрожа и всхлипывая. Взятый за задницу Женя, увидев свою подельницу на очной ставке, окинул ее таким свирепым взглядом, что у нее, наверное, сердечко в пятки ушло.

Я все видел — за зеркалом тогда сидел… Мне тоже пришлось наведаться к следователю, и не один раз — как-никак одна из жертв нападения.

— А ты как на эту Вику-то вышел? — сверля меня хищным взглядом, спросил «следак» — мужик лет сорока пяти. Рядом с ним сидел приятной наружности незнакомый паренек в сером костюме.

— Ну… так… почувствовал что-то… предположения были, — промямлил я.

— Почувствовал? — тоже вперился в меня взглядом паренек. — И давно ты так вот… чувствуешь?

Лицо у него было странное. Вроде и не особо красивое, но и не отталкивающее. И взгляд — то ли выразительный, то ли не очень. Фиг поймешь. Я уже смутно помню ту встречу. Помню только, что при взгляде на этого лощеного паренька у меня что-то будто неприятно кольнуло.

Не помню уже, что я ответил, но держать меня долго не стали — отпустили домой. Однако, выходя из кабинета, я заметил, что паренек в костюме проводил меня до самой двери своим стеклянным, ничего не выражающим взглядом.

— Эдик! — укоризненно сказал Мэл, мигом вскакивая. — Ты чего?

— Ох ты ж! Елки-палки!

Я и сам не заметил, как задумавшись, махнул рукой и пролил на стол целый стакан компота. Мэл едва успел отскочить, чтобы не запачкать брюки.

— Теть Даш! — крикнул он на кухню. — Можно тряпку? У нас тут авария небольшая.

— Викусь! — зычно позвала буфетчица. — Тряпку дай ребятам. Вот поросята эти студенты. Как за стол ни сядут — вечно потом за ними убирай!

Из кухни выглянула Вика, молча засеменила к нам, так же молча положила перед нами на стол серую замызганную тряпку и, шмыгнув носом, удалилась. На нас она даже глаза поднять не посмела. И правильно, в общем-то.

Сказал бы я этой доносчице пару ласковых. А в общем-то, и не надо уже, наверное, она свое получила.

Из симпатичной, даже красивой девчонки Вика меньше чем за год превратилась в серую мышь.

Раньше эта модница очень даже за собой следила. В отличие от работниц постарше, которые просто, наскоро приняв душ после работы, шли домой, Вика обязательно «марафетилась» — и локоны распустит, и губки подведет. Конфетка, одним словом. Если бы не несносный характер.

А тут — мышь мышью. Будто не она. Сходу даже не поймешь — то ли двадцать лет, то все шестьдесят. Согнулась, ссутулилась, Вместо привычных локонов — сальный хвостик.

Мне даже жаль стало девчонку. Поломала сама себе жизнь. И все из-за того, что связалась когда-то с этим… Рыжим.

Сколько их таких, Рыжих, ходит по Москве. И сколько доверчивых дурочек, у которых уши готовы для огромных порций «лапши»!

— Протри столы, Викусь! — крикнула тетя Даша. — И можешь быть сегодня свободна!

— Хорошо! — безразлично отозвалась с кухни Вика. В ее голосе не было совершенно никаких эмоций.

— Пойдем и мы? — поднялся Мэл.

Я протер залитый компотом стол, оставил тряпку и вышел вслед за ним.

На улице было уже отнюдь не жарко. В Москву пришла настоящая осень — правда, пока без дождей. Градусов десять, не больше. Я уже повесил до весны на плечики в шкаф свою осеннюю куртку и надел другую, потеплее. Оба пальто — и с защитными вкладками, и обычное — тоже висели в шкафу, дожидаясь своего часа. В пальто ходить было еще рановато.

Дениску мы ждать не стали — у него сегодня были дела. Говорливый и веселый пацан мигом стал душой всей компании и уже успел вписаться в команду институтского КВН-а. Вот и сейчас он остался с другими КВН-щиками — репетировать выступление, приуроченное к какому-то там празднику.

А мы с Мэлом, несмотря на прохладную погоду, решили не отступать от нашего ритуала и пропустить по паре стаканчиков газировки из автомата поблизости. Так мы делали всякий раз, выходя из института после пар. Сначала — один, простой. А потом — второй, с сиропом. Никаких одноразовых стаканов. Один стакан на всех. Выпил, сполоснул, поставил.

А позже, стоя на эскалаторе вместе с Мэлом, я вновь заметил Вику. Она, понурая и задумчивая, сидела в укромном местечке в самом углу вагона — читала какую-то книжку. Я еще раз посмотрел на нее, подавив приступ жалости, и отвернулся. В конце концов, чего мне ее жалеть? Сама, дурочка, виновата.

Я продолжил болтать с Мэлом и уже совсем было забыл о Вике, как вдруг услышал знакомый голос:

— А что Вы читаете?

Глава 12

— Погодь! — притормозил я Мэла, который взахлеб на весь вагон рассказывал мне о каком-то там мощнейшем прорыве в схемотехнике. — Я сейчас!

— Ты куда? — изумился Мэл.

Однако я, не ответив, уже пробирался вдоль вагона.

Ба! Какие люди! И без охраны!

На сиденье рядом с Викой примостился мой старый знакомый — мажор Филипп. Выглядел он все так же цивильно: рубашечка модная, брюки явно не «Совпаршив», ботиночки блестят, точно лысина у нашего заведующего кафедрой — Никиты Кузьмича. Только сверху еще стильное расстегнутое пальто добавилось — холодно все ж таки уже на улице.

Меня снова передернуло от отвращения. Опять откуда-то вылез этот СССР-овский пикапер!

— Здорово, Викуся! — нарочито громко приветствовал я Вику, садясь рядом с ней и приветливо улыбаясь во все тридцать два зуба. — Ты куда делась-то? Я тебя на нашем месте ждал, ждал. А тебя все нет и нет! Думаю — куда делась моя ненаглядная?

Вика дернулась и ошалело посмотрела на меня, не в силах вымолвить не слова. Только рот открыла от удивления. Оно и понятно: я нес сущую околесицу.

Я выразительно стрельнул глазами в сторону мажора и еле заметно покачал головой: «Не вздумай, мол!».

— Ты чего? — завелся представитель московской золотой молодежи.

Однако Вика и сама уже сообразила, что к чему.

— Ступай, ступай! — неожиданно твердо сказала она холеному хлыщу, захлопнула книгу и резко отодвинулась от него.

Тот, не привыкший к отказам, ощерился.

— Слышишь, лапоть! — небрежно обратился он ко мне, демонстрируя превосходство. — Ты откуда вылез-то? Прыщ нарисовался… Сижу себе спокойно, с девушкой разговариваю…

— С моей девушкой! — нарочито громко сказал я. — А ты что забыл тут? Ты — третий лишний, ясно?

Пассажиры вокруг уже начали на нас заинтересованно посматривать. Какая-то дама даже оторвалась от чтения толстенной книжки и вовсю глядела на нас через окуляры очков. Даже дедок, который задумчиво ковырял узловатым пальцем в ухе, перестал это делать и начал прислушиваться к нам.

— С твоей? — насмешливо нахмурился мажор. — Ага, сейчас, так и поверил! Она тебя едва знает.

— Привет тебе от Александры! — сказал я с нажимом.

— К-какой Александры? — заикаясь, пробормотал сбитый с толку парень. Он, кажется, уже и думать забыл о той встрече.

— Той самой, которую ты на Ленинских месяц назад зажимать пытался, — вместо меня ответил внезапно подошедший Мэл. Я ему рассказывал об этом случае. — Али забыл уже?

Зуб даю, мажоришка Филипп давно забыл Сашино имя. А может, и не запоминал вовсе. Ну позажимал девчонку на улице… Не вышло — невелика потеря. Саши, Маши, Даши, Кати — сколько их было в послужном списке холеного мажора Филиппа из МГИМО!

— Эй, слышь! — опять завелся мажор, теперь с неприязнью глядя на длинного Мэла снизу вверх. Роста он был немалого, но до моего двухметрового приятеля не дотягивал. — Ты-то куда откуда нарисовался, длинный?

Мажору явно было не по себе. Он оказался в центре внимания. И внимание это было отнюдь не приятным. Теперь на него смотрели все пассажиры в вагоне. А кое-кто шептался и укоризненно качал головой.

Мажор картинно откинул волосы и сделал вид, будто их приглаживает. А потом с быстротой молнии хотел врезать мне по шее. Но я оказался быстрее — мигом перехватил руку Филиппа и заломил ее. Молодчага Мэл: вовремя показал мне кое-какие приемчики борьбы!

— А-а-а! — завопил мажор, потерпев сокрушительное фиаско. — Ты что делаешь? Пусти, козел! Руку сломаешь! Я на фортепиано играю!

Из его рта вырвалось несколько таких непечатных выражений, да таких забористых, что кое-кто из родителей, сопровождающих своих детей, зажал им ушки.

В этот момент поезд как раз подъехал к станции. Мажор таки сумел вырваться из моих рук и выскочил из вагона, но запнулся о мою ногу. Точно куль с мукой, Филипп прямо в своей белоснежной рубашке и новеньком пальто брякнулся на не очень чистую платформу.

— Вот ведь срам-то какой! — покачала головой какая-то бабуля. — Вроде с виду приличный человек. А так нализался среди бела дня!

Мажор, поднявшись на ноги и бормоча себе под нос ругательства, которым позавидовали бы даже портовые грузчики, понесся к эскалатору и скрылся из вида. Я потянул за руку Мэла и кивнул Вике:

— И мы пойдем! И так уже толпу зрителей собрали.

Догонять мажора на платформе мы не стали — просто присели на лавочке. Да и он, кажется, не горел желанием продолжить диалог — уже скрылся где-то.

— Подождем следующий поезд! — предложил я и обратился к Вике: — Поняла, значит, что за фрукт?

— Поняла, поняла! — буркнула Вика, поправляя поношенное пальтишко. — Сазан жирный.

— Какой сазан? — не понял Мэл.

— Богатый то есть! — пояснила Вика. — Ищет тех, кто на передок послабее.

Она разговаривала резко, отрывисто, грубо. Как человек, очень сильно уставший от жизни.

И она поднялась со скамейки, опершись одной рукой.

— Пойду я! Некогда рассусоливать.

— Слушай! — сказал я, стараясь держаться миролюбиво. — А может, расскажешь все? Как дела у тебя вообще?

Вика насмешливо глянула на меня исподлобья и усмехнулась. Я заметил, что у нее не хватает двух передних зубов.

— Обалдеть как хорошо! — хмыкнула она. — Благодаря тебе с твоим приятелем длинным. И еще кое-кому.

— Нет, Вика! — возразил Мэл, вклинившийся в разговор. — Мы тут ни при чем. Ты сама по кривой дорожке пошла. Не свяжись ты с этим рыжим ублюдком — ничего бы не было.

— Ну а сейчас-то вы что хотите? — ощерилась Вика.

— Да просто хотели узнать, как дела… — начал я.

— Хорошо дела! Родила! — Вика хлопнула себя по животу.

И тут ее будто прорвало. Информация хлынула из нее потоком. Будто она давно хотела выговориться, да все не решалась.

— Недавно родила. Полгода всего на зоне побыла. Выпустили по УДО. К тем, кто родил или родить собирается, там помягче относятся. Вышла за порог с младенцем в кульке. Стою и плачу, не знаю, куда деваться. Спасибо, Тося, подружка моя, похлопотала — помогла техничкой в школу пристроиться. Родич ее какой-то дальний зятем нашей тете Даше приходится. Вот и пристроила по знакомству. Малую я в ясли определила круглосуточные. Жилье служебное мне выделили, комнату в коммуналке. Хорошо хоть в Москве осталась. Не сослали за сто первый километр.

Тосю я хорошо помнил… Сох по ней когда-то. До тех пор, пока не встретил… Нет, о Насте я теперь даже вспоминать не хотел.

— А квартира? — спросил я Вику, пребывая в полном шоке от случившегося. — У тебя же была квартира! От бабушки вроде… Куда квартира делась?

Выглядели мы с Мэлом, конечно, глупо. Странно было надеяться, что после всего случившегося Вика станет вести с нами дружеские беседы. Она, конечно, сама во всем виновата, но ни за что в этом не признается.

— Что квартира? — так же грубо ответила Вика. — Квартира другому кому-то отошла, пока я на зоне была. Конфисковали. Это там где-то, в Америке, говорят, квартиры и покупать, и продавать можно… Еще и «маклеры» какие-то ходят…

— А этот… Рыжий? — вмешался Мэл. — Это же… его ребенок?

— Знамо дело! — шмыгнула носом Вика. — Чей же еще? Я женщина порядочная! Со всеми сразу не… Только ты не вякай об этом, понял? В свидетельстве о рождении левые данные вписали. С моих слов. Сгинул Женя — туда ему и дорога. А малую свою я в обиду не дам! Ладно! Некогда мне!

И она села в подошедший поезд.

— Пойдем в другой вагон! — потянул я за руку приятеля. — Не будем девку смущать.

Чувствовал я себя паршиво.

С одной стороны — мы с Мэлом были правы. Вика сама испортила себе жизнь. Она добровольно связалась с Рыжим. По своей воле покрывала его преступления. Добровольно помогала сбывать награбленное.

А с другой — жаль девку. В свои двадцать с небольшим она осталась матерью одиночкой с дитем на руках, да еще и в коммуналке. Только родила дитя — и почти сразу его в ясли отдала. Жить-то надо на что-то. Не придумали еще большой декретный отпуск. Врагу такое не пожелаешь.

Мэл, кажется, думал о том же.

— Пойдем в нашу пивнушку! — предложил приятель. — А то что-то настроение на нуле! Почитай, месяц там не были — все гранит науки грызли. Пора и запить чем-нибудь гранитную крошку!

— Пойдем! — согласился сказал я. — Пропустим по кружечке!

Я был твердо уверен, что поступил правильно, решив заступиться за девчонку. Я ж не злопамятный… Да уже и не мажор… Вика свое получила и выводы сделала.

В «нашей» пивной, которую мы так любили посещать с Мэлом, Дениской и Толиком, сегодня было яблоку негде упасть. Чудом мы урвали себе столик в углу, прямо рядышком со стойкой.

— По пиву? — спросила нас продавщица и, в соответствии с правилами сурового советского сервиса, добавила: — Давайте только сразу определитесь, чтобы мне два раза не бегать! И так уже набегалась, точно савраска…

— Ага, по пиву! — кивнули мы. — И раков тарелочку!

— Здравствуйте, приехали! — продолжала бубнить тетка, плюхая перед нами на стойку две кружки. — Раков еще днем всех сожрали. Один, правда, убежал, зараза, где-то ползает. Пиво держите вот. И мелочь приготовьте. А то у меня все выгребли.

Внезапно я кое-что заметил. Точнее, кое-кого.

— Зырь! — дернул я Мэла, который только что взял кружки с пивом и поставил на наш столик. — Сегодня прям день встреч со старыми знакомыми… То Вика, то мажоришка этот, то теперь…

— А это кто? — вылупился Макс, обернувшись.

Я указывал подбородком на низенького лысоватого мужчину в хорошем пальто. Из-под расстегнутого пальто виднелся хороший костюм. Сразу видно — белый воротничок. На хорошей должности. Даже странно, как такой мужчина очутился в месте, предназначенном для пролетариата?

— Погоди… — протянул Мэл, соображая. — А это не папенька ли твой бывшей?

— Он и есть! — пробурчал я. — Какие-то странные у него собутыльники.

За стойкой рядом с холеным и ухоженным Михаилом Кондратьевичем были совершенно обычные ребята, коих много жило на окраине Москвы и в области — в Люберцах, в Перово… Не отъявленные урки, но и отнюдь не прилежные студенты. Простенькие пальто, зашитые по несколько раз, взлохмаченные нечесаные волосы, ботинки, которые давно стоит почистить от грязи…

На первый взгляд — ничего особенного. Болтают парни с мужиком. Что такого? В пивной каких только возрастов люди не общаются. Стариков хлебом не корми — только дай поучить молодежь.

Но что-то тут было не то. Они, кажись, не просто пивка попить подошли.

Что объединяет моего несостоявшегося тестя и этих полу-гопников?

Я прислушался к их разговору.

— Прав ты, Кондратьевич, прав! — поддакивал ему один из собутыльников — рослый пацан разбитного вида. — Бабы — они такие ушлые твари! Их сразу надо к ногтю прижать! Иначе потом ни вздохнуть, ни охнуть не дадут!

— Тебе откуда знать? — вмешался в разговор третий участник — низенький, щуплый, с постоянно бегающими глазками. — Ты еще вылупиться не успел.

— Оттуда! — небрежно смазал ему по затылку рослый. — У меня матушка постоянно батю тюкала. У него в тридцатник уже проплешина была. Наверное, проела… А потом он взял и к Милке, соседке ушел. Та — вообще немая, пилить не будет.

— Кондратьевич! — жадно глядя на полные кружки пива за соседними столами, вдруг сказал низенький: — Пивка бы еще…

Я все понял. Очевидно, у Михаила Кондратьевича, который так и не стал моим тестем, серьезные проблемы: то ли на работе, то ли в семье. И немудрено: с такой женушкой, как Настина мама, проблем не избежать.

Скорее всего, мой несостоявшийся тесть, возвращаясь вечером домой с работы, присел где-нибудь на лавочку и разговорился с ребятами. Ушлые сорванцы мигом смекнули, что у мужика денежки водятся. Вот и согласились побыть для него «жилеткой», чтобы выпить за чужой счет. Вон Кондратьевич им сколько пива уже любезно заказал. Кружки по три, не меньше. А потом на улице под шумок они его и обчистят.

— Конечно, конечно, друзья! — широко развел руками Настин папа. — Пива всем!

— Э! Ты чего, мужик? — заорал какой-то небритый детина размером с двухстворчатый шкаф.

Он как раз шел от стойки к столику, держа целых шесть кружек пива — по три в каждой. Щедро махнувший руками Михаил Кондратьевич не видел, что происходит у него за спиной, и врезал рукой прямо по доверху налитым кружкам.

— Виноват! — пробормотал уже изрядно выпивший Настин папа. Он уже лыка не вязал. — Прошу простить мою оплошность…

— Чего? — еще громче наседал на него детина. — Ты ж меня облил всего, идиотина!

На застиранной серовато-грязной рубахе парня и впрямь расплывалось большое некрасивое пятно.

Михаил Кондратьевич молчал, не зная, что отвечать. Не привык, наверное, общаться в подобной манере. Да и не был он никогда завсегдатаем советских пивнушек… Разве что в юности.

Детина, будучи вне себя от злости, швырнул кружки в разные стороны. Кажется, кому-то он попал в голову.

Народ недовольно загалдел. Какой-то парень, которому попала в голову кружка, кинулся на него. Завязалась драка. Через пару секунд пивную было не узнать! Повсюду стояли ор, мат, звук битой посуды и переворачиваемой мебели!

Тетка-продавщица, мигом смекнув, что сейчас будет, ломанулась в подсобку — к телефону, наверное. Сейчас звонить будет в милицию. А через минут пять или даже раньше наведаются сюда доблестные ребята и повяжут всех без разбора.

Хотя нет. Вряд ли. Отряд спецназа на вызов по поводу обычной драки в пивнушке присылать не будут. Оно им надо — разнимать обезумевшую толпу? Приедут через час. Трупов нет — и ладно. Я еще во время прошлого своего путешествия перестал идеализировать доблестную советскую милицию.

Когда Мэл и Толик, притащили меня, окровавленного в участок, дежурный поначалу лишь лениво поинтересовался, не обчистили ли меня. А узнав, что кошелек на месте, так и вовсе потерял ко мне всякий интерес и лишь посетовал, что я «наследил». Если бы мы не насели на него, он бы так заявление и не принял…

Надо давать деру.

— Тикаем! — дернул я Мэла.

Того уговаривать долго не надо было. В мгновение ока мы бросили недопитые кружки на столах, схватили свои пальто и ломанулись к выходу. По дороге я уцепил за руку Михаила Кондратьевича. Тот в ужасе пытался спрятаться под столик. С его низеньким ростом это, конечно, получилось бы, но идея — так себе.

Этот пухленький толстячок у себя на работе, конечно, серьезный руководитель, но вот в обычной жизни — тюфяк тюфяком. Неудивительно, что его женушка плотно к ногтю прижала. Идеальный «каблук». Такой точно постоять за себя не сможет.

Втроем мы выскочили на улицу.

— Дворами уходим! — крикнул я приятелям. — Шевелите булками, если не хотите в отделении вечерок провести!

На всякий случай я обернулся, проверяя, нет ли «хвоста». Но за нами никто не бежал. Михаил Кондратьевич, который, видимо, немного протрезвел, выбравшись на свежий холодный воздух, неожиданно бодро поспевал за нами.

Однако через несколько минут он все же утомился — отвык, видать, от тяжелых физических нагрузок. В последний раз, наверное, лет двадцать назад бегал — за Настиной мамой Анастасией Андреевной.

— Друзья! Давайте присядем! — попросил, тяжело дыша, Настин папа. — В боку закололо… Не привык я, признаться, так бегать…

Я еще раз на всякий случай обернулся — «хвоста» за нами не было.

— Спасибо тебе, Эдик! — с чувством сказал Михаил Кондратьевич. — Если бы не вы с Марком…

— Мэлом, — поправил его приятель. У него, в отличие от низенького и полного Настиного папы, с дыхалкой был полный порядок. Он присел на скамейку — перешнуровать ботинок.

— Мэл! А я тебя помню! — вскликнул Михаил Кондратьевич. — Да, точно, помню! Это ты же ты тогда…

Тут он резко умолк, понимая, что ляпнул лишнее. Вряд ли Мэлу хотелось ворошить прошлое и вспоминать о пропавшей экспедиции…

Мэл деликатно сделал вид, что ничего не расслышал. А потом и вовсе отошел в сторону — видимо, понял, что Михаил Кондратьевич хочет сказать мне что-то личное.

— Слушай, Эдик! — сказал наконец Настин папа.

Ему, видимо, надоело ходить вокруг да около. Он снова вытащил из кармана носовой платок — промокнуть испарину на лбу. Но вспотел он на этот раз не от быстрого бега, а от волнения.

— Скажу-ка я тебе все, как есть.

Глава 13

Мэл тем временем деликатно сел на соседнюю скамейку и начал читать случайно, видимо, забытый кем-то выпуск газеты «Правда».

А мне предстоял не особо приятный разговор. Мне он, если честно, уже не нужен был. Я для себя все решил. Решил в тот момент, когда, подтянувшись, увидел одетую в одну легкую сорочку Настю на ее собственной постели в объятиях какого-то хлыща — здоровенного и мускулистого. Красавчик, лежа на спине, небрежно обнимал одной рукой Настю. А моя уже бывшая девушка приникла к нему, нежно обняв его за шею и закинув на него голую ножку.

Для меня все было кончено. Даже сейчас меня передернуло от омерзения при этом воспоминании.

Но Михаил Кондратьевич зачем-то решил поговорить, и из вежливости я не стал ему отказывать. Я с сожалением смотрел на не состоявшегося тестя. Ухоженный взрослый мужчина при должности, смущенно глядя себе под ноги, сейчас выглядел он точь-в-точь, как нашкодивший детсадовец.

Да уж, не повезло ему с супругой. Всю жизнь у нее прочно сидит под железным каблучком. На работе у себя этот низенький толстячок — важный начальник, а в реальной жизни — тюфяк тюфяком.

Кажись, и наш молодожен Толик таким скоро станет. Не далее как сегодня с утра я спросонья слышал, как Юлька орет на него в коридоре. То ли зубной порошок не так закрыл, то ли брюки неправильно гладил. А может, дышал не как положено, а через раз. Быстро как-то любовная лодка разбилась о быт.

— Видишь ли, Эдик… — начал Михаил Кондратьевич издалека.

А потом Настиного папу будто прорвало. Будто он давно хотел что-то сказать, но никак не решался.

— Ни в чем ты не виноват! — решительно сказал Михаил Кондратьевич. — Это супруга моя, Настя, Анастасия Андреевна, то есть, все решила.

— А другая Настя — та, которая дочка Ваша, стало быть, уже ничего не решает в свои девятнадцать? — не особо церемонясь и не сдерживая презрения, перебил я его. — Двойные какие-то стандарты в Вашей семье, Михаил Кондратьевич! — не особо церемонясь и не сдерживая презрения, перебил я его.

Михаил Кондратьевич не нашелся, что мне ответить. А я тем временем продолжал:

— За, пардон, найденные «резинки» в комнате Ваша супруга готова была меня со штанами вместе съесть! Будто сама их никогда не видела. А теперь, оказывается, поощряет сожительство дочери с этим… неважно, с кем. Не кажется ли Вам это странным?

— Да «резинки» — это просто повод! — воскликнул Михаил Кондратьевич. Он, человек, родившийся еще при «старом режиме», а потом воспитывавшийся в обществе, где зачастую даже говорить про «это» считалось неприличным, покраснел от смущения при упоминании об изделии № 2.

— Это как так? — опешил я.

— Да так! Есть у меня на работе… сослуживец один, — будто нехотя начал Михаил Кондратьевич. — Вернулся не так давно из зарубежной командировки. Сынок его в МГИМО учится.

— И что? — брезгливо спросил я. К «золотой молодежи» меня давно уже было «такое себе» отношение — еще после вынужденного знакомства с мажором Филиппом. Да и рассказы Толика об истории Лиды и Фреда-Федечки тоже симпатии не добавляли.

— В общем, — продолжал тянуть резину несостоявшийся тесть. — В гости я его пригласил. Так, поболтать за жизнь, рассказать о поездке, о том, о сем… Настя моя как услышала про «забугорную» жизнь, так и загорелась. Весь вечер от Семеновича не отлипала. «Что, как, зачем, а почем там одежда, а как там люди живут?».

— Так же, как и у нас! — непроизвольно вырвалось у меня. — В чем-то лучше, в чем-то хуже. Трава там не зеленее.

В свои двадцать с небольшим я, конечно, не успел еще поработать за границей. Я, признаться, до своего первого путешествия в СССР вообще нигде не работал. Махинации со ставками не в счет.

Просто была возможность пожить за рубежом. Не пять лет, конечно, но и не месяц. Маменька когда-то вознамерилась сделать из меня англичанина и уговорила папу отправить меня на год в Америку — когда я перешел в одиннадцатый класс. Уезжал я, окрыленный, полный предвкушений и надежд.

И дело даже не в том, что я мечтал закупиться «настоящими», фирменными шмотками. У меня их и так был полный шкаф. Даже в гардеробной занял целую нишу вдобавок своими джинсами и кроссовками с худи. В двадцать первом веке при наличии всяких разных сервисов по доставке из-за рубежа проблем с тем, чтобы что-то заказать, нет.

Просто я почему-то был уверен, что «там» лучше. Не зря же в девяностых туда столько народу ломанулось. Взяли билеты — и «чемодан, вокзал».

В Нью-Йорке все было как на картинках из фильмов: 22-этажный дом-«утюг» из фильмов, центральный парк, отель «Плаза», в котором маленький Кевин из фильма «Один дома 2» когда-то снял себе роскошный номер… И я, семнадцатилетний парень, ходил, разинув рот, точно герой Маколея Калкина.

А потом — где-то через пару месяцев — восторг потихоньку стал проходить. И я потихоньку допер, что нигде нет сказочной жизни. Сказки остались в детстве. Везде свои проблемы, свои плюсы и минусы. Помню, как я знатно обалдел, узнав, что свое бельишко нельзя пойти и просто так сунуть в стиральную машинку в ванной комнате. Изволь спускаться на первый этаж, туда, где стоят штук тридцать таких стиралок, кинуть монетку и ждать, пока прокрутятся твои штанцы с футболками.

Но сейчас-то никто не знал о моем альтер-эго. И не состоявшийся тесть воззрился на меня с удивлением. И впрямь — откуда двадцатилетнему парню, который еще не так давно работал слесарем у станка на заводе «Фрезер», знать про жизнь за границей. Тут и в пятьдесят-то далеко не каждый за границей побывал. Большинство — невыездные.

— Ты-то откуда знаешь? — недоверчиво спросил меня Михаил Кондратьевич.

— Так… слышал краем уха, — буркнул я, в очередной раз мысленно ругнул себя за несдержанность и живенько перевел тему: — И что же этот Ваш приятель?

Михаил Кондратьевич продолжил тем же виноватым тоном:

— В общем, он быстренько подметил, что Настена моя тамошней жизнью интересуется — и давай наседать. Сынок, мол, у меня хороший, двадцать два года всего, весной институт окончит. Я живо смекнул, что к чему. Семеныч своего сынка на работу за границу пристроить хочет. А его, сынку, будь он не женат — такое и не светит. Поэтому и ищет он ему сейчас во всех отношениях выгодную партию.

— Ясно, — пробурчал я. Что ж, оказывается, не только в моем мире многое решают деньги, связи и влиятельные родственники. Так было и много-много лет назад. Даже когда Тютькин Д. В., чей квиток из вытрезвителя я случайно нашел в съемной квартире, был еще молодым и веселым.

— В общем, только Семеныч за порог, — продолжил Михаил Кондратьевич, — жена тут же Настю кинулась обрабатывать. Не дури, говорит, такой вариант уплывает.

— А Настя что? — равнодушно спросил я. Мне, в целом, все и так уже было понятно.

— Настя сначала наотрез отказалась! — попытался выставить в выгодном свете дочь несостоявшийся тесть. — Так и сказала: «Мама, у меня Эдик есть!». А та вцепилась, как клещ. Пусть, говорит, Денис к нам в гости придет, пусть придет, посмотришь, подумаешь. Настя говорит: «А Эдик как же?». А она: «Эдик твой — мальчик хороший, да только такая же голытьба, какой и я была когда-то! А я тебе лучшей жизни желаю! Подумай, дуреха, такой шанс раз в жизни выпадает!».

— Ясно, — повторил я, поднимаясь. Мне хотелось уже поскорее домой — в душ, отмыться от этой словесной грязи, забыть то, что я только что услышал.

— Ну, в общем, Настя с Денисом познакомились, — упрямо продолжал Михаил Кондратьевич, — и… Эдик, я пытался ее отговорить.

— Не надо! — я решил не продолжать мучения несчастного мужа, который был в этой семье, видимо, на положении ребенка, у которого нет права голоса. — Я уже видел, к чему привело их знакомство! И даже «резинки» этого Дениса в тумбочке Анастасию Андреевну, видимо, не очень смущают.

— Видел? — ошарашенно повторил мой несостоявшийся тесть.

— Да! Видел! — повторил я и, поднявшись, твердо сказал: — Совет им да любовь, в общем. Спасибо за откровенность, Михаил Кондратьевич. — Вы до дома сами доберетесь?

— А? Да-да, конечно, — спохватился «тесть». — Я в порядке. Протрезвел уже. На улице-то прохладно. Свежий воздух бодрит. Ты, Эдик, знаешь что? — он достал из карман блокнот, хорошую, явно не дешевую, ручку, вырвал листок и написал на нем несколько цифр. — Это мой рабочий телефон. Возьми. Вдруг пригодится.

Я нехотя взял бумажку — просто из вежливости.

Донесу до ближайшей урны и выкину.

С семейством Фалиных я не желал больше иметь никаких дел. Только с Юркой — братом Насти — мы общались изредка. Дружбой это нельзя было назвать. Скорее, так, просто приятное общение. Я был очень благодарен ребятам за то, что они через заводского мастера Михалыча когда-то подкинули мне пальто с защитными вкладками. А Юрка с «Кузьмой», в свою очередь, были очень признательны мне зато, что я предупредил Эдика Стрельцова о готовящейся драке.

Юрик без проблем доставал нам с Толиком «проходки» на футбольные матчи. Правда, Толику за последнее время удалось выбраться на стадион лишь один раз. Молодая жена держала его в ежовых рукавицах.

Михаил Кондратьевич тоже поднялся и протянул мне руку.

— Пока, Эдик, — и, бросив на меня все тот же растерянный взгляд, поплелся на оживленную улицу. Там, махнув рукой у бордюра, он быстро поймал такси — автомобиль «ГАЗ-12», который в моем мире я видел только на картинках. Несостоявшийся тесть, пыхтя, залез на заднее сиденье и был таков. Он явно радовался тому, что неприятный разговор закончился.

Я, в общем-то, тоже был рад.

— Погоди! — остановил мою руку Мэл, когда я уже хотел было выбросить телефон с рабочим номером Михаила Кондратьевича в мусорку. — Не дури!

— С чего вдруг? — ощерился я. — Нужны мне эти Фалины, как…

— Не дури! — серьезно повторил Мэл. — Такими знакомствами не разбрасываются.

— Да он же тюфяк тюфяком! — возмутился я. — И дочурка, видимо, вся в него — своего мнения не имеет. Как услышала про «тамошнюю» жизнь, так хвостом и крутнула. Еще и историю с «резинками» для пущей убедительности приплела. Могла бы спокойно сказать: «Эдик, ты, заводской чумазый работяга, мне не нужен. Хочу свалить за бугор с красивым дипломатом».

— Сам знаешь, — пожал плечами Мэл. — Но я бы этот телефончик на всякий случай сохранил. Мало ли что… А насчет этой истории с Настей: знаешь, земля, хоть и круглая, но не идеально ровная. Не знаешь, где споткнешься. Твоя Настя, похоже, своего мнения и впрямь не имеет. Вот Юрка — тот да, молодец. Свалил подобру-поздорову, гуляет со своей Маринкой, в футбол играет и жизни радуется.

— Она уже не моя! — мрачно сказал я. — Все кончено!

— Ну и славно! — подытожил Мэл. — Пойдем! Сегодня Гришкино дежурство. Он нам на ужин обещал картошечки поджарить, с грибами да со сметаной. Вкуснотища!

Спал я в ту ночь беспокойно. То ли от того, что, оголодав, я навернул за ужином сразу три тарелки и впрямь вкуснейшей картошки с грибами, которую наготовил мой сосед по комнате и однокурсник Гришка, то ли мы в очередной раз забыли проветрить комнату перед сном.

А может, и еще из-за чего-то… Видения сменялись одно за другим.

Вот я сижу за большим раскладным столом в квартире, удивительно похожей на ту, которую мы снимали напополам с моим приятелем Лехой.

Хотя… почему похожей? Это ж та же самая квартира? Погодите-ка… А хозяйка — точь-в-точь та молодая женщина, которую я впервые приметил, разбирая старые фотографии. Высокая, статная, с косой, уложенной короной… Вылитая Нонна Мордюкова в юности. Эту актрису когда-то очень любила моя бабуля. Сам-то я, конечно, о ней практически ничего не знал. Зумер, что с меня возьмешь? А вот бабушка все фильмы с ней пересмотрела. Какие-то еще в кино застала. А потом, когда бабуля еще была жива, я ей кучу дисков приволок — чтобы не скучала старушка в одиночестве на даче.

— Ой как здорово! — восхитилась бабушка, надевая очки и усаживаясь перед телевизором". — Включай давай «Бриллиантовую руку».

И на ближайшие полтора часа бабуля впялилась в экран, забыв обо всем, что происходит кругом, хохоча и повторяя уже ставшие крылатыми фразы красавицы шестидесятых:

— Наши люди в булочную на такси не ездят!

— А не будут брать — отключим газ!

— Вам предоставлена отдельная квартира — вот там и гуляйте!

А сейчас я сидел за столом в квартире в компании каких-то людей.

— Теперь на очереди — телевизор, да Дима? — вдруг услышал я чей-то голос. Сидящая чуть поодаль от меня молодая женщина с завистью рассматривала новехонький румынский гарнитур.

— Да брось ты, Юля! Какой телевизор? — махал рукой мужчина, по всей видимости — хозяин квартиры. — Это только в планах. Скоро очередь за холодильником подойдет. — Зина, — обратился он к другой даме, — налей-ка мне еще рябиновой! Ну, вздрогнем! Как говорится, чтоб Кремль стоял…

— Какая тебе рябиновая? — зашипела Зина, которая, видимо, была супругой Димы, и тихонько за шипела на мужа: — Дима, ядрена вошь, ты только недавно из вытрезвителя вышел. Опять ты со своей пошлятиной? Не позорь меня хотя бы при гостях! Скалкой захотел по хребтине?

О-пачки! Кажется, я теперь понял, кем был этот самый «Тютькин Д. В.».

— Ладно, ладно, — опасливо по косился на гостей Дима Тютькин. — Пошутить уж нельзя… Не жена, а Сталин в юбке!

— А я бы выпил! — оживился другой гость. — С удовольствием!

— Охолонись! — резко осадила гостя его спутница — та самая, которая спрашивала Диму Тютькина про телевизор. — Я тебя, изверга, и так с трудом на работу пристроила. С завода выперли за пьянку… Стыдоба! Как детям теперь в глаза смотреть? Соседи уже пальцем тычут. Глаз да глаз за тобой нужен!

— Да пошла ты! — неожиданно взвинтился гость. — Юля, мы с тобой десять лет женаты. А я уже лысый весь! Все мозги ты мне через темечко выклевала!

Гости понуро уставились в цветастую клеенку, которой был покрыт стол. Им явно не хотелось быть невольными свидетелями семейного скандала. А я… а я внезапно понял, кем был этот лысоватый грузный мужичок с оплывшим от постоянных возлияний лицом.

Толик!

Мой друг Толик! Весельчак и балагур, способный одной шуткой развеселить на целый день молчуна и буку Мэла и вмиг очаровать девчонку. Правильный советский «семьянин», не побоявшийся жениться «один раз и на всю жизнь» в двадцать один год.

Кажется, дотошная и ко всему цепляющаяся Юля таки довела мужика «до ручки».

— Ох елки-палки! — нарочито громко сказала жена Тютькина. — Шарлотка уже подошла! Давайте-ка сейчас все вместе чайку! А? Юлечка, пойдем на кухню, ты мне поможешь! — и она молча зыркнула на супруга: — «Помогай, давай, мол!».

— Да-да, конечно! — засуетился муж, по виду — частый собутыльник Толика и завсегдатай вытрезвителей. Я теперь понял, откуда у него накопилось столько неоплаченных квитков. Любит, стало быть, глава семейства Тютькиных заложить за воротник. Оно и немудрено — если супруга пилит его так же, как и Юля Толика, то есть все шансы угодить в лапы к зеленому змию.

Потом видение неожиданно сменилось.

Я стоял в кинотеатре «Ударник», в очереди к залу. В руках у меня были билеты на ближайший сеанс, на старый добрый советский фильм «Девушка с гитарой», перед началом которого не крутят рекламу по полчаса. А сзади никто не чавкает попкорном.

Суровая билетерша внимательно проверяла билеты и только потом милостиво кивала посетителям.

Я был не один — в моей натруженной когда-то на заводе шершавой ладони лежала маленькая и теплая женская рука. Но я почему-то не мог, видеть кто это… Видение расплывалось.

— М-можно поскорее? — раздался сзади нетерпеливый голос. — Вот-вот кино начнется!

Строгая билетерша подняла брови.

— Не спешите, гражданин! — укоризненно сказала она. — Успеете.

И тут видение рассеялось. Я успел запомнить лишь одно: почему-то в моей голове, раньше занятой только предчувствие поцелуев на последнем ряду с прехорошенькой барышней, засело другое, нехорошее предчувствие.

Этот заикающийся «гражданин» ни в коем случае не должен попасть на сеанс!

Глава 14

— Эдик! — кто-то, не церемонясь, тряс меня за голое плечо.

— М-м-м? — лениво отозвался я.

В своем сознании я еще был на пороге кинозала. В правой руке я держал два билета на последний ряд, а левая нежно и осторожно сжимала теплую ладошку моей спутницы. Я так и не успел понять, кто это был.

А я еще я совершенно не успел разглядеть неизвестного, который стоял за нами в очереди… Кто он и почему меня снова посетило нехорошее предчувствие?

Рука рефлекторно сжала теплую ладошку. Однако вместо гладкой и нежной девичьей кожи, которую я ощущал пару мгновений назад, я нащупал лишь угол своей подушки.

Сон закончился. Наступила реальность. Зачем меня будят? Опять чуть не проспал на пару, что ли?

— Уже встаю, — пробормотал и перевернулся на другой бок.

Сейчас… еще пару минут… А потом надо выбираться из-под колючего одеяла, наспех бриться, мыться, завтракать и вместе с толпой таких же студентов бежать на остановку. Здесь я — обычный студент Эдик из села Среднее Девятово, что под Казанью, а вовсе не мажор Антон, которому в той, прошлой жизни, частенько прощали и опоздания на пары, и прогулы.

Раньше моя студенческая жизнь была очень вольготной. Я никогда особо и не напрягал извилины. А все потому, мой папенька щедро спонсировал институт. То установку новых стеклопакетов оплатит, то компьютеры новые в кабинет информатики купит, то камин подарит ректору — на дачу.

Делал все это папенька, конечно, не из приступа филантропии. И даже не ради поблажек своему избалованному и ленивому сыночку. Просто так уж принято в мире бизнеса: разбогател — изволь заняться благотворительностью. Сразу будешь хорошим в глазах общества. Глядишь, и на кое-какие косячки глаза закроют. Мой батя был дальновидным — не зря он поднялся в бизнесе. И все он делал не просто так, а ради чего-то, какой-то глобальной цели.

Не он один так делал. Вон папин кореш, дядя Сева, в девяностых ларьки крышевал и на разборки людей в лес в багажнике вывозил. А потом оплатил в начале нулевых операцию какой-то тяжелобольной девочке, сделал щедрый подарок детскому дому — и хоп! — теперь его всего считают чуть ли не матерью Терезой…

«Стоп!» — прервал я собственные воспоминания.

Куда я мог проспать? На какие пары? Сегодня же воскресенье, выходной! В кои-то-веки студенту можно выспаться. И так до ночи вчера над конспектами сидел. Время быстро летит. Того и гляди — скоро сессия начнется. Тут не скажут: «Переводись на платное, если бюджет не тянешь!». Не сдал — вылетишь. Да и папеньки богатого, чтобы окна в институте поменял, у меня тут нет…

— Эдик! — не отставал от меня неизвестный визитер.

Вошедший продолжал меня назойливо трясти. Кажется, точно не отвяжется.

Я открыл глаза и, увидев, кто передо мной, мигом натянул одеяло до подбородка.

— Юля! — укоризненно воскликнул я. — Тебя стучаться не учили? Вдруг я голый тут лежу!

— Да пофиг мне! — равнодушно отмахнулась жена моего приятеля Толика. — Что я там не видела? Я ж — будущий медик. У меня в кожвендиспансере практика была.

И командирским тоном — тем самым, которым она привыкла разговаривать с молодым мужем, она спросила меня, по-хозяйски уперев руки в боки:

— Где Толик?

Я, окончательно проснувшись, сел на диване, все так же держа одеяло у подбородка.

— Погоди-погоди со своим Толиком! А как ты тут очутилась-то? — непонимающе спросил я. — Вы же с Толиком в старой общаге остались… Что вообще происходит?

Внезапно Юля плюхнулась на стул, стоящий у моей кровати, и разрыдалась. Лежащие на соседних кроватях пацаны услышали шум и беспокойно зашевелились.

— Чего у вас там? — высунул голову из-под одеяла Мэл. — О, Юля! Ты-то тут какими судьбами?

— Опять, что ли, проверка? — забухтел Гришка, ворочаясь на скрипучей кровати. — Ну сколько можно! О! А это еще кто?

— Девушка в пальто! Отбой, пацаны! — скомандовал я, уже без стеснения вскакивая и натягивая майку и штаны. — Спите дальше. Это ко мне пришли.

И, глядя на рыдающую Юльку, я тихонько сказал:

— Пойдем в коридор! Там поговорим. А то парней перебудишь. Лишние уши ни к чему.

Юля послушно кивнула и исчезла за дверью. Мэл, который до поздней ночи вчера что-то паял, отрубился быстро. Захрапел и Гриша. А четвертый наш сосед, кажется, и вовсе не просыпался. Дрыхнет без задних ног. Только голая пятка из-под одеяла торчит. Пропустил он эффектное появление жены Толика.

Перед тем, как выйти, я налил в стакан воды из графина на столе и вынес его Юле.

— На, выпей! — предложил я ей, когда мы примостились с ней вдвоем в уголке коридора.

Как и всегда в воскресенье, в восемь утра там было пусто. Все спали после тяжелой учебной недели.

— Успокойся и давай рассказывай, в чем дело, — велел я. — Вижу, проблема серьезная, раз ты через полгорода сюда спозаранку примчалась.

Юля внезапно послушно кивнула, махом опустошила стакан и, держась за стенку, несколько раз глубоко вздохнула.

— Толик пропал! — сообщила она глухо. — С вечера не появлялся. Если не у вас, то где он может быть?

И она стиснула зубы в порыве ярости.

— У вас его нет. У Сашки — тоже. Нашел себе, наверное, бабу какую-нибудь. Дуру крашеную, грудастую. Узнаю, кто — найду, патлы повыдергаю! Дрянь такая!

Я нахмурился.

Что-то тут было не так.

Толик не ночевал дома? На моего приятеля это никак не походило. Как и почти любой студент, он любил погулять, погудеть — словом, расслабиться. Но ни алкашом, ни хулиганом он не был. В вытрезвитель его никогда не забирали.

Сколько его помню, приятель ночевал всегда в общаге. Стекла не бил, на деньги в карты не играл, работу не прогуливал, в магазинах не воровал. Да и не дрался Толик никогда особо. Разок только они с Мэлом сцепились, когда тот с ума сходил из-за своей Зины. И все.

Склонности к «гулькам» у Толика вроде тоже не было. «Слаб на передок» — это точно не про него. Он бы смог себя удержать в штанах. Этот работяга, простой, как монетка, за которую мы покупали газировку в автомате, искренне хотел семью и планировал жениться раз и навсегда. Не ради комнаты или квартиры, а просто потому, что «семья — это здорово». Поэтому, ничтоже сумняшеся, Толик и сделал предложение своей девушке всего через три месяца знакомства.

Что же случилось с примерным мужем?

— Где вы с ним вчера были? — снова начала на меня наседать Юля.

Жена Толика уже малость успокоилась и вновь вернулась к прежнему командирскому тону.

— Опять, небось, в пивнушке зависали с Мэлом и Дениской? Алкаши хреновы!

Она уже почти перешла на крик.

— Погоди, — я вытянул вперед ладонь, резко осаживая разошедшуюся девушку. — Давай сразу договоримся: или разговор идет в нормальном тоне, или выход прямо и налево. Усекла? Я тебе не Толик, орать на себя не позволю. Я вообще ни сном ни духом, где он был вчера. Мы с ним с прошлой субботы не виделись. Я с Мэлом в общаге вчера весь вечер сидел — конспекты зубрил. Прискакала спозаранку за помощью — изволь вести себя нормально. Так что у вас случилось?

— Извини, — успокоившись, пробормотала Юля.

— Так лучше, — примирительно кивнул я. — Вываливай, что случилось. И в подробностях.

Я слушал ее внимательно, не перебивая. Кое-что из услышанного, я правда, и так знал — Толик уже успел поплакаться в жилетку.

Ее отношения с мужем, кажется, начали давать серьезную трещину. Это раньше неженатый Толик, едва заканчивалась смена на заводе, бежал в общагу к своей «медичке». Частенько и я составлял ему компанию, когда хотелось лишний раз увидеть Настю, погулять с ней в парке недалеко от общежития и вдоволь нацеловаться, вдыхая запас ее прекрасного молодого тела.

А потом все изменилось. Скоропалительный брак не пошел на пользу молодой паре. Уже в первый месяц семейной жизни супруги выяснили, что у них — совершенно разные характеры. Легкий, веселый, никогда не унывающий Толик попросту уставал от вечной пилящей его супруги. Юлечка была прекрасной хозяйкой и очень чистоплотной женщиной. Еще и в медицинском институте учиться успевала!

Казалось бы, чудо, а не жена! Повезло Толику!

Но не тут то было. Все хорошо в меру. Юлино патологическое стремление к порядку уже походило на психическое расстройство. Она попросту не могла заснуть, если рубашки в шкафу не были сложены ровненько. А полы молодая жена намывала дважды в день.

— Толя! — говорила Юля мужу, сжав губы ниточкой. — Кружки мы ставим ручкой в эту сторону. Запомни, пожалуйста. Уже в который раз за тобой переставляю!

— Уточни, Юленька! — пытался перевести разговор в шутку молодой супруг. — На юг или на юго-запад ручкой ставить? Я запишу, пожалуй, а то вдруг забуду. А волосы мне как следует правильно зачесывать? На ту сторону или на эту? Как там полагается в кодексе семейной жизни?

— Придурок! — шипела жена и уходила на кухню, хлопнув дверью.

— Ненормальная! — не оставался в долгу Толик. — Совсем уже свихнулась на своих кружках! Вся в свою мамашу! Та у меня вообще руки перед обедом проверяла.

И, одевшись, молодой муж уходил на улицу. А Юля, вдоволь нажаловавшись соседкам на кухне на молодого супруга, возвращалась в комнату и сидела там одна, глядя на идеально вытертый стол и ровнехонько стоящие кружки. Позже до нее стало доходить, что лучше бы сбавить обороты.

Все же приятнее валяться на не идеально застеленной кровати с молодым мужем, чем, сидя в стерильной барокамере, в одиночестве натирать до блеска чашки. Но она уже, что называется, вошла во вкус и ничего поделать с собой не могла. Так жила всю жизнь ее маменька, и юная Юленька невольно переняла ее манеру общения с мужчинами.

Вечером, чуть остыв, супруги обычно мирились.

— На, ешь… — мирно пододвигала Юля мужу тарелку с ужином.

— Спасибо, — отзывался незлобивый Толик. — Доем — приколочу твою полку. Только не злись.

Но на следующий день все повторялось опять.

— Нафига я женился так рано, идиот? — схватившись как-то за голову, сказал мне Толик.

В тот вечер мы просто прошвырнулись по городу втроем: я, Толик и Мэл. Как в старые добрые времена. В пивной мы собраться не решились. Был, кажется, четверг, и Юля устроила бы мужу головомойку, учуяв пивной запах в «неположенный» день.

— Зря я Эдика не послушал, — вздохнул приятель. — Помнишь, ты еще мне говорил…

Я помнил. В тот вечер мы с Толиком разругались вдрызг. Я орал, что он — дебил и идиот, раз решил в двадцать лет связать себя по рукам и ногам. А он обозвал меня ловеласом, у которого «одно на уме». Помню, Толик еще тогда сжег штаны, в которых намеревался делать предложение своей невесте… А меня посетило нехорошее предчувствие.

— И не надо меня слушать, — возразил я. — У тебя самого голова на плечах. Живи своим умом.

— Притретесь еще, — философски заметил Мэл. — Говорят, так поначалу часто бывает. Разные характеры, разные привычки. А потом как-то живут же люди…

— Тебе-то откуда знать? — мрачно заметил Толик и нервно поглядел на часы. — Пойду я. Если к ужину опоздаю — получу на орехи.

Вчера субботний вечер у молодой пары начался как обычно. Толик позвонил с вахты завода в общагу, где когда-то жили мы с ним и Мэлом. Теперь Толику с молодой женой выделили там комнату в семейном блоке. Толик осторожно сообщил молодой жене, что задержится, и приготовился слушать ответную реакцию.

Юля поморщилась, но не возражала. Сама же разрешила мужу раз в неделю с приятелями посещать пивнушку! Он вообще в последнее время домой не спешил.

— Ладно, — равнодушно сказала она. — Но в десять вечера чтобы был дома!

Однако когда Толик не объявился ни в десять, ни в одиннадцать часов вечера, ни даже ближе к полуночи, она заволновалась.

«Наверное, взял трехлитровую банку и в общагу к Эдику с Мэлом пошел», — рассудила она, решив не изматывать себя тревожными мыслями. — «Объявится, никуда не денется».

А позже Юля, измотанная нудными парами в институте, подготовкой к лабораторке и натиранием полов в комнате, сама не заметила, как отрубилась — прямо за столом. Очнулась она, когда уже начало светать. Едва дождавшись, пока начнут ходить поезда в метро, она мигом оделась и полетела в нашу с Мэлом общагу — искать заблудшего супруга. Она была уверена, что он тут.

— Морги, больницы не обзванивала? — спросил я и тут же пожалел, что задал этот вопрос.

Юля ошарашенно посмотрела на меня, а потом рухнула прямо на пол у стены и заголосила, точно деревенская баба.

— О-хо-хонюшки! Это ж я во всем виновата! Зря я его пилила!

— Дошло наконец! Да тише ты! — я поднял ее и обеспокоенно оглянулся по сторонам.

Кажется, тихо. Даже из нашей комнаты никто не выглянул. Измотанные студенты спали без задних ног, используя выходной, чтобы вволю поваляться в кроватях.

И тут меня осенило. А что, если?

— Знаешь что? — сказал я, аккуратно поддерживая готовую снова рухнуть на пол Юлю за локоток. — Ты… это… давай-ка, умойся и подожди меня внизу, хорошо! Есть у меня одна мыслишка…

— Мыслишка? — уцепилась за мою руку Юля, глядя на меня полными надежды глазами. — Ты что-то знаешь? Говори!

Я вывернулся из ее цепких пальцев и сказал, немножко поворчав для вида:

— Не уверен, что знаю, но есть предположения. Жди, говорю. Через пять минут буду. Ек-макарек, даже позавтракать не дала. С тобой и Толиком не соскучишься.

Сидя рядом с встревоженной Юлей в почти пустом вагоне московского метро, я подумал: а почему бы и нет? Почему бы не наведаться на всякий случай в свою съемную квартиру? Лехи там точно нет — он еще даже не родился.

Если я правильно помню свой сегодняшний сон, то среди гостей, пришедших к Тютькину Д. В. и его супруге, был и Толик с женой. Молодой, но уже начавший немного «сдавать» Толик. Видимо, устав от бесконечных скандалов дома, он, едва дожив до тридцати, уже привык искать утешение на дне бутылки. И, кажется, делал он это часто не один, а в компании с Тютькиным…

А вдруг мой сегодняшний сон, где я нежданно-негаданно оказался на сабантуе по поводу покупки новой румынской стенки — вовсе не сон?

Так странно…

Вроде бы я еду к себе домой — в то, другое, новое время. А в то же время — и нет. Не наступило еще новое время. А «хрущоба», в которой мы на окраине Москвы с моим приятелем Лехой снимаем «двушку» — вовсе даже не ветхое жилье, а вполне себе новостройка.

— Пойдем, — осторожно растормошил я жену Толика, когда мы доехали до станции «Таганская».

— Уже? — всполошилась она.

— Угу. На «Пролетарскую» перейдем… на фиолетовую ветку.

Но выйдя на платформу, я понял, что меня ждет облом.

Какая «фиолетовая» ветка? Не проложили ее еще. Нет никаких «переходов».

Да и «Выхино», то есть «Ждановскую» — ближайшую ко моей съемной квартире станцию метро откроют еще не скоро — в семидесятых. Я и забыл совсем. А ведь специально почитал историю московского метро, вернувшись домой из своего первого путешествия в СССР! Интересно стало, как развивался район, где я снимал комнату в «хрущобе».

— А не подскажете, как нам до Рязанского проспекта добраться? — растерянно спросил я у дежурной по станции.

— Проспект? Какой проспект? Шоссе, что ли, Рязанское? — нахмурившись, она посмотрела на нас с Юлей. — Так это на самую окраину чапать! Заблудились, что ль? И куда это вы с ранья-то едете?

— Да, не местные мы, — на ходу придумал я легенду, чтобы предотвратить ненужные расспросы. — К дальним родственникам в гости едем. Адрес нам по телефону продиктовали. Наверное, я неправильно записал.

Куда Рязанский проспект-то делся? Почему он неожиданно превратился в шоссе?

— Наверх поднимитесь, ребятки, там лучше спросите, — посоветовала нам дежурная. —

«Чапать», как оказалось, пришлось не так уже и долго. Большую часть пути мы с Юлей проехали. Не мытьем, так катаньем я выяснил у редких прохожих, что Рязанского проспекта «отродясь тут не было». Было Рязанское шоссе. А нужный нам дом так и вовсе находится на улице Карачарово.

Придумают же названия!

Юля покорно плелась рядом со мной, изредка еле заметно всхлипывая. С горем пополам, а точнее — с двумя пересадками, мы все же добрались до нужного места. Пятиэтажка, в которой я лет через семьдесят сниму квартиру, совсем не выглядела старой и обшарпанной. Напротив, в подъезде пахло свежей краской. И даже углы еще не успели «пометить».

Несмотря на то, что еще не было и десяти часов утра, то там, то сям слышался звук дрели. Жильцы, перебравшиеся наконец из своих коммуналок в отдельные квартиры, торопились закончить в них ремонт.

На пятый этаж мы с Юлей поднялись пешком. Никакого лифта в «хрущобах» не было предусмотрено. Не дотянули эти дома до необходимого шестиэтажного минимума, поэтому и не делали в них лифт.

Я себя чувствовал будто параллельно в двух мирах. Вроде бы я — дома, а вроде бы и нет. Старая «хрущоба» — совсем не старая. Станции метро «Выхино» и в помине еще нет. Метро конца пятидесятых вообще ни в какое сравнении не идет с теперешним, в котором 250+ станций. А про «Москва-Сити» и подавно никто не слыхивал.

Звонка рядом с дверью не было. Не провели еще, значит.

Я набрался смелости и несколько раз громко постучал.

Никто не ответил. Я выждал с минутку и постучал еще раз.

— Иду, иду! — раздался мелодичный женский голос. — Ни сна, ни отдыха измученной душе!

Я обеспокоенно глянул на Юлю и увидел, что она в ярости сжала кулаки.

Глава 15

Дверь распахнулась. На пороге появилась молодая женщина лет двадцати пяти, в простеньком цветастом халатике, который она наспех подвязывала поясом. На волосах у женщины были простенькие самодельные «бигуди», а точнее — бумажки. С их помощью накручивали волосы и наши девчонки из общежития — что на заводе, что в институте.

— Вам чего? — зевая, вполне доброжелательно поинтересовалась заспанная хозяйка. На пальце молодой женщины я заметил обручальное кольцо. — Побелки, что ль, кулек насыпать? Сейчас дам. Соседи наши новые?

Я замешкался. Елки-палки! А я ведь так и не придумал, что сказать!

Но говорить ничего не потребовалось.

— Зин! — вдруг послышался из прихожей знакомый голос. — Я пойду, наверное. Спасибо тебе. А то моя ненаглядная меня с собаками, наверное, уже разыскивает… А еще…

А потом в прихожей внезапно появился и сам обладатель голоса. Он на ходу приглаживал мокрые волосы, застегивал рубашку и не успел договорить, что «еще». Увидев нас с Юлей, Толик вытаращил глаза и попятился.

Вот уж кого-кого, а жену он точно не ожидал встретить. Юля, увидев супруга за спиной у хозяйки квартиры, аж покраснела от праведного гнева. Ежу понятно, что она подумала. Да тут, собственно, другое и подумать сложно…

Только сейчас до меня дошло, какой я идиот! И зачем я сюда поперся с Юлей? Мог бы и один приехать, а ее вежливо выпроводить в их с Толиком общагу. Мол, съезжу, кое-что проверю, вернусь и обязательно расскажу…

А теперь как выпутываться?

Да и Толик хорош, конечно… Еще и полугода в браке не прожил, а уже налево побежал. Неужто и впрямь моему приятелю так быстро опротивела семейная жизнь?

Тут Юля, внезапно с силой оттолкнув меня в сторону, подлетела к хозяйке квартиры.

Я от неожиданности аж пошатнулся.

— Я тебе сейчас насыплю! — прошипела она. — Я тебе сейчас насыплю, дрянь ты этакая! Гадина! Так насыплю, что до конца жизни помнить будешь! Патлы твои повыдергаю! Нечего завивать будет! С чужим мужиком кувыркаться вздумала?

Девушка в халатике мигом перестала зевать и вытаращилась на гостью.

— Ты чего-о? — изумилась она.

— Того! — уже ничего и никого не стесняясь, орала Юля на весь этаж.

Я схватился за голову. Что сейчас будет!

— А тебе, кобель этакий, — обратилась Юля к Толику, который в ужасе попятился, — я дома рожу расцарапаю! Завтра же на развод подам! Вон морда какая довольная, лоснится вся! Налюбился небось вдоволь? Или еще с утреца разочек планируете?

Это был уже перебор. Прелестное личико хозяйки квартиры нахмурилось. Она уперла руки в боки и с возмущением поглядела на незваную гостью.

— Белены, что ль, объелась? — тоже заорала она неожиданно зычным и резким голосом. — Нафиг мне твой Толик сдался? Свой мужик имеется!

Юля расхохоталась, точно безумная.

— Ах, так ты еще и замужем? И любовников водишь? Ну ты и злыдня!

Я, мигом сообразив, что сейчас будет, крепко обхватил Юлю сзади и оттащил в сторону.

— Извините, — пробормотал я, насилу пытаясь удержать ее. Она тем временем из всех сил пыталась дотянуться до самодельных кудрей хозяйки. — Кажется, вышло небольшое недоразумение.

— Недоразумение? — гневно завопила Юля. — Вот это недоразумение в бигуди! Посмотри на нее! Мужика чужого захотела увести?

Неожиданно на площадке отворилась дверь и из нее высунулось любопытное остроносое личико какой-то старушки.

— Что у Вас тут, Зиночка, происходит? — елейным голоском спросила она.

Зина, хозяйка квартиры, переменилась в лице. Глаза ее забегали. Она лихорадочно придумывала, что же делать…

Не ровен час, подъездная сплетница растреплет об увиденном всему дому, естественно, приукрасив все в тысячу раз. Только-только заехали новые соседи — и сразу прослывут скандалистами. А еще, чего доброго, участкового вызовет.

В СССР дружба с соседями, а особенно — с бабулечками — была практически залогом спокойной жизни в многоквартирном доме. Ссориться с ними ни в коем случае не следовало — милые ровесницы двадцатого века мигом ославят на весь дом. Это, пожалуй, еще похуже, чем скандал с сумасшедшей ревнивицей. Незваная гостья уйдет, а нехорошая слава останется на долгие годы. Так и будут пальцами тыкать и за спиной шушукаться.

Зина, естественно, быстро все смекнула и, глядя на меня, едва слышно сказала:

— В квартиру заходите, быстро! Да держи крепче ее!

Я затолкал Юлю в квартиру, все также крепко ее обхватив, чтобы уберечь от царапин миловидное лицо хозяйки Зины. На пороге я обернулся и, как мог, доброжелательно улыбнулся соседке. Она все так же внимательно и пристально смотрела на меня, навострив ушки.

— Родственники мы! — на ходу придумал я. — Очень дальние. Сюрприз вот решили сделать, приехали с новосельем поздравить.

Зина, аккуратно обойдя нас с Юлей, быстро захлопнула дверь изнутри. А я изо всех сил понадеялся, что пожилая соседка поверит в сказанную мной белиберду.

Толик все так же молча стоял, глядя с опаской на жену, бьющуюся в припадке ярости в моих руках. Хозяйка квартиры наконец обрела голос и прикрикнула, поняв, в чем дело:

— Успокойся ты, ненормальная! Всех перебудишь. Не по делу орешь! Толик, она и впрямь у тебя буйная какая-то. А я тебе не сразу поверила…

— Конечно, конечно! — деланно засмеялась Юля. Вид у нее был совсем уже безумный. — Буйная! Вот сейчас и покусаю! А ты, — ее гнев снова переметнулся на неверного супруга, — уже успел нажаловаться любовнице на жену? В перерывах-то между кувырканиями…

Она все-таки выскользнула из моих рук и кинулась на хозяйку. Путь ей перерезал обретший вновь способность двигаться Толик. Еще немного — и разгневанная жена вцепится ему в волосы!

Как вдруг…

— Зин, что у вас тут происходит? — из комнаты выглянул здоровенный молодой всклокоченный детина в трусах. Увидев в прихожей незваных гостей, он машинально выругался, схватил лежащее где-то в комнате полотенце и живо обернул его вокруг пояса.

Увидев детину, хозяйка квартиры осмелела еще больше.

— Да вот, Дима! — насмешливо указала она на Юлю. — По душу приятеля твоего, Толика пришли. С которым вы вчерась гудели. Представляешь, Дима, меня уже в полюбовницы записали! Я ж прямо при тебе чужих мужей принимаю. А ты не знал?

Молодой Тютькин Д. В. изумленно вытаращился на супругу.

Воцарилась тишина. Юля отступила назад и оторопело посмотрела на своего мужа. Тот топтался на месте, будто прикидывая, успеет ли он спрятаться в комнате, если она снова на него кинется. Драться с женой он, естественно, не собирался.

А я наконец облегченно выдохнул. Разборки в силе латиноамериканских сериалов, которые советские граждане смогут увидеть на телеэкранах только лет через тридцать пять-сорок, кажется, закончились.

Спустя десять минут все выяснилось.

— Да уж! — усмехаясь и подкладывая всем нам на тарелки яичницу, добродушно говорила хозяйка. — Какие страсти-то у вас разыгрались! Да вы ешьте, ешьте… Жалко, что ли? Началось в деревне утро…

Все вышло так, как я и предполагал.

Сон мой был, как оказалось, не просто сном. Мои предположения оказались верными.

Квартиру, которую я в далеком будущем — в 2025 году — сниму напополам со своим приятелем Лехой, молодая пара Тютькиных — Зина и Дима — получила совсем недавно. Им сказочно повезло. Всего в двадцать пять лет они стали обладателями отдельного жилья.

Неслыханная удача! Многие советские граждане получали такой «подарок», уже справив пятидесятилетие.

Но лучше поздно, чем никогда. Поэтому довольные люди, став обладателями заветного ордера, без всякого сожаления покидали насиженные места в коммуналках и с радостью переезжали на окраину Москвы — в Черемушки или еще куда подальше. Все равно, где жить в столице, лишь бы свое, отдельное жилье. Свой туалет, свой душ… Хочешь — в халате ходишь, а хочешь — вообще голый.

Вот и молодая пара Тютькиных, которая раньше делила одну комнату в квартире с тестем, тещей и старой подслеповатой бабушкой, с радостью переехала — из большой-большой коммуналки на улице Кирова, которая теперь — снова Мясницкая, на окраину Москвы.

Квартиры строили стахановскими темпами — начальство подгоняло. Получившие ключи жильцы то там, то сям находили всяческие недоделки. Но разве это проблема? Покупаешь побелку на соседней стройке и сам замазываешь «косячки», которые оставили торопливые строители. А еще тот тут, то там надо посверлить… Вот и использовали для «доделок» единственный выходной.

Вчера вечером Толик, до смерти уставший от семейных скандалов с молодой супругой, пошел в пивную — без нас. Мэл намекнул мне, что пора бы уже начать готовиться к сессии, чтобы не вылететь. А Дениска убежал на свидание со своей пассией — в кино, на «Судьбу человека».

Сначала Мэл до самого ужина объяснял мне нюансы схемотехники. Мои плохо смазанные мозги бывшего мажора усиленно сопротивлялись, но в конце концов твердый гранит науки потихонечку начал поддаваться. Потом я, поболтав с пацанами, завалился спать. А Мэл, фанат радиотехники, до ночи что-то паял.

Ну а Толик, давно решивший не обременять себя «всякими институтами», пошел пропустить кружечку. Домой ему идти совершенно не хотелось.

В «нашей» пивной было не протолкнуться. Толик подумал-подумал, да и пошел в другую — такую же «стоячку», только на Новоалексеевской. Она почти ничем не отличалась от той, в которой мы иногда бывали.

Только раков там отродясь не подавали. Пиво «Жигулевское», вобла, которую надо было молотить о стол, чтобы размягчить, и сушки с солью — вот и все. Дешево и сердито. А когда холодно, можно попросить пиво с «подогревом» — то есть чуток кипятка добавить. Толик так и сделал.

— Свободно у тебя? — хмуро поинтересовался у него незнакомый парень, на вид — чуть старше. В руках у него были сразу две кружки.

Толик вздохнул и молча подвинулся. Вставай, мол, не занято. Разговаривать у него не было никакого желания.

— Чего квелый такой? — поинтересовался собеседник.

— Ничего, — хмуро отозвался Толик.

Делиться своими проблемами с незнакомцем ему совершенно не хотелось.

«Хорошо Мэлу с Эдиком», — думал он, грызя соленую сушку. — «Свободные, как ветер. Гуляют, где хотят. Дениска тоже молодец — на свидания бегает, а в ЗАГС девку не тащит. Никто вечером не пилит. Вот и я мог бы гулять аж… аж до двадцати пяти!».

— Зря молчишь! — философски заметил парень. — Высказанная беда — уже полбеды. Давай, вываливай. Тебя звать-то как? Меня — Дима.

Толик взглянул на парня и решил: а, все равно. Зачем в себе все носить? Пусть этот высоченный взлохмаченный детина будет для него кем-то вроде попутчика в поезде. Поговорят — и разойдутся. Больше они никогда не увидятся, а потому и переживать не о чем.

О психологической помощи обычные советские граждане пятидесятых и не слыхивали. К бармену тоже не подсядешь «поболтать по душам». Не было их, баров этих. А в пивных вместо бармена — полная суровая продавщица. Та себе на уши присесть не позволит — своих дел и забот полно.

— Толик, — грустно протянул руку парню мой друг. — Да не хочется домой… Рановато я, кажется, женился, Дима…

Толик ошибался, полагая, что не увидится больше со своим случайным собеседником. Они проболтали целых два часа. Излив новому приятелю душу, Толик почувствовал, что ему и впрямь стало легче.

— А знаешь что? — заплетающимся языком сказал Дима, когда они вечером в обнимку, чтобы не пошатываться, вышли из пивной.

— Что? — тоже нетвердо спросил Толик.

— А поехали ко мне в гости! — застегивая пальто, вдруг предложил Дима.

— В общагу? — плохо соображая, спросил Толик.

— Почему в общагу? — важно приосанившись, сказал новый знакомый. — Обижаешь! У меня теперь квартира есть. От-дель-на-я!

— Отдельная? Квартира? — восхитился Толик. — Да ты счастливчик! А мы с моей Юлькой в общаге живем. В «семейнике». А тебе повезло! Вот у кого хорошая жизнь!

— Поехали! — потянул его за руку Дима. — И ты на хорошую жизнь посмотришь! Чего одному тут киснуть? Да и сушки эти уже поперек горла стоят. А так хоть поедим нормально.

— А же… жена? — Толик почти уже «плыл», но пытался не потерять бдительность.

— А чего жена? — пожал плечами Дима. — Моя к подружке на день рождения умотала — в Алтуфьево. Там и заночует. Ехать далеко, а метро туда еще фиг знает когда проведут… Так что моя Зинка завтра к полудню только дома нарисуется. А сегодня я свободен, как ветер! Поехали!

Толик благополучно забил на наказ супруги — вернуться домой не позднее десяти часов вечера — и отправился в гости к новому приятелю. Он планировал выпить у него дома еще по кружечке, поболтать и поехать домой. Однако молодой муж и сам не заметил, как отрубился — прямо за столом, во время разговора с новым приятелем. А через минуту вместе с ним, уронив на голову руки, захрапел и Дима.

Так их и застала Зина — молодая жена Димы. Оставаться с ночевкой у подруги она передумала — там и так была куча родственников, внезапно нагрянувших из Подмосковья. Спать пришлось бы на полу вповалку — и диван, и старенькая продавленная софа были заняты. Поэтому молодая жена вернулась домой, уже ближе к полуночи.

Увидев на кухне двух храпящих мужиков, один из которых был вовсе не ее, Зина конечно, не обрадовалась. Но и выгонять гостя не стала. Она вздохнула по-бабьи, укрыла обоих бедолаг покрывалом и ушла в комнату. Так делала и ее мама, когда отец немного «перебирал». Дима, протрезвев, ночью сам перебрался на брачное ложе. Виновато обнял супругу и снова отрубился.

А Толик так и храпел на кухне — до самого утра. Проспавшись, он с ужасом вспомнил, что его уже ждут дома со скалкой. Молодой муж наскоро привел себя в порядок в ванной и уже хотел был двигаться в сторону дома, как вдруг на пороге появились мы с Юлей…

— Нехорошо получилось-то как! — заламывала руки Юля, когда мы втроем вышли из дома.

— А по мне — так даже весело! — заметил я, поддавая ногой камушек на дороге. — Особенно про «патлы повыдергаю».

Я не разделял ее переживаний. Чего заморачиваться-то? Все ж обошлось и встало на свои места. Мало ли какие недоразумения в жизни случаются? А тут даже драки не вышло. Так что старушка-соседка только зря потеряла утро, подслушивая инфоповоды со стаканом у двери.

Мы с Толиком и Юлей чуть не зашибли ее, когда случайно открыла дверь. Увидев нас, старушка пискнула, мигом метнулась в квартиру напротив и захлопнула входную дверь.

Да и Тютькин Д. В. со своей молодой супругой оказались, в общем-то, неплохими людьми. Были они, как я поняла, то ли бабушкой с дедушкой, то ли еще какими родственниками хозяйки, у которой я потом снял квартиру. А вещи, которые мы с Лехой разбирали, остались от них. Только сейчас они, конечно, вовсе не были похожи на бабушку с дедушкой — совсем молодые ребята.

Зина, вдоволь похохотав над ситуацией, махнула рукой и пригласила нас позавтракать. А Тютькин Д. В. только рад был, что она не стала его пилить за то, что накануне «перебрал».

— Стыд-то какой! — продолжала заниматься самобичеванием жена Толика, когда мы шли к остановке. — Заявились на порог с утра пораньше. А я еще Зину побить грозилась…

— Знаешь, Юля! — уже серьезно сказал я ей. — Зине, по-моему, это все до лампочки. Она посмеялась и забыла. А вот ты бы пилила своего мужика поменьше. А то он, того и гляди, в пивнушках скоро пропишется. А ты, Толян, — обратился я к приятелю, — и впрямь завязывай с обильными возлияниями. А то, чего доброго, с работы выпрут…

Я вспомнил свой сон, в котором усталая взрослая Юля ругала мужа за неудачи. Надеюсь, сегодня я не зря потратил утро единственного выходного, и он не сбудется окончательно…

Поняв, что молодым сейчас лучше поговорить без посторонних ушей, я быстро попрощался и зашагал к остановке. А Толик с Юлей тем временем остановились и крепко-крепко обнялись.

Позже, прижавшись лбом к стеклу и глядя из окна автобуса на Москву, которая уже начала покрываться тонким слоем снега, я поймал себя на мысли о том, что даже немного завидую Толику.

У них с Юлей, конечно, есть проблемы. Как и у многих молодых советских семей, которые поженились, всего-навсего несколько раз сходив в кино и на карусели. Они знакомы-то были всего ничего, когда решили пожениться. Да и жить вместе начали, только когда поженились.

Но, кажется, они созданы друг для друга. Толик точно готов любого порвать за свою помешанную на чистоте и порядке Юлю. Да и она его не со зла пилит. Просто Юлечка, воспитанная советской женщиной, на чью долю выпала война, уверена, что мужчину надо «прижать к ногтю», чтобы не потерять.

Моя миссия выполнена. Чем смог, тем помог. Захотят — сделают выводы.

Может, и не будет Толик через десять лет орать на свою благоверную, когда придет с ней в гости — отметить покупку румынской стенки… Да и с работы его не выпрут. Глядишь, и Тютькин Д. В. остепенится. Всякое возможно.

А может, попросить Мэла и с Толиком тоже борьбой позаниматься? Заодно и отвлечется от бытовухи. Как показала недавняя встреча в метро с мажором Филиппом, этот навык — отнюдь не лишний. Вон как я этому мажору руку лихо заломил! Вышвырнули мы его из вагона без шума и пыли!

За размышлениями я и не заметил, как почти пропустил свою остановку.

— Э, парень! — окликнул меня кто-то, когда я, спохватившись, ринулся к выходу. — Парень!

Я обернулся.

— Твоя, что ль? — незнакомый мужик протягивал мне какую-то фотографию.

Я машинально взял ее и вгляделся.

— Под сиденьем была. Чего такими фотками швыряешься? — добродушно сказал мужик и, поправив очки, углубился в чтение газеты.

А я продолжал стоять у уже открывшихся дверей, все так же держа в руках снимок.

Моя фотография? А откуда она у меня?

Две улыбчивых девчушки, обнявшись, стоят у какого-то фонтана…

Да это ж широко известная ВДНХ! Точно, это теперь она — широко известная. А там, где я сейчас живу, ВДНХ только-только открылась. И полугода не прошло. Даже станцию метро открыли — ВСХВ. Я, как человек из будущего, знал, конечно же, что ее вот-вот — и переименуют в ВДНХ.

Одна из девушек была мне не знакома. А вот вторую… Вторую я знал.

Глава 16

Увлекшись рассматриванием фотографии, я чуть было не пропустил свою остановку. Я спохватился и выскочил на улицу, только когда граждане с окраин, желающие погулять в воскресенье поближе к центру Москвы, уже заходили в салон.

Наружу я выкатился кубарем, на ходу застегивая пальто и надевая шапку.

— Зе-зевать не надо! П-под ноги смотри, шкаф! — злобно гаркнул мне какой-то мужик с чемоданчиком в руках и начал ломиться в салон автобуса, активно отпихивая руками других людей.

Активно работая локтями и совершенно не церемонясь, он продолжал бурчать, все еще обращаясь ко мне:

— Под два метра вымахал, амбал такой, а мозгов как не было, так и нет!

— За собой смотри, нахал! — вступилась за меня какая-то женщина, нагруженная тяжелыми сумками. — Всех распихал, будто дома у себя. И чемоданом еще всех цепляешь! Ты здесь не один! Всем в центр надо.

— Отвали, карга! — огрызнулся мужик. — С-следи лучше за своими б-баулами!

Я обалдел. Ничего себе! С чего-то «баня вдруг упала», как говаривала моя бабушка…

Это еще что за «пенки»? «Чердак», может, покосился у мужичка? На ровном месте бучу поднял. Может, выпивши уже с утра? Да вроде еще рановато…

Пассажиры начали недовольно переговариваться.

— Помолчи, товарищ! — осадил мужичка какой-то здоровенный детина в забавной шапке с помпоном. — А то мигом в участок тебя отравлю за хулиганство!

Что за чудик нарисовался?

Может, ему просто нравится испускать негатив? Некоторых хлебом не корми — только дай погорланить. Вот и этот дядька, наверное, из тех, кто запросто может выйти из дома и целый день нарезать круги по кольцевой линии в метро или кататься в автобусах. И все — только ради того, чтобы с кем-то поругаться. Лучше бы перед телеком сидел дома или газету читал…

Бывают же такие уникумы! А еще ругают поколение «зумеров» — якобы за невоспитанность. Мне кажется, хамы всегда были — и до революции, и в СССР, и в девяностых, и в жирных нулевых… Да и сейчас их — пруд-пруди.

Я обернулся, желая сказать невесть откуда нарисовавшемуся скандалисту пару «ласковых» слов. Осажу-ка я этого хама! Чтоб впредь неповадно было!

Но хамоватого мужичка уже было не видать. Он словно растворился в толпе других людей, предвкушающих прогулку по Москве в свой долгожданный выходной. Наверное, испугался детину, сделавшего ему замечание, и затих.

В конце концов я махнул рукой. Да ну его нафиг! На каждого сумасшедшего внимание обращать — только нервы портить. Такие люди не меняются.

Я застегнул пальто, поднял воротник и зашагал к метро.

Да уж, далековато забрались Зина со своим Тютькиным Д. В.! А я еще как-то сетовал, что мне в моем 2025-м «далеко» до метро добираться. А там от «Выхино» всего-то минут двадцать пройти пешочком, не торопясь, нога за ногу…

Внезапно меня осенила догадка. И тут же — даже секунда еще не прошла — в голове у меня зашумело. Снова появилось предчувствие. То самое предчувствие, которое я не спутаю ни с каким другим.

Суетливое и нетерпеливое поведение. Сбивчивая речь. «Зе-зевать не надо»…

Мужик! Это же тот самый слегка заикающийся нетерпеливый мужик, который в моем сне пытался поскандалить в очереди в кинотеатр! В том самом сне, который был так бесцеремонно прерван женой Толика Юлей, без объявления войны заявившейся на порог нашей комнаты в студенческом общежитии.

Каким-то шестым чувством я понимал, что это был он! Он и никто другой. Хоть и запомнил я его плохо.

Что же с ним не так? Почему меня так трясет при его виде?

Я нахмурился, пытаясь вспомнить свой сон в подробностях. Но получалось не очень.

Кажется, было так.

— А м-можно побыстрее? — начал возмущаться посетитель кинотеатра.

— Успеете, граждане, все успеете, — нахмурившись, сказала бдительная билетерша, строго поглядывая на него поверх больших очков. В них она немного походила на стрекозу. — Вот сейчас молодых людей пропущу, — она указала на меня и девушку, стоящую рядом со мной, — и Вы пройдете. Имейте терпение, Вы тут не один… Все сядете на свои места, не волнуйтесь.

Я не успел понять, что за девушка была со мной. Сон закончился так быстро… Мысли спутались… Помню только, что у нее была невероятно нежная и теплая маленькая ладошка, которой она держала мою руку.

А еще помню, что тогда меня опять посетило предчувствие, что вот-вот — и случится что-то плохое. Как и тогда, когда я сидел в вагоне метро, едущем к новой станции «Ленинские горы». А напротив меня мажор, которого, как я позже узнал, звали Филиппом, пытался склеить очередную барышню.

В первый раз оно на меня накатило совершенно внезапно. Я даже толком не успел понять, что произошло.

Стоял воскресный день, как и сейчас. Только было лето. Мы с моим приятелем Толиком гуляли по Москве. Жара стояла жуткая — конец августа. Видимо, лето на исходе решило отыграться по полной.

Я терпел, обмахиваясь свежим выпуском «Правды», а вот Толик жару совсем терпеть не мог и бесконечно бегал к первым попавшимся автоматам с газировкой. А потом, естественно, бегал искать кустики.

Я заметил группу туристов. Компания из парней и девушек лет двадцати с небольшим, с рюкзаками за спиной шла, с интересом разглядывая все вокруг. Судя по всему, они в Москве были проездом. Оставалась, наверное, пара часов до пересадки на другой поезд — вот ребята и решили по-быстрому осмотреть столицу.

Было их человек семь. Или даже восемь… Сейчас я уже точно не вспомню. Рослый, плечистый и не по годам серьезный парень шел впереди. Он явно у них был главным. А вот девчушки слегка отстали от руководителя группы, и я смог услышать их разговор.

Красавицы вовсю восхищались Москвой. А я… а я не мог оторвать от них взгляда. И вовсе не потому, что они были так уж хороши. В Москве в любое время года и в любую эпоху полно хорошеньких девушек — хоть в пятидесятых, хоть сейчас.

Дело было в другом. Я всеми фибрами души ощущал, что этим весело переговаривающимся людям грозит опасность. Страшная, серьезная опасность. И я должен их об этом предупредить.

Я плелся за ними, чуть поодаль, и толком даже не понимал, что мне делать. Вернувшись вечером в общагу, я еще раз вспомнил об этом и решил, что мне просто поплохело от жары. Вот и стала лезть в голову всякая дурь.

Но «дурь» повторилась еще раз. И снова накатила внезапно — когда Толик, примерный советский юноша, собравшись делать предложение Юлечке, гладил брюки. Тогда я снова остро почувствовал, что ему не следует сейчас идти в общагу «медиков». И неспроста — в комнате Юлечки обвалился потолок. Только по счастливой случайности никто не пострадал: там никого не было.

С Толиком мы тогда знатно поцапались. Отвлекшись на спор со мной, он даже сжег единственные свои приличные брюки, в которых собирался идти на свидание к будущей жене. Правда, потом мы помирились.

А еще… А еще предчувствие посетило меня, когда я взглянул на фотографию девушки, которую довольный и напевающий Мэл поставил на тумбочку. Это была та самая девушка — Зина.

Нет, не та Зина, жена Тютькина Д. В., которой Юля сегодня грозилась «патлы повыдергать» за непотребства с Толиком, а другая. С Зиной Колмогоровой Мэл познакомился в поезде, когда ехал к себе домой на Урал. Это была одна из тех девушек, которых мы с Толиком случайно встретили на прогулке — летом 1958 года.

Позже мне приснился кошмар, который я иногда вспоминал и по сей день. В этом кошмаре я был в теле девушки Мэла. Вместе с девчонками и и ребятами — теми, которых мы с Толиком встретили летом, я сидел в палатке и о чем-то болтал. Было довольно холодно, но работала печка. Спать полагалось вповалку, прямо на полу. А где же еще спать туристам.

Крепкий серьезный Игорь скомандовал: «Отбой!». Дежурить остался парень по имени Рустик — аккуратный и деловитый. А остальные легли спать, и я в том числе. А потом…

А потом был удар. И еще удар. И еще один. А дальше — все как в тумане. Суета, крики других ребят, просьбы о помощи… Я помню только, как схватил нож и попытался разрезать палатку, чтобы выбраться наружу. В спешке я даже не понял, где вход… А еще мне жутко непривычно было находиться в теле девушки и работать женскими руками.

Дальше я совсем смутно помню. Кажется, я, все так же пребывая в теле Зины, сунулся в костер, пытаясь согреться. Но Игорь, который, несмотря ни на что, сохранял самообладание, оттащил меня за шкирку. А я, проснувшись, обнаружил, что майка, в которой я спал, разодрана. Видимо, я разорвал ее, когда в своем сне резал палатку ножом…

Сон мой, к сожалению. оказался не пьяным кошмаром. Хотя это и предположили изначально мои друзья, которые привели меня в чувство. Накануне вечером мы хорошо погудели. Однако похмелье было совершенно ни при чем.

В ту ночь на Урале погибла печально известная группа во главе с профессиональным туристом Игорем Дятловым — молодым, крепким и сильным парнем. Игорь был опытным туристом и не первый год ходил в походы. А еще он шарил в радиотехнике и даже как-то сам собрал приемник. Возьми он его с собой — может, это и спасло бы жизнь всей группе. А Зина Колмогорова, миловидная кудрявая, с серьезным взглядом, была девушкой моего друга Мэла и одной из участниц этого похода.

История с группой Дятлова почему-то держалась в строгой секретности. Даже Михаилу Кондратьевичу, папе Насти, который был не последним человеком, просто сухо сказали, что вся группа замерзла.

Остался в живых только один турист — Юрик Юдин, молодой парень, которому тоже тогда было чуть за двадцать. Он страдал каким-то хроническим заболеванием. То ли ноги у него болели, то ли спина — я так и не понял. Но, несмотря на болезнь, парень решил не отсиживаться дома, а, напротив, закалять себя в походах.

Юрик мужественно крепился, почувствовав недомогание, но в конце концов понял, что станет только обузой, и попросился домой. Фотографии, на которых он прощается и обнимается с другими ребятами, после стали известны везде. Тогда, смеясь и обнимая друг друга, юные парни и девушки даже не представляли себе, что прощаются навсегда…

Все это мне поведал Мэл — уже позже, когда я снова вернулся в СССР, и мы как-то затронули эту тему. Он познакомился с Юриком Юдиным, когда ездил на Урал — прощаться с Зиной. Убитый горем Юрик, потерявший сразу нескольких товарищей, нехотя сказал ему, что об истинных причинах гибели туристов в туристическом клубе говорить не захотели.

— Не все там так просто, старик, — туманно мне Мэл в конце концов. — Мутная какая-то история.

Но подробнее говорить он не захотел — будто невзначай сменил тему, подсунул мне под нос свежий выпуск журнала «Юный техник» и начал заговаривать зубы.

Я охотно подыграл ему и сделал вид, что все окей. А вернувшись домой, я уже и забыл почти об этой своей супер-способности. Со временем мне даже стало казаться, что ее и не было вовсе. Как и самого моего путешествия в СССР.

Историю группы Игоря Дятлова я, правда, прочитал. Посмотрел и интервью с Юриком Юдиным. Только был он на этой записи, конечно, уже не улыбающимся юным парнем, а пожилым мужчиной. Так Юрий Ефимович Юдин и гадал всю жизнь — что же произошло в ту ночь с его друзьями…

Многие гадали. И гадают до сих пор.

Я даже погуглил какие-то странные версии гибели группы Игоря. Почти семьдесят лет прошло, а люди все спорят: то их якобы представители древнего народа «манси» убили, то было какое-то природное явление… То чувака какого-то из КГБ к ним в группу подсунули.

Я подумал и решил, что все это враки.

Что бы то ни было — теперь я снова в СССР. И моя супер-способность снова со мной.

Она посетила меня, когда я увидел, как какой-то мажор клеится к Саше в вагоне метро, по пути к станции «Ленинские горы». А потом — когда я вновь встретил в метро этого напомаженного Филиппа. Только тогда он уже клеился к бывшей работнице завода Вике…

А в недавнем сне, который был прерван визитом Юли, разыскивающей загулявшего мужа, меня снова посетило предчувствие. Я тогда впервые «увидел» странноватого мужичка и остро ощутил, что этот нетерпеливый хамоватый гражданин ни за что не должен попасть на сеанс!

И теперь снова оно — то самое предчувствие!

Что же делать? Рвануть, может, за автобусом? Побежать со всех сил? Да куда там!

Я не хилый далеко, конечно. Но не догнал бы я его, даже обладая скоростью чемпиона Усейна Болта. Такое только в фильмах про супергероев бывает.

А может, и я из них?

Подумав, я решил: а вдруг я просто слишком загоняюсь? Ну какой из меня супергерой? Здесь я — обычный парень Эдик Аверин, студент первого курса радиотехнического института. А в том, другом мире, где на дворе 2025 год, работают мобильные телефоны, ездят роботы-доставщики и строятся высоченные небоскребы — я теперь бывший мажор, работающий курьером.

Я могу что-то предчувствовать. Сомнений в этом быть не может. Но я — не Бэтмен. Не могу помочь всем и вся. Да и Москва пятидесятых — это не Готэм-Сити. Не нужно везде и во всем искать опасность.

На том я и порешил. Спустившись, по эскалатору, я сел по своему обыкновению в углу вагона, где было народу поменьше, достал из кармана пальто фотографию и снова начал ее рассматривать.

Одна из девушек на ней была настолько хороша, что я даже сделал несколько кругом по кольцевой, глядя на нее. Вроде бы ничего особенного — не то что заводская красавица Тося, по которой я когда-то сох.

А взгляд так и цепляется. Это была моя новая знакомая — Саша.

Признаться, во время нашей первой встречи я Сашу совсем не оценил. А теперь — смотрел бы и смотрел.

Дурень, я дурень… А ведь она меня звала тогда прогуляться! Представляю, как пришлось переступить через себя советской девушке, чтобы первой пригласить парня на встречу! Ну что ж, мажор Антон, он же Эдик Аверин, сиди, кусай теперь локти.

Как же эта фотография попала в автобус? Может быть, Саша живет где-то там, на окраине?

Хотя нет. Ее общага находится совсем в другой стороне — на «Соколе»…

Ладно. Запишем в загадки.

«Книгу только жаль», — кажется, так сказала Саша. — «Я ее по дороге где-то выронила, пока бежала. Света расстроится.»

«Что ж», — довольно подумал я, вставая со своего места. Поезд как раз подходил к станции. — «Вот и повод увидеться! Куплю ей книжку Ремарка. А заодно и фотографию отдам!».

— Чего ты смурной такой, Эдик? — приветствовал меня Мэл, когда я вошел в комнату. Он валялся на диване, листая журнал по радиотехнике. Больше никого из ребят в комнате не было. — Опять, что ли, проездной потерял?

— А? — рассеянно отозвался я и на всякий случай проверил карманы пальто. — Да нет, не потерял. На месте все.

— А с Юлей-то что? — продолжал расспросы приятель. — Я спросонья и не понял, с чего это она вдруг заявилась к нам ни свет ни заря. А потом вы куда-то вдвоем ускакали…

— Да все улеглось, — не стал я вдаваться в подробности. — Толик наш просто отчебучил кое-что. Но сейчас все нормально.

Мэл удовлетворенно кивнул и снова погрузился в чтение журнала.

Я на всякий случай оставил фотографию в кармане пальто. Не стал пока доставать. Не хотелось, чтобы Мэл, да и вообще кто-то из ребят, ее видел. Свою симпатию к Саше я хотел оставить втайне. По меньшей мере, пока.

Может, просто наведаться с фоткой к Саше в общагу? Постоять у дверей, подождать ее. А если так и не выйдет — показать ее фотографию девчонкам из «педа». Авось узнают и скажут, в какой комнате она живет.

А я ведь и забыл совсем, где ее общага, и куда я ее провожал! Я же был там всего разок. Столько событий произошло за вечер, что я как-то и не запомнил. Помню только, что она на «Соколе» живет. То ли направо, то ли налево от метро. А потом еще ехать… Нет, по памяти точно не найду.

Может, сделать проще и подождать ее у института? Она же как-то нашла меня у радиотехнического. А я разве не найду?

— Слушай, Мэл, — будто бы невзначай и деланно небрежно спросил я приятеля. — А ты не знаешь случайно, где у нас тут педагогический институт?

— Тебе зачем? — удивленно спросил Мэл и, послюнявив палец, перелистнул страницу. — Радиотехника надоела, что ли? Так быстро? Рановато ты сдаешься, старик. Я ж тебе говорю: не тушуйся. Все пучком. Я тебе помогу к сессии подготовиться. Не, ну если совсем дело не идет, то можешь, конечно, попробовать. На следующий год. Говорят, в «педе» — всегда недобор парней. Так что тебя там с руками оторвут. Но я бы на твоем месте…

— Да погоди ты! Не в этом дело! — отмахнулся я, перебив приятеля. — Адрес не знаешь?

— Адрес? Педагогического? — озадаченно спросил Мэл, откладывая в сторону журнал. — Ну если МГПИ — то на Госпитальном Валу, кажется. А так — не знаю. Если очень надо, позвони в справочную.

— А их что, несколько, педагогических этих? — глупо спросил я.

— Фиг его знает, — пожал плечами Мэл, снова углубляясь в чтение журнала.

Ладно. Сам найду.

Вечером, дождавшись, пока все уснут, я аккуратно переложил фотографию Саши в обнимку с неизвестной мне девушкой из кармана пальто в выпуск журнала «Знание — сила» и, положив, под подушку, выдохнул. Так надежнее. А перед сном я еще минут тридцать, не меньше, прикрывшись журналом, глядел на Сашу…

А утром все общежитие — да что там, всю Москву — потрясла ужасающая новость!

Глава 17

В то утро весь институт обсуждал случившееся. И вся общага — тоже. Да что там общага? Новость об ужасном происшествии потрясла всю Москву. Ее обсуждали и пассажиры в транспорте по дороге на работу, и соседи в коммуналках, и даже школьники в ожидании уроков. Ну и бабушки во дворах, конечно — куда без них?

С этой новости началось и мое утро в общаге радиотехнического института.

— Подъем, подъем! — завопил с утра кто-то в комнате.

Я разлепил глаза.

Началось в деревне утро… Опять нашему «физкультурнику», наверное, не спится.

— Тёма, — недовольно зашевелился я. — Ну хоть в понедельник-то с утра не грузи своей зарядкой! И так из-под одеяла вылезать не хочется! На улице холод, темень непроглядная — хоть глаз выколи. Идешь в институт — темно. Возвращаешься — темно… День сурка.

Однако это был вовсе не безумный фанат здорового образа жизни Тёма, который будил нас на зарядку почти каждое утро. Тот как раз дрых без задних ног. Подле меня с вытаращенными глазами стоял молчун Гришка и ожесточенно тряс спинку кровати.

Ничего себе!

Я его таким впервые видел! Признаться, я вообще крайне редко слышал, чтобы Гришка разговаривал. Говорил, как правило, только себе под нос, когда читал журналы по радиотехнике. А в разговорах отделывался короткими фразочками вроде: «Ага», «Угу», «Привет!», «Спасибо!».

А тут пацана словно подменили. Глаза выпучены, волосы взлохмачены!

Я с удивлением поглядел на приятеля, а потом перевел взгляд на старенький будильник «Слава», стоящий на моей тумбочке. Без пятнадцати семь! Еще пятнадцать минут можно было дрыхнуть! И с чего этому буке вдруг пришла в голову идея вскочить ни свет ни заря? Обычно Гришка до ночи сидел над учебниками, а потом утром его было не растолкать.

— Автобус взорвался! — крикнул Гришка, точно безумный. — Там Ворошилов был!

Я подскочил, как ужаленный, и сел на кровати, лихорадочно нашаривая под ней холодные резиновые шлепанцы. Остальные ребята тоже мигом проснулись. Вскочили, кажется, не только мы — в коридорах уже вовсю галдели студенты. Обычно такая суета начиналась только в начале восьмого…

— Взорвался… — машинально повторил я вслед за Гришкой. — Как?

— Каком кверху! — заорал всегда молчаливый и выдержанный сосед по комнате. — Я откуда знаю? Ворошилова с ожогами в больничку повезли. Его еще осколками посекло!

— Погоди-погоди! — осадил его Мэл и поморщился. — Хорош так орать с утра пораньше. У меня аж в ушах зазвенело! А как Ворошилов там оказался-то?

— Где?

— В Караганде! В автобусе!

— Так он живет там рядом! Ему квартиру дали в новостройках, в пятиэтажке! — на серьезных щах воскликнул Гришка и продолжил, отчаянно жестикулируя: — Там людей, короче, была тьма-тьмущая! Кого осколками посекло, у кого ожоги… Жесть такая творилась, словами не сказать! Очевидцы говорят, что окна мигом вылетели. Поэтому кое-кто и сумел выбраться…

— Да прекрати ты трещать, как пулемет! — я, наспех одевшись, перебил его, понимая, что сам парень не остановится.

Настроение у меня было гаже некуда. В комнате и так холодно, несмотря на отопление. Щели в окнах — в палец толщиной. Да еще Гришка с утра несет какую-то околесицу.

— Ворошилов ехал в автобусе? — недоверчиво переспросил я, глядя на соседа по комнате. — Я думал, он на «Чайке» ездит!

Председатель Президиума Верховного Совета СССР живет в новостройке? Не в Кремле, не в роскошной служебной квартире и даже не в сталинской «высотке»? Получил ордер и заселился преспокойно в скромную блочную пятиэтажку — предел мечтаний жителей коммуналок? А потом он сел в автобус, битком набитый людьми и просто так поехал вместе с ними? А потом автобус взорвался?

Что за чушь? Может, Гришка нас с утра пораньше решил разыграть?

Я внимательно поглядел на соседа по комнате. Нет, не похоже это на розыгрыш. Да суровый и неулыбчивый Гришка, кажись, и слова-то такого не знает — «розыгрыш». Я ни разу не слышал, чтобы он шутил. Мне казалось, что он и улыбаться-то не умеет.

— Да на какой такой «Чайке», дурни? — взвинтился Гришка. Его даже потрясывало от волнения. — Наш «Ворошилов»! Ефремович который! Из института!

— Ворошилов? Препод? — засуетился Тема, тоже вскакивая с кровати и расправляя широченные плечи размером с косую сажень. — Вот это да! Ничего себе! Как так? А я и не сообразил сразу, про кого ты говоришь.

— А как все случилось-то? — попытался я узнать у Гришки подробности. Но он лишь пожал плечами.

— Так, парни! — Мэл озабоченно поглядел на свой будильник. Краем глаза я заметил, что у него рядом с подушкой на книге аккуратно лежала чья-то фотография. — Давайте-ка собираться! Поедем в институт и там все узнаем все подробности!

Однако в институте мы не узнали практически никаких подробностей. Из обрывков сведений удалось сложить лишь общую картину события. Я отчаянно надеялся, что все это — враки.

Но слухи, к сожалению, подтвердились.

Вчера днем в Москве произошло страшное ЧП: взорвался автобус, наполненный людьми. Кто-то положил туда самодельное взрывное устройство. Кое-кто погиб. Многих посекло осколками стекол.

Я ощущал себя сейчас почти так же, как Витя Половцев, который вчера по счастливой случайности остался дома — благодаря брату-троечнику. Ведь взрыв произошел на том же самом маршруте, на котором вчера ехал я…

Весь институт стоял на ушах, и понятно, почему. Среди пострадавших был наш молодой преподаватель — Климент Ефремович Васнецов. Приметливые студенты прозвали его «Ворошиловым» — потому он был почти полным тезкой видного партийного деятеля. И имя, и отчество совпадали. Даже фамилии начинались на одну букву.

Молодого преподавателя в числе многих других пострадавших увезли на машине скорой помощи в больницу. По слухам, «Ворошилов» получил страшные травмы, но выжил.

Вот, собственно, и все, что нам удалось узнать. А больше — ничего. Никакой информации.

И вот сейчас мы, студенты, собравшись кучкой в аудитории, вовсю гадали, как же все это произошло.

— Во дела! — воскликнул мой однокурсник Алешка Воронцов — тот самый парень, возле которого, точно наседка, первого сентября хлопотала мама.

— И не говори! — подхватил приятель Дениска. Он забежал к нам в перерывах между парами. — Я о таком и не слыхивал раньше! Думал, только в кино бывает!

— Ужас какой! — взвизгнула другая первокурсница — полнолицая, розовощекая Женя Якушева. — Что на улицах творится!

— А я ведь собирался в воскресенье тем маршрутом поехать погулять! — обеспокоенно нахмурившись, сказал Витя Половцев. — Да мамка попросила с братишкой мелким посидеть, позаниматься. У того трояк в четверти по физике выходит… Я еще злился на нее так! А теперь понимаю — в рубашке родился! Как хорошо, что у Семы моего с физикой нелады!

— Это все шпионы американские! — безапелляционно заявил Дениска. — Этот… ихний… Эйзенхауэр! Во! Как пить дать!

— Шутишь, что ли? — возразил ему Витя Половцев! — Какой Эйзенхауэр? Какие шпионы? Им сюда не пробраться! У нас разведка хорошо работает! Наши границы на надежном замке.

— А я тебе говорю: шпионы из Америки! — настаивал Дениска. — Американцы ж нас давно ненавидят! Они даже в жвачки свои подслушивающие устройства кладут!

— Кто тебе такую чушь сказал, Дениска? — возмутилась Женя Якушева. — А еще на радиотехника учишься! Такой большой, а в сказки веришь! Какое подслушивающее устройство в жвачке?

— А вдруг… — фантазии нашему Дениске было не занимать, — они его на свою сторону завербовать хотели! Он же радиотехник толковый! Мог бы для них всякие рации делать! А он отказался! Вот они его и решили по-тихому убрать!

— Так-с, ребята и девчата! — хмуро сказал наш староста — Матвей Киселев, входя в аудиторию. — Заканчивайте совет в Филях. В деканате велено помалкивать. Нечего сплетни распространять.

— А «Ворошилов»…? — начал Дениска.

— «Ворошилов» действительно был в том автобусе, — коротко перебил его Матвей. — Сейчас он в больнице. Увезли вместе с другими. Куда — не сказали. А ты, Дениска, завязывай с бурными фантазиями. У тебя через минуту пара у Дамиры. Чеши давай, а то получишь от нее на орехи за опоздание!

Дениска, ойкнув, схватил портфель и послушно испарился.

И тут же в класс вошел старенький и хмурый Леонид Палыч. Он вел у нас основы радиолокации.

— Садитесь, садитесь! — рассеянно сказал он тихим дребезжащим голоском. — Давайте сразу начнем!

— Разрешите! — поднял руку Витя Половцев.

— Опять выйти хотите, Половцев? — укоризненно покачав головой, спросил Леонид Палыч. — Перед лекцией не могли сходить?

— Нет! — упрямо сказал Витя Половцев. — Я спросить хотел… — и он обернулся на нас, будто ища поддержки, — что случилось с Климентом Ефре…

— Сядьте, Половцев! — с неожиданной для его возраста силой рявкнул Леонид Палыч, не дав Половцеву договорить.

Витя расстроенно сел.

— Половцев! Ты чего полез вперед батьки? — строго шепнул ему с первой парты староста — Матвей. — Сказано же: помалкивать.

— Тихо! — рявкнул Леонид Палыч.

Было видно, что он сильно нервничает. Вон даже алый весь стал!

Леонид Палыч нервно дернул тщательно выбритым подбородком, поправил галстук и торопливо начал новую тему. Он говорил быстро и без перерыва до самого конца лекции, не прерываясь больше, чем на секунду. Наверное, делал он это для того, чтобы не дать возможности никому из нас снова «выступить».

А я тем временем, схватившись за голову на своей парте, отчаянно пытался сам себе ответить на кучу вопросов. Они, точно проблесковые маячки, то возникали у меня в голове, то куда-то пропадали…

То, что вчера случилось — из ряда вон выходящее событие. Взорванный автобус с кучей людей — это вам не «подрезанный» у пассажира кошелек в транспорте. Тут резонанс в обществе похлеще будет. Ежу понятно, что преподавателям и нам, студентам, через старост в деканате велели помалкивать — чтобы меньше ползли по институту слухи и сплетни. Но на чужой роток, как говорится, не накинешь платок… О том, что случилось, уже на каждому углу говорят…

У меня внутри все похолодело, когда я представил себе, что мог оказаться в этом автобусе…

Бедный «Ворошилов»!

Я попытался вспомнить, все что я знаю о бедняге. А знал я о «Ворошилове», прямо скажем, совсем немного.

Климент Ефремович недавно окончил аспирантуру, защитил диссертацию и работал преподавателем в нашем институте, кажется, всего второй год. Среди студентов он был дико популярен. И дело даже не в том, что Климент Ефремович отлично разбирался в своем предмете.

Просто «Ворошилов» был невероятно красив. Высокий, ладный, стройный, подтянутый, лет двадцати пяти. Волосы кудрявые, глаза с поволокой, кожа фарфоровая — словом, не парень, а просто принц из сказки. Как мажор Филипп, только еще красивее.

Почти все девчонки в институте сохли по «Ворошилову» и то и дело пытались улучить момент, чтобы после уроков остаться с ним наедине — якобы для того, чтобы разобрать какой-то «вопрос».

Отличница Мила Городецкая, пытаясь заарканить красавчика Климента Ефремовича, даже специально начала тупить на его уроках. И все это — для того, чтобы улучить возможность пообщаться. Но никакие ее ухищрения не сработали. Все без толку — бывшая отличница, которой уже на первом курсе прочили красный диплом, только успеваемость себе подпортила.

Поэтому сейчас Милочка, забив на амурные дела, усиленно грызла гранит науки — она снова хотела стать лучшей на курсе.

Впрочем, и без Милы желающих очутиться в объятиях красивого преподавателя было хоть отбавляй. Что только ни делали институтские красавицы, чтобы понравиться «Ворошилову»: и записочки в лабораторные работы подкладывали, и локоны завивали, и даже напрямую на свидания звали…

Но… «Ворошилов» был непоколебим. Будто железный Феликс.

— Климент Ефремович! — набравшись смелости, подошла как-то к нему Катя Звягинцева после уроков.

Я тогда выходил из класса одним из последних и, прикрывая дверь, услышал, как она с ним разговаривает.

— Слушаю Вас… — рассеянно отозвался преподаватель, собирая вещи в портфель со стола.

— Я тут два билета в кино взяла — на «Судьбу человека», — игриво стреляя глазками, сказала Катя. — Мы с подругой хотели пойти, а она не может. Вы не составите мне компанию?

Я замер у двери снаружи, осторожно подглядывая в крошечную щелку.

Реакция Климента Ефремовича была точь-в-точь такой, как я и предполагал.

— Премного благодарен Вам, Екатерина! — холодно и официально ответил «Ворошилов». — Но я уже видел этот фильм. Пригласите Воронцова. Думаю, он не откажется. И не забудьте — я жду от Вас лабораторную работу. Вы уже в третий раз ее переписываете.

Расстроенная Катя пулей выскочила из кабинета. Я едва успел отскочить, иначе она хорошенько саданула бы мне дверью по лбу. Из всех девчонок не нравился «Ворошилов», кажется, только Жене Якушевой — умной, рассудительной и не по годам серьезной моей однокурснице.

— Что только девки в нем находят? — пожимая плечами, говорила она. — Понять не могу. Глянцевый он какой-то… Будто кукла фарфоровая с кудряшками. Красивый вроде, а взгляд не цепляется.

Вот, собственно, и все, что я знал о «Ворошилове». Красавчик, талантливый преподаватель и большой любитель радиотехники. А о других пассажирах я и вовсе ничего не знал. Что произошло? Почему автобус взорвался? Какая-то техническая неисправность? Или…

Да ну нет! Не может быть! Теракт в СССР пятидесятых?

Леонид Палыч все частил и частил, не давая ни нам, ни себе передохнуть. Даже на то, чтобы попить воды из графина, стоящего на столе, он ни разу не отвлекся. А как только пара закончилась, он, схватил портфель и бросив у доски указку, пулей вынесся из аудитории.

— А может, Ворошилов… — Витю Половцева снова прорвало.

— Витек! — тут же укоризненно осадил его староста Матвей. — Говорено же вам все было! От лица деканата через меня всех предупредили: помалкивайте! Что ты, как бабушка на лавочке, право слово!

Витек нахмурился, но перечить не посмел. Побежал на улицу — наверное, покурить по-быстрому перед следующей парой, которую должна была вести у нас Дамира Марковна.

А я, чтобы хоть как-то отвлечься, раскрыл выпуск журнала «Знание — сила», который утром взял с собой на пары. И сразу же я увидел фотографию, которую сам же вчера вечером туда спрятал.

Уже в который раз за сутки я глянул на нее. И снова внутри у меня потеплело. Так смотрел бы и смотрел… И почему я раньше не разглядел эту крохотную малышку?

Улыбаясь, я вновь и вновь вглядывался в простые, почти детские черты Сашиного лица. Она была почти на голову ниже своей подруги Светы. Худенькая, хрупкая, ростом с семиклассницу. Даже актриса-худышка Одри Хепберн — и та, кажется, была полнее ее.

Вдруг меня пронзила страшная мысль. А что, если… а что, если Саша регулярно ездит тем же маршрутом, на котором вчера ехал я? Я же фотографию в автобусе нашел! Конечно, такое маловероятно, но все же… Она, например, могла заночевать у подруги где-то на окраине города…

А что, если она тоже была в том самом злополучном автобусе?

Я мигом вскочил.

— Матвей, прикрой меня! — крикнул я и схватил сумку.

— Э, Аверин! — всполошился староста, вспомнив о своих обязанностях — следить за посещаемостью. — Ты куда это намылился? Дамира вот-вот придет!

— Скажи ей, что я фруктов объелся! — на ходу крикнул я и ломанулся на выходу.

В гардеробе я мигом натянул на себя пальто, шапку, выбежал из института и быстро понесся к остановке, на ходу проверяя, взял ли я записную книжку.

Кажется, она на месте!

Как все-таки хорошо, что я послушал умного и рассудительного Мэла и не стал выбрасывать бумажку с номером телефона! Этот человек, если надо будет, иголку в стоге сена найдет!

Успеть, скорее успеть!

Глава 18

Доехав до метро, я поискал глазами деревянную будку с большой надписью «Телефон», пулей влетел туда и, бросив монетку, набрал на дисковом телефоне номер Михаила Кондратьевича. Всем привычные железобетонные кабины для таксофонов в Москве поставят позже — в 1960-м.

— Фалин у аппарата! Слушаю! — раздался в трубке отрывистый суровый голос.

Я опешил. Настин папа ли ли это? Он вроде никогда так не разговаривает!

— Михаил Кондратьевич! — волнуясь, начал я. — Это Эдик!

— Какой Эдик? Фамилия! — так же отрывисто пролаяла трубка.

— Аверин, Эдик, студент… — торопливо проговорил я.

— Эдик! — совсем другим, гораздо более теплым тоном сказал Настин папа. — А я, признаться, и не думал, что ты мне позвонишь…

— Михаил Кондратьевич! — волнуясь, перебил его я. Мне хотелось как можно скорее узнать то, что меня интересовало. — Я по поводу недавнего происшествия… с автобусом… Ну, который с Рязанского шоссе шел…

— В семь вечера, где кружки! — внезапно рявкнула трубка тем же суровым отрывистым голосом. И через мгновение оттуда полетели короткие гудки.

А я так и остался стоять с раскрытым ртом, держа трубку в руках.

Что происходит? Какие такие кружки? И почему, едва услышав о вчерашнем ЧП, Настин папа рявкнул какую-то чушь и бросил трубку?

А может, это вообще не мне было адресовано? Мало ли кто там у Настиного папы в кабинете находился. Может, он кому-то из подчиненных указание дал…

В замерзшее стекло будки постучали.

Очередь, наверное, уже собралась. Всем позвонить надо. Сотовые в этом мире появятся только лет через сорок-сорок пять.

Я повесил трубку на рычаг и вышел из будки. У нее шепталась парочка пацанов школьного возраста. Одному на вид было лет девять-десять, а другой, кажется, в этом году только-только надел школьную форму.

— Мы позвонить! — начал один из них.

— Звоните! — равнодушно пожал я плечами. — Я уже закончил.

Парочка обрадовалась.

— Короче, малой! — изо всех сил пытаясь казаться старше, начал шепотом учить мелкого первый пацаненок. — Слушай и запоминай! Набираешь номер. Тебе говорят: «Алло!». Ты спрашиваешь: «Алло, это квартира Зайцевых?». Тебе говорят: «Нет!». А ты такой: «А почему уши из трубки торчат?».

И пионер звонко засмеялся, раскрыв рот, в котором не хватало двух зубов на верхней челюсти. Да уж. Школьные шалости долгие десятилетия передавались из поколения в поколение.

Пацаненок, почтительно слушавший старшего товарища-пионера, кивнул, а потом осмелился задать уточняющий вопрос:

— А если скажут: «Да, это квартира Зайцевых?». Бывает же реально такая фамилия… У меня в садике в группе был Вася Зайцев…

Старший нахмурился.

— Да, закавыка получается. Ну… тогда что-нибудь другое спросишь. Например: «У вас холодильник есть?»

— И что?

— И то! Скажут: «Да, есть!». А ты такой: «Отлично! Тогда мы к вам сейчас пингвинов привезем!».

И ребятишки зашлись в звонком смехе.

— Слышь, пингвины! — обратился я к телефонным хулиганам. Они, кажется, забыли о том, что я все еще здесь. — Звонить будете?

Мальчишки, увидев меня, поняли, что я все слышал. Они покраснели, а потом бросились наутек. Оно и понятно: я для них был совсем взрослым дядькой, к тому же роста внушительного. Я, конечно, не такой высокий, как Мэл, но еще в старших классах вытянулся до ста восьмидесяти пяти сантиметров.

А в те годы практически любой взрослый имел негласное право «навалять» нашкодившей школоте. Вот мальчишки и испугались. Мало ли дядька уши надерет за телефонное хулиганство.

А зря. Я парнишек ругать вовсе не собирался. Розыгрыш с квартирой Зайцевых, да и с пингвинами тоже — вполне безобидная вещь. Пусть помаются ерундой. Детскими болезнями надо переболеть в детстве. Это ж не звонок с сообщением про бомбу в школе, которую устроил однажды мой кореш Илья. Вот тогда у нас был знатный шорох!

Кстати, о бомбе… Как она оказалась во вчерашнем автобусе? Откуда могли взяться террористы в СССР пятидесятых?

Час от часу не легче. И так вопросы появляются один за другим. И ни на один из них я пока не нашел ответа. А тут Михаил Кондратьевич со своими ребусами. Только и не хватало мне их сейчас разгадывать…

«В семь вечера, где кружки»… «Где кружки»…

Что за кружки?

Я в задумчивости остановился. Ребятишки, наблюдавшие за мной издалека, опасливо поглядывали, не решаясь подойти к телефонной будке. Дождутся, наверное, пока я уйду, и примутся за дело. Что ж, как говорится, чем бы дитя ни тешилось…

Я посмотрел на часы. В универ возвращаться смысла не было. Вторую и третью пары у нас вела Дамира Марковна. А больше в понедельник у нас пар не было.

Так что я решил на сегодня завязать с учебой и пойти прогуляться. Все равно придется огребать от Марковны — что за одну прогулянную пару, что за две. Так хоть погуляю немножко, соберусь с мыслями. Теперь я крайне редко видел светлое небо разве что в выходные. и утром, пока я ехал в институт, и вечером, когда возвращался, стояла темень. Вот и решил воспользоваться возможностью погулять днем.

Я вышел рядом с Арбатом. Стояла морозная, солнечная погода. В город пришла настоящая зима. Я шел не спеша по знакомой и в то же время совершенно чужой мне улице. Раньше, до того, как стать попаданцем, я ее такой видел только на фотографиях.

Сталина уже не было больше пяти лет. Однако москвичи до сих пор называли иногда Арбат «военно-грузинской дорогой». Поговаривали, что такое название с легкой руки советских граждан Арбат получил из-за того, что Иосиф Виссарионович любил ездить к себе на дачу.

Слышал, были там и «топтуны» — секретные работники НКВД. Они были расставлены всюду — чтобы следить за порядком, пока вождь едет из Кремля в свое Кунцево. Сталин ездил на дачу круглогодично. Уж не знаю, правда это или нет, но говорят, что «топтунами» этих ребят прозвали из-за того, что они, замерзнув на морозе, постоянно топали ногами, чтобы согреться.

Согреться и мне бы сейчас…

Я, зумер, родившийся в 2004-м, помнил Арбат совсем другим — с брусчаткой, скамеечками для отдыха и фонарями в ретро-стиле. Бабушка моя обмолвилась как-то, что в восьмидесятых по Москве ходила шутка: «Арбат офонарел». Шутка эта появилась как раз из-за того, что в то время на Арбате поставили фонари.

Но сейчас на Арбате брусчатки не было. Не было ни художников, ни многочисленных ларьков с самоварами, ушанками, матрешками, балалайками и прочей белибердой. Я шел по асфальту, вдыхая холодный морозный воздух.

Гулять бы сейчас и гулять… Погода какая расчудесная! Все, в как в стихе классика про мороз и солнце.

Однако мне было не до веселья. Впрочем, не только мне. У людей, торопливо идущих мне навстречу, был хмурый и озабоченный вид. Я слышал, как они переговаривались. Их было немного — все же рабочий день в разгаре. Но каждый, кого я встречал, говорил именно о вчерашнем…

— Ужас какой! — говорила своей спутнице низенькая полная женщина. — Я там мимо проходила, представляешь! Окна-то от взрыва вылетели! Народ и повылезал! Кругом снег красный! Скорые понаехали! Мужика какого-то на носилках забрали. Молодой еще на вид, а весь обожженный! А девчонку какую-то… девчонку тряпкой накрыли… Автобус вспыхнул весь! Почитай, пятнадцать жертв! Пятнадцать!

— Что деется-то! — всплескивала руками ее товарка. — Это все они, шпионы иностранные! Зуб даю!

— Какие шпионы Люда? — отмела тут же Денискину версию полная дама. — Водитель был выпивши с утра, наверное! Вот и не проверил автобус! Замкнуло там что-то, как пить дать! Вот мой Вовка, тоже, бывает, как напьется…

И она пустилась костерить неумеренного в возлияниях супруга.

Другие граждане тоже вовсю обсуждали происшествие.

— Миша, теперь в музыкалку только пешком! Понял? — строго наказывала какому-то маленькому пацаненку мама.

— Далеко ж туда топать, мам! — ныл мальчишка. — Еще и с баяном.

— Ничего не далеко! — безапелляционно возразила мама. — Тридцать минут туда пешком.

— А обратно? — ныл пацаненок.

— А обратно — полчаса! — отрезала мама тоном, не терпящим возражений. — Будешь ходить — и точка!

Я так и шагал по Арбату, подняв воротник пальто и зябко потирая руки в перчатках. И понятия не имел, где именно мне назначили встречу в семь часов вечера.

— Слышь, Петруха! — обратился к своему приятелю какой-то детина, идущий мне навстречу. — Пропустить бы сейчас кружечку, а? — и он выразительно щелкнул себя по горлу.

— Тебе бы все пропустить! — ворчливо осадил его товарищ. — Я, походу, и так уже сегодня обед и ужин пропускаю. Всю «стипуху» извел. А следующая — только через две недели.

— Ну раз уж с пар слиняли, может, пропустим? — не отставал первый. — И разговор веселей пойдет! Пошли, я угощаю!

— Ну раз так, то давай! — согласился экономный приятель. — Только кипятку туда попросим бахнуть, как обычно. Чай не июль месяц на дворе. А то так и горло заболеть может. Я вон прошлой зимой, помню…

Я остановился, как вкопанный. Студенты, переговариваясь, двинулись дальше, и я перестал слышать их разговор. Идущий сзади меня паренек от неожиданности налетел на меня и чуть не сшиб с ног.

— Извините! — буркнул он и, не поворачиваясь ко мне лицом, быстро почесал вперед.

А я… а я так и стоял, не понимая, почему мне раньше в голову не пришла эта догадка.

Вот я дуболом! Кружки! Ну точно!

В тот вечер мы с Мэлом пошли в «нашу» пивнушку. Там и встретили Михаила Кондратьевича — моего не состоявшегося тестя. Его тогда еще активно «обрабатывали» двое парней, на вид — моих ровесников. Зуб даю, эти ушлые ребятишки из пролетариата планировали как следует напоить не привычного к постоянным возлияниям Михаила Кондратьевича, а потом под шумок вытрясти его карманы и оставить дрыхнуть где-нибудь на лавочке. И пофиг, что пожилой мужчина может там замерзнуть…

Главное для гопников — поживиться. А поживиться у Михаила Кондратьевича было чем: пальто и шляпа недешевые, часики на руке тоже потянут на кругленькую сумму. Да и в кожаном «лопатнике» денежки имеются.

А где еще могут быть кружки, как не пивной?

Все ясно! Видать, вчерашнее происшествие хорошенько так всколыхнуло общественность, раз даже там, где работает мой несостоявшийся тесть, велено молчать. Не ровен час — и телефон его служебный прослушать могут. Уши везде есть, тем более — в таких конторах.

Вот Михаил Кондратьевич так завуалированно и назначил место встречи. В семь, в пивной, где мы с ним когда-то встретились!

Я поглядел на часы. Начало второго. До встречи в пивной, «где кружки», почти целый день. В желудке у меня предательски заурчало. Я пошарил в кармане. Одна мелочь, только на пирожок и хватит.

Затупил я малость. Надо было брякнуть Настиному папе прямо из холла института и договориться о встрече. Тогда бы и с пар линять не пришлось…

Есть хотелось неимоверно. А до встречи с Михаилом Кондратьевичем — еще фигова туча времени. Я бы сейчас большую тарелку жареной картошечки навернул! С огромным удовольствием!

Развлекаться у меня не было совершенно никакого желания. Ни в кино, ни на каток не тянуло. Не до этого сейчас. Я думал только об одном: лишь бы на месте той девчонки, которую «накрыли тряпкой», не оказалась Саша! А еще мне вдруг захотелось побольше разузнать, что же с нашим «Ворошиловым»…

Я вернулся в общагу, приготовил поесть себе и — заодно — ребятам, перекусил и засел за учебники. Мне нужно было срочно занять чем-то голову, чтобы до самого вечера не думать о случившемся.

А еще я дал себе зарок: если мне что будет казаться «такое», я больше не буду тянуть с предупреждениями!

— А фамилию ты ее помнишь? — спросил меня Михаил Кондратьевич, задумчиво глядя на фотографию. Мы стояли с ним в пивной, где я когда встретил его в компании странных собутыльников. Я все понял правильно: мне назначили встречу в семь вечера в этом самом месте.

Фотографию, на которой Саша была вместе с подружкой, я держал в руках. Не хотелось класть драгоценную вещь на стол с крошками и следами от пролитого до нас кем-то пива.

— Да я не то что не помню, — расстроенно сказал я. — Я ее и не знал никогда.

— Так! — деловито сказал Настин папа, открывая записную книжку. — Давай подытожим: что ты знаешь об этой девушке?

Я перечислил все, что знаю. Внутри у меня появилась совсем слабенькая надежда.

— Зовут Александра.

— А возраст?

Я замешкался.

— Лет восемнадцать. Или девятнадцать.

— Запишем: от шестнадцати до двадцати трех лет, на всякий случай, — кивнул, деловито записывая, Михаил Кондратьевич. — А роста она какого, барышня эта?

— Да она совсем мелкая, — я показал ниже плеча, ближе к локтю. — Вот так где-то она мне. На вид — вообще будто школьница.

Настин папа окинул меня внимательным взглядом, будто прикидывая, какого я роста.

— Запишем: от ста пятидесяти пяти до ста шестидесяти сантиметров. Телосложение — хрупкое. Учится где-то?

— В институт поступила, в педагогический, — я лихорадочно вспоминал все, что знал о Саше. — Не местная, в общежитии живет.

— Запишем на всякий случай: институт или техникум.

— Зачем?

— Так надо! — коротко ответил Настин папа. — Необходимо проверить все возможные варианты. Ты просто на вопросы мои отвечай. А где общежитие ее находится?

— На окраине, у метро «Сокол».

— Адрес помнишь? — продолжал меня деловито расспрашивать Михаил Кондратьевич. Его рука с дорогой заграничной ручкой быстро летала по листочку в блокноте, с космической скоростью записывая сведения.

— Нет! — понуро ответил я. — Я забыл… Все разок-то ее туда и проводил. Там такое произошло!

Настин папа внимательно посмотрел на меня.

— А давай-ка рассказывай, что там «такое произошло»!

Я подумал пару секунд и выложил своему собеседнику все: и об истории с мажором Филиппом, и про сон про дядьку в кинотеатре, и про найденную фотографию в автобусе.

Чуть поколебавшись, я рассказал Настиному папе и о своей вновь появившейся супер-способности. Я решил: будь, что будет! Если я способен кому-то помочь, то сделаю это, не сомневаясь! И так я слишком долго молчал и тупил.

Михаил Кондратьевич слушал, не перебивая. Он весь переменился. Даже будто повыше стал и постройнее. Сейчас это бы не затюканный несчастливой семейной жизнью мужичок, а суровый начальник.

— Не знал бы тебя, Эдик, — сказал он, оторвавшись от записей в блокноте, — подумал бы, что ты меня разыгрываешь. Но я же помню, как ты рассказывал про сон о той девушке в походе… Он оказался вовсе не сном. Так значит, ты думаешь, что этот хамоватый мужчина с чемоданом как-то причастен к взрыву?

— Я не просто думаю! — горячо воскликнул я. — Я в этом уверен.

— Уверенность к делу не пришьешь! — разумно возразил собеседник. — Мало ли что кому кажется… Одно только верно. Автобус взорвали в двенадцать ноль семь, а если ты не ошибаешься, говоря, что ехал на нем в начале первого, то вполне возможно, что и ты был на этом рейсе…

— Уверен, что именно на нем. А Вы откуда точное время знаете? — полюбопытствовал я.

Настин папа нахмурился. Мне даже показалось, что в уголке его глаз появились слезы. А потом, будто нехотя, он сказал:

— Однокурсник мой там ехал… не суть в общем.

Было видно, что ему неприятно об этом говорить. Я понял, что сказанул лишнее, и мигом заткнулся. А всего через мгновение Михаил Кондратьевич уже справился с собой. Да, видать, стержень крепкий у этого мужика имеется. Хоть и на вид он — тюфяк, плотно сидящий под каблуком у супруги.

Так значит, и его самого коснулась эта трагедия… Да уж… Несколько десятков людей сейчас обивают пороги больниц, пытаясь разузнать, что случилось с их близкими. Всех их сплотила одна общая беда.

— Погоди! — еще раз внимательно просмотрев свои записи, сказал Настин папа. — Так ты говоришь, что тебе фотографию этой Саши и ее подружки передал какой-то незнакомый пассажир. Так?

— Так! — кивнул я, отхлебывая пиво из кружки.

— А мужичок с чемоданом зашел позже! Так?

— Ну… так! — неохотно согласился я.

Медлительность Михаила Кондратьевича уже начала меня раздражать.

— Так значит, она уже вышла к тому времени! — воскликнул Настин папа.

— А вдруг нет? — мрачно возразил я. — Саша могла выронить ее и за день до трагедии. А потом снова проехать на том же автобусе, тем же маршрутом. Вряд ли там технички каждый день полы намывают.

— Ошибаешься! — возразил Михаил Кондратьевич. — Очень даже намывают. Стандарты чистоты во всем СССР неукоснительно соблюдаются. Но я узнаю все, что смогу. Лады?

— Лады! — повеселел я и спохватился: — Я вот что еще хотел узнать. Ворошилов…

Тут внезапно Михаил Кондратьевич наступил мне на ногу. Я от неожиданности ойкнул и едва успел заметить в замерзающем окне чей-то мелькнувший силуэт…

Глава 19

— Так твой Кондратьевич тебе толком, значит, ничего и не сказал? — расстроенно спросил меня Дениска.

— Почему не сказал? — возмутился я. — Очень даже сказал. Теперь мы знаем точное время взрыва: двенадцать ноль семь. Начало первого. Как раз тогда, когда я ехал обратно к «Таганской» с Рязанского шоссе. Я не сомневаюсь — взорван был именно тот автобус, в котором я тогда ехал. Просто вышел я немного раньше.

— Слушайте! — вмешался Толик. — А может, это на Эдика нашего кто-то покушался? Ну, из-за…

Он чуть было не сказал: «этой странной cупер-способности», но, вспомнив о Юле, вовремя осекся и захлопнул рот. Та с удивлением посмотрела на супруга.

А я, поняв, что разговор заходит не туда, живо попытался разрядить обстановку.

— Да кому я нафиг нужен! — деланно небрежно воскликнул я. — Тоже мне — пуп земли нашелся! Обычный студент-первокурсник, бывший слесарь! Лимита к тому же!

А на самом деле подумал: «Да кто его знает!». Кажется, я уже ничему не удивлюсь.

За последние пару дней меня не покидало ощущение, что за мной кто-то наблюдает. Ненавязчиво, издалека, чтобы не вызвать подозрения, но «пасет». Особенно остро я ощутил это вчера вечером в пивной, когда попытался заговорить с Михаилом Кондратьевичем о «Ворошилове». А еще заподозрил что-то, когда гулял по Арбату…

Мы впятером: я, Дениска, Мэл и Толик со своей женой Юлей — сидели в студенческой общаге. Помирившиеся супруги зашли к нам в гости.

Наш сосед — спортсмен Тёма — отправился на обычную вечернюю пробежку. Этому фанату здорового образа жизни что взрыв, что ядерная война — режим нарушать не станет. А другой сосед — Гришка, ругнувшись, что у нас тут куча народу и проходной двор, ушел в библиотеку — готовиться к сессии.

— Везунчики вы! — покачал головой Мэл. — И ты, и Толик с Юлей. Считайте, в рубашке родились.

«И не говори!» — подумал я.

Мне фантастически повезло: я вышел из автобуса за несколько остановок до взрыва. Повезло и друзьям. Толик с супругой еще полчаса ругались-мирились на улице, выясняя, кто есть кто и сколько вешать в граммах. Видать, не до конца еще выяснили отношения. А при Тютькиных ругаться не хотелось.

Толик, который в квартире Тютькиных не мог и слова вымолвить, осмелел и высказал Юле в лицо все, что думает.

— Как ты могла! — в духе лучших будущих латиноамериканских сериалов заламывал руки молодой супруг. — Чтобы я тебе изменил? Да у меня и в мыслях не было. Ты у меня первая и единственная!

— А что еще мне было думать? — отбрехивалась супруга, растерявшая запал. Ей все еще было очень стыдно за тот перформанс в квартире у Зины с Димой. — Я прихожу, а ты на ходу рубашку застегиваешь!

Не мытьем, так катаньем супруги все-таки пришли к консенсусу и думать забыли о разводе. Обнявшись, они еще долго-долго целовались под осуждающие взгляды проходящих мимо бабушек. На остановку Толик с Юлей пришли намного позже и сели совсем в другой автобус.

Юлечка после похода к Тютькиным, очевидно, сделала выводы и перестала пилить супруга почем зря. Даже похорошела как-то. Стала той же милой и доброй девчонкой, которую мы с Толиком когда-то встретили у футбольного стадиона. Толик тоже вроде бы задумался о жизни: сам попросил Мэла заняться с ним, как он говорил, «физухой». И даже товарища Тютькина Д. В. на это дело подбил. Словом, и Зина, и Юля теперь нарадоваться не могли на своих благоверных.

А вот другим не повезло…

— Кошмар! — прошептала Юлечка, прижав ладони ко рту. — Мы же потом видели все с Толиком, когда мимо проезжали! Стекла вынесло, автобус дотла выгорел. Столько людей порезались и ожоги получили! Там целая вереница скорых стояла!

— Это, может, и к лучшему, что стекла вынесло,— мрачно сказал ей супруг, в задумчивости барабаня пальцами по столу. — Так хоть кто-то выбрался. Было бы потеплее — открыли бы люк наверху. Тогда, возможно, и не вылетели бы стекла.

Об учебе мне думать совсем не хотелось. Как, впрочем, и многим другим. Но я все таки себя заставлял сесть за учебники.

В институте было все так же тревожно. И в коридорах, и в столовой, и на улице во время перекуров студенты думали-гадали: что же случилось с первым красавчиком института — Климентом Ефремовичем по прозвищу «Ворошилов». Девчонки-фанатки были подавлены и даже всхлипывали. Видать, все же надеялись втайне, что красавчик хотя бы к пятому курсу ответит кому-нибудь из них взаимностью.

Преподаватели института упорно молчали и отказывались отвечать на расспросы. Вместо пар, которые вел бедолага «Ворошилов», «форточку» нам не сделали — добавили другие.

— Нечего филонить! — строго сказала проректор института — Дамира Марковна. — Сессия на носу.

Она, видимо, решила, что чем больше мы будем погружены в учебу, тем меньше времени у нас останется на попытки разузнать подробности недавнего чрезвычайного происшествия.

Но не тут то было! Нас голыми руками не возьмешь! Ушлый и расторопный Дениска все же сумел выцыганить кое-какие сведения. Почти целый день он будто бы невзначай то и дело на переменках терся у деканата. Всеми правдами и неправдами приятель даже сумел подкинуть «жучок» — один из тех, которые они с Мэлом делали, чтобы вычислить информатора на заводе «Фрезер». Благодаря этому Дениска кое-что выяснил.

Молодой красавчик Климент Ефремович по прозвищу «Ворошилов» был надеждой советской радиотехники — молодым талантом. Этот уникум уже в девять лет сам собрал радиоприемник. Я в его годы разве что покемонов собирал. Да уж, таланливая тогда была молодежь, нечего сказать!

А в шестом классе Клим уже легко, как орехи, щелкал задачки по физике и алгебре, над которыми ломали голову даже десятиклассники. Несмотря на то, что на период его учебы в школе выпала война, желание и способность учиться вундеркинд не потерял.

Само собой, Клим после окончания школы влегкую, с первого раза, поступил в радиотехнический институт. Еще на вступительных экзаменах в начале пятидесятых он заткнул за пояс всех преподавателей. А потом он быстро стал лучшим студентом на курсе.

Да что там? Лучшим в институте. Его статьи печатались в известных научных журналах. Как ученому, ему выделили квартиру. А еще Климент Ефремович — один из немногих — был «выездным» и даже успел выступить с докладами кое-где за рубежом, на научно-технических конференциях.

— Зуб даю! — горячился Дениска, рассказывая нам об этом. — Это шпионы американские его к себе завербовать хотели. У нас же, — тут он гордо выпятил тощую мальчишескую грудь — лучшие ученые в мире! Это мы науку двигаем вперед! Вот и велено было верхушкой: дело расследовать быстрее. А остальным — помалкивать.

— Охолонись! — осадил его Мэл. — Хорош зубами-то разбрасываться! Пригодятся они еще тебе.

Я был согласен с Мэлом. В то, что на молодого ученого охотился какой-то террорист, я не верил. Что-то мне подсказывало, что он тут вообще ни при чем… Просто невинная жертва обстоятельств. Как и одноклассник Михаила Кондратьевича, который лежал сейчас в «Склифе», в отделении ожоговой хирургии.

А вот тот мужичок с чемоданом, мне кажется, тут очень даже при чем… Впрочем, как говорил мой несостоявшийся тесть Михаил Кондратьевич, «догадки и предчувствия к делу не пришьешь». Мало ли кто таскается по городу и хамит пассажирам в транспорте.

Я подумал и решил: вся эта «секретность» вокруг ЧП с автобусом, скорее всего, возникла из-за того, что просто не хотят сор из избы выносить. Признать, что в стране-победителе внезапно объявился террорист, который средь бела дня взорвал автобус с людьми, мирно едущими погулять? Рассказать на весь мир о пятнадцати жертвах и более чем тридцати раненых в мирное время? Да ни за что!

Вот и дали наверняка указание на верхушке — помалкивать.

В одном Дениска был прав: дело действительно велели расследовать и закрыть как можно скорее. Об этом мне… нет, не сказал… черканул на бумажке Настин папа, когда мы с ним возвращались вечером из пивной. Убедившись, что я прочитал написанное, он тут же схватил бумажку, разорвал ее на мелкие кусочки и выбросил — да не в урну, а прямо в воду с какого-то мостика. Я тогда промолчал и сделал вид, что ничего странного не произошло.

На этой же бумажке было кое-что о нашем «Ворошилове». Вчитавшись в торопливо написанные убористым почерком строки, я ужаснулся.

Ожоги лица, тела… и оторванная пятка. Какой кошмар! Молодой парень, мечта всех девчонок и надежда советской науки остался практически калекой в двадцать пять лет!

— Не только вам, студентикам, молчать велено! — хмуро сказал Толик. — У нас на заводе тоже подобные разговоры пресекать сразу же пытаются. Михалыча, мастера нашего, помните?

Мы с Мэлом кивнули.

— Так вот, — продолжил Толик. — У него жена в этом автобусе ехала. К подруге в воскресенье собралась в гости на Садовое. Чудом спаслась! Руки только порезала да обожглась немного… Домой уже выписали. Аж заикаться начала. И глаз дергается. И немудрено такое пережить. Так вот: ей прямо в больнице уже прозрачно намекнули: «Помалкивай!». И Михалыча к ней не пускают. Так он теперь, как коршун, над нами все время. Чуть отвлечемся на разговоры, так он сразу: «Работаем, товарищи, работаем, план сам себя не выполнит! Повышаем качество продукции!». По городу уже слухи про бомбы ползут. Народ по часу от работы до дома топает. Даром что мороз! Боятся в транспорт садиться-то… Дурдом на колесах…

— А у нас в мединституте старшекурсниц должны были на практику туда направить! — подала голос Юля. — А теперь отменили… В детскую больницу они поедут.

— Ладно! — спохватился Мэл, который всегда следил за временем. — Хорош лясы точить. Ребята, давайте по чайку — и за конспекты!

— Это вам за конспекты! — вернулся к прежнему насмешливому тону Толик. — А нам, рабочему классу, завтра к станку. Да, Юлечка? — и он нежно чмокнул жену в нос. — А чайку — с удовольствием! Мы тут, кстати, пряников принесли!

Я все-таки разузнал, где жила Саша — всё благодаря связям Михаила Кондратьевича. Получив заветный адрес, я еле-еле дождался конца пар — прогуливать больше я не решался — и что было сил рванул к метро «Сокол».

Выйдя из метро, я сел на автобус, проехал еще несколько остановок и увидел его: то самое серое обшарпанное здание, у которого когда-то мы простились с моей новой знакомой. Я, проводив растрепанную и напуганную Сашу, специально не стал брать у нее номер телефона, чтобы не давать ложных надежд. Даже куртку второпях забыл у нее забрать.

И вот сейчас я снова здесь. Даже фотографию, на которой Саша и ее подружка стоят, обнявшись, я с собой взять не забыл.

— Здравствуйте! — осторожно окликнул я парочку девчонок, которые, переговариваясь о чем-то своем, выбежали из дверей общежития.

— Привет! Тебе чего? — бдительно поинтересовалась одна из них.

Я, волнуясь, достал фотографию.

— Девушку ищу! Вот эту! — я, стараясь на заляпать фотографию пальцами, осторожно показал на Сашу.

Девчонки нахмурились.

— Воронцова, что ли? Шурочка?

Сердце у меня радостно забилось.

— Да-да, она! Саша! Шурочка! Вы ее знаете?

— Так это одногруппница твоя! Да, Люд?

Вторая девушка склонилась над фотографией, поправив очки.

— Ну так да! — кивнула она и продолжила, заметно о-кая: — Шурочка и есть. Только она ж уже неделю как уехала. А это Светка! Она в больнице…

— Уехала? Так скоро? Почему? — начал я забрасывать вопросами вторую девушку.

— Я почем знаю? — пожала она плечами. — Дома у нее что-то, кажись, случилось. Взяла и уехала. Даже вещи не взяла. Ни с того ни с сего на вокзал вдруг метнулась.

Вещи забирать не стала? Так, может, еще вернется?

— Люд, ты идешь? — окликнула девушку подруга. Она уже успела отойти поодаль и обеспокоенно поглядывала на часы. — Сеанс вот-вот начнется. И так из-за тебя в прошлый раз чуть не опоздали, копуша.

— Погоди! — я пытался выудить у Люды хоть какие-то крупицы информации. — Говоришь, Саша сессию заранее сдала и уехала из общежития? А куда, адрес не сказала?

Девчонка помотала головой.

— Не! Мы с ней и не дружили особо! Она только со Светкой под ручку ходили. Подружки они были закадычные. Вещи собрала и уехала… А что, она — Ну так да! твоя девушка, что ли? Уехала и не простилась? Не горюй, другую найдешь!

Я чуть не застонал от огорчения.

— Все! — спохватилась девушка. — Мне пора! В кино с Людой опаздываем! Давай, пока!

— Постой! — взмолился я, решив проверить последнюю зацепку. — А где лежит эта Света, ты не знаешь?

— В «Склифе»! — уже уходя, бросила мне собеседница и тут же захлопнула рот, боясь, будто сказала что-то лишнее. Вместе с подружкой они быстро пошли по заснеженной тропинке к автобусной остановке. А я так и стоял, вглядываясь в фотографию.

Раньше я не особо обращал внимания на изображение Сашиной подружки. Меня интересовала только сама Саша. Часами я мог смотреть на ее простые, но в то же время такие милые черты. Я и сам не заметил, как уже который день засыпал и просыпался с мыслью исключительно о ней.

А сейчас я повнимательнее пригляделся к ее подружке.

«Книгу жаль, выронила, пока бежала…», — сказала мне Саша, когда я провожал ее в день нашего знакомства. — «Света расстроится…».

Значит, вторая девушка на фотографии — это и есть та самая Света?

Я вдруг подумал: «А вдруг… А вдруг Света лежит в больнице по той же причине, что и… "Ворошилов»?

Что за изверг? Какому уроду понадобилось средь бела дня устроить на улице Москвы настоящий ад? И ради чего?

Я поднял воротник пальто и тоже зашагал к остановке, держась чуть поодаль от девчонок — пусть болтают о чем-то своем: парнях, новых чулочках, кто потолстел, кто похудел… А мне позарез нужно в самое ближайшее время попасть в «Склиф».

Через несколько дней мне все же удалось туда наведаться — вместе с Настиным папой. Попал я туда «за компанию». К пострадавшим в аварии не пускали даже родственников. Правило, пришедшее с «верхушки», соблюдалось неукоснительно. Но у Михаила Кондратьевича, кажется, везде был блат.

Мы вышли на станции метро «Проспект мира».

— Удобное, правда, метро в Москве? — восхитился Настин папа. Он глядел на все вокруг, будто турист в музее. Даже не скажешь по нему, что в Москве родился. — Вот и новая станция открылась. Оказывается, еще в прошлом году. А я впервые вот только ее увидел… Я водителя сегодня отпустил. И так на мир смотрю то из окна кабинета, то из служебного автомобиля… Признаться, я даже удивлен, какими темпами строится наше московское метро! Так, почитай, лет через семьдесят уже станций пятьдесят будет, не меньше!

«А двести пятьдесят с гаком не хотите, Михаил Кондратьевич?» — подумал я. — «Еще и "Колхозная» поблизости будет. Потом, правда, она станет «Сухаревской».

— Вы к кому? — бдительно поинтересовалась строгая дама в очках — служащая регистратуры. В этих очках она немного смахивала на стрекозу.

Увидев удостоверение, которое Настин папа живо раскрыл перед ней, она удивленно подняла брови.

— Фалин. Я говорил с главврачом. На пятнадцать ноль-ноль. В сорок третью палату! — отрывистым тоном, точь-в-точь, каким он разговаривал со мной недавно по телефону, проговорил Михаил Кондратьевич.

— А… — начала служащая, показывая на меня.

— А это со мной! — предупреждая возражения, коротко сказал Настин папа.

— Проходите! — милостиво кивнула дама, похожая на стрекозу.

Мы двинулись по коридору.

— Вам удалось что-то узнать? — шепнул я.

В руках у меня по-прежнему была небольшая книжка, в которой я аккуратно носил драгоценную фотографию. Веселые и улыбающиеся Саша и Света стояли, обнявшись, на выставке достижений народного хозяйства. Подружки и не подозревали даже, что пройдет всего немножко времени, и я, как сайгак, буду носиться с этой фотографией по всей Москве.

— Да! — так же шепотом ответил мне несостоявшийся тесть. И, обернувшись на всякий случай, он добавил: — Пятьдесят третья.

— Что?

— Пятьдесят третья палата, говорю, — чуть громче, но все так же шепотом сказал Михаил Кондратьевич. — Этажом выше. У тебя пять минут.

— Понял! — обрадованно шепнул я. — Я мигом!

Я, обернувшись, хотел было уже припустить по коридору, но чуть было не сшиб с ног какую-то девчушку в белом халате. Она торопливо шла по коридору, неся судно.

— Виноват! Прошу прощения! — на ходу извинился и тут же замер, как вкопанный.

Я узнал эту девушку.

Глава 20

— Зина! — я от неожиданности опешил.

Вот уж кого-кого, а свою новую знакомую я точно не ожидал здесь увидеть. Девушка отскочила в сторону и укоризненно посмотрела на меня.

— А ты тут какими судьбами? — вытаращился я на нее.

— Какими-какими…

Супруга Тютькина Д. В. показала на судно, которое держала в руках.

— Работаю я тут. Санитаркой. Два года уж как. И Димка мой тут неподалеку пристроился — водителем на машине «Скорой помощи». Квартиру вот дали…

— Ясно, — пробормотал я.

Вот так встреча!

— Налетел, как умалишенный! — попеняла мне обитательница квартиры, которая в будущем станет моим съемным жильем.

Впрочем, выглядела моя новая знакомая вполне доброжелательно. Она, кажется, забыла уже напрочь про перформанс, который мы с супругой Толика недавно устроили у нее в квартире. По-моему, Зина вообще была по жизни если не оптимисткой, то пофигисткой уж точно. Этакая классическая неунывающая советская женщина, которая идет по жизни, смеясь, и к жизненным казусам относится по-философски. Повезло Димке с женой. С такой и в разведку можно пойти без всяких опасений.

— Я не нарочно, Зина! — повинился я. — Знакомую пришел навестить. А где пятьдесят третья палата, не знаешь?

— А тебе кого там надо? — насторожилась Зина.

— Девушка там лежит… Знакомая. В отделении ожоговой хирургии.

Я раскрыл книгу и торопливо сунул Зине под нос ту самую фотографию, на которой Саша стояла в обнимку со своей подружкой. Супруга Тютькина Д. В. кинула на нее внимательный взгляд, а потом подняла на меня свои прехорошенькие синие глазки и нахмурилась.

— Ничего себе! — голос ее перешел почти на шепот.

Она прижала руку ко рту.

— Какие волосы красивые у девчушки-то были! Ни у кого таких не видела! Вот не повезло бедолаге! И как невовремя она в этом автобусе очутилась!

— Были? — я, точно, ищейка, напавшая на след, навострил уши. — Почему «были»? Ты что-то знаешь?

Сердце отчаянно заколотилось. Я был готов к самому худшему.

Зина свободной рукой взяла у меня фотографию и, прищурившись, еще раз вгляделась в нее.

— Она! Точно она!

— Да говори ты уже! — нетерпеливо наседал я на нее.

Девушка, быстро оглядевшись по сторонам, привстала на цыпочки зашептала мне на ухо:

— Вместе с этими ее привезли… Ну, пассажирами, в автобусе которые пострадали! Ожоги у нее.

— Ничего не путаешь? Сильные ожоги? — спросил я с тревогой.

— Да не сильно! В сравнении с остальными-то… — покачала головой Зина. — Порезалась только знатно. Спину ей опалило. И все волосы сгорели. Говорят, ее парнишка какой-то молодой из окна быстро вытолкнул. А пока выталкивал, сам обгорел… Учитель он школьный вроде. Весь в бинтах лежит…

Я не знал, как реагировать. С одной стороны, хорошо, что Саши, о которой я так беспокоился, вообще не было в этом злосчастном автобусе. С другой — плохо то, что в нем случайно оказалась ее подружка Света.

Или не случайно?

— Слушай! — взмолился я. — А можно к ней? Мне очень надо! Ну вот прямо позарез!

Зина покачала головой:

— Не-а. Не выйдет никак. Даже можно не пытаться. Бдят дежурные почти круглосуточно. Сверху было указание: никого не впускать к тем, кто в автобусе был… Да толку-то? Все равно не говорит она…

Я оторопел. И вовсе не из-за того, что к пострадавшей в теракте на Рязанском шоссе Свете (а я вовсе не сомневался, что это был теракт) не пускали посетителей. Я знал о запрете. Просто решил на всякий случай попробовать прорваться с помощью Михаила Кондратьевича, Настиного папы. Попытка — не пытка.

Но почему Сашина подружка не может говорить? Что с ней такое случилось?

— Почему не говорит? Лицо, что ли, все забинтовано? — нахмурившись, предположил я.

В конце коридора послышались чьи-то торопливые шаги.

Зина мигом сориентировалась: схватила меня за руку оттащила за угол, еще раз на всякий случай посмотрела по сторонам и прошептала:

— Я ж тебе говорю, садовая твоя голова: в порядке все у девчонки с лицом! — раздраженно ответила Зина. — Просто шок у нее. Бывает такое. Реакции у человека будто в ступор встают. Не слышал, что ли? Не говорит, не плачет. Ест через силу, потому что заставляем.

Я покачал головой. Откуда мне, мажору, выросшему в тепличных условиях, знать про такое?

— Димка, муж мой, мне рассказывал, — продолжала новая знакомая. — Его в детстве как-то током шибануло, несильно. Лет пять ему было. Три дня молчал. Родители страх как перепугались. Думали, на всю жизнь пацаненок немым останется. Потом, правда, оклемался.

Я чуть не застонал.

Час от часу не легче! В палату не пробиться — больничное начальство строго бдит. Да и не выпытаешь ничего у Светы. Она и говорить-то пока не может…

— Так может, и Света оклемается? — с надеждой предположил я. — Димка же твой всего через три дня в себя пришел.

— Врачи говорят: все возможно! — коротко ответила Зина и суетливо глянула на большие часы, висящие на стене. — Слушай, Эдик, мне идти пора! Некогда лясы точить. Я и так уж много тебе тут наболтала!

— Погоди секунду, Зин! — придержал я ее.

Мне пришла в голову одна мысль. Я достал из книжки фотографию и отдал ее новой знакомой.

— Покажи Свете, ладно? — попросил я. — Позарез надо! Прямо очень! Может, что вспомнит!

Надежда, конечно, была слабенькая. Но все же…

— И вот еще что! — добавил я. — Если вдруг Света говорить начнет, ты, будь другом, спроси у нее, не запомнила ли она в автобусе кого-то подозрительного.

— Зина! — раздался из конца коридора хриплый окрик.

Мы обернулись. К нам почти бегом направлялась низенькая полная женщина, тоже в белом халате.

— Ты куда пропала? — издалека строго окрикнула она мою знакомую. — Злотникову надо судно поменять. Я, чай не девочка уже — по коридорам тебя разыскивать. В моем-то возрасте!

— Бегу, бегу, Клавдия Ильинична! — мигом отозвалась Зина.

Женщина, ворча, удалилась по коридору.

— Елки-палки! — расстроенно сказала Зина, быстро пряча фотографию в карман халата. — Сейчас нагоняй от начальства получу. Ладно, плевать! В первый раз, что ли… Слушай, Эдик! Вы это… если хотите, заходите с Толиком и Юлей в гости, в воскресенье! И этого… длинного вашего тоже с собой возьмите. Лады? Я шарлотку испеку.

— Ладно! — согласился я и бегом припустил домой.

Хорошая все-таки жена у Димки Тютькина!

Настроение у меня улучшилось. Ну хоть что-то стало проясняться! И домашнего пирога в воскресенье покушаю!

— Чего это твоя благоверная, Димон, нас в гости решила пригласить? — глотая уже третий по счету кусок шарлотки, поинтересовался Толик. — М-м-м, какая вкуснотища! Повезло тебе с женой, Димон!

Я снова наведался в свою съемную квартиру на окраине Москвы. Правда, в этом мире о том, что я когда-то ее сниму, никто не знал.

— А то! — довольно ответил Тютькин Д. В., расположившись в комнате за большим раздвижным столом и выслушивая комплименты кулинарным талантам супруги. — Вы с Мэлом и Эдиком у нее на хорошем счету. Дескать, сподвигли меня на хорошее дело…

Мэл у нас теперь заделался тренером: по вечерам начал заниматься борьбой с Толиком и Димой, мужем Зины. К их группе охотно присоединился и наш фанат здорового образа жизни — сосед по комнате Тёма. Я тоже иногда занимался с ребятами, но без фанатизма — усиленно готовился к сессии. Всерьез борьбой я не увлекался — вполне достаточно было пары приемчиков, которые еще осенью показал мне Мэл.

А вот Дима Тютькин борьбой увлекся всерьез, чему не могла нарадоваться его супруга. Дескать, не в пивных теперь муженек после работы пропадает, а на тренировках. Поэтому она и воспылала к нам симпатией — уж очень положительно наша компания, на ее взгляд, влияла на ее дражайшего Диму.

Я с нетерпением ждал, удастся ли Зине что-то выпытать у Светы. Почему-то я был уверен, что у нее все получится. Она, кажись, из таких женщин, которые при желании танк могут голыми руками остановить.

Надеялся я не зря.

— А вот и еще пирог! — внесла новую шарлотку в комнату Зина. — С пылу с жару. Только сразу не хватайте, пусть остынет минутку. Эдик, ты ближе всех сидишь, — будто бы невзначай обратилась она ко мне, — пойдем-ка на кухню. Чайник захватишь.

Я с готовностью поднялся. Кажется, Зине есть что мне сказать!

— А я че? Я могу! — засуетился Зинин муж.

— Сиди! — властной рукой остановила Тютькина Д. В. супруга. — Сейчас опять стол опрокинешь, как в прошлый раз. Только-только я ковер от чая оттерла.

Недовольно бубня, но не смея ослушаться супругу, Дима сел на место. А Зина тем временем на кухне торопливо сунула мне в руку какой-то листок.

Я развернул его и обалдел. С обычного листка ученической тетради в клеточку на меня смотрел… тот самый низкорослый взлохмаченный мужичок, который с чемоданом в руках расталкивал пассажиров в автобусе!

— Ничего себе! — пробормотал я.

Набросок был сделан на скорую руку и довольно небрежно. Было видно, что Свете тяжело еще рисовать. Но черты лица были переданы очень ярко и живо. Настоящий портрет! Наверное, Сашина подружка несколько лет ходила в художественную школу.

И чемодан… Она даже про чемодан не забыла! Нарисовала, да еще так детально… Даже более тщательно, чем черты подозрительного пассажира. Будто специально хотела подчеркнуть, что это важно.

Этот чемодан странный пассажир пер с собой в салон автобуса. Обычный, советский, громоздкий и угловатый чемодан, с которыми тогда ездили в отпуск миллионы граждан. Абсолютно неудобная и тяжелая махина, которой туристы нередко то и дело случайно били себя по ногам.

— Все сделано! — тихонько и деловито сказала мне Зина, вытирая руки фартуком. — Я Свете твоей так и сказала: «Эдик приходил, передал фотографию, велел поправляться»… Ну, в общем, все, что в таких случаях говорят… И передала все, что ты просил.

— А она? — живо спросил я. — Что она, Света?

— Ты представляешь! — всплеснула руками Зина. — Она, как про тебя услышала, будто ожила. Заулыбалась… Ест теперь с аппетитом. И фотографию на тумбочку рядом положила. Смотрит на нее частенько.

Услышала про меня? А ведь мы и знакомы-то никогда со Светой не были!

Значит, я и вправду нравился Саше! И она рассказала обо мне Свете! Рассказала о том, как я спас тогда ее от приставаний мажора!

— А больше ничего?

— А еще вот! — Зина взяла у меня из рук листок и перевернула.

На оборотной стороне неровным почерком был написан номер телефона. И, кажется, я знал, чей он. Хоть бы я не ошибся!

Надо было действовать! И как можно скорее!

— Спасибо, Зина! — воскликнул я. — Спасибо тебе во-от такое! Слушай, а можно от тебя позвонить?

— Не-а! — зевнула Зина. — Откуда звонить-то? Не провели нам еще телефон. С почты только если звонить или с автомата. Так что, я правильно поняла? Эта Света — твоя ненаглядная? А чего молчал?

— Потом скажу! — торопливо ответил я, на ходу одеваясь. Раскрывать все карты сейчас мне не хотелось. — Слушай, ты извини! Мне… это… бежать надо! Я позже тебе все расскажу!

Я мигом накинул шапку, пальто, кое-как завязал ботинки, оставил в прихожей недоумевающую хозяйку с чайником в руках и выбежал из квартиры. Прыгая через три ступеньки, я кинулся на улицу.

— Эй, парень! — окликнули меня, как только я вышел из парадной. — Куда почесал? Стой!

Я обернулся.

Ко мне неторопливо шел незнакомый молодой мужчина.

— Садись в машину, — он указал на автомобиль, стоящий неподалеку. — Дело есть.

— Чего? — возмутился я. — Вы кто? С какого перепугу…

Тут же перед моим носом возникли «корочки», которые распахнул парень. Даже мельком увидев удостоверение, я мигом понял, что препираться не стоит. Я еще не забыл живописные рассказы своего друга о пребывании в одном из московских СИЗО.

В студенческой общаге я оказался только за пять минут до закрытия — когда Марлена Дмитриевна уже, кряхтя, поднималась со своего места на вахте, чтобы идти запирать дверь.

— Аверин, Аверин! — укоризненно сказала она мне. — Опять, что ль, ненаглядную свою провожал? Ладно уж… когда еще, как не в молодости, по свиданкам бегать…

Если бы…

«Свиданку», которую мне сегодня внезапно устроили, я бы врагу не пожелал. Почти шесть часов я провел в крохотном душном кабинете в компании не самых приятных людей.

Паренька, который окликнул меня у входа в пятиэтажку, я узнал. Этот был тот самый вежливый и очень спокойный парень, которого я давным-давно встретил в отделении милиции. В тот день я давал показания после поимки Вики и ее подельника — бандита Жени Рыжего. Я тогда, кажется, сдуру ляпнул, что что-то «почувствовал».

— Почувствовал? — живо переспросил он меня тогда и просто вперился в меня холодным цепким взглядом. — И давно ты так «чувствуешь»?

И вот теперь я все понял. У этого молодого человека была приятная внешность сотрудника всем известной организации. И мне вовсе не казалось, что за мной наблюдали в последнее время. Так оно и было.

— Заигрался ты малость, — все так же спокойно сказал молодой мужчина в неприметном сером костюме. И от его спокойного тона мне стало не по себе. — Слишком много от тебя стало шороху. Запомни: причиной взрыва автобуса была техническая неисправность. Неисправность. Понял? Водитель сам виноват — не проверил транспортное средство перед выездом из парка.

— Какая неисправность? Это был взрыв! — упрямо сказал я, еще не особо понимая, куда я попал. — И к этому взрыву причастен вот этот человек.

Я показал набросок, который сделала Света в больничной палате.

Молодой человек взял у меня из рук листок, мельком взглянул на него. А уже через минутку вместо портрета взлохмаченного странноватого мужичка с чемоданом была только груда пепла в жестяной баночке. Я и охнуть не успел, как парень в костюме молча сжег Светин рисунок.

— Запомни! — еще раз повторил парень. — Это была техническая неисправность. Во взрыве автобуса виноват водитель. Выпишут его из больницы — отправится срок мотать. Дело закрыто.

А дальше… а дальше мне недвусмысленно дали понять, что будет, если я и дальше продолжу «играть в эти игры». Так выразился вежливый сотрудник органов. Про визиты в «Склиф» мне недвусмысленно посоветовали забыть — равно как и про участие в самостоятельном расследовании дела. А еще мне прозрачно намекнули, что будет со Светой, Зиной, ее мужем и Михаилом Кондратьевичем, если я и дальше буду вовлекать их в «это дело».

Нет, мне никто не засовывал иголки под ногти и не направлял лампу в лицо. Меня вообще не трогали. Со мной просто разговаривали. Но я бы ни за что в жизни не захотел больше повторить этот опыт.

— Что стряслось-то? — спросил Гришка, когда я ввалился в комнату, голодный и усталый. — На тебе лица нет!

— Ощущение, будто тебя два часа пинали! — озабоченно подхватил Мэл, оторвавшись от учебника. — У Дамиры зачет послезавтра, не забыл? Она и так тебе тот прогул не забыла…

— Пофиг! — ответил я и, пощупав рукой чайник на столе (еще горячий), налил себе кружку чаю. — У меня сейчас дела поважнее есть!

Беспокойно ворочаясь под колючим одеялом, я думал: а что, если этот странный пассажир вовсе не погиб при взрыве? А может быть, вообще не пострадал? Просто оставил чемоданчик со страшной начинкой где-нибудь в углу и выскочил на следующей остановке.

А вдруг этот сумасшедший снова решится на что-то подобное?

Во мне закипала праведная злость. Почему я должен молчать, если я уверен, что знаю, в чем дело?

Почти до самого утра я ворочался и к утру решил: несмотря на все угрозы, я во что бы то ни стало разыщу этого загадочного типа! А еще я был несказанно рад, что успел заранее запомнить цифры, написанные на обороте листочка!

Каждый день я с опаской ждал тревожных новостей — о каком-нибудь еще взрыве или другом чрезвычайном происшествии. Но, к счастью, ничего не происходило. Я знал, что меня «пасут», поэтому, чтобы не подставлять других, ни с кем больше не говорил на эту тему. Не хотелось причинять проблемы ни Свете, ни Зине с ее мужем Димой, ни Михаилу Кондратьевичу.

Загадочный мужичок мне больше не встречался — ни во сне, ни наяву. Я решил пока побыть паинькой и изображал из себя примерного студента. Пусть подумают, что я послушался и думать забыл о собственном расследовании.

Я выждал для верности еще неделю и только потом решился позвонить по номеру, который Света указала на обороте листочка. Цифры я хорошо запомнил.

Я все еще опасался слежки, так как уже знал, что не только аккуратные ребята в неприметных серых костюмах могут за кем-то следить. В этой «конторе» полно осведомителей в самых разных кругах. Поэтому я специально дождался, пока в холле общежития никого не останется, и даже вахтерша куда-то слиняет, и только тогда набрал заветный номер.

Гудок. Еще гудок. И еще…

Я от злости ударил кулаком в стену. Может, я неправильно номер запомнил?

— Алло! — ответили мне наконец.

Глава 21

— Хорошая погодка! Да, Эдик? Мороз и солнце — день чудесный! Как у классика в стихе. Правда? — радовалась моя спутница — Саша. Ее крохотная ладошка в варежке лежала в моей большой руке. Мы гуляли с ней по парку «Сокольники».

Какая Света молодец! Она видимо, догадалась что я буду разыскивать Сашу. Вот и написала на оборотной стороне своего рисунка ее номер телефона. Я позвонил и пригласил Сашу встретиться.

— Ага! — соглашался я. — Тютчев хорошо написал!

— Это ж Пушкин, а не Тютчев! Балда ты, Эдик! — звонко рассмеялась моя спутница. — А еще в институте учишься!

— Хорош цепляться, Саша! Я ж в радиотехническом учусь, а не в литературном! — буркнул я, нахмурившись.

На самом деле я совершенно не обиделся. Мне было все равно, кто написал строчки про мороз и солнце. Я был несказанно счастлив, что Саша — снова рядом со мной. Все проблемы куда-то мигом испарились.

— Ладно, Эдик, не дуйся! — примирительно сказала Саша и нежно потерлась щекой о рукав моего пальто. — Ты, кстати, знаешь, что в позапрошлом году тут, в «Сокольниках», большой розарий открыли? Специально к Всемирному фестивалю молодёжи. А в этом году павильоны для Американской национальной выставки сделали…

Я слушал быструю болтовню своей спутницы и радовался тому, что мои надежды оправдались. Что я правильно запомнил номер телефона на оборотной стороне Светиного рисунка. Что к телефону сразу подошла Саша. Что она согласилась со мной погулять в воскресенье. И что стояла действительно замечательная погода: морозная и солнечная.

Как же долго тянулись дни, пока я ждал свидания с Сашей!

— Ты чего все озираешься-то, Эдик? — спросила меня с тревогой Саша. — Дерганый ты какой-то сегодня… Гонится за тобой кто-то, что ли?

Слежка за мной, кажется, закончилась. Но я все же решил проявлять бдительность. Я не за себя боялся — за Сашу. Мало ли кто-нибудь рядом окажется и якобы невзначай начнет «уши греть»!

— А? Да я так, ничего… — ответил я и тут же перевел тему: — Слушай, Саша! А ты не голодная? Хочешь, пирожков купим? И чайку! Вон женщина продает! Согреемся!

— Давай! — охотно согласилась Саша и постучала каблучком о другой каблучок. — Морозец сегодня хороший. Но я сапожки теплые надела, Светкины… Они, правда, больше на размер, но ничего… Ты, кстати, слышал?

— Слышал, слышал! — торопливо перебил я и, приобняв Сашу одной рукой, приложил палец второй руки к губам. — «Потом, мол, поговорим!».

Нас как раз неспешно догоняла парочка каких-то бегунов в спортивных костюмах и шапках с помпоном.

Я замолчал. Умолкла и Саша. Она вообще была понятливой девушкой — все схватывала с полуслова и никогда не задавала лишних вопросов. Я подождал, пока «бегуны» отдалятся от нас на безопасное расстояние, купил Саше и себе по пирожку с чаем, убедился, что рядом точно никого нет и рассказал ей все. И про свои предчувствия, и про фотографию, найденную в автобусе, и про странного и хамоватого мужичка с чемоданом. Рассказал я и про свой визит к Свете в «Склиф».

Я знал, что Саше можно доверять.

Умолчал я только о сне, который мне приснился накануне визита в общагу обеспокоенной Юли, разыскивающей загулявшего супруга. О сне, в котором я держал за руку неизвестную девушку. Мало ли, Саша еще ревновать начнет. Даже к девушке из сна. Кто их знает, этих девчонок…

— Так значит, это он! — вдруг выпалила Саша, когда я описал словами рисунок Светы. — Наполеончик! А я ведь говорила ей! Ненормальный он какой-то! Это все он!

— Да погоди ты, Саша! — осадил я ее. — Наполеончик? Это еще кто такой?

— Да прозвала я его так!

И Света начала свой рассказ.

Пару недель назад Саша со Светой, неразлучные подружки, решили в выходной пойти куда-нибудь развеяться. Всю неделю в Москве шел нудный моросящий дождь со снегом. А тут вдруг с утра погода порадовала солнцем!

Зимой в СССР пятидесятых у взрослых людей вариантов развлечься было немного: кино, театр, каток, ну и, конечно, музеи. Если, конечно, не хочешь сидеть дома за вязанием или чтением журнала.

В кино идти Саша не хотела. И вот по какой причине. Ее подружка Света имела странную особенность — едва присев где-нибудь, где было темно, она частенько засыпала. Неважно, театр это был, кино или просто жутко неудобная верхняя полка в плацкартном вагоне. Светочка просто-напросто вырубалась и начинала храпеть.

— Может, на каток? — предложила Света. Об этой своей особенности она и сама прекрасно знала. — Там я точно не усну. В «Сокольниках» вроде новый открылся. Говорят, большой…

— Я за музей. А то я катаюсь так себе. Давай, чтобы никому обидно не было, скинемся на «камень, ножницы, бумага»? — предложила Саша безотказный способ определиться с трудным выбором.

В итоге Саша накрыла воображаемой «бумагой» Светин «камень», и подружки пошли в музей — Третьяковскую галерею.

— Представляешь! — взахлеб рассказывала Саше подружка по дороге. — Наша Рита недавно в «Третьяковке» с каким-то студентом МГИМО познакомилась. Красивый, высокий — вылитый Аполлон. Игорем зовут. И кудряшки вьются, как у барышни какой-то. Он ее в кино потом пригласил…

— Рита уже как-то познакомилась с одним «мгимо-шником»! — рассудительно заметила Саша. Подружки зашли в «Третьяковку», отстояли очередь в гардероб, сдали пальто и теперь гуляли по залам, неторопливо рассматривая экспозиции. — А потом как узнала, что этот Юрик на самом деле в МГИМО сантехником работает, сразу же его и бросила.

— Да ну тебя! — надулась Света. — С тобой невозможно разговаривать!

— Добрый день, барышни! — раздался вдруг тихий вкрадчивый голос.

Девушки обернулись.

На Сашу и Свету с интересом смотрел… не то что бы парень — скорее, мужичок. На вид этому созданию было уже к тридцати годам. Лоб уже прорезали первые морщинки, да и у губ залегли небольшие складки.

Однако ростом он едва был выше крохотной Саши. Мужичок, подошедший к подружкам, походил на франта-нищеброда. Рубашка — самая дешевая, хотя вроде бы чистая. Брюки блестели от неумелой глажки. Крохотную голову венчал засаленный берет, а на шее красовался мятый платок. Это существо, казалось, очень мечтало походить на какого-нибудь ветреного и изящного французского художника с Монмартра.

Но до художника с Монмартра ему было, кажется, так же далеко, как и мне, невежде, до пятерки по литературе.

— Чего Вам? — ощерилась Сашина подружка Света.

Она сразу подметила интерес, с которым низенький мужичонка рассматривал ее фигуру. Никакой взаимной симпатии он у нее не вызвал. Это ж не красавчик Игорь из МГИМО, с которым Рита недавно тут познакомилась!

— Виноват, барышни! — шутливо взял под козырек мужичонка. — Ни в коем случае не хотел Вас зря побеспокоить. Просто очень уж люблю русскую живопись. Могу говорить о ней часами. Вот и показалось мне, что вы с подругой заинтересовались этой картиной.

Он указал рукой на картину «Неизвестная», у которой остановились подружки Саша и Света. На ней была изображена задумчивая красавица с восточными чертами лица. Красотка восседала в карете и смотрела на проходящих мимо людей с чувством легкого превосходства.

— Знаете ли вы, барышни, что эту картину написал известный русский художник Крамской? — воодушевленно начал рассказывать мужичок. Он даже как-то приосанился и будто ростом стал чуть выше. — Ее еще часто ошибочно называют «Незнакомкой» — из-за одноименного стихотворения Блока. Кстати, сам Александр Иванович частенько любил захаживать в «Третьяковку», чтобы посмотреть именно эту картину…

— Да? — растерянно сказала Света. — А мы и не знали…

— А хотите, барышни, я вам проведу экскурсию? — воодушевился мужичок.

Вскоре Света и думать забыла о первом неприязненном впечатлении, которое на нее произвел низкорослый мужичонка. Жорж — так ей представился мужичок — действительно великолепно разбирался в живописи и был великолепным рассказчиком. Он даже перестал казаться Свете некрасивым.

А вот Саша, напротив, не поменяла своего неприязненного отношения к новому знакомому. Она его прозвала «Наполеончиком». Мужичок ей казался отвратительным. И вовсе даже не из-за низкого роста. Рост — сущая ерунда.

Просто был этот Жорж каким-то… мерзким, что ли. Глазки бегающие, речь — суетливая. И имя себе придумал какое-то заграничное. Чего родного-то имени стесняться? Наверняка он на самом деле Гоша или Жора какой. Саша будто шестым чувством ощущала, что от этого «Жоржа» исходит что-то зловещее.

— Вот-вот! — подхватил я, внимательно слушая Сашу. — И у меня было то же, когда я его увидел во… на рисунке, который Света сделала. Она, кстати, мастерски рисует!

Я сначала хотел сказать: «во сне», но потом осекся.

— Ага! — воскликнула Саша, не обратив внимания на мою оговорку. — Рисует Светка здоровски. В «художку» ходила. Она и мой портрет нарисовала. Висит на стене в общаге.

— Кстати! — спохватился я. — А ты чего из общаги-то съехала, Саша? Я туда наведался, хотел тебя на свидание позвать, а девчонки говорят, что нет тебя там уже…

Теперь уже Саша стала беспокойно озираться вокруг.

— Слушай сюда! — сбивчиво и тихо заговорила она. — Были на то причины. В общем, Света с этим Наполеончиком дружить начала.

— Дружи-ить? — недоверчиво переспросил я. — Света, такая красотка… и дружить вот с этим шпендиком? Да в жизни не поверю! Он же ей по плечо! Да и выглядит он как-то стремно.

— Не знаю, Эдик! — пожала плечами Саша. — Может, правду говорят: «Любовь зла»? Да скорее всего, он ее просто заболтал умело. Говорит складно, не матерится, в живописи разбирается, образован.

— И что, они гулять стали?

— Да вроде. Ну так, по-дружески. В общем, в «Третьяковку» этот Жорж ее сводил еще пару раз. А потом он как-то ее домой к себе позвал. Якобы книгу какую-то по живописи взять…

«Угу!» — мрачно подумал я. — «Книгу по живописи. Знаем мы эти книги!»

Приставать к юной барышне Наполеончик, как ни странно, не стал. Но то, что Света увидела у него в квартире, было чрезвычайно странным и даже пугающим. Родись Света чуть позже — наверное, сказала бы, что попала в какую-то секту. Но советская девушка из пятидесятых и слова-то такого не знала…

В комнате у Жоржа висел большой портрет Наполеона. А в правом верхнем углу была надпись: «157 см».

— Это что? — раскрыв рот от неожиданности, спросила Света. Она стояла, как вкопанная.

Зачем советскому мужчине держать в квартире портрет Наполеона? Понятно, если портрет Жукова, Рокоссовского, Тухачевского. А Наполеона-то зачем? Француз этот Жорж, что ли?

— Светка сначала подумала, что он просто военной историей увлекается, — продолжала рассказывать Саша. — А этот чудак ее усадил потом на диванчик и начал какую-то дичь втирать. Мол, что низкие люди от рождения обладают высоким интеллектом, что у них в этом мире свое, особое предназначение и бла-бла-бла…

— Что за чушь? Какое еще «предназначение»?

— Да ты слушай! Ярым фанатом Наполеона оказался этот Жорж. Светка говорила, что у него вся квартира увешана плакатами с какими-то идиотскими лозунгами, вроде: «Низкорослые — высшая каста!».

Я представил, каково было Свете находиться в логове этого сумасшедшего, и искренне посочувствовал девчонке. Да уж, у «Наполеончика» и впрямь серьезные нелады с кукухой.

— А потом чего? — полюбопытствовал я.

— А потом, — Саша перешла на шепот, — этот идиот начал орать, что высокие люди низких, как он угнетают, и все в этом духе. Что можно идти на любые меры, лишь бы восстановить справедливость. Совсем он «ку-ку», в общем. Ты представляешь?

— Светка твоя, надеюсь, догадалась деру дать? — спросил я.

Впрочем, это уже неважно. Света лежит в больнице и, надеюсь, выкарабкается. А вот в том, что к взрывам причастен именно «Наполеончик», сомнений быть не может.

— Угу, — мрачно сказала Света. — Сказала, что срочно к тетке заехать надо, и слиняла по-быстрому. Светка же наша ростом под метр восемьдесят — дылда, в общем. Не то что я, кнопка. Вот Наполеончик и воспылал к ней отвращением. Готова поспорить, что он ее специально в «Третьяковке» закадрил, чтобы потом к себе в квартиру зазвать и там грохнуть.

— Во дела! — схватился я за голову. — Это ж самый натуральный сумасшедший!

— Наполеончик потом к нам в общагу названивал, — продолжала Саша. — Все Светку искал. Следить за ней начал, точно маньяк.

— Следить? — ужаснулся я.

— Ага! — подтвердила Саша. — Она сдуру ему когда-то сказала, что у нее тетка на окраине живет, где Рязанское шоссе. Тетка старенькая. Света ее навещает раза три в неделю: кушать готовит, разговорами развлекает. Так этот сумасшедший вычислил маршрут и по нему катался — все Светку разыскивал. Она разок от него улепетнула. А потом, видишь, не вышло… Ты спрашивал, чего я из общаги съехала? В Светкину квартиру я съехала, на «Ленинских» которая. Временно там и живу. Попросилась пожить у Светкиной мамы. Наполеончик и за мной потом слежку устроил — все спрашивал у меня, где Света. В общем, скрыться мне пришлось.

— Слушай! — решил я. — Хватит на сегодня страшных историй! Пойдем-ка в кино? На «Приключения Буратино»?

И я решительно взял Свету за руку.

Народу в «Ударнике» было много — не протолкнуться. До начала сеанса оставалось всего минуты три, не больше, а очередь — еще человек тридцать, если не сорок.

— Можно побыстрее? — возмутился кто-то в очереди.

— Не беспокойтесь, товарищ! — ответила, не поднимая головы от проверяемых билетов, суровая высокая билетерша. — Все на сеанс успеете!

Я будто вернулся в свой сон. Все было в точности, как тогда — перед тем, как в нашу комнату ворвалась обеспокоенная Юля, разыскивающая своего мужа Толика. Только теперь я твердо знал, чьей была маленькая ладошка, которую я крепко держал в своей руке.

Внезапно Саша дернула меня за руку.

— Это он! — шепнула она.

А дальше… а дальше все было как в замедленной съемке. «Наполеончик», стоявший в самом конце очереди, поставил на пол чемодан, который держал в руках, и ринулся бежать.

— Все на улицу! Живо! На улицу! — заорал я не своим голосом и кинулся догонять придурка.

Схватил я его уже на выходе. Бежал мужичок очень быстро. Но я был быстрее. Я напрыгнул на него сверху, повалил наземь и заломил руки за спину — за секунду до того, как он попытался сунуть руку в карман.

— Молодец, Эдик! — похвалил меня начальник отдела милиции. — Ты — настоящий герой! Мы тебе в институт благодарность напишем.

Всего несколько часов назад я спас больше сотни человеческих жизней. В чемодане, который низкорослый мужичонка притащил в кинотеатр, была самодельная бомба. А в кармане пальто «Наполеончик» носил крохотное, собранное тоже им самим устройство, с помощью которого он собирался привести ее в действие. Как и тогда, в автобусе.

А еще через некоторое время, когда завершилось следствие, все окончательно встало на свои места.

Доказательств вины «Наполеончика» было предостаточно. Во время следствия он поначалу пытался изображать из себя умалишенного. Однако судебно-психиатрическая экспертиза показала: подсудимый был вменяем и четко осознавал вред своих действий. В конце концов он во всем сознался.

Ни в чем не повинного водителя автобуса выписали из больницы и отпустили домой, сняв с него все обвинения. «Наполеончика» по законам того времени поставили к стенке.

— Я так и думала, что это он! — воскликнула Света.

Сашина подружка чувствовала себя прекрасно. Ожоги на спине почти зажили, да и на голове уже появился симпатичный «ежик» — Светины роскошные, густые волосы снова начали отрастать. Девушка уже готовилась к выписке. Запреты на посещение пострадавших во время теракта пассажиров были сняты, и мы с Сашей пришли навестить Свету.

— А как же ты фотографию-то выронила в автобусе? — полюбопытствовал я. — Ну, ту, где вы с Сашей стоите.

— Я книжку читала. — рассмеялась Света. К ней вернулась прежняя жизнерадостность. — А она у меня там была. А я, тетеря, заснула. Вот фотография, видимо, и выпала! Я в тот день с утра сразу к тете Фае поехала на Рязанское, часам к восьми: прибраться и еды на два дня приготовить. Пока готовила, пока стирала, пока пылесосила — умаялась. Вот и заснула на обратном пути.

— Все ясно! — подытожил я. — Мы с тобой вместе ехали в том автобусе. Ты меня не узнала, и я тебя тоже — мы же с тобой тогда не знакомы были. Тот мужик, который мне фотографию передал, подумал, что я ее выронил, вот и окликнул меня. Он же не знал, что она твоя. А ты дремала и не слышала… Я вышел, а ты дальше поехала.

— Верно! — подхватила Света. — А этот клоп маньячный меня, видать, с утра уже караулил по пути следования. Я ему как-то проговорилась, что по воскресеньям с утра к тете Фае езжу и там до обеда у нее торчу. Вот он, видать, и караулил уже на остановке. Проверял все автобусы — нет ли меня там. Вломился в двери, чемоданчик оставил с взрывчаткой, а сам на следующей остановке втихаря слился.

— Кстати, девчонки! — вспомнил я. — Самое интересное, что «Наполеончик» всю эту «травлю» из-за низкого роста сам себе придумал. С ним никто дружить не хотел, потому что он всегда вел себя, как упырь и полный ушлепок, а не потому что он мелкий. А вы знаете, девчонки, почему он в кино-то с бомбой пришел?

— Ну? — Саша и Света навострили ушки. — Говори скорей, Эдик!

— А он на билетершу давно зуб точит! — пояснил я. — Он когда-то, когда школотой еще был, без билета попытался на сеанс проскользнуть. Тогда та же самая билетерша дежурила: высоченная такая, будто гренадер. Этот умник сунулся в зал — а она его за ухо прямо на лестницу вывела, при всех, чтобы впредь неповадно было. Так этот шпендик двадцать лет обиду забыть не мог. Дал себе зарок, что жестоко отомстит «этой дылде» и вообще всем высоким.

— Ну и ладно! — подытожила Саша, вставая. — Он свое получил. Ты, Светик, поправляйся! А мы с Эдиком пойдем!

— Слышь, Эдик! — пихнул меня в бок Мэл. — Эдик! Кемаришь, что ли?

— Да? — встрепенулся я. Мы сидели за партой в аудитории института.

— Балда! — шепотом сказал Мэл. — Тише говори! Стенгазету, говорю, новую повесили на третьем этаже. Там про тебя написано!

Я, кажется, и впрямь задремал. Последняя неделя меня совершенно вымотала. Хоть я и полюбил радиотехнику, пришлось основательно поднапрячься, чтобы не завалить сессию.

— Значит, уже не «велено молчать»? — кисло сказал я. — А как же «не ваше дело, наверху сами разберутся»?

— А смысл затыкать рты? — резонно заметил Мэл. — И так уж весь город про это говорит.

Сегодня у нас был последний зачет — у «Ворошилова». Климент Ефремович, мельком взглянув на меня, тут же попросил зачетку и поставил «автомат», ободряюще улыбнувшись.

Все! Сессия сдана! Каникулы!

— Хочешь почитать про свои подвиги? — подтолкнул меня Мэл и обратился к ребятам: — А ну, народ, расступись!

Какие-то пацаны, увидев меня, тут же почтительно разошлись в стороны.

Я теперь в институте был кем-то вроде народного героя. Пацаны то и дело подходили пожать руку. Девчонки проходу не давали. То одна, то другая на свидание звала. Но я уже сделал свой выбор: почти каждый вечер я, купив цветочки или другую какую приятную мелочь, бежал на свидание к Саше.

А вот «Ворошилов» уже не был в институте настолько популярен у женского пола. После происшествия с автобусом Климент Ефремович сильно изменился: ходил с палочкой и был глуховат на одно ухо. На его некогда таком красивом лице теперь были множественные следы от ожогов. Девчонки, которые раньше осаждали его кабинет, теперь куда-то испарились.

Зато у Климента Ефремовича появилась другая девушка: та, которая его полюбила не за красоту. Признаться, когда я впервые увидел эту парочку вдвоем, то не мог поверить, что это все взаправду.

Но это было так. Как-то, торопясь после пар на встречу к Саше, я увидел в парке недалеко от института старую знакомую — Вику! Одной рукой девушка везла впереди себя коляску с младенцем, а другой аккуратно и нежно поддерживала под локоть прихрамывающего педагога.

«Что ж», — подумал я, поздоровавшись с ними на ходу. — «Всякий человек достоин счастья. Совет да любовь, как говорится!».

А сейчас я подошел ближе к стенду и вчитался в строчки.

«Студент нашего института — первокурсник Эдуард Аверин — совершил геройский поступок! Голыми руками он обезвредил преступника…»

— Свою фамилию ищешь? — спросил меня кто-то сзади и прикрыл мне глаза маленькими теплыми ладошками.

Я обернулся.

— Саша?

— Нет! — хихикнула девушка. — Царица Клеопатра! Саша, кто же еще?

Я оторопело посмотрел на свою девушку. А потом огляделся вокруг.

Что произошло? Как Саша здесь очутилась? А где же стенгазета?

Я стоял у большой доски. Но никакой стенгазеты с описанием моего геройского подвига на ней не было. Были белые листки с какими-то напечатанными фамилиями. Рядом со мной толпились другие парни и девчонки. Каждый из них заглядывал в списки, а потом или разочарованно морщился, или радостно вскрикивал: «Да!».

И почти у каждого из них в руках был… смартфон! И даже у Саши!

— Поступил? — Саша пробежала пальчиком по списку. — Ну конечно! Вот же ты! Какой молодец! На бюджет поступил! В радиотехнический! Я всегда знала, что ты очень способный!

Не переставая щебетать, она привстала на цыпочки и поцеловала меня.

— Молодец! А я в тебе и не сомневалась!

Я еще раз огляделся вокруг и все понял.

Мое путешествие в СССР закончилось. Вокруг меня снова был современный мир. Мир, в котором я продолжу свою студенческую жизнь — только уже в 2025-м. Мир, в который я взял свою любимую девушку из СССР.