Феникс

Это был какой-то бред. Виданное ли дело, чтобы живые существа превращались в неодушевленные предметы. Всех присутствующих охватило недоумение, граничащее с паникой. В довершение ко всему сама "тарелка" бесшумно развалилась в прах, словно трухлявый пень. Ветер подхватывал эту сероватую пыль и разносил по округе.

Итак, результатом многочасовой операции, где были задействованы десятки и сотни людей и современная боевая техника, оказался полный, круглый ноль. Конечно, можно было считать, что одержана безусловная победа, но явственно ощущалась и горечь поражения. Задание-то - взять "языка" - не выполнено.

За не имением более объекта конфликта, десантники спешно погрузились в машины и покинули поле боя. Остались лишь незадачливые танкисты, которые, переругиваясь друг с другом, принялись за ремонт своего бронированного друга.

ТЕТЯ ЭММА И ДЯДЯ СЕРЖ

Мой дядя самых честных правил,

А тетя тоже хоть куда!

Народный фольклор.

1

Лишь к двум часам дня Георг добрался до своего микрорайона. Желудок, с его повышенной кислотностью, настоятельно требовал домашней пищи - например, борща. Георг решил сначала зайти домой, пообедать как следует, заодно проведать тетю Эмму, все ли в порядке, отдохнуть, почитать, а уж потом, буде такое настроение, идти в мастерскую.

Тетка была дома. Сидела в своем любимом кресле, мотала какие-то бесконечные клубки и смотрела свой телевизор. Показывали дневной сериал. Это была теткина личная жизнь, которой она очень дорожила. Тетя Эмма - в меру полноватая, постаревшая женщина постбальзаковского возраста. Свои года она скрывала, надеясь еще раз (в третий) выйти замуж; а, может, она запамятовала свой точный возраст. Потому что в пору молодости мятежной, сбежав из дома, из Брянска, и приехав на Урал, где жила семья Колосовых, наоборот, прибавила себе годы, чтобы ее приняли на работу официанткой. Отец Георга доводился Эмме старшим двоюродным братом. И хотя в барачной комнате места и так не хватало, Николай Колосов приютил Эмму, соорудив для нее палати под потолком. Вскоре она вышла замуж за токаря Ивана с большим кадыком (верная примета пьяницы) и переехала к нему жить. В соседний барак, только двухэтажный. Детей у них не было, и красивая, приметная официантка Эмма вскоре влюбилась в барабанщика из оркестра. Он называл себя Сержем на французский манер, тогда была мода на звучные заграничные имена. Иваны не котировались, и бедный токарь исчез в волнах житейского моря, оказавшись за кормой лодки. Лодки по имени "Эмма".

Серж полностью оправдал все ее надежды. Увез ее в загадочную Прибалтику, славящуюся своими шикарными ресторанами и вольными нравами. Они счастливо прожили вместе долгие годы. Вспоминая угарную молодость, тетка горько-сладостно улыбалась. Она нахваталась от Сержа словечек из сленга музыкантов, типа: "лабать", "чувак", "чувиха", "срулять" и тэдэ, и, когда разговаривала с Георгом, часто их употребляла. Глаза ее при этом вспыхивали молодым огнем, живительной страстью, весь вид ее говорил: видал, какая я свойская чувиха!

Георг частенько приезжал к ним в гости во время отпуска. Серж все так же был красив, как Жан Маре, на вид солиден, но с ухватками этакого плейбоя, вечного мальчика, с узким лбом великолепного остолопа. С зачесанными назад черными волнистыми волосами, лоснящимися от репейного масла. Дядя Серж очень хорошо относился к Георгу, с удовольствием показывал город, приехавшему родственнику из далекого уральского захолустья. Вообще, Георга он считал чуть ли не своим сыном. Своих-то детей у них не было. Тетя Эмма оказалась бесплодной.

Как-то курили они с ним, стоя на балконе. Дядя Серж ковырял спичкой в ухе, последнее время он завел такую привычку. Георг спросил об этом. "Да вот засело что-то в ухе, никак достать не могу, свербит, мешает слушать, давит". Как художник художника уральский гость понимал: для музыканта слух - самое главное. Через малое время это "что-то" выросло в злокачественную опухоль в мозгу. Дядю Сержа положили в больницу. Узнав, что дядя при смерти, Георг срочно вылетел в Прибалтику. Тогда это было просто и дешево. Стояло лето и совсем не хотелось думать о смерти. Но как только Георг увидел дядю Сержа, сразу понял - он уже не жилец. Кожа у него стала серой, дряблой, словно у глубокого старика. На всем его облике, как говорят в таких случаях, лежала печать смерти. Печать, заверенная консилиумом врачей.

Они пошли в больничный сад. Было тепло, светило солнце. Георг угостил Сержа пачкой американской жвачки сверх того, что они принесли с теткой. Дядя Серж очень любил жвачку. Двигая челюстями, он улыбался, подмигивал Георгу, говорил:

- Док мне обещал, что все будет о'кей! Он свой чувак, я его сто лет знаю, классный специалист, обещал по блату сделать операцию...

Георг, который знал о роковом диагнозе, изображал на лице энтузиазм и веру в светлое будущее Дяди Сержа.

- Мой случай не такой уж и трудный, верно? - подбадривал себя дядя. Че, у меня рак что ли?.. рак-срак...

И тут тетка сделала несусветную глупость, от которой Георг весь похолодел. Она быстро наступила Георгу на ногу, чтобы он молчал насчет диагноза. Он по-настоящему на нее разозлился - ведь Серж увидит этот жест! И все поймет! Неужели тетка считает Георга тупицей, набитым дураком, который не знает, как себя вести в подобных случаях.

Но больной, казалось, ничего не заметил. Вероятно, его подсознание, стоящее на страже рассудка, в своей тайной мастерской вырезало этот кусочек реальности и склеило пленку так, как будто ничего не произошло. Но Георг до сих пор не может простить тетке ту глупейшую выходку.

Дяде Сержу сделали операцию и быстро выписали домой, чтобы не вешать на больницу смертельный случай. Спустя два дня Серж скончался, в возрасте 55-ти лет.

Эмма продала ударную установку мужа и на эти деньги его похоронила. Скучала она, живя одна, вдали от всех родственников. Одни - в Брянске, другие - на Урале. Тетка соблазнила Георга европейской жизнью. Каузинас все-таки столица, хоть и маленькая. Здесь живут культурные люди, с европейским кругозором. В Москве все схвачено - не пробиться, Урал захолустье, а в Прибалтике творческая атмосфера более раскрепощенная. Если Георг хочет чего-нибудь достичь на поприще искусства, лучшего места не сыскать. И ей, тетке Эмме, будет не так одиноко. А квартира у нее большая, двухкомнатная...

Пока Георг умывался, переодевался в домашнее, сериал закончился, и постаревшая женщина поспешила на кухню, чтобы подать обед любимому племяннику. Георг сел за стол, придвинул к себе тарелку горячего, вкусно пахнущего борща. Торопливо стал есть.

- Не хапай так, обожжешься, - сделала всегдашнее свое замечание тетка, намазывая на хлеб бело-розовую массу - тертый хрен с морковью - очень толстым слоем, так, как любил ее племянник.

- Очень вкусный борщец, - сказал племянник, - именно такой, о каком я думал, когда шел домой.

- Положи сметаны - еще вкуснее будет.

- Нет, не хочу.

- Странный ты человек: не ешь сметаны, - каждый раз удивлялась тетка.

- Я съем ее, но отдельно, - как всегда отвечал племянник. - Когда сметана в борще, то никакого вкуса уже не ощущается, кроме сметанного.

На сладкое была малина с молоком.

- Подави ягоды, - посоветовала тетя Эмма.

- Хорошо, только подожду. Пусть червячки вылезут. Дадим им шанс.

После обеда, когда он мыл посуду, тетка ругала его за то, что он не позвонил и не доложил ей о своем местонахождении. В Старом городе творилось Бог знает что. Просто "светопредставление". Она, тетя Эмма, вся испереживалась.

- И, наконец, побрейся, а то зарос как чеченец.

Тетя Эмма временно иссякла и смолкла, было видно, что она чем-то озабочена, может быть, даже слегка огорчена. Вероятно, в ее личной жизни произошел очередной излом.

- О Господи... - тяжко вздохнула она.

- Что опять случилось? - равнодушно спросил Георг, вытирая полотенцем руки.

Вместо ответа тетка выложила на стол письмо.

- Откуда?

- Из России... От Марии. Пишет, что приболела, домой тебя зовет...

Георг взял распечатанный конверт, вытащил письмо и стал читать. Знакомые мамины полуграмотные каракули. Каждый абзац начинался с его полного имени - "Георгий...". Это выглядело непривычно, казалось странным, отчужденность какая-то возникала. Лучше бы она называла его детским именем Гоша. Неужто расстояние и годы охладили их отношения? Но, оказалось, это было не так. Мать по-прежнему любила своего сына и звала домой. Просто она не знала, как обращаться к сыну, который давно уже не мальчик, которого она давно не видела и который уже состарился на чужбине. Его нынешнего имени она не слышала никогда.

Георг читал, и мамины слезы обжигали ему края век, и в сотый раз он дал себе клятву: как только уладит все дела, немедленно отправится в Россию. Вернется домой. Навсегда.

- ...Он такой клевый чувак, веселый, на баяне играет. У него высшее образование, военным хирургом был, полковник... Теперь в отставке. Жена у него давно умерла... Вот, предлагает мне сойтись с ним... Ты как на это смотришь? Георг, ты меня слышишь?

- Как его зовут?

- Я же тебе уже сказала. Его зовут Василий Семенович. Он такой кле...

- Тетя Эмма, я рад за вас!

- Я его, конечно, не люблю, как Сержа... Такие мужчины, каким был мой Серж, больше уже не рождаются...

- Тетя, не всегда любовь - главное. Личный доктор тоже неплохо...

- Жить мы будем у меня, а его комнату будем сдавать. Или ты можешь туда переселиться. Только не подумай, что я тебя прогоняю...

- Что вы, тетя Эмма, я могу пока пожить в мастерской. Зачем я буду лишать вас дохода.

- Ты у меня умница, самый любимый мой племянник. Дай я тебя поцелую!.. - Тетка оглушительно чмокнула его в щеку, и после умиления вытерла двумя пальцами свой растолстевший крупнопористый нос. - Ой! я ведь еще одно письмо получила, от Любки из Брянска. Если бы ты знал, до чего же они все там жадные. Такие жадные! Дом делили, так чуть друг дружку не поубивали...

Георг стоически выдержал испытание рассказом о Любке из Брянска, поблагодарил тетку за вкусный обед и попросил разрешения удалиться.

Он лег на диван в своей комнате, взял с полки, висевшей у изголовья, второй том "Войны и мира" Толстого и стал читать. Через десять минут глаза его закрылись сами собой, книга съехала набок, и Георг провалился в сон, как в колодец.

2

Проснулся он около шести вечера. Взглянул на часы и слегка огорчился: сегодня он явно, откровенно сачкует. Даже чай в 5 часов пропустил, что с ним случалось крайне редко. Вот что значит, таскаться с чужими женами по блатхатам. Сразу же строго размеренная жизнь летит к едрене-фене. Чаю, однако, он все же выпьет. Пусть не в пять, а в шесть часов. Он же не какой-нибудь там англичанин, который, что бы ни случилось - будь-то землетрясение, война или конец света - ровно в 5 часов пьет свой чай. "Файв о'клок". Не снимая цилиндра с головы. Святое дело!

В половине седьмого Георг, гладко выбритый, ладно причесанный, благоухающий одеколоном, вышел из дома. "Куда ты, скоро ужин!", - сказала тетя ему перед его уходом. "Ужин - не нужен, - ответил он. - У меня сегодня пост". - "Не говори глупостей, какой пост, у тебя желудок..." - "Ладно, у себя что-нибудь перекушу и, возможно, там заночую". - "Поздно не ходи". "О' кей!"

Когда он в прихожей надевал обувь, к нему вышла тетя Эмма. Горько глянула на его старенькие кроссовки: она уже отчаялась заставить племянника купить новые. Но зато в другом она решила быть твердой. Голосом, не принимающим возражений, она сказала:

- В понедельник...

- Во вторник, - звякая обувной ложкой, поправил ее племянник, с ходу догадавшись, о чем она будет говорить.

- Во вторник, - приняла коррекцию тетя, - возьмешь у меня кроны, сколько надо - скажи, поедешь в Старый город и купи себе черные и синие джинсы. Это, - она указала на георговы тертые и штопанные черные джинсы, уже нельзя носить. До того они у тебя позорные, мне от Марии будет стыдно. Скажет, что я за тобой плохо смотрела...

- Хорошо, согласился племянник, - съезжу в Старый город, а потом - на наш рынок, выберу и куплю одни черные джинсы, синие у меня висят уже сто лет, я их почти не носил.

- Они тоже скоро протрутся, купи в запас.

- Уж если брать синие, то лучше я возьму в "секонд хэнде" настоящие, фирменные... и раза в два дешевле.

- Зачем тебе это?! Ничего не надо брать ни в каком... "хенде хохе"... Кто-то носил, а ты будешь после него одевать... - Тетя Эмма изобразила брезгливую гримасу.

- "Хенде хохе"? - рассмеялся Георг и рассмешил тетю.

Малообразованная, она часто, не будучи в состоянии повторить за племянником какие-то его слова и выражения, коверкала их. Но иногда, вот как сейчас, у нее получалась забавная игра слов. Горькая и точная.

Сардонически веселые, в хорошем настроении они расстались.

ИСКАНИЯ

...возраст, когда распутство выдохшись,

начинает искать себе бога.

Джеймс Джойс.

1

Мастерская у него была на параллельной улице. Надо только перейти соседний двор довоенного дома, а там уж рукой подать. Ему здорово повезло, что он имеет мастерскую в пяти минутах ходьбы от теткиной квартиры.

Он прошел через старый двор, густо усеянный пролетариями, всегда находящимися в той или иной степени опьянения. Их многочисленные дети, по большей части чумазые и горластые, как дети пролетариев, всех стран, играли тут же.

Перейдя тихую улицу, он оказался уже в другом микрорайоне, впрочем, оставаясь во все том же русском гетто. Гигантское полотнище с поясным портретом генерал-президента Адама Голощекова, висевшее на растяжках на торце новой высотки, трепеща под ветром, издавало звук, похожий на шумные аплодисменты ликующей толпы. Плакат был оформлен просто и доходчиво. Широкая мозолистая ладонь профессионального военного приложена к седеющему виску в приветственном жесте. Лаковый козырек форменной фуражки забралом прикрывает узкий медный лоб. Металлическая добротность лица, строгий взгляд, который так обожает плебс. И лаконичный лозунг, брошенный новым вождем на партийном съезде славянских арийцев, ставший девизом страны: "Эллинизируем Леберли!"

В киоске, который расположился в бывшей трансформаторной будке, он купил демократический батон с тмином. Ну вот и знакомая, желтого кирпича пятиэтажка, здесь и находилась его мастерская. Собственно, это была комната 18-ти кв. метров, входившая в состав трехкомнатной квартиры, купленная Георгом еще в доперестроичные времена по счастливому стечению обстоятельств. Времена менялись, иногда менялись и жильцы в квартире, а Георг оставался ответственным квартиросъемщиком.

Другую комнату таких же размеров занимала женщина средних лет с девочкой-школьницей и папой No 2. Несмотря на то, что частенько оба ходили под градусом, в отношении Георга вели себя вполне корректно. В третьей комнате - самой крошечной, метров девяти - ютилась молодая семья, с малолетним ребенком. Они вселились недавно, из каких-то общежитий. В надежде получить более приличное место под солнцем, они усиленно плодились и размножались. Второй ребенок у них появится, судя по всему, месяца через два. И Георгу, постоянно проживавшему с теткой в двухкомнатной квартире, было почему-то ужасно неловко оттого, что он один занимает такую громадную площадь, да и то не для жилья, а для весьма сомнительного, с точки зрения соседей, ремесла. Сосед из мини-комнаты - молодой парень, работавший на неработающем заводе - как-то предлагал ему обменяться комнатами и обещал доплату, но Георг, испытывая неловкость за свою жестокость, вежливо отказался. На девяти метрах с мольбертами не развернуться - это ясно, а доплата будет смехотворна. Этот малый даже не представляет, сколько стоит сейчас один метр жилой площади. Господи, да откуда у этого незадачливого работяги могут быть деньги!

И вообще, почему он, художник, должен испытывать стыд, разве он, черт побери, ответственен за всю эту бардачную систему? Однако стыдно все же было. И через два месяца, когда укоряющий взор соседа станет еще более откровенным и в нем засветится ясный огонь пролетарского гнева, придется отсюда съезжать на другую квартиру.

"Все одно к одному, - подумал Георг, - продам мастерскую и на эти деньги уеду домой. Боже, как мне все здесь опротивело..."

Георг поднялся по грязной лестнице на свой четвертый этаж, проходя сквозь незримый слоеный пирог запахов: кошаче-собачий внизу и далее чесночно-клеевой. Во всяком случае, вверху отвратительно пахло столярным клеем. "Суп они из него варят, что ли?" - проворчал Георг, доставая ключи. Он открыл входную дверь и бочком протиснулся в коридор. Пошире распахнуть дверь мешала стоящая поперек дороги детская коляска. В воздухе витал стойкий запах пеленок, кои густой гирляндой висели тут же. Судя по разгоряченным возгласам, доносившимся из мини-комнаты, соседи принимали гостей, по всей видимости, родственников.

В комнате Георга было жарко. Желтые горячие лучи солнца насквозь простреливали комнату через большое окно с пыльными стеклами. "Ох, ты йог твою мать!" - придушенно вскрикнули за стенкой, где располагалась мини-комната, и на пол обрушилось некое тяжелое тело, возможно даже человекообразное. "Борьбу они что ли затеяли? - подумал Георг. - Как они только там умещаются?"

Он сел в большое кожаное кресло, которое только одно занимало целый квадратный метр полезной площади. Кресло было старинным, начала века, некогда купленное Георгом в комиссионке совсем задешево.

Георг оглядел комнату теплым взором. Стены, увешанные его картинами, полки с любимыми книгами, с красками, кистями, карандашами и еще Бог весть с чем, составляли тот дорогой, милый сердцу фон, который вдохновлял, умиротворял, нашептывал слова утешения. Это был его, Георга, отдельный мир, особая реальность. Он любил эту хрупкую скорлупу, начиненную странными, по мнению некоторых, фантазиями. Может быть, им руководит неосознанное желание спрятаться в этом мире иллюзий от холодной, жестокой реальности мира внешнего. Что ж, законное, естественное, изначальное стремление человека иметь свое убежище, свою личную территорию, свое личное жизненное пространство, куда допускаются лишь самые близкие по духу люди.

Сможет ли Инга войти в этот мир, не внеся дисгармонии, не разрушив его? Очень важный вопрос для него. От этого зависит его будущее...

"Боже! - недовольно поморщился Георг. - Какая патетическая херня!.. Будущность! Важный вопрос! А подоплекой-то всего лежит мелкое эгоистическое желание жить спокойно, без проблем, без треволнений, которые, собственно, и составляют смысл жизни большинства людей, каковые заботы, если быть до конца честным, и есть жизнь. Конечно, можно с лицом мученика выдавать свои картины за живых детей. Но они никогда не засмеются, не описаются, не отчебучат чего-нибудь этакого, не принесут двойку из школы, они будут безмолвно висеть в твоей мастерской или у кого-нибудь в доме, теша твое самолюбие, они, быть может, даже надолго переживут тебя. А потом вдруг исчезнут, словно ничего и не было. А дети, из плоти и крови, пойдут в века и поколения. Так что решай. Гены у тебя, вроде бы, здоровые, пора размножаться".

Но ведь и это тоже херня, продолжал думать Георг. Такой вариант уже реализован. Его брат Андрей женился сразу после армии, все как положено. И вот, ступив на топкое место семейного быта, где все зыбко и неопределенно, он восемь лет погружался в шипящее, чмокающее болото все глубже, перестал писать стихи, запил, наконец, весь без возврата ушел в это дерьмо, погрузившись в него по маковку, пока собственноручно не прервал свои страдания. Отпрыск, ради которого все это затевалось, дочь, к 14-ти годам прошла в русском гетто огонь, воду, медные трубы и коллективные одноразовые шприцы. Так стоило ли огород городить?

Вот и выходит, что картины хоть и не живые дети, зато не предадут, не обманут надежд, за них не будет стыдно. "Тут одно хорошо, - утешал себя художник, - поскольку у меня нет детей, меня ни в чем упрекнуть нельзя, кроме разве того, что у меня нет детей".

Он, конечно, не был сознательным сторонником св. Августина, проповедовавшего безбрачие, но соглашался с мнением князя Болконского-младшего, который говорил Пьеру Безухову, что жениться надо как можно позже, ни на что не способным стариком, чтоб не пропало в тебе все значительное, великое...

Но, сказать по чести, такая жизненная позиция Георгу казалась довольно подленькой. И одновременно - такой соблазнительной...

А все потому, что требования, предъявляемые друг к другу, у мужчин и женщин сильно отличаются. Женщины от мужчин требуют всего, а мужчины от женщин требуют только одного.

Оттого так трудна для мужчин проблема выбора. Вечный деятельный покой, вот что тебе нужно, сделал вывод Георг.

За стеной заиграла пластинка и запела голосом великой певицы:

"Знаю, милый, знаю, что с тобой.

Потерял, себя ты потерял.

Ты покинул берег свой родной,

А к другому так и не пристал..."

Удивительно, какой емкий, точный смысл заключен в этих простых словах песни. Это же про нас. Стоящих на расшарагу...

Он встал с мягкого кресла. Проходя мимо каскада полок и лаская взглядом корешки книг, он встретился с глазами прапрадеда. Старинная фотография конца девятнадцатого века, выцветшая желтовато-коричневая сепия, хранилась в семейном архиве отца как величайшая редкость. Георг привез ее сюда, возвратясь из очередной побывки на родине. Прапрадед Макар на ней был отображен столетним седобородым старцем с георгиевскими крестами на груди.

Георг сел в свое рабочее вращающееся кресло, облокотился о стол, невольно принимая позу человека, изображенного на фото, и стал смотреть в далекое прошлое. Его охватило странное чувство, будто он смотрит на свое отражение, и видит, каким он будет через пятьдесят лет. Если, конечно, доживет. Впрочем, Георг с самого детства верил в свой долгий полет. И все же, в облике далекого предка было что-то чужое, непонятное, необъяснимое словами.

Станичный атаман Макар Колосов с покойным достоинством восседает на крепком, красивом стуле, левая рука опирается на край стола. На столе громоздятся книги, стоит горшок с высоким комнатным растением с длинными узкими листьями. За спиной прапрадеда - большое окно. Оттуда бьет яркий свет потустороннего мира, так что детали заднего плана утопали, растворяясь в некой солнечно-мистической белизне. Этот, гарсиамаркесский мистический свет, подобный тому, что освещал бессмертного старца Мелькиадиса, особенно интриговал Георга. Что там, за окном?

Предок в упор смотрел на своего далекого потомка, словно бы вопрошая, в ладу ли с совестью живешь? все ли ты сделал для своего государства? Макар истинный воин, честно воевавший за Веру, Царя и Отечество, имел права спрашивать. Вот что было главным в этом образе - уверенность! Уверенность в правоте своей жизни. Уверенность, что не напрасно ее прожил. Он твердо, без колебаний, был уверен, что Бог есть, что Россия - самая могущественная страна в мире...

Георгу особо похвастаться было нечем: ни твердой верой в Бога, ни определенностью жизненной позиции, ни ратными подвигами, ни даже потомками; и он стыдливо отвернулся, подошел к мольберту, на котором стояла его последняя картина, почти законченная. Почти, потому что над картиной, в принципе, можно работать до бесконечности. Пока не испортишь ее. Если в скульптуре надо отсечь все лишнее, то в живописи, где идет не отсекание, а прибавление, наслоение мазков, главное - вовремя остановиться.

2

В последние годы уходящего века в творческой вселенной Георга шла борьба двух, а может быть, и нескольких направлений. В графике он воплощал образы если не абстрактные, то очень близкие сюрреализму. В работах же маслом он отдавал предпочтение старой школе реалистической живописи. Однако Георг не любил дежурных бездушных пейзажей или другой крайности - грязных выплесков подсознания. В картине, считал он, обязательно должна биться мысль, озаряемая высокими идеями. Идеями добра, красоты, гармонии, образами невысказанных желаний, не воплотившейся мечты. Очень желательно, чтобы картины твои излучали добрую энергию.

В своих работах он, скорее, был склонен к символизму. Ибо вся наша жизнь - символ. Впрочем, он старался не обзывать свою творческую манеру каким-нибудь "измом". Георгу хотелось через реализм, имея его в основе, как фундамент, выйти на какие-то новые рубежи. Но вот на какие именно рубежи, он не представлял. Однако трудно добиться впечатляющих результатов, когда не знаешь, чего ты собственно хочешь... Не то чтобы он разуверился в реализме, но все чаще накатывало на него черная полоса творческой неудовлетворенности. Он чувствовал себя лошадью, скованной упряжью, ведомой педантичным возницей, требовавшего неукоснительного соблюдения правил уличного движения. Но как хотелось, Боже! как хотелось сбросить с себя эту надоевшую упряжь и вольным скакуном мчаться по бескрайней степи, презрев все правила движения.

- Зря я приехал сюда, в Прибалтику, со своим реализмом, - жаловался Георг. - Они не воспринимают серьезно мои работы.

- В чем же дело, - говорил его знакомый, художник С***. - Перейди на авангард. Многие художники прошли путь от строго реализма до абстракционизма: Пикассо, Сальвадор Дали... ну и многие другие, из современных - Шерстюк... да несть им числа. Я понимаю тебя. Само время требует новых форм. Я прошел через это еще десять лет назад и теперь прекрасно себя чувствую. А ведь был близок к самоубийству...

Сказанное было правдой. Георг помнил старые работы С*** - серию портретов в стиле соцреализма: мрачные краски, тяжелые, грубые мазки. Во всем этом чувствовалась какая-то кондовость беспросветная. И вдруг С*** выставил полотна, поразившие всех, в том числе и Георга, наполненностью светом, смелыми цветовыми решениями, нестандартностью образов. Новую манеру С*** нельзя было с определенностью зачислить в какой-то ряд известных уже течений. Абстракт не абстракт, от реализма остались лишь основы, но добротные. Нечто, созвучное узорам камня. А нужно ли вообще определять полочку для таланта. А С*** был, несомненно, талантлив. Он сумел вырваться на тот самый простор, о котором грезил Георг.

- Попробуй себя в авангарде, - посоветовал С***.

- Не знаю... - удрученно ответил Георг. - Ты понимаешь, я не могу заставить себя рисовать НЕПРАВИЛЬНО. А точнее сказать, не умею. Боже! если бы ты знал, как я иногда завидую примитивистам.

- Еще бы, наивным многие завидуют. Чистый талант, не скованный никакими канонами... А вообще-то, то, что ты называешь неправильностью, вовсе таковой не является. И вообще, что есть правильность? Тебе нравится автопортрет Ван Гога?

- "Им восхищаюсь, не доходя до идолопоклонства", - щегольнул Георг цитаткой из "Улисса".

- Прелестно! Но разве он сделан по классическим законам Леонардо? И, тем не менее, это настоящее искусство. Вспомни, что говорил Гете: если художник нарисует, например, мопса в точности, каков он есть, то будут два мопса, а искусства не будет. Ты слишком прямолинеен, тебе не хватает поэтичности. Учись у тех же примитивистов. И не отчаивайся. Больше работай, меньше кисни, возьми и мажь...

- Легко сказать - мажь. Смеешься, да? Это ведь только обыватель думает - мажет, мол. А на самом деле - ни хрена подобного! Я пробовал "мазать", так, эксперимента ради, ведь делают же люди, почему я не могу? И ты знаешь, мне стыдно стало, у меня НИЧЕГО НЕ ПОЛУЧИЛОСЬ! В картине абсолютно не было души... По-видимому, я не умею абстрактно мыслить. Очевидно, я могу мыслить только конкретно. Реалистическими образами. Даже моя графика в стиле "сюрр", по сути, не что иное, как калейдоскоп реалистических образов, механически связанных. А вот переплавить их, синтезировать в нечто надреалистическое, я не могу, хоть убейся! А может быть, я бездарен? Скажи мне, С***, я бездарен? Только честно, по гамбургскому счету.

- Может, и бездарен, - безжалостно сказал С***, - а может, и нет... Между прочим, великий Бунин в конце жизни пережил нечто подобное. Ругал молодых, неопытных литераторов-модернистов, в тайне им завидуя. Представляешь? Живой классик, гений, нобелевский лауреат! - а соплякам позавидовал, грозился написать что-нибудь этакое, модернистское, заведомую бессмыслицу, чтобы потом посмеяться над критиками, которые его творение примут всерьез. Но не смог. Честно признался - не могу.

- Бунин, однако, был слишком стар, чтобы переделать себя, - продолжил С***, глядя на Георга умными глазами, - а у тебя еще не все потеряно. Я видел твои работы и некоторые мне понравились. Например, твоя "Речная нимфа" и "Вечный покой". Так вот, в "Нимфе" ты уже ступил на порог того мира, о котором ты так мечтаешь. Еще шаг в этом направлении и ты достигнешь цели. Вернее, выйдешь на нужную тебе дорогу. Поднимешься на новый уровень восприятия реальности... Я тебе посоветую сходить в церковь и помолиться. Помогает. Во всяком случае, мне здорово помогло. Я словно заново родился.

- Ты веришь в Бога?

- Верю, - сказал С***, поглаживая свою густую черную бороду с первыми проблесками седины.

"А ведь он действительно верит, - подумал Георг. - Вот и объяснение его чудесной метаморфозы. Он нашел своего Бога, а я нет. Он, безусловно, конформист, но есть в его конформизме, что-то хорошее, доброе".

- Ты знаешь, - сказал Георг, - здесь я попадаю в аналогичную ситуацию, что и в творчестве. Не могу себя заставить... в данном случае - заставить себя перекрестить лоб. Бываю иногда в церкви из любопытства... или возле нее... но вот чтобы стать лицом к храму и на глазах у всех перекреститься не могу. Раз позавидовал одному парню. Не калека, не убогий - молодой, здоровый парень, и даже не из тех, что приезжает в церковь на "мерседесах" эти везде впереди - в КПСС, в капитализм, к Богу... Нет, это был простой рабочий парень. Он как-то ПРИВЫЧНО подошел к воротам храма, сдернул кепку, быстро и уверенно осенил себя крестом, поклонился и направился к ступеням церкви с видом человека, который не чувствует себя здесь лишним... И вот тогда я ему позавидовал. Но последовать его примеру я не сумел. Даже дома, когда один... у меня ведь иконы есть, я их сам писал... тоже не могу перекреститься... Почему-то мне неловко. Будто я делаю что-то постыдное, изменяю каким-то принципам. Ведь нас учили: не будь конформистом.

- Это не конформизм. Просто до сих пор мы блуждали в потемках, выдавая их за яркий свет. Ходили не теми дорогами. Но когда мы, наконец, находим настоящую дорогу... - помнишь?.. дорогу, ведущую к Храму, - тогда тебе уже никогда не придется изменять самому себе.

Через год после этого разговора Георг узнал, что С*** умер.

Как же так, недоумевал Георг, ведь ему было всего немногим за тридцать пять лет... Наверное, никакая метаморфоза сознания даром не дается. За все надо платить, да еще по самой дорогой цене. Как Грибоедов, про которого рассказывали, что он будто бы продал душу дьяволу или каким-то восточным мудрецам, обещавшим даровать ему талант, в обмен на жизнь. После сделки Грибоедов написал свою бессмертную комедию, счастливо женился на молоденькой красавице, но вскоре был разорван на куски толпой невежественных фанатиков.

С*** душу не продавал, просто поверил в Бога. Оказывается, любая вера требует жертв.

А старый художник Гурий (на самом деле он Юрий) Никандров, расчесывая пятерней густую, совершенно белую бороду, сказал:

- Русский народ, если ты пишешь для русского народа, в большинстве своем, исключая педерастов с косичками, никогда не признавал и не признает никакого авангардизма. Русскому духу приятен и понятен только прямой как палка реализм.

И непонятно было - иронизирует старый художник или говорит серьезно. Сам Никандров писал исключительно лики святых в стиле старой Строгановской школы, называя себя не художником, а изографом, как звались на Руси иконописцы. Гурий не ел мяса, не курил; но в каждое полнолуние напивался до поросячьего визга и шел, как он говорил, "фестивалить", то есть изгонять из себя беса, ночь он проводил в вытрезвителе, спеленатый мокрыми простынями, или в "обезьяннике" полицейского участка, если куролесил в Литавии.

- А вообще-то нынешнюю твою духовную антиномию, период колебаний и сомнений, через которые обязательно должны пройти все художники, можно еще назвать кризисом провинциального сознания, - сказал Гурий, хлебая горячий, крепкий, почти чифирный чай. - Ты сейчас проходишь этап, который здесь давно прошли, а Запад прошел его еще раньше. Но вот парадокс! Идущий сзади может оказаться впереди! Потому что все повторяется. Люди вновь придут к старому доброму реализму, потому что красота в конечном счете все равно победит. И, как говорил Мамин-Сибиряк, спасет мир.

- Достоевский, - вежливо поправил Георг.

- Ну да, Достоевский, - засмеялся Гурий. - Это я твою эрудицию проверял. А ежели тебя интересует мое мнение, тода скажу так: сиди и не рыпайся туда-сюда напрасно. Больше работай в своем русле. А когда сзади накатит волна неонеоклассицизма, ты будешь на ее гребне.

- На каком гребне, Гурий! Выходит, мы тупо ходим по кругу. Выходит, прав Шпенглер, говоря о закате Западной цивилизации и полном упадке искусства к 2000 - 2050 годам. Неужели и вправду ничего нового уже создать невозможно, и мы обречены снова и снова повторяться, пока окончательно не деградируем?!

- Меня не колышет твоя Западная ублюдочная культура бутербродов, конвейерного искусства и космополитического сознания. Пусть они провалятся хоть в тартарары. Да здравствует Вечная Россия, храни ее Господь!

- Какая Россия? Ты забыл, где мы живем?

- Россия - понятие не географическое и не политическое, а мистическое, запомни это раз и навсегда. В трансцендентальных пространствах она едина и неделима. Всегда была и будет, и исчезнуть не может.

Длинные сальные его волосы разметались по шишковатому лбу, в глазах заплясали фанатические отблески, и этим Гурий напомнил Георгу одиозного петербургского старца.

- Уж не хочешь ли ты прошибить дырку в потолке? открыть новое направление в искусстве? - ехидно улыбаясь, говорил близкий приятель-художник, ушедший в рекламу.

- А почему бы и нет? - отвечал Георг дерзко.

- Зря стараешься, старик, мы искалечены соцреализмом, мы - люди конченые, слишком стары, чтобы внести новую струю в этот вонючий свинарник. Вот я - бросил к чертовой матери все эти детские забавы "подземного" искусства и работаю теперь исключительно ради денег. Страховая фирма "Альгер" гарантирует вам процветание и успех! Я за процветание. Понимаешь, старик, мне до зарезу нужно процветание...

- До зарезу кого? - спросил Георг.

- Не понял?.. - ответил приятель, глядя тускло блестевшими глазами. Да ладно тебе, праведник нашелся... Тебе, холостому, бездетному, с теткиной поддержкой, хорошо иронизировать. А у меня жена и двое детей. И вообще, скучно все...

Это верно. Сидя в его мастерской, Георга охватывала смертельная скука, дремотная лень, нападала тягучая зевота. И тогда Георг уходил от этого мертвого для творчества человека и, выйдя на улицу из прокуренного помещения, чувствовал, как свежий воздух вливает в него новые силы, прогоняет дремоту сознания, будоражит воображение и появляется острое желание работать, работать, работать!

3

Георг оглядел критическим взглядом установленный на мольберте подрамник с холстом, и теплая волна удовлетворения от хорошо сделанной работы прокатилась по телу, согрела сердце, словно некий ангел взял гармоничный аккорд на струнах его души. Это ни в коем случае не самовлюбленность. Восторженность быстро пройдет, Георг это знал, и часто бывал к себе безжалостным, но он так же знал, что уж если удача пришла, то незримая связь картины с его сердцем, ощущение тепла, исходящее от нее, останется надолго.

- Неужели мне удалось?.. - глядя на изображение, робко подумал художник, словно боялся своей едва ли не крамольной мыслью, как сломанной веткой всполошить пугливую птицу.

После долгого и придирчивого разглядывания картины Георг пришел к заключению, что один участок ее все-таки требует небольшой доработки, немного он диссонирует с остальной частью полотна. Надо сделать последнее усилие, последний рывок перед финишем.

"Попробуем методом лессировки пригасить эту прямолинейность..."

Георг отвинтил тюбик с цинковыми белилами, выдавил белую змейку краски на палитру, добавил "пинена". Затем тонкими полупрозрачными мазками кисти нанес слой на исправляемую часть изображения. Вот так будет лучше. Прищурившись, оглядел результат. "Ну все, хватит. Финал. Больше я тебе трогать картину не дам".

Он взял тонкую колонковую кисть с обрезанным кончиком, вывел краской в самом темном углу полотна свою подпись и дату.

Когда по окончании работы Георг промывал кисточки в керосине, в коридоре зазвонил телефон. Резко, требовательно. Это могла быть Инга, но могли звонить и соседям. Телефон-то общий. Георг подавил в себе инстинктивное желание все бросить и бежать к трубке. Он спокойно довел процедуру до конца - обтер тряпкой кисти, убедился, что волос сухой и поставил колонок в маленькую вазу, а щетинную сунул в вазу с большими кистями. Затем так же тщательно вытер руки чистой тряпкой. И лишь после того, когда стало ясно, что пьянствующие соседи к телефону не подойдут, он вышел в коридор и снял с рычага трубку. Что-то подсказало ему, что звонок, к сожалению, все-таки не от Инги, и потому он отозвался холодным официальным тоном:

- Георгий Колосов слушает.

- Привет художнику! - голос в трубке был веселый, с очень знакомой хрипотцой. - Это я, Анатолий.

- А, здорово! - неподдельно оживился Георг, он был рад слышать старого товарища по бывшей работе. - Сто лет тебя не видел... Ну, как жизнь?

- Да потихоньку... Я же теперь пенсионер. А какая жизнь у пенсионера: дом - дача, дача - дом.

- Ты как узнал этот телефон?

- Тетка твоя сказала... Я, собственно, почему звоню... Ты уже собираешься?

- Куда?

Анатолий хмыкнул и сказал:

- Ты разве не получил повестку от военкомата?

- Нет, - ответил Георг, предчувствуя приближение очередного погонщика с уздой. - Ну, вообще-то я не заглядывал в почтовый ящик. А что такое?

- Тут такое дело... - голос товарища приобрел озабоченный тон, всегда у него возникающий, когда предстояла очередная обязаловка. Георг мысленно "увидел" Анатолия, скребущего затылок. - В связи с частичной мобилизацией, всех художников-оформителей, даже бывших, направляют в штаб ГО. Каждый день берут по несколько человек, собственно, на одну ночь. Карты рисовать...

- Ладно хоть не на рытье окопов. А что за мобилизация такая, в связи с чем?

- А ты что, не слыхал? - удивился Анатолий. - Так включи радио. Приказ Генерал-Президента: в связи с выборами в Совет Старейшин, а так же провокационными вылазками НЛО и вероятностью всемирного потопа от глобального потепления в республике вводится полувоенное положение. Войска получили приказ о боевой готовности No 2.

- Слушай, им что, мало девочек-художниц, что они нас, стариков, трогают? У меня вообще, например, уже давно белый билет.

- У девочек нет допуска. Работать-то будем с секретными картами. А мы с тобой давали соответствующую подписку... Давай, поехали вместе, а то потом все равно придется идти, но только уже одному. Поедем? Как говорится: раньше сядем - раньше выйдем.

- Ладно, уговорил, - сказал Георг, явственно ощущая на теле, как еще одна узда наложена и ремни затянуты.

- Тогда возьми свои фломастеры, там вообще-то дают, но хреновые. Возьми перья, что еще? Короче, все необходимое... Обязательно - паспорт и военный билет. Минут через пятнадцать я за тобой заеду.

- Твоя старушка еще на ходу?

- Скрипит помаленьку. Даже заставили пройти мобилизационную регистрацию... Ну давай, будь готов!

- Усегда готов, шеф! - сказал Георг голосом незабвенного Лелика. - Жду в двадцать нуль-нуль.

И повесил трубку. После чего собрал все документы и орудия труда художника-оформителя. Давненько он не вкалывал на этой стезе. Ничего, вспомнит.

СТАРЫЙ ДРУГ

1

- Ну, здорово, здорово, - оживленно сказал Георг, с удовольствием пожимая сухую и шершавую, как неструганая доска, ладонь приятеля. Давненько мы не виделись.

- Привет! - радостно отозвался Анатолий. Он всегда был жизнерадостным и словоохотливым.

Но уже через пару секунд, когда они прошли в комнату Георга, при ярком свете стало заметно, что прошедшие годы сильно подорвали его жизнерадостность. Он постарел. Его морщинистую шею тщетно пытался скрыть воротничок рубашки, застегнутый на верхнюю пуговицу. Привычка старика! Лицо поблекло, пожелтело и несколько вытянулось за счет того, что убавились щеки. А раньше оно было круглым, румяным. Часто улыбающийся рот с полноватыми губами открывал взгляду собеседника большие крепкие зубы, прокопченные никотином.

- Молока будешь пить? - обратился Георг к товарищу, который первым делом стал разглядывать картины, развешанные по стенам. - Я знаю, ты любишь его.

- Не откажусь, - отозвался Анатолий, придирчивым взглядом сканируя полотно картины "Корабль "Мария" во время шторма".

- Это копия Айвазовского, - сказал Георг, расставляя на столе фарфоровые кружки и хлеб в плетеной вазе. - Это я учился писать волны... А вот те марины, что внизу, - мои: "Неизвестные берега", "Закат в океане", "Лунная ночь 2" и другие.

- Вижу... - промычал Анатолий. - Да... хорошо...

- А вот там - обрати внимание - акварель и графика.

Потом Георг показал несколько полотен с изображениями живой натуры, каковые портреты стояли в углу, повернутые лицевой стороной к стене. "Э, да ты - многостаночник", - выдавил из себя Анатолий удивленно. - А ты подрос, подрос... в смысле творчества, даже очень. Я и не ожидал такого...

- Ну так... - развел руками Георг, - у меня - ни жены, ни детей. Никто не мешает работать, расти над собой.

Хозяин мастерской слегка волновался, ожидая товарищеского вердикта о своем творчестве, и когда получил лестные отзывы, откупоренное тщеславие так и поперло из него, как пена из только что открытой бутылки с пивом.

- Тут у меня далеко не все, - сказал он ликующим голосом, - лучшие работы сейчас выставлены в ЦВЗ. На выставку-то ходил?

- Пойти-то я пошел, да меня туда не пустили. - Анаталий хохотнул. Можно сказать, влип в историю. Все вдруг оцепили, всех разогнали. Машин понаехало, все иномарки и среди них броневик Голощекова. Вышел Он из броневичка, поприветствовал собравшуюся охрану, думая, что это народ, и - на крыльцо, и - в зал. Между прочим, Адам-то, оказывается, совсем небольшого роста. На вид такой обыкновенный... Но чувствуется в нем какая-то первобытная мощь...

Друг замолчал, стоя над последней картиной Георга. На лице гостя появилось то знакомое выражение грусти и досады, которое характерно только для художников, вообще для человека искусства. Это было лицо Сальери. Новая теплая волна блаженства разлилась по жилам хозяина мастерской.

- Да-а-а, - протянул товарищ. - Впечатляет. Монументально... Слушай, это уже тянет на новое направление в живописи... Что-то вроде архетипического реализма.

- Ты думаешь?..

Георг, с пылающим лицом, достал из холодильника банку с молоком, принялся разливать его по кружкам. Плотная жирная пленка нехотя разорвалась и плюхнулась на дно кружки, потом хлынула белая ледяная струя.

- Молочко холо-о-о-дненькое! - чуть ли не пропел Георг. - Самый раз - в жару... Иди садись.

Гостеприимный хозяин нарезал ломтями свежайший батон, намазал их клубничным вареньем - густым, ароматным. Солнечная ягода была не крупной, но сладкой. Он сам ее собирал на знойном склоне мыса Пенядле, возле заброшенного хутора.

"Ну вот, значит... - с трудом продолжил Анатолий, принимаясь за угощение. - Меня не пустили, а кто был там из художников потом рассказывал... Никола Шабалин рассказывал, знаешь его?" - "Шабалина? Нет". "Он все в технике пастели работает". - "А-а, ну-ну, - вспомнил Георг. - Да, пейзажики у него просто замечательные... только он, по-моему, сильно поддает, жаль будет, если сопьется... Ну и что, Голощекову понравились его работы?" - "Кажется, не очень, Адам оказался приверженцем классического реализма. Никола сказал, что он похвалил ТЕБЯ. Вот, говорит, с кого надо брать пример".

- Киздешь! - Георг от удивления даже отодвинулся вместе со стулом.

- Точно, точно. Хвалил. Особенно ему твои обнаженные натуры понравились. Тонко, говорит, сделано, как живые! Там еще хохма вышла. Голощеков стоит возле секции, где твои картины, и спрашивает: "Кто автор этих работ?" Вперед кидается какой-то малый...

- Карелин, наверное, - догадался Георг.

- Не знаю, может быть, короче, он показывает свои картины. Адам на них покосился и ждет, пока тебя найдут, а тебя нет, тогда Адам говорит этому: "Скромней надо быть, молодой человек, хорошо, что я либерал, а то бы ты нарвался..." Охрана оттеснила этого Карелина, кулаком под ребра сунули...

Анатолий опять захохотал в своей привычной манере - по-детски задорно. Отсмеявшись, сказал:

- Теперь ты пойдешь в гору. Тебя заметили. Теперь государственную мастерскую дадут, учеников, заказы посыплются... и вообще - известным станешь.

- На хер мне госмастерская. У меня своя есть. И ученики есть...

- Ну и дурень. Видал мастерские напротив драмтеатра? Хоромы! Окна в три сажени... Станешь придворным художником, как Надбалдян, будешь портреты Голощекова писать, его супруги, ее любимой овчарки...

- "Ужо тебе!" - зарычал Георг. - Не желаю жить под пятой Медного всадника!

- Но он же и сказал: "без денег нет свободы".

- Весьма пакостный, двусмысленный тезис, эти великие - всегда себе противоречили. В том их величие. Нет, не стану я ломать себя ради заработка и весьма сомнительной славы. Я дал себе зарок: никакого ремесленничества. Рисовать только то, о чем просит душа. Денег, конечно, от этого не прибавится... Но я беру пример с Рембрандта, который говорил: "Моя кисть не виляет подобно собачьему хвосту". Были, были заманчивые предложения мастачить копии, сулили хорошие "мани". Но ведь ты знаешь: для художника это равносильно смерти.

- Да, вольному-то хорошо... - не вполне уверенно согласился Анатолий.

- Еще бы, - подхватил Георг, - я когда ушел с завода - в самом начале перестройки, - только тогда начал жить по-настоящему. Ни тебе парторга, ни тебе Денисова с его идиотскими сводками и соцобязательствами...

- Да! - воскликнул Анатолий и весело хохотнул. - Денисов-то помер! Одного дня не дотянул до 85-ти лет.

- Вот как... - Георг тоже почему-то улыбнулся, правда, с некоторой грустью, вспоминая инженера по соцсоревнованию, с которым частенько ругался. - Успокоился-таки мужик...

- Уж он попил нашей с тобой кровушки!

- Ну что ж, о мертвых - только хорошее. Он честно выполнял свой долг, царство ему небесное.

Они пили холодное молоко, исподволь разглядывая друг друга, делились последними новостями из своей жизни и вспоминали кое-что из былого. Анатолий осторожно откусывал плотную подрумяненную корочку батона, словно боясь сломать зубы. Заметив удивленный взгляд товарища, он засмеялся и с заметной шепелявостью пояснил:

- Представляешь, год не курил, бросал, так зубы стали шататься. Вот ерунда какая... Ну я плюнул и опять начал.

- Да, иногда так бывает... - ответил Георг и подумал, что его старинный товарищ по работе, несомненно, страдавший авитаминозом, держится молодцом.

Потеряв жену, не ударился в пессимизм, не запил, а вот даже курить пытался бросить. Это с его-то привычкой - не выпускать "беломорину" изо рта. Он добрый, хороший человек. Звезд с неба никогда не хватал, а теперь уж и подавно. Он заземленный человек. Он честно трудился на благо родины. Растил детей. И неплохих детей вырастил, надо сказать. Сын окончил институт, организовал какую-то фирму, звал отца подработать немного, но Анатолий отказался, здоровье не позволяет. Дочь теперь готовится к поступлению в институт. Тяжело ему было. Но Бог смилостивился над ним.

- Я слышал, ты женился вторично? - сказал Георг.

- Да... - ответил Анатолий, и глаза его потеплели, - мне очень повезло... И детей у нее нет. Я ведь, ты знаешь, совершенно не могу быть один... Когда Руфа погибла, я чуть с ума не сошел... Я точно осиротел.

Георг вспомнил бойкую жену товарища, работавшую главным бухгалтером на том же заводе. По большому счету, она была главой семьи. Привычка руководить дает себя знать во всем. Даже Георг ее побаивался, неловко себя чувствовал в ее присутствии, как чувствует себя простой человек в присутствии большого начальника.

Анатолий долго не открывал рта для разговора, словно почтил память погибшей жены минутой молчания, потом встал. Так же молча, они вышли из комнаты Георга.

2

Старый-престарый "запорожец" верно поджидал их во дворе. Как оказалось, - под охраной бойца домового комитета обороны. Сегодня дежурил сосед с третьего этажа. Как обычно, наряженный в зловещего вида полувоенный костюм, с красной повязкой на рукаве, вкупе вызывавших слишком очевидные ассоциации, он ходил вокруг неизвестной, подозрительной машины, осматривал ее со всех сторон. Георг так и не смог запомнить имя этого низкорослого типа с усиками а-ля Гитлер. Однажды сей инфернальный воин предложил Георгу вступить в РОС (Русский Освободительный Союз) и сразу потребовал сделать вступительный взнос в размере 20 крон. Георг спросил, почему именно в кронах, разве имярек не патриот? Вербовщик вполне здраво ответил, что патриотизм здесь ни причем, надо считаться с экономическими реалиями.

Как истинный художник, Георг был одиночка, не любил всяческие сборища, которые так обожают болваны, взыскующие вождей.

Когда Георг отказал ему, он обиделся и, кажется, занес его в свой черный список.

На приветствие Георга сосед процедил сквозь зубы что-то нечленораздельное и, может, даже нецензурное, направился по обычному маршруту вокруг дома.

Они сели на низкие продавленные сидения. Железный ветеран завелся сразу и довольно резво помчался к выезду на улицу, стрекоча двухтактным двигателем. Анатолий был занят управлением: они как раз выезжали на оживленную трассу, и Георг, глядя на дорогу, по ассоциации припомнил подробности гибели Руфины.

Погибла она совершенно нелепо (если вообще кто-то погибает "лепо") во время какой-то демонстрации. И вовсе в ней она не участвовала, а проезжала мимо на директорском лимузине. Спешила в аэропорт, на самолет, вылетавший в Москву. Обычное дело - командировка в Главк.

Машина увязла в потоке неистово оравших демонстрантов, требовавших возврата советской власти, права на труд, низкие цены. Портреты усатого вождя и лозунги, порченные молью, колыхались над их разгоряченными головами. К сожалению и ужасу, рядом с машиной оказались не относительно безопасные домохозяйки, а та пьяная деклассированная сволочь, в основном мужского пола, что всегда оказывается на острие любого эксцесса, едва чуть-чуть запахнет погромом. Озверевшая толпа охотно приняла пассажиров машины за новых буржуа. Лимузин дружно перевернули и, когда потек бензин из бака, кто-то бросил спичку...

Шофер чудом спасся и сумел спасти дочку Руфины, провожавшую мать. А сама Руфина погибла страшной смертью.

В сущности, если вдуматься, какие подчас мелочи коренным образом влияют на нашу судьбу. Эти случайные, ничтожные мелочи гирьками падают на ту или иную сторону весов нашей жизни.

Случайность первая - трагическая: самолет вылетал днем, а если бы рейс был вечерним, Анатолий отвез бы жену на своей колымаге, которую бы никто пальцем не тронул. Возьми Руфина такси и тоже наверняка ничего бы не случилось. А ведь она так и хотела поступить. Но оказался свободным директорский автомобиль. А сам директор - человек любезный: "Бери, поезжай, время торопит". Поехали.

Вторая случайность - счастливая, спасшая жизнь водителю. Дочь Руфины увязалась проводить мать: "Два квартальчика, мама" (как чувствовала, что больше ее не увидит). Не будь девочки, водитель все равно бы не спас главного бухгалтера - 80 килограмм живого (еще) веса из окна не вытащишь, особенно когда тебя лупят цепью (у пролетариата ничего не осталось, кроме цепей) по голове, - но погиб бы сам, толпа разорвала бы его. Однако на руках у него был ребенок. Он спасал ребенка, а ребенок, в свою очередь, спасал его самого. Вид окровавленного лица девочки, беспомощно лежащей на руках окровавленного человека, на миг отрезвил толпу, кто-то опомнился и ужаснулся содеянному. Эти мгновения и спасли водителю и девочке жизнь. Их засосала человеческая масса, и вскоре им уже ничего не угрожало в окружении воинственно настроенных, но не потерявших разум домохозяек. Те проявили заботу о раненых. Среди скопившихся машин очень кстати оказалась машина "скорой помощи". Раны были перевязаны, и пострадавших отправили в больницу.

Случайность, случайность... Судьба играет в кости. Каждое наше решение, даже, казалось бы, совершенно несущественное - возможный шаг в пропасть, либо шаг к вершине.

3

Посреди одного из кварталов в центре города они застряли в автомобильной пробке.

- Обычное дело в это время, - сказал опытный Анатолий, откидываясь на сидении.

Георг высунул голову в окошко и оглядел длинную вереницу машин, стоящих впереди в два ряда. Движение было односторонним, и водители других машин, маневрируя, переезжая в более короткий ряд, тоже вытягивали шеи, высматривали, что творится на перекрестке, а может, и дальше его, гадали, какая чертова колымага тормозит движение. Вскоре колонна тронулась со скоростью хромой черепахи.

Не дотянув до перекрестка метров двадцати, машина Анатолия опять была вынуждена остановиться. Светофор не работал, в перекрестии улиц, в центре, махал руками и жезлом милицейский регулировщик. Георг с недоумением вглядывался в низкорослую фигуру, одетую в форму мышиного цвета, и чувствовал какую-то несообразность в ситуации. Что-то странное было в облике этого регулировщика, а вот что именно - сразу и не въедешь.

Дирижер перекрестка повернулся в профиль, утер рукавом свой маленький носик и взмахнул жезлом. Анатолий врубил скорость и газанул. Однако, не успела его машина разогнаться, как регулировщик уж снова повернулся к ним своим толстым, отвислым как у женщины, задом.

- Сволота! - Анатолий ударил по тормозам, машина, взвизгнув шинами, застыла у самого перекрестка. - Что ж он творит?!

Георг чуть ли не по пояс высунулся в окно, пытаясь понять непонятное в регулировщике, и вдруг все постепенно встало на свои места. На оттопыренные уши орудовца наезжала милицейская фуражка, но уж очень маленькая какая-то. А погоны! Погоны были из не обшитого материей картона. Да и форма, теперь это ясно было видно - больше напоминала маскарадный костюм. Самошитка! И только белая портупея и жезл были настоящими.

Лжерегулировщик повернулся на 180 градусов и стал к ним лицом. Георг чуть не задохнулся от смеха. На перекрестке стоял мужичек за тридцать - у этой породы людей возраст определить трудно. Круглое, толстощекое лицо, слюнявый рот, маленькие красноватые слезящиеся глазки "дауна". Леся!

Георг вспомнил, что когда работал на заводе, то часто встречал в этом районе этого типчика, тогда еще совсем пацана. И всегда тот одет был в форму солдата Советской Армии. Аккуратно сшитая, очевидно, заботливой мамашей, эта форма сидела на нем, как седло на корове. Из игрушечной кобуры торчала ручка деревянного пистолетика.

И вот теперь этот дурачок заделался милиционером. Дурак дурак, а конъюнктуру чует.

- Кто это такой?! - зарычал Анатолий, уже совершенно понимая абсурдность ситуации.

- Это местный дурачок, - ответил Георг и, махнув рукой псевдорегулировщику, крикнул: - Эй, ты что тут делаешь? А ну, брысь отсюда!

Дурачок в форме игнорировал выпад какого-то там пассажира, задрипанного "жопарожца", но все же слегка заволновался. Его повороты и движения рук стали хаотичны и непредсказуемы. Перекрещивающиеся колонны машин судорожно задергались, как будто барахлил некий конвейер.

Столпившиеся пешеходы стали роптать. Они, так же как и водители, не могли преодолеть этот чертов перекресток. "Граждане, неужели вы не видите, что это идиот!" - крикнул некто, наиболее догадливый, обладающий гражданским мужеством человек.

"Да что вы такое говорите! - возмутилась какая-то законопослушная дама с седыми кудряшками, выкрашенными фиолетовыми чернилами. - Как же он может быть идиотом, если на нем - форма?!" - "А что, разве у нас нет идиотов в форме? - горячился толстый, лысоватый гражданин с авоськой, в которой раздраженно звякали пустые бутылки из-под кефира. - Да, Господи!.. Да сколько угодно! Ведь говорят же: форменный идиот. По-моему, это как раз тот случай..."

"Вы совершенно правы, - поддержал лысоватого гражданина взлохмаченный, как Капица, молодой человек, по виду - непризнанный гений. - На работе я все время с ними сталкиваюсь".

"Этот случай не трудный, - сказал гражданин в очках, профессорского вида, - Здесь по его физиономии можно догадаться, что перед нами кретин. А как быть, если лицо с виду умное, а сам он дурак?.. А в руках его власть... И не малая. Тогда как?.. Вот вы, типичный, так сказать, представитель народа, что вы думаете по этому поводу? А, гражданин?.. Господин!.. Товарищ!" - "Да оставьте вы его в покое, он глухонемой, да к тому же еще и нетрезв".

"Да гнать его надо в т'ги шеи, а не г'ассуждать! - гаркнул какой-то нетерпеливый тип в шляпе.

"...Хотя с другой стороны, - продолжал "профессор", - если он здесь находится на законном, так сказать, основании..." - "Что вы имеете в виду?" - "Видите ли, все, что вызвано общественной необходимостью, не может оцениваться в обычных нравственных категориях, ведь если речь идет о пользе целого общества..."

"Да бг'осте вы мне сказать!" - отмахнулся тип в шляпе.

- Виляет, сволочь, - сказал Анатолий.

- Да, такой обоснует все, что угодно... - охотно отозвался Георг и вдруг подумал, что теперь ему нет нужды унижаться перед Марго, просить похлопотать об устройстве персональной выставки. Стоит только позвонить в ЦЗЛ и назвать фамилию - все в миг устроится. Но, скорее всего, даже звонить не придется: сами предложат. Теперь я в фаворе у диктатора! Противно, но вместе с тем приятно, как тайный порок...

В самый разгар дебатов Леся неожиданно сошел со сцены и бочком, словно краб, засеменил прочь с перекрестка. Оглянувшись, он прибавил ходу, заработал во всю малую силу своих коротеньких кривоватых ножек, обутых в маленькие ботиночки.

С другого конца улицы, со стороны общественного туалета, бежал настоящий регулировщик. Милиционер на ходу застегивал китель, а другой рукой нахлобучивал на голову форменную фуражку. Тоже настоящую. Видно, прихватило человека. Что ж, бывает. Ничто человеческое и милиции не чуждо.

Законный дирижер уличного движения, наконец, занял свое место и твердой рукой стал исправлять ситуацию. В результате его умелых действий пробка быстро рассосалась, и городская артерия вновь запульсировала в привычном ритме.

"ТУПОГРАФИЯ" И МОЛОЧНЫЕ РЕКИ

1

В полуподвальном помещении штаба ГО было тесно. Большую часть пространства комнат занимали громадные столы с разложенными на них картами. Со всех сторон этих столов над картами склонялись головы художников-оформителей. Цветными фломастерами они старательно выводили замысловатые цветные линии и рисовали еще более непонятные значки. Среди присутствующих оформителей никого знакомых Георгу не оказалось. Да и какие могут быть знакомые среди этой братии теперь, когда прошло столько времени. Старые товарищи частью спились, частью вымерли. Короче говоря, иных уж нет, а те далече. Один Анатолий и остался у него товарищем по старому ремеслу.

Вскоре и Георг с Анатолием получили персональные задания и свою часть стола для работы. Карты были строго секретными, поэтому сначала с новоприбывших взяли подписку (какую по счету?) о неразглашении всего увиденного.

Георгу досталось задание не столько трудное, сколь нудное. На одной карте требовалось нанести маршруты эвакуации и рассредоточения населения, на другой - обозначить зону затопления. Выводя линию зоны затопления по 100-метровой отметке, Георг отыскал свой квартал и с удовольствием убедился, что его микрорайон, расположенный на высотке, не пострадает, если потенциальному противнику - кто бы он ни был - придет в голову разрушить защитную дамбу Неранского водохранилища. Однако, подумал он, большая часть Непобединска, расположенная в низине, будет полностью сметена с лика земли. На каких же хрупких опорах держится наше существование. Чтобы уничтожить город, его даже бомбить не надо. Достаточно нанести точечный удар по плотине, все остальное сделает вырвавшаяся на свободу стихия...

Гигантская стена воды, злотворная Ниагара с кажущейся медлительностью, но совершенно неотвратимая обрушилась в русло реки и на прилегающие земли. Водная пыль достигла неба, и над местом катастрофы повисли веселые радуги. Море, сотворенное человеком, двинулось на человека. Природа веселилась: "Горе, горе, живущим на земле!.." Миллиарды тонн воды устремились вдоль русла реки со скоростью курьерского поезда, сметая на своем пути все препятствия. Десятки заводов и предприятий взлетели на воздух и погрузились в пучину вод. С апокалиптическим грохотом, разогнавшись на прямом участке от рухнувшей плотины до изгиба реки, откуда начинался центр города, гигантский водяной кулак ударил по жилым кварталам левобережья с чудовищной силой. Стометровая цунами снесла в мгновение ока двухсот восьмидесятилетний труд людей, некогда населявших уничтоженный теперь город.

"Веселитесь небеса и обитающие на них!

Горе живущим на земле...

потому что к вам сошел диавол в сильной

ярости..."

Боже! вдруг ужаснулся Георг, стоя на высоком мысу, а ведь вода сметет не только наш город, но и десятки городов и селений, расположенных ниже по течению. Вот уж действительно будет горе так горе! Георг почувствовал гнетущую апатию и бессильно упал на каменистую почву. Господи, подумал он, кого мы спасем этими крестиками-ноликами, нанесенными на карту. Детский сад...

2

- Не спать, господа, не спать! - хлопая в ладоши и пробегая мимо, вскричал один из работников штаба. - На том свете отдохнем.

Все оживились, всколыхнулись, демонстрируя очередной приступ усердия.

Работу оформителей курировали старички-пенсионеры, бывшие военные. Несмотря на очевидную усталость, о чем свидетельствовали их красные от бессонницы глаза, - они не утратили своего ветеранского задора. Работали они не покладая рук, а также ног и не жалея поясницы; с плоскими армейскими шутками-прибаутками, и этим поддерживали в штабе атмосферу деловитости. От их энтузиазма, заквашенного на великих достижениях прошлого нашего Отечества, даже явно бессмысленная работа представлялась не такой уж бессмысленной. Напротив, временами казалось, что все заняты крайне важным делом. Даже Георг, с его приобретенным с годами скептицизмом, поверил в значимость своего задания. И, стерев с лица липкую паутину сна, он опять с головой окунулся в работу.

Нанося на одну из карт-километровок очередной маршрут эвакуации и рисуя значки, обозначающие места складирования продовольствия и медикаментов, Георг обнаружил знакомые очертания берега реки Кайвы и озера Ярвеек, куда она впадала. Здесь он бывал не раз, ездили с заводчанами по грибы. С высокого берега открывалась величественная ширь озера. Под вольными ветрами на серебре вод ходила рябь, словно шевелилась чешуя на теле гигантского змея. На той стороне залива вековой еловый лес спускался к самой воде, разглядывая свое темное отражение. На этом берегу, взбираясь по кручи, рос, ширился дачный поселок Сенджа. "Наша Швейцария" - сказала, улыбаясь искусственной белозубой улыбкой, престарелая дачница, весьма интеллигентного вида, копавшаяся в огороде. Да, согласился Георг, думая, однако, совсем о другой стороне. Эти деревянные дачи, и елки, и лодка на озере казались ему более русскими, чем сама Россия, особенно ценились, как что-то запретное.

Поселок, однако, на карте почему-то отмечен не был. Георг продолжил свои исследования и обнаружил, что названия близлежащих населенных пунктов были беспардонно перевраны и расположение их явно не соответствовало истинному расположению тамошних хуторов и поселков. Вот, к примеру, что это за населенный пункт - "Манино"? Отродясь тут не было никакого "Манино". А вот какие-то "Клопы" в пяти километрах севернее мифического "Манино", когда здесь должны быть населенные пункты Тагнекс и Асахле. А что у нас находится в трех километрах южнее? Болото. Какое-то " ...гийское", первый слог затерт, не разобрать, но название явно не литавское. Вот те раз!.. Тут же все литавские хутора стояли... Ведь что такое, по сути, Леберли? Город-государство. Даже полгорода. А вокруг литавские хутора. Своего сельского хозяйства у нас практически нет, если не считать за оное заводские подсобные хозяйства и так называемые "мичуринские сады", это, чисто русское, порождение садоводства и огородничества. Основная масса продовольствия поступает из России (потому что цены более низкие) по так называемой "дороге жизни". Узкий коридор, соединяющий Леберли с Россией, проложен через земли литавских фермеров.

Может быть, это уже территория России? - пришла удивленная мысль. Или какая-то неизвестная земля? Terra incognita! Странно... А может, действительно, все поменялось, за два года, когда последний раз был в этих местах Георг. Литавцы ушли, бросив хутора, из ненависти к "оккупантам". Хотя в данном случае кавычки, наверное, уже не уместны. Леберли расширяет свое жизненное пространство, это очевидно. И, стало быть, войны с Литавией не избежать.

Георг поймал за полу пиджака пробегавшего мимо старичка-куратора и указал ему на это явное несоответствие. Старичок склонился над картой, обдав Георга запахом пота и дешевенького одеколона. Вникнув в суть дела, старичок бодрым голосом сказал с явным белорусским акцентом:

- Усе верно. Так и должно быть. Ввиду секретности, местоположение и названия населенных пунктов специально изменены. У командиров отрядов имеются другие карты. Потом, по ходу дела, они будут соответственно корректировать маршрут.

Георг приуныл. Видя это, старичок подбодрил его:

- Так надо, понимаешь? Ты делай, как говорят, и ни о чем не думай. Нехай начальство думает, а наше дело - исполнять.

Георг понимающе кивнул и вновь принялся за работу: проводить линии секретных маршрутов к несуществующим деревням. Старичок же, урвав свободную минутку, впервые за последние несколько часов опустился на старинный диван, обитый потрескавшимся дерматином. К нему присоединился его коллега, возрастом чуть помоложе. Он примостился на валике дивана и закурил.

- Покури, Егорыч, - сказал коллега помоложе, - а то ты сегодня не разгибался.

Старичок махнул рукой и погладил усталые свои ноги.

- И то верно, - согласился он, - малость посидеть надо, а то цельный день на ногах, как заведенный...

В это время из личного своего кабинета вышел упитанного вида майор. Лицо его было красным - то ли от духоты помещения, то ли от хорошего, высококалорийного ужина, который ему принес его денщик. Начальственный грозный взгляд обежал комнату. Все молча работали, как мышки-норушки. И только те двое штабных так не кстати устроились отдыхать. Закон подлости! Увидев бездельничающих кураторов, майор сейчас же подошел к ним вплотную, громко бухая по полу своими сапогами. Толстое брюхо, перехваченное широким офицерским ремнем, нависло над худенькими старичками. Глаза начальника постепенно наливались кровью. Казалось, от возмущения он не может выговорить ни слова.

Георг, найдя ситуацию забавной, откинулся на спинку стула, чтобы свободнее наблюдать за сценой под названием: "Праведный начальственный гнев обрушивается на головы нерадивых подчиненных". Онемевший майор, взглядом приказывал кураторам встать по стойке смирно, хотя старички-пенсионеры, по всей видимости, вовсе не обязаны были это делать. Коллега с папиросочкой не выдержал пытки взглядом, беззвучного гневного напора и робко поднялся, пряча в рукав окурок, как провинившийся школьник. Егорыч подавил в себе аналогичное желание и продолжал сидеть в позе кучера, устало опустив руки между коленями. Несмотря на покорность, проявленную коллегой с папиросочкой, тот все же получил свою порцию нагоняя. Майора наконец прорвало, и он гаркнул, багровея:

- Почему здесь курим?!

Робкого десятка старичок попятился в коридор, а белорус продолжал сидеть, искоса поглядывая на блестящие сапоги начальства.

- Ну, чего сидим?.. - Майор уже посинел от злости.

- Да ведь цельный же день бегали... - проговорил упрямец, и унылая его физиономия стала совершенно несчастной. - Ноги так и гудут...

Майор запыхтел как паровоз, взбрыкнул ногами и рысью сделал круг по комнате. От его сапог и портупеи пахнуло креозотом.

- Почему обрезки валяются?! - блестящим носком сапога майор указал на узкие бело-зеленые полоски бумаги, оставшейся после склейки карт в большой формат. - Все аккуратно собрать в мешок и сдать мне под расписку. Шевелитесь, шевелитесь!

Наконец старичок-куратор кряхтя встал с дивана и принялся собирать с полу обрезки секретных карт, чтобы, не дай Бог, подлый враг не сделал бы этого за него и, склеив пятимиллиметровые полоски, не разгадал бы хитроумные планы национальной обороны.

Майор для острастки сделал по комнате еще один круг, сверкнул глазами и скрылся в своем кабинете, с грохотом затворив за собой тяжелую, обитую кожей дверь. Старичок тоже удалился, в подсобку за мешком.

Анатолий засипел, словно кран, лишенный воды, - это он так смеялся бросил на стол очки.

- Вот это начальник! - сказал он, отсмеявшись и вытирая слезы двумя кулаками, как это обычно делают дети. - Зверь!.. А этот - "ноги гудут"... ну умора...

Он снова засипел, потом достал пачку "Беломора" и позвал Георга перекурить.

3

В штабе ГО они проработали всю ночь. Под утро Георг почувствовал, что переутомился, когда минут десять пытался провести линию. Только это он нацелится, как вдруг происходит какой-то неуловимо быстрый наплыв, и все приходилось начинать сначала. Он разозлился, взял себя в руки, напряг внимание и... начертил три линии вместо одной. Пришлось пойти покурить, хотя голова и так раскалывалась, а в горле стоял противный привкус от переизбытка никотина в организме.

В 6-00 их освободили от каторги. К тому времени практически и так никто не работал. Вся оформительская братия сошлась в одном углу и принялась допивать спирт, выданный для оживления засохших фломастеров. Лишь Георг упорно старался добить свою последнюю карту. Имел он такую привычку: доводить дело до конца.

- Колос! - позвал Анатолий. - Кончай ты эту бодягу, иди быстрей сюда, а то они все сейчас выпьют.

- Ну и на здоровье, - отмахнулся Георг. - Я не хочу.

- Не теряйте времени зря, молодой человек, - сказал подошедший к нему старичок-куратор. - Мы за вас тут все закончим.

Старичка изрядно пошатывало, то ли от выпитого спирта, то ли от усталости. Скорее, от того и другого вместе. Глаза его были безумны. Георгу стало стыдно, но соблазн был слишком велик, и он подчинился. И еще ему очень польстило обращение - "молодой человек". Давно уж - ох, как давно! - никто его так не называл.

Потом они сходили к майору, тоже не смыкавшему глаз, отметились в журнале и получили пропуска "на два гражданских лица и одно транспортное средство", поскольку комендантский час еще не закончился.

4

Несмотря на утреннюю прохладу, царившую в салоне машины, Георг сразу, как только упал на скрипучее сидение, погрузился в тяжелый тревожный сон. Сознание его то внезапно выплывало на зыбкую поверхность реальности, куда тут же вплетались нелепые, вязкие какие-то видения.

Вдруг равномерное, потряхивающее движение прекратилось. Автомобиль остановился. Георг сразу проснулся и сел прямо.

- Что, приехали? - спросил он товарища, вытирая слюну с уголка рта.

- Да нет еще... - отозвался Анатолий, высматривая дорогу сквозь запотевшее ветровое стекло. - Впереди какое-то оцепление, так что сопи дальше.

- А я уже выспался. Всего несколько минут, а голова ясная, как пустой бокал.

- И так же звенит? - усмехнулся Анатолий и протянул другу "беломорину". - Ладно, перекур.

- Спасибо. У меня свои. Я привык - с фильтром...

- А я не могу с фильтром, ничего не чувствую. Мне надо, чтобы пробрало до самого турсун-заде.

- Проверка документов, что ли? - сделал предположение Георг и стал рукой протирать окно. - Ни хрена не видно...

- По-моему, хуже, - буркнул Анатолий и, двинув локтем дверцу кабины, вышел наружу.

Что может быть хуже проверки документов, весело подумал Георг и тоже ступил на асфальт размяться и глотнуть кислорода. Небо было ясное, глубокое, бездонное, темно-голубое на западе и розовато-искристое на востоке. Сунув руки в карманы, зябко поеживаясь от прохладного утреннего ветерка, они не спеша пошли по дороге к перекрестку. Там, впереди, кучковался народ, загораживая движение (и чего ему, народу, не спится?). Впрочем, машин не в пример было меньше. Раз, два - и обчелся.

Дорогу, на которой они стояли, пересекала улица, спускавшаяся в направлении реки Неран, главной реки города, и по этой улице, перекрывая все движение, текла молочно-белая густая жидкость. Медленно текла она, точно лава. Но в отличие от лавы, никакого жара не излучала. Просто текла этакая густая, двухметровой ширины речка, как будто так и должно быть. Со всех сторон к этой речке подбегали люди с пустой посудой - кто с бидоном, кто со стеклянной банкой, набирали жидкость и спешили обратно, домой, по-видимому.

- Что за притча? - озабоченно сказал Анатолий и привычным движением поскреб затылок, потом пригладил растрепавшиеся волосы вокруг лысины.

- Да вот, говорят, что это, вроде бы, сгущенка, - с готовностью отозвался пожилой мужчина, слишком легко одетый для прохладного утра. На нем были только майка, трусы да сандалии, надетые на босую ногу. Зато на голову мужчина нахлобучил громадных размеров, вязанную из пушистого мохера кепку. Его мучила тяжелая одышка, но страсть к просвещению народа была сильней. Вы не верите? Я тоже сначала не поверил... пых-пых... пока сосед мой не попробовал. Клянется, что... пых-пых... настоящее сгущенное молоко!.. пых-пых...

Анатолий с сомнением поджал губы и усмехнулся, чем еще больше раззадорил человека в кепи. Георг, стараясь чтобы его не толкнули в вязкую жидкость, повел взглядом вниз по течению. Странная речка пересекала еще несколько улиц и терялась в дымке начинающегося дня. "Небось, уже в Неран льется", - подумал он и перевел взгляд в противоположную сторону. Яркое, низко стоящее солнце слепило глаза. Прикрывшись ладонью, Георг увидел довольно близко, примерно в полуквартале вверх по улице, источник чудо-речки. Посредине дороги, раскорячившись и подломив одну из четырех посадочных ног, громоздился бочкообразный аппарат, явно неземного происхождения; весь какой-то нелепый, точно модернистская скульптурная композиция. Одним боком он касался дороги, и в этом боку виднелась большая звездообразная трещина. Из нее-то и выливалась судорожными толчками белая жидкость, видом и, возможно вкусом, похожая на сгущенное молоко.

- ...А еще, - продолжал человек в вязаной кепке, обращаясь уже ко всем присутствующим, - не слыхали? Вчера сообщили по телевизору... пых-пых... что в Бяйде... пых-пых... из городской колонки вдруг... пых-пых... потекла водка. Ей-богу! Говорят, градусов 45-50. Вы бы видели, что там началось! словоохотливый гражданин закатил глаза и совсем захрипел, словно вожделенная жидкость уже попала ему в горло. - Пришлось ОМОН вызывать... хр-пых-хр... охр-рану ставить, пост вводить... пых-хр... кор-роче, зону устраивать, понимаете... пых-пых...

- Да ладно врать-то, - сказал кто-то обиженным голосом. - Получается как у Высоцкого: "... откопали две коньячные струи...", сплетни все это. И не бывает пятидесятиградусной водки, по ГОСТУ она должна быть 40.

- Госты-шмосты, - передразнил человек в кепке и ткнул пальцем в небо. Они там не скупятся на градусы, знают - чем больше градусов, тем для народа лучше.

- Кого вы имеете в виду? - поинтересовался оппонент.

- Да уж ясно - "кого"... Сплетни, сплетни... А это что, по-вашему? Ведь факт же, что молоко! Гляди сам - течет!

- А ты пробовал? - подзадоривал другой скептик.

- Надо будет, попробую, - отозвался энтузиаст, однако с дегустацией явно не спешил.

Георг присел на корточки возле текущей жидкости, достал из кармана карандаш и сунул его в массу. Вытащив карандаш обратно, он понюхал нехотя капающую жидкость. Пахло приятно. Свежим продуктом, с едва уловимым ароматом каких-то луговых трав. Конечно, не все съедобно, что приятно пахнет, и потому пришлось подавить в себе инстинктивный импульс, заставлявший лизнуть жидкость.

- Вообще-то, действительно похожа на сгущенку, - подтвердил Георг и бросил карандаш обратно в массу. Карандаш поплыл, увлекаемый течением и вскоре исчез, поглощенный вязкой субстанцией.

Тут подъехал бэтээр, утробно рыча двигателем, как голодный тигр. Откинулись люки, и солдаты с автоматами, в бронежилетах выскочили из боевой машины и принялись разгонять толпу. Один из военных с погонами капитана, казавшийся чрезмерно толстым из-за надетого бронежилета, поднес мегафон к своим усам, постепенно переходившим в монархические бакенбарды, и гаркнул так, что с ближайших деревьев разлетелись голуби:

- А ну-ка, давайте назад! Все назад! Очистили перекресток... И - по домам, быстро! Быстро! Комендантский час еще не кончился... - капитан слегка приседал, вертел головой, всматриваясь в толпу и выискивая, очевидно, особо злостного нарушителя, и, узрев-таки его, побежал неуклюжей рысью вперед.

- Брось ведро! Ты, идиот, тебе говорят, брось ведро! - от натуги лицо его сделалось красным, усы встали дыбом. - Граждане, жидкость может быть ядовитой! Те, кто попытаются унести ее домой, будут оштрафованы за нарушение санитарно-эпидемиологического режима!!!

Предпоследнее длинное и без запинки произнесенное слово, пугающее своей грозной многозначительностью, возымело действие на некоторых граждан. Они побросали свою посуду с неземным молочком и опечаленные потянулись к своим жилищам. Остальные тоже последовали их примеру. Толпа рассасывалась, огрызаясь, но не теряя достоинства.

Однако кое-кто, несмотря на запрет, все же пытался протащить контрабанду. В основном это были люди, находившиеся на противоположной стороне улицы. Чудо-речка уже разлилась вширь метров на шесть, и нарушители, находясь на другом ее берегу, сделали вид, что команды усатого капитана их не касаются. Но далеко они уйти не успели. Туда подкатил танк-разведчик, без пушки, с тщательно загерметизированной башней.

Из танка вылезли устрашающего вида существа. Одеты они были в желтые противорадиационные комбинезоны. На ногах - здоровенные резиновые сапоги. Прибывшие напоминали слонов, это сходство усиливали надетые на голову старинные противогазы, гофрированные хоботы которых скрывались в подсумках, висевших через плечо. На шеях у них болтались тяжеленные дозиметры.

Слоноподобные существа разделились на две группы. Часть из них задержала оробевших нарушителей, на предмет изъятия сомнительной жидкости, вторая группа потопала к "молочной реке", уже издали направляя на нее рогатые щупы, которые несли в руках. Проведя дозиметрический контроль, существа сняли противогазы и оказались вполне симпатичными молодыми людьми.

Капитан нетерпеливо прокричал через реку в мегафон:

- Алло! Дозиметристы! Ну что там у вас?!

- Нормально! - ответил один из них, запихивая противогаз в подсумок. Радиоактивность отсутствует.

Капитан облегченно вздохнул и тихо добавил уже практически для себя: Слово теперь за санэпидстанцией.

- Ладно, гребем отсюда, - сказал Георг, кивнув головой в сторону машины.

- В объезд придется ехать, - недовольным тоном ответил Анатолий. Блин! Такого круголя давать...

- Ха! - усмехнулся Георг. - Живем, как в сказке. Уже молочные реки потекли. Того и гляди - кисельные берега появятся. Ешь - не хочу...

- Ох, и дурак же народ, - полушутя, полусерьезно сказал Анатолий, усаживаясь за баранку, - жрут всякую гадость, какую только не найдут... Она же вполне может оказаться ядовитой! Может быть, это у них топливо такое, а? Как ты думаешь?

- Вполне возможно, - ответил Георг, улыбаясь. - Высокооктановая космическая сгущенка! Да... смех смехом, но ты знаешь, я нисколько не удивлюсь, если эта жидкость окажется натуральным сгущенным молоком. В последнее время у меня создалось такое впечатление, что ОНИ зачем-то дурачат нас... Сделают что-нибудь этакое... идиотское... и наблюдают, как мы отреагируем на это.

- Выходит, что они сами свой же аппарат грохнули? - сказал Анатолий, Сомневаюсь...

Он завел двигатель, заскрежетал рычагом переключения передач и дал задний ход. Они развернулись на дороге и поехали в объезд.

- Сомневаешься? - спросил Георг, - Ладно, пусть мы его подбили, тем более, что имеем уже в это кой-какой опыт. Про луч Анферова слыхал? Нет? Так вот у нас, кажется, есть оружие против них.

- Это хорошо, - обрадовался товарищ.

- Хорошо-то оно хорошо... Но что мы о них знаем? Их действия во многом алогичны. Но самое неприятное - они наглеют с каждым днем. Теперь их можно видеть в любое время суток, когда бы ни взглянул на небо. - Георг высунулся в окно и оглядел небеса, быстро затягивающиеся тучами. Как назло, тарелочки отсутствовали. - Ладно, сегодня они разбежались. Впрочем, к вечеру опять появятся. Спрашивается, что они высматривают? Патрулируют? Готовятся к массированному удару?

- Ой, не дай Бог!.. - тяжко вздохнул Анатолий.

Едва они отъехали с полквартала, влил дождь, словно открылись шлюзы небесные. Вмиг все исчезло: дома и улица - растворилось в мутной мгле. Казалось, этот дождь, похожий на библейский потоп, пытался смыть с лица земли несчастный город.

- Во дает, во дает! - воскликнул Анатолий, приспуская окно и высовывая нос наружу, сейчас же его лицо покрылось мелкими каплями. - Вот льет, так льет! Откуда только что и взялось? Где ж ты был, зараза, все лето. У меня в огороде вся картошка сгорела. Ведь такая сушь была, такая сушь... - он вернул на место стекло и вытер рукавом лицо.

- Боюсь я за дочку. - Анатолий сунул в рот папиросу и, держа одной рукой баранку, другой пытался зажечь спичку. Видя его безуспешные попытки, Георг достал зажигалку и поднес огонек другу.

- Угу, - кивнул тот в знак благодарности, сладко затянулся и выпустил дым через широкие волосатые ноздри. - У нее ведь сейчас как раз тот возраст, когда им кажется, что все самое интересное происходит на улице и именно в сумерках... А у "черных родственников", говорят, в сумерки самая работа начинается...

Он включил сигнал поворота и вырулил на соседнюю улицу. Машина затряслась, задребезжала стеклами, переезжая трамвайные рельсы. Когда тряска кончилась и шум установился на привычном уровне, он продолжил:

- Про "черных родственников" слыхал?

- По-моему, очередная брехня. Все это делается с единственной целью поднять тираж желтой прессы. Обыватель обожает пощекотать себя ужасом.

Дождь кончился так же внезапно, как и начался. Ангел, ответственный за полив, решительно закрутил кран небесного душа.

У перекрестка они затормозили, пропуская колонну военных грузовиков, кузова которых были покрыты брезентом и наглухо зашнурованы. В авангарде шла, мягко покачиваясь на хороших амортизаторах, милицейская "TOYOTA", голубая мигалка нервно проблескивала на мокрой крыше. Видя, что колонне нет конца, Анатолий дернул на себя "ручник" и отпустил педаль тормоза. Потом боком откинулся на спинку сидения, чтобы быть лицом к собеседнику, и сказал:

- Так вот, вчера пришла ко мне Руфа - я был в гараже, возился с карбюратором, и было уже часов 11 вечера - заходит, значит, она и говорит: "Мне нужна моя дочь". Тон у нее был приказным. После смерти она стала еще круче характером. Я отвечаю ей: "Зачем тебе МОЯ дочь, ты же умерла..." Тогда она поняла, что вроде как не права и стала жаловаться на тоску и скуку, мол, соскучилась по дочке. Тебе, говорит, я уже не нужна, а с дочкой хочу поговорить. И фонариком мне в лицо светит. А холодом от нее несет, жуть! У меня аж сердце зашлось. Зуб на зуб не попадает.

- Вот интересно, почему она к тебе пришла, а не сразу к дочери?

- Да черт его знает... Может, тут связь есть какая-то с машиной. Она погибла в машине. А машина-то - в гараже. Вот она и пришла в гараж...

- Вообще-то ты верно подметил, - похвалил друга Георг, - возможно, так и есть. Конечно, я в этом ничего не разбираюсь... - а кто разбирается?! - но кое-что читал... Призраки, назовем их так по старой доброй традиции, и вправду тяготеют к месту своей гибели. К людям и объектам, связанным с обстоятельствами их смерти.

- Хотел бы я знать: откуда у призрака фонарик? Это же полнейший бред!

Анатолий сбросил ручной тормоз и резко врубил скорость, когда замызганная колонна наконец пронеслась мимо, оставив после себя в воздухе стойкий черно-синий смог и завесу грязной водяной пыли.

- Ну и чем дело кончилось? - поинтересовался Георг.

- А ничем, - ответил Анатолий, приспустил стекло и с отвращением выбросил наружу окурок. - Она исчезла. Выключила фонарик - и пропала, как во сне, когда неожиданно меняется действие... Я сломя голову бросился домой, даже гараж не закрыл. Пока ехал в трамвае, думал - все пропало, заберет дочку... Захожу в квартиру - она сидит, телевизор смотрит.

- Кто?

- Да дочь же... Теперь ей наказал строго-настрого: кто бы под каким видом ни пришел - дверь не открывать! Случай чего, зови, говорю, соседей. А она же меня еще и высмеяла.

- Да, с детьми - большие хлопоты, - сказал Георг, зевая. - Но бездетному жить - еще хуже. К сожалению, начинаешь понимать это слишком поздно. Сначала дети тебе мешают гулять - шляться по бабам. Потом они мешают твоему творческому процессу. Картины - вот мои дети, говорил я себе. Но картины уходят от тебя или остаются висеть на стенах, но ты все так же одинок. И с каждым годом одиночество делается все невыносимее...

- Жениться тебя надо, вот что.

- На ком жениться-то? Я ж нигде не бываю. А кадрить на улице или в транспорте - вроде бы, не те года... Сейчас я постигаю искусство быть дедушкой. Мать письмо прислала, пишет: мой племянник родил сына. Но странное дело, не чувствую я себя дедушкой, и все тут! Я молод - душой и телом! Я все еще в поиске. Наверное, у меня жизненный резерв очень большой... тьфу-тьфу-тьфу... не сглазить бы...

- Вот и прекрасно, ищи, кто ищет...

- Ты как мой Учитель из художественной студии. "Ищите, ищите...", говаривал он, приобняв молоденькую студийку за плечико.

Георг помолчал, потом добавил почти против воли, так как не хотел трепаться:

- Впрочем, завел я на днях одну интрижку, не знаю, как далеко она зайдет... Но дама мне понравилась... только уж больно много препятствий вижу я в этой связи... мне вообще не везет с подругами жизни: все от меня сбегают. Я как синяя борода, только наоборот. Тот убивал своих жен, а я их отпугиваю. Одна сбежала от меня сначала в Крым, потом уехала на БАМ, там и осталась, работать художником в автоколонне. Медноволосая Надежда. Много позже писала: имею, говорит, два мотоцикла, заботливого мужа... Другая, с дочкой, укатила аж в на край света, в Комсомольск-на-Амуре. От этой вообще ни слуху ни духу. Как-то они сейчас живут? БАМ умер - вот тебе и два мотоцикла, поди, голодают? Дальний Восток тоже из катаклизмов не вылезает природных, энергетических, политических... И вообще, они, может, уже русский-то язык забыли, японский разучивают. Теперь мы все проживаем в разных государствах! Вот жизнь пошла... Хотя, сказать честно, никого мне из них не жалко, кроме Ольги. Может, я эгоист?

- С творческими людьми очень трудно жить, они все злостные эгоисты, философски заметил Анатолий.

- А ты творческий человек? - с дружеской подначкой спросил Георг.

- Я не эгоист, - честно признался товарищ.

Через полчаса два товарища-художника расстались. Думали, что на время, оказалось - навсегда. Впрочем... жизнь - штука многовариантная. Авось, они еще и встретятся. Если не на этом свете, так на том.

ГОРОД-МИРАЖ

"Наши истерические больные страдают

воспоминаниями".

З. Фрейд.

1

Георг проспал как под наркозом до трех часов дня. Когда очнулся, голова была ясной, тело легким, и только в икроножных мышцах чувствовалась еще застойная тяжесть, но и та вскоре рассосалась, едва он несколько раз прошелся по комнате, одеваясь и приводя себя в порядок. Тети Эммы дома не было. Куда это она усвистала? Может, на свидание к бывшему военному хирургу? Ну да ладно.

Первым делом он позвонил в арт-салон магазина "у Нюры", где выставил недавно для продажи сентиментальный морской пейзажик, верняковый в смысле продажи, тем более что цену запросил небольшую.

- Здравствуйте, - сказал он в трубку кухонного телефона, когда ему ответил женский голос. - Это вам звонит Георгий Колосов. Ну, как там мой "парусник"? Все плывет еще... или уже уплыл? Что за "парусник"? Ну, помните, я картину сдавал... она еще вам очень понравилась... Название?.. "Лунная ночь в океане". Там, знаете, парусник... Хорошо, я подожду.

Георг положил на холодильник трубку, налил себе чая и стал делать бутерброд с сыром, чутко прислушиваясь к телефону, и когда в трубке послышались квакающие звуки, снова подхватил ее и прижал к уху.

- Вы меня слышите? Алло! Алло! - голос женщины был механическим, без человеческого интонирования.

- Да-да! - поспешно ответил он.

- Могу вас обрадовать, - сказал голос, оживая и как бы набирая обороты, - ваша картина продалась. Бухгалтер у нас пробудет до четырех часов, потом уедет в банк. Если поспешите, может быть, еще сегодня сможете получить деньги.

- Большое Вам Спасибо! - с чувством сказал Георг, ловя себя на том, что пытается галантно поклониться телефону. - Я постараюсь успеть... До свидания!

Он положил трубку и перекусил со скоростью голодной утки. Потом почистил зубы и критически оглядел себя в зеркале, висевшем над раковиной. Высокий лоб, глубоко запавшие от недосыпания последних дней глаза зеленоватые, словно бы выцветшие, нос, казалось, стал еще больше; на впалых щеках, пролегли складки заядлого курильщика (хотя теперь его таковым не назовешь: он довольно-таки существенно сократил количество выкуриваемых сигарет), только четко очерченный рот и волевой подбородок не огорчили его. В общем, старость еще не сильно обезобразила его лицо, бывшее некогда очень даже привлекательным и мужественным. Привлекательности с тех славных пор стало меньше, а мужественности в облике, пожалуй, прибавилось. Удивительно, волосы хоть и поредели, но были почти без седины. Вот что значит порода, переданная предками-долгожителями. Еще можно погусарить... лет этак с десяток. А там видно будет...

- Значит, "продалась", - вслух подумал Георг. - Это у них такой профессиональный термин... Ну, ладно.

Он взял расческу и старательно причесал остатки былой роскоши на голове. После чего вышел в прихожую и вновь взялся за телефон, моля Бога, чтобы Инга оказалась дома, одна, без мужа. У Всевышнего сегодня, очевидно, было хорошее настроение, потому что молитва смертного была принята к немедленному исполнению. Как только кончились напевы электронного набора и их линии соединились, Инга моментально откликнулась. Голос ее был бесконечно печальным. У Георга сразу перехватило горло, а на глазах навернулись слезы.

- Здравствуй, пичуга! Это я... - он проглотил острый комок. - Хочу сказать тебе, что был не прав. Прости меня, если сможешь... Мне, честное слово, очень стыдно...

- Не оправдывайся, не надо, я сама виновата.

- Что Ланард говорит?.. Ну, в смысле, не обижает?...

- Да нет, ведет себя вполне цивилизовано, по его любимому выражению.

- Ну, а как там твой дом, не рухнул?

- И с домом все в порядке. Трещины замажем и опять будем жить.

Она рассмеялась, и Георг поспешил воспользоваться ее настроением.

- Знаешь, Инга, мы должны встретиться. Чем скорее, тем лучше.

- Я тоже так думаю, ответила она после выматывающей нервы паузы.

Ее голос явно повеселел, и у Георга стало спокойно на душе, словно у космонавта в ракете, вышедшей на орбиту: кончились перегрузки и началась невесомость. Он сказал с энтузиазмом:

- Давай встретимся у кафе "Ройал", бывшее кафе "Дружба", скажем, часика в четыре... Идет?

- Это где?

- В центре... У НАС в центре. Там еще рядом недостроенный кинотеатр и гостиница "Неран", такой стеклянный небоскреб...

- А, знаю, знаю!.. Хорошо, я буду там, но, возможно, опоздаю минут на двадцать, сам понимаешь, мне ведь надо через мост переехать, а там всякое может быть... Подождешь?

- Двадцать минут - не двадцать лет. Я тебя ждал всю жизнь... Значит, в 4-20 у кафе? До встречи! - Георг бросил трубку на рычаг и помчался переодеваться.

Джинсы - долой! Только классический костюм. И никаких кроссовок. К классическому костюму необходимы классические туфли. Из старых запасов. Вполне умеренные каблуки. Вот черт, давненько он их не надевал, точно колодки, совсем отвык. Ну ладно, расходятся. Он повертел классический галстук так и эдак, но не смог уговорить себя надеть его. С ним он будет чувствовать себя неуютно. Примерно, как Штирлиц в эсэсовском мундире в начале своей незримой битвы с третьим рейхом. (Хотя, надо признать, что мундир СС на нем смотрелся великолепно.)

Георг еще успел побриться наскороту. Через 15 минут после звонка Инге, он уже мчался галопом по лестнице.

2

Уютный подвальчик магазина "У Нюры" встретил его уже привычным сложным запахом дорогих одеколонов и пестротой заморских шмоток, в основном из Финляндии, переправленных транзитом через правый берег. Но были вещи и из России, произведенные в Турции. О Аллах! Турция стала законодателем моды в России.

Среди картин, выставленных на продажу, как и следовало ожидать, "Парусника" не было. Георг прошел к столу приема, за которым сидел молодой человек и читал книгу. Выслушав посетителя, молодой человек широким жестом направил клиента к продавщице и вновь уткнулся в книгу.

Георг выложил на прилавок паспорт и сообщил молоденькой девушке-продавщице цель своего визита.

- Поговорите с ним, - она указала наманикюренным перстом на полного, относительно молодого мужчину сангвинической наружности, с остатками рыжих кудрей вокруг лысины. Красная его физиономия была потной. Он стоял посреди торгового зала и довольно экспансивно что-то втолковывал некоему коротышке, обремененному огромным портфелем, который доставал нижней своей частью чуть ли не до земли.

Третья попытка художника привлечь к себе внимание оказалась успешной. Сангвиник без сожалений бросил своего собеседника, сказал Георгу: "Сейчас поглядим" и, с проворностью ищейки, устремился вдоль периметра стен, а также стал обегать колонны, на которых тоже были развешаны произведения местных живописцев. Безуспешно тычась во все углы близорукими глазами, заведующий все больше краснел и потел, наконец, нашел то, что искал: вбитый в стену пустой гвоздь, на котором ничего не висело. Заведующий секунду другую тупо созерцал злополучное место, потом сказал: "А тут почему пусто? Ну, все ясно...".

Георг, которому надоело хвостиком бегать за сангвиником по залу, осмелился открыть рот:

- Мне сообщили, что ее продали.

- Не продали мы ее, - ответил заведующий, утирая лицо платком. - Вы сколько за нее хотели, три?

Георга разбирал смех, но, понимая, что обстоятельства требуют от него проявления совсем противоположных чувств, он придал своему лицу скорбно-сочувствующее выражение и кивнул головой: "три".

- Выдай ему три "орла", - сказал заведующий продавщице и, не попрощавшись, удалился через подсобное помещение к себе в офис.

Девушка открыла кассу, отсчитала из общей выручки три большие хрустящие банкноты - литавские кроны - и отдала их Георгу.

- Не повезло вам, - тихо произнес он почти виноватым голосом, свернул вражескую валюту и сунул ее в верхний карман пиджака.

Девушка вымученно улыбнулась улыбкой Джоконды. Хороший был магазинчик, подумал он, без оглядки направляясь к выходу. Жаль, что теперь путь сюда ему заказан. Людей, приносящих несчастья, не любят. Ну и черт с ними, в городе полно арт-салонов. А навязываться кому-то всегда было противно его натуре.

Поднимаясь по лестнице из подвальчика, Георг тормознул, заметив, как открылась дверь подсобного помещения и высунулась распаренная физиономия заведующего. Теперь он был в очках с толстыми стеклами, отчего глазки его стали маленькими-маленькими и злыми-презлыми. "Володенька, - сказал заведующий молодому человеку, читавшему книгу, - зайди, родной, сюда..." Володенька закрыл книгу, сунув туда палец, нехотя вылез из-за стола и, почтительно сутулясь, пошел "на ковер".

"Сейчас он тебе даст вздрючки, - с веселым злорадством подумал Георг, затворяя за собой тяжелую дверь магазина. - И правильно сделает. Это тебе не старый режим. У нас хоть и уродливый, но все-таки тоже капитализм. Тебя поставили бдить, так бди".

Преодолев еще один марш закрученной лестницы, он вышел на улицу и не спеша зашагал по центру города, пребывая в очень хорошем настроении.

В средоточии делового квартала, на углу улиц революционеров Леппе и Ленина, он остановился, чтобы переждать поток транспорта. Здесь было многомашинно и многолюдно. Над зданием администрации республики, охраняемого бронетехникой и зенитными комплексами, гордо реял флаг республики Леберли красное полотнище с черными гиперборейскими грифонами, поддерживающими с двух сторон белую книгу, с малопонятным символом на обложке. Вероятно, имелась в виду программная книга генерал-президента Голощекова "Окончательное освобождение".

Здания центра сохранились в точности такими, какими они были построены в ХIХ веке, когда город Каузинас шагнул на левый берег, разве что некоторые богатые фирмы и приватизированные магазины перекрасили фасады, обновили двери и вставили зеркальные витрины. Впрочем, зеркальные витрины и тогда уже не были в диковинку. И уж точно дома красили не по-теперешнему - фасад намалярят, а боковины грязные. Нет, уж если вы взялись за дело, так извольте, судари вы мои, обновить здание со всех сторон. Но где им это понять. Культура низов. Георг помнил, как в детстве, в бараке у них жила девица Татьяна. На свидания бегала в босоножках, ноги голые, губы накрасит, а пятки грязные.

Впрочем, Бог с ними, с задниками. При большевиках и этого не было.

В одном из старинных подновленных домов, на первом этаже и располагалось кафе "Ройал", или просто "Рояль", как стал называть его простой люд. В больших, доходящих почти до земли, окнах с зеркальными стеклами были вставлены цветные витражи, непременным элементом которых была замысловатая корона, то ли Российской империи, то ли какой-то Утопической. Массивная, черного цвета входная дверь из натурального дерева имела весьма солидный вид. Над входом повесили огромный фонарь, очевидно, для пущего антуража. Только вот стекла фонаря были почему-то красного цвета. Наверное, хотели, чтобы покрасивее было, напрочь забыв при этом, какие заведения оснащались этаким атрибутом - красным фонарем.

С этим кафе у Георга связан целый пласт воспоминаний, бережно хранимый, как альбом со старыми фотографиями. Он давно сюда не заглядывал и даже сейчас не решался войти, словно боясь застать врасплох свое прошлое.

Боже! как здесь раньше хорошо было: шумно, весело, дымно. Молодежное кафе. Модное место. Собирались студенты, местная интеллигенция, ну и рабочие парни заходили. Тогда еще не было такого бесстыдного деления по национальному признаку. Еще жили идеи интернационализма, особенно здесь, на левом берегу. Литавцы и русские вперемежку сидели за столиками и не всегда поймешь, "кто есть ху", как говаривал Горби. Пили кофе кофейниками и жутко дымили сигаретами. Прожорливый автомат глотал пятаки и выдавал мелодию за мелодией. Вначале это была хилая советская эстрада, позже разрешили польскую. И это уже был предел дозволенного. Но они были счастливы, несмотря ни на какие ограничения.

Автомат съедал очередной пятак и вновь с хрипом, с натугой играл и пел: "...О мами! О мами-мами блю, о мами блю...". И еще: "Ты и я, и ночь. Я и ты, и наша ночь! Ты и я, я и ты, и наша ночь!.." Песня глупая, но за душу хватала сильно...

Георг повернулся в сторону близкого перекрестка, посмотрел на часы, висящие на столбе. Времени до прихода Инги оставалось предостаточно, чтобы не торчать здесь истуканом, а с чувством и остановками прогуляться по исторической части города.

Идя по панели тротуара, выложенного вручную, разглядывая дугообразные узоры из камня, он вспоминал, как вживался в эту страну, как врастал корнями в ее негостеприимную почву. И как постепенно она приняла его, обволокла, точно сосновая смола обволакивает муравья, затвердела, и он оказался уже внутри этой стеклянной массы, стал частью ее вместе с сосновыми иголками, камушками, вместе со всем мусором жизни. И вот теперь, чтобы выбраться из этого кусочка янтаря, по большей части теплого и уютного, и начать новую жизнь, новую жизнь в России, нужно было разбить его. Согласитесь, дело это вовсе не легкое.

Думать о будущем было страшно, и он привычно скользнул в прошлое.

3

Когда он вспоминал идиллическую, братскую атмосферу кафе "Дружба", он невольно приукрашивал действительное положение дел. И тогда с национальным вопросом не все было гладко. В особенности это касалось правобережья, где русских проживало мало. Просто Георг в силу эгоизма жителя метрополии не придавал этому должного значения, он понятия не имел, о чем думает местный житель. А они, оказывается, думали об этом все время. Они только и ждали случая "освободиться от оккупации". А он, молодой, прекраснодушный "оккупант", только что приехавший в Прибалтику, наоборот, был пленен скромной красотой этого края Империи. С раннего утра он отправлялся в самой центр Старого города, в средневековые его кварталы, ходил по узким мощеным улочкам, впитывал как губка красоту, оригинальную архитектуру зданий, дышал каменной древностью. И не переставал удивляться, обилию в этой, в общем-то северной стране, цветочных магазинов.

Он совершал длительные рейды по барам, кафе и ресторанам, спускался в уютные подвальчики, с кирпичными сводами, прокопченными балками, с цветными витражами узких окон, чьи подоконники облиты были застывшими слезами, пролитыми многими поколениями свечей. Как необычны, причудливо-красивы были эти разноцветные стеариновые водопады, незаметно глазу стекавшие по стене до самого пола.

Сидя за стойкой с каким-нибудь коктейлем, он наблюдал происходящее вокруг себя. Его завораживали малопонятная атмосфера почти западного общества, журчание нерусской, чужой речи. Чужой, но не чуждой. Более того, чувствуя себя одиноко (он тогда еще никого здесь не знал), молодой русский провинциал жаждал стать одним из них. Таким же литавцем, как вот эти симпатичные люди. Хотелось говорить на их языке, думать, как они. Он даже как бы тяготился своей русскостью. Но в этом не было ничего предательского, нехорошего.

Немного разбираясь в психологии, он понимал, что в нем заработала защитная программа, заложенная природой. Кто слишком выделяется на общем фоне, тот рискует погибнуть. Вот программа и нашептывала ему: стань таким, как все, слейся с фоном. Прав был проницательный Ланард, когда говорил о социальной мимикрии.

Конечно, внешне он мог слиться с фоном, и временно стать одним из. Но первое, произнесенное им слово на русском языке, выдавало его с головой. Так и случалось каждый раз, хотя с официантами он общался чуть ли не жестами, лишь бы не выказывать своей национальной принадлежности. Один раз ему даже удалось выдержать роль аборигена почти до конца. Он уже выходил, но завернул в туалет. Стены были облицованы траурным кафелем. Георг уже успел заметить пристрастие прибалтов к черному цвету.

Следом вошел светловолосый парень и, взглянув на Георга, что-то веселое сказал по-литавски. Вот тут ему пришлось открывать рот и каркать на родном языке: "Простите, я не понимаю..." Лицо парня потеряло приветливость и приобрело натянутое выражение вежливости. Он перешел на русский и спросил: "Вот, как ви считайте... как ви относитэсь... ну вот... литавцы и русские?.."

Парень только наметил направление возможной дискуссии. Георг ответил равнодушным голосом: "Мня это как-то совершенно не волнует". Выйдя из туалета, он чувствовал себя неловко, словно плюнул парню в лицо. Было это в глубоко имперское время. Но он все-таки сумел понять: ИХ ЭТО ВОЛНУЕТ ВСЕГДА!

Но именно с момента прозрения вместо сочувствия в душе Георга нарастало раздражение. Так вот, значит, вы какие, думал он. Мы к вам со всей душой, а вы к нам со всей жопой, только и мечтаете о своей маленькой отчизне, вам и дела нет до всей огромной страны, вы так, да? эгоисты проклятые... Может, кому-то покажутся наивными его гневные филиппики, но душевные переживание человека не могут быть наивными.

Он изменил тактику поведения. Теперь он демонстративно говорил по-русски - в магазине, в кафе, в транспорте. Ему вежливо отвечали. Никто не хамил, не отворачивался с презрением. И это при том, что многие русские женщины, побывавшие в Прибалтике, часто жаловались: дескать, местные продавцы на их вопросы не отвечают, не понимая, что во многом виноваты сами. Георг тоже не ответил бы этим растрепанным бабам с сумками, ошалело бегавшим по магазинам. Георг подавал себя таким, каков он есть. Он - русский, и точка. Не нравится? перетерпете. Но имя свое он все-таки урезал. Его раздражало, когда уже появившиеся друзья начинали произносить его имя, беря разгон от ратуши, для мягкости заворачивая языком согласные, да так и не доезжали до конца.

Он исколесил всю Прибалтику по их прекрасным дорогам, похожим на немецкие автобаны. Был, и не раз, в Риге, Таллинне и других крупных городах. Побывал и в маленьких, игрушечных городках, часто очень отдаленных, таких как Вентспилс, дальше которого было только море.

Лежа в постели, в каком-нибудь крохотном отеле, приятно ощущая, как усталость обратно вытекает через ноги, вслушиваясь сквозь открытое окно в чужую ночь, в отзывчивую каменную тишину, откуда доносились то эхо одиноких шагов, то вдруг пьяный вопль: "Йога-а-ан!.." - и рассыпалась дробь непонятного говора, думал про себя: "Заразы, говорят как фашисты".

Но за некоторые качества национального характера он испытывал уважение к прибалтам. За их спокойную рассудительность, за истинно нордическую сдержанность. Например, стоя в автобусе, удивлялся непривычной тишине, царившей в салоне, словно пассажиры сговорились играть в молчанку. Невольно сравнивал он эту культурную тишину с громогласной вакханалией краснодарских автобусов, когда грудастые и толстозадые бабищи с узлами, корзинами, сумками, с пьяными мужьями, с визжащими детьми и молодыми поросятами штурмовали салон на остановках.

Постепенно он познавал искусство жить в чужой стране.

Были и учителя. В Таллинне, его мимолетный сосед по отелю, рассказывал: "Эстонки, чтоб ты знал, очень алчные. Если ты в первый день знакомства потратил на нее в ресторане меньше пятидесяти рублей, она тебе ни за что не даст..."

(Тогда пятьдесят рублей - это были большие деньги. За пятерку можно было козырем посидеть в кафе, за десятку - в ресторане. А за двадцатку тебя на руках вынесет метрдотель и посадит в такси...)

Потом у него были разной протяженности любовные романы и с эстонкой, и с латышкой... И здесь, в Литавии, а затем и в Леберли, тоже были женщины. Нет, это не стоит воспринимать как нечто грязное, недостойное упоминания в приличном обществе. Это были приличные, европейские отношения, иногда довольно красивые.

Но правда и то, что он меньше всего думал о женитьбе, заводя знакомства.

Итак, он жил. Порой, выйдя из столовой, где обычно обедал и где ему особенно нравились взбитые сливки с шоколадной крошкой и то, что кисель подавали в тарелках, как и положено, и надо было его хлебать ложкой, - он застывал на маленькой площади, куда выходили несколько улиц треугольными клиньями, говорил себе: "Вот уже год я живу здесь. Чудно!"

Вскоре он освоил литавский язык, с его мягкостью, а то неожиданной жесткостью, придыханием и растяжкой, и перестал совершенно испытывать комплекс неполноценности, как, впрочем, и чувство имперского превосходства. И наконец-то сам стал немного проникаться их любовью к уютной, маленькой родине и, собираясь в отпуск, домой, он уже загодя испытывал боязнь к дурной бесконечности огромного пространства России.

Приезжая домой, он говорил по-русски с акцентом, которого не замечал, и удивлялся, когда мама, смеясь, делала ему замечание: "Ты стал говорить, как немец". (Немцев она не любила еще со времен оккупации. Девочкой она жила в Крыму. Потом товарищ Сталин всех болгар, греков, армян и представителей других "народов-предателей" выслал на Урал.)

Георг так привык к укладу жизни в Прибалтике, что перестал замечать ее особенности по сравнению с жизнью в России. И был однажды неприятно удивлен, когда по переезде границы (тогда условной), в Ленинграде, зайдя в гостиницу "Московская", был встречен дикими возгласами: "Куда?! Это что такое?!" Георг застыл посреди вестибюля, не понимая, что от него хотят. "Сигарета! Немедленно уберите сигарету!" - указали ему. Он все понял, произнес: "О! Узнаю Россию..." - "Что значит "узнаю Россию?" - гневно вопрошала администраторша. - У нас не курят в помещении".

Заядлые курильщики и кофеманы, прибалты пьют кофе и курят везде, за исключением общественного городского транспорта.

Из гостиницы он ушел ни с чем, чего в Прибалтике не случалось с ним никогда...

Георг свернул на тихую улочку, которую в этом городе любил больше всего. Наверное, потому что она чем-то напоминала ему улицу родного города, улицу его отрочества. Где он, розовощекий эфеб - юноша вступающий в пору зрелости, в том числе и половой, - прожил очень важный, наиболее интенсивный в творческом отношении отрезок жизни.

Там и сям, в соседних кварталах выделялись, подпирая небо, новые высотки, выстроенные в стиле "техно", похожие на стартовые комплексы "Шатлл", - а здесь все осталось по-старому.

По правой руке потянулся длиннющий старинный (набоковский) забор с пятнами граффитти. Цоемания докатилась и сюда. На заборе белой краской было написано: "Улица Виктора Цоя", ну и прочие изречения из цитатника фанатов группы "Кино", как то: "Он любил ночь", "Смерть стоит того, чтобы жить", и прочая. Кто-то из старичков-злопыхателей не удержался и красным мелом дописал свое: "Он любит день", и подпись - "Иосиф Кобзон".

Впрочем, видно было, что культ Цоя давно пошел на убыль. Надписи потускнели и больше не обновлялись повзрослевшими фанатами. И уже представители новой генерации рок-движения заявляют о себе во весь голос. Правда, декларации их по большей части состоят из коротких трехбуквенных слов: "ЛОХ", "РОК", "КАЛ", "RAP". Причем, если в детстве Георга это было одно единственное словечко (на "х"), то словарный запас нынешней молоди значительно расширился, в том числе и за счет слов англоязычных. Такое смешение языков говорило о том, что городская цивилизация космополитизируется, а, значит, неизбежно катится к закату. И все-таки в этой краткости просматривается некая концептуальность. Мы бы в детстве написали просто: "говно", а они пишут "кал". Согласитесь, есть тут какая-то своя эстетика.

Некончающийся забор все-таки закончился, и тут Георгу вдруг привиделся его старый двухэтажный дом. Это походило на сон, на морок, на загробную грезу. Удивленный, он даже пересек пустынную улицу и вошел во двор.

Задрав голову, взглянул на окна бывшей своей квартиры, располагавшейся на верхнем этаже, пытаясь там разглядеть светлое прошлое. Большое трехстворчатое окно их с сестрой комнаты теперь было забрано решеткой (словно мечту посадили в тюрьму). Потом шли два простых окна комнаты родителей и младшего брата, замыкали анфиладу комнат окна кухни, очень большой по нынешним меркам.