В своей комнате Георгий был хозяином, а сестра квартирантом. Она больше обитала в комнате родителей или на кухне, или на улице. Сюда заходила лишь ночевать. А Георгий часами высиживал в кресле, дедовской работы, за столом, который сделал отец, и рисовал: карандашами, акварелью, иногда тушью...
Георгий погладил теплый ствол клена. Помнится, это был хилый прутик, росший возле дома. А теперь он вымахал выше крыши.
В глубине двора стоял знакомый деревянный флигель, на деревянное крыльцо которого часто выходил встречать зарю старый чекист на пенсии. На крыльце имелась узкая лавочка, но чекист не любил на ней сидеть, потому что тогда приходилось бы смотреть, да еще с близкого расстояния, на глухую кирпичную стену, разделявшую соседствующие дворы. А старый чекист не любил созерцать стенку, это право он предоставлял своим подопечным. Вот почему он выносил из своей трехкомнатной квартиры стул, садился лицом к востоку и, глядя поверх покосившихся сараев, принадлежащих местным пролетариям, встречал алую зарю наступающего утра
На вопрос Георгия, почему он, старый чекист, в такую рань выполз на крыльцо, старый чекист ответил: "Это для тебя, сони, 10 часов утра - рано, а я встаю в 6 часов, а то и в пять, чтобы встретить солнышко". - "А зачем его встречать, дедушка?- спрашивал наивный Георгий. - Оно и так само встанет". "Когда доживешь до моих лет, тогда поймешь..." - отвечал седовласый чекист, тяжело опираясь трясущимися худыми руками на загнутую крюком ручку своей трости.
Георгию эта ручка почему-то напоминала склоненную голову человека, которому так отполировали затылок, что он уже давно ни на кого и ни на что не ропщет и которому позволено только одно - быть стойкой опорой для рук чекиста.
В правой части двора находился все тот же маленький палисадник. Только теперь вместо деревянного столика были клумбы с жирной землей, на которой густо росли багряные георгины. Это очень кстати, подумал влюбленный художник. Он придерживался того мнения, что дарить купленные цветы женщине вовсе не романтично, банально, пошло. Настоящий мужчина их добывает с риском для жизни, как древний охотник. Таковы древние правила ухаживания.
Понимая, что совершает преступление, он не удержался и сорвал одним махом сразу пять стеблей, усыпанных яркими цветами.
Сейчас же с натужным рыданием открылась дверь во флигеле и наружу высунулась легендарная трость, а потом и голова старика. Зеленоватая плесень покрывала его впалые щеки, а лысину - белые пятна лишаев. Георга аж мороз продрал по коже от страха. Пока старик стряхивал паутину со своей личины, набирал воздуха в дырявые легкие и вспоминал бранные слова, чтобы дать отпор непрошеному гостю, Георг проворно ретировался на улицу.
Он хотел вернуться к кафе тем же маршрутом, но оказалось, что туда путь отрезан. На парадное крыльцо соседнего дома, возле которого дремали припаркованные машины, вышел мужчина с брюшком, и стал играть цепочкой с ключами. Мужчина очень подозрительно уставился на Георга.
"Ухожу-ухожу, - пробормотал приблудный художник и, не теряя достоинства, медленно двинулся вниз по направлению к местному "Бродвею". Напоследок он оглянулся. Крыша его старого дома, теперь покрытая новенькой нержавейкой, ослепительно ярко блестела на солнце. И Георг с удивлением понял, что это вовсе не его дом, как он мог так плениться хитрой подменой. И старик совсем другой. Тот чекист вовремя умер в шикарном госпитале обкома КПСС для ветеранов партии. А юный мечтатель давно превратился в старого брюзгу, заплутавшего в чужих кварталах, в поисках утраченного времени.
Чтобы замкнуть кольцо путешествия, ему теперь надо было идти кружным путем. О, этот кружной путь!
Георг взглянул на часы. "Е-мое! Уже - 4-30!"
Он бросился бежать. Он опаздывал.
3
Запыхавшись, Георг подбежал ко входу в кафе. И все же он опоздал. Инга стояла у дверей, одиноко оглядываясь по сторонам, и уже, кажется, собиралась уходить.
- Опаздываете, маэстро! - сказала она нарочито строгим голосом, но не доиграла роли до конца, улыбка тронула ее перламутровые губы, когда увидела она цветы. - Привет!.. Это мне?
- Здравствуй, дорогая! - ответил Георг, тяжело дыша и вручая букет своей возлюбленной.
- Ой-ей-ей, какая прелесть! - Она погрузила лицо в цветы, словно припала к роднику. - Спасибо.
- Прошу великодушно простить меня. Случайно перепутал остановки, сошел на станции "Детство", а враги отрезали дорогу. Пришлось бежать в обход.
- Загадками изъясняешься? - сказала Инга, склонив голову к плечу. Что-то случилось?
- Можешь меня поздравить. Сегодня украли мою картину из салона мадам Нюры.
- Да ты что! О Боже! Как же это... а деньги?
- Что деньги - тлен. Впрочем, с деньгами все в порядке. - Георг похлопал ладонью по карману. - Главное, что украли мою картину... Словно работу какого-нибудь Ван Гога или другой знаменитости. Надеюсь, что она попала в руки настоящего любителя искусства.
- Ты так радуешься, просто странно...
- По-моему, лучшего признания таланта художника быть не может. Кое-кто, узнай он об этом происшествии со мной, лопнул бы от зависти. Ведь многие их картины даром никому не нужны!
- Хвастаешься? - глаза Инги искрились.
- Ну, разве что чуть-чуть, - засмущался Георг. - Себя не похвалишь сто лет будешь ходить оплеванным.
- Странные вы люди - художники... Ну что, мы так и будем стоять у входа?
- Пардон! - воскликнул художник и с силой хозяина жизни рывком распахнул тяжелую дверь. - Войдем же, любимая, и воздадим должное Бахусу! Отметим сие торжественное событие!.. Боже! я совсем забыл сказать тебе: ты просто потрясающе выглядишь!
- Наконец-то ты заметил мое новое платье...
КАФЕ "НОСТАЛЬГИЯ"
1
Они оказались в маленьком холле, где располагалась раздевалка, закрытая по случаю лета. Вымыли руки, над раковиной, причесались, глядя в настенное зеркало, и прошли в полупустой зал.
Здесь все изменись. Сильно. Что называется, полная перемена декораций. Спартанская простота дизайна конца 60-х и непритязательные интерьеры 70 80-х годов сменились кричащим шиком и излишней роскошью 90-х, обычно свойственной всем эпохам периода упадка. Той роскошью, что подавляет новичков, заставляя их деревянно сидеть на кончике стула, робко поглядывая по сторонам.
Георг, не бывший здесь черт знает с каких времен, инстинктивно направился в сторону всегдашнего своего места. Где-то там, за решетчатым стеллажом, на полках которого громоздились горшки с растениями, у предпоследнего окна, недалеко от музыкального ящика, стоял ЕГО стол. С того места весь зал был как на ладони, а тебя, укрытого стеллажом, видели только избранные. Но здесь все стало по-другому. Все старое, привычное, родное: музыкальный автомат, стеллаж и многое другое выброшено было на свалку истории.
Он усадил подругу и сел сам, спиной к зашторенному окну. Инга положила цветы поперек стола. Тут же возник официант, как чертик из коробочки. Только что его не было, и вот он есть. Стоит, приняв полупочтительную, полупрезрительную позу, нервно теребит блокнотик. Эта двусмысленность в его позе сразу исчезнет и приобретет вполне определенную направленность (по-хамски пренебрежительную или лакейски угодливую, смотря по тому, каким будет заказ клиента).
- Что будем заказывать? - легкий реверанс гибким станом в сторону стола.
- Вот что... - сказал Георг, закрывая глянцевую книжечку меню, потому что все равно ничего не мог прочесть без очков. - Вы, пожалуйста, зачитайте нам списочек, а мы выберем, хорошо?
Официант закатил выпуклые глаза под потолок и стал шпарить скороговоркой, словно читал меню с листа:
- Из первых блюд имеются: стерляжья уха, сборная солянка "Слава КПСС!"... - Георг сделал знак рукой - пропустить. - ...Из горячих блюд имеются: антрекоты - антрекоты надо подождать, - шашлык на ребрышках, телячье контр-филе, ромштекс по-монастырски, ростбиф с кровью и без, свиные отбивные с косточкой, гамбургеры...
- Хам-бур-херов нам не надобно, а возьмем мы, пожалуй... - Георг задумался и вопросительно глянул на Ингу.
Она выбрала телячье филе.
- А мне ростбиф, - заказал Георг, - только, пожалуйста, без крови.
- Слушаюсь, - тоном расторопного адъютанта командующего ответил официант и деловито осведомился у дамы: - Филе с белым перцем или с черным?
- Без разницы, - ответила клиентка.
- Из холодных закусок имеются... - продолжил свою арию официант, имеются: икра черная, икра красная, лососина копченая, язык говяжий, балык, ветчина английская, шампиньоны с крабами, креветки, омары из Сингапура...
- Простите, - поднял палец клиент, - откуда, вы сказали, омары?
- Из Сингапура... а что?
- Ничего-ничего, продолжайте, пожалуйста.
- Из рыбных блюд: осетрина по-купечески, севрюжина с хреном... Все из России, - на всякий случай уточнил официант.
- Немного красной икры, немного копченой лососины, - сказал Георг, Бутылку шампанского, какой-нибудь тоник... Да! и плитку шоколада.
- Шампанское - только французское, другого еще не подвезли - сказал, как отрезал паренек с полотенцем через руку.
- Сойдет.
- Водка, коньяк, виски, ликеры желаете?
- "Старый Каузинас" есть?.. Двести грамм, пожалуйста.
- Фрукты какие прикажите подать? Правда, выбор небольшой: ананасы, бананы, да яблоки. Сами знаете - прежних-то поставщиков разогнали, а новые еще не совсем вошли в курс дела...
- Шампанское с ананасами употребляли только недорезанные большевиками буржуи, - засмеялся Георг, - а мы люди простые, согласны и на яблоки.
Инга молча кивнула головой, а потом попросила официанта как-нибудь пристроить ее цветы.
Официант ответил, что не извольте, мол, беспокоиться, все записал и чинно удалился. Инга придвинулась ближе и сказала, улыбаясь:
- Мы не буржуи, говоришь? А сам французское шампанское заказываешь. Наверняка, у них есть "Советское шампанское" или Крымское, "Князь Голицын".
- Да ладно. Гулять так гулять. У меня сегодня удачный день - деньги за картину получил. Как никак - три "орла" все-таки дали, думаю, хватит. А если нет - брошу живопись к чертовой матери и пойду торговать с лотка. Если какой-то паршивый ужин в кабаке ценится выше искусства!..
- Ничего ты не бросишь, - опять засмеялась Инга, - кто творчеством заболел, тот до конца жизни обречен корпеть над столом, мольбертом, верстаком или над чем вы там корпите.
- Ты права, я обречен.
Георг взял ее руку в свои, погладил по ладони. Он отвлекся на минуту, оглядывая зал, по-прежнему полупустой в этот час. Дневные клиенты, отобедав, разошлись, вечерние завсегдатаи еще не явились и, очевидно, не появятся, в связи с надвигающимся комендантским часом. Если не считать скромного дядечку в очках, по-заячьи уплетавшего зеленые листья салата в своем дальнем уголке, почти у двери, была еще только одна компания. Зато гуляли они во всю ширь, занимая весь огромный центральный стол, предназначавшийся обычно для банкета.
Одного взгляда было достаточно, чтобы определить - перед вами хозяева жизни сей: рэкетиры и проститутки. Плечистые, как на подбор, парни все были одеты в свою любимую униформу - кожанки, пестрые спортивные костюмы, кроссовки гигантских размеров. Несколько раз они снисходительно бросали косые взгляды в сторону Инги. Проститутки, скорее раздетые, чем одетые, естественно, посматривали нагловатыми глазками на Георга.
Вот же времена пошли, с горечью думал он, простому человеку теперь никуда нельзя зайти, посидеть, отдохнуть без того, чтобы не встретить этих... Эту волчью породу. Нет, против женщин он ничего не имел. Каждый зарабатывает на жизнь как может. Женщина продает свое тело за деньги, рискует своим здоровьем, терпит унижения - это, безусловно, плохая и весьма сомнительная в нравственном отношении, но все же работа. Их можно понять, пожалеть и простить, как пожалел Господь блудницу. Но этих волков в кожанках Георг на дух переносить не мог. Они же ничего не могут и не умеют делать, только избивать, грабить, насиловать и убивать. Они, как чума, обрушившая на родные дома. Они хуже чумы. От любой чумы, в конце концов, можно найти лекарство. Какими же химикатами вывести эту чуму? Они ударили по щеке Отечество, и уже многие спешат подставить другую щеку. Сколько же это унижение будет продолжаться?.. Когда же Адам сдержит свои предвыборные обещания - очистить город от этих тварей? Или все не так просто, как думают наивные граждане? Подхватить заразу очень легко, вылечиться трудно.
2
- Эй, ты где? - окликнула его Инга.
- Здесь я, дорогая, здесь, - ответил Георг и постарался придать своему лицу веселое выражение, но, по-видимому, это ему никогда не удавалось в достаточной мере - и раньше, и особенно в последние годы.
- Отчего у тебя такой грустный вид?
Этот вопрос, кажется, написан был у него на лбу. Все женщины, которых он знал близко, задавали его. И он уже автоматически отвечал:
- Не обращай внимания. Таково, очевидно, анатомическое строение моего лица. И тут уж ничего не поделаешь. Знаешь, есть люди, у которых рот до ушей и уголки губ загнуты кверху. Сама природа повелела им быть комиками. А у меня - все наоборот.
- Я поняла тебя. Ты трагик в жизни, но комик в душе.
- А ведь верно. Это ты здорово подметила! Страсть как люблю анекдоты, всякие хохмы и приколы. Вот дежурный анекдот моего отца. Посетитель спрашивает официанта: "Что у вас на десерт?" Официант отвечает: "Ромовая баба". Посетитель тогда говорит: "Мне, пожалуйста, ром отдельно, бабу отдельно".
Появился официант с бутылкой шампанского, профессионально ее открыл с умеренным хлопком, наполнил бокалы, поставил бутылку в центр стола, зажег свечи и удалился. Инга подняла свой бокал и сказала:
- Хочу нарушить традицию и выпить первый тост за тебя, за рыцаря печального образа!
- О, это такая честь. Я не стою того. Из всех его характерных черт, разве что худоба мне соответствует. Безрассудной храбростью не обладаю, увы! Потому что слишком эгоистичен и тщеславен. Это, наверное, мои главные грехи. Очевидно, каждый бы хотел быть праведником, но не каждому это дано.
- Не было бы грешников, не было бы и спасения. Терпеть не могу праведников! - воскликнула Инга, подставляя пустой бокал для новой порции шампанского. - И словечка этого не выношу. Я тебя люблю именно за то, что ты грешен. Я сама грешница, вот и выбираю, что ближе моей душе...
- Ты вправду меня любишь? Мне ведь скоро полтинник отвалится...
- Это ничего, лишь бы что-нибудь другое не отвалилось... Шучу. А вообще-то, я из тех женщин, которым нравятся зрелые мужчины. Такие вот, как ты: мужественного вида, умные... талантливые!
- Слушай, я сейчас провалюсь сквозь землю... - Георг в смущении закрыл лицо бокалом и опрокинул в себя шипяще-ледяной хмельной напиток.
- Не проваливайся, не надо. Не то ты многое потеряешь... Я когда тебя увидела в первый раз, тогда, на выставке, сразу сказала себе: Почему бы этому симпатичному мужчине не стать моим...
- Значит, ты из тех женщин, которые сами выбирают? А мне казалось, что инициатором знакомства был я.
- Господи, выбирают все женщины! Только делают это боле тонко, чем вы. Было бы глупо, пускать такое ответственное дело на самотек, надеясь только на мужчину.
- Мне здорово повезло, что ты выбрала именно меня, ведь там были художники и помоложе. Я благодарен судьбе... и тебе лично. Именно твоя любовь мне нужна сейчас, как никогда. Я тоже тебя люблю. И еще я благодарю тебя за то, что ты поможешь мне вылечиться от одной ужасной болезни...
- От какой еще болезни? - вскинула длинные ресницы Инга.
- От ностальгии... Хотя, если разобраться: моя тоска по родине лишь своеобразная гипертрофия тоски по утраченному детству. Хочется домой, в 1955-й год, к деду на печку... Бывало, заберемся туда с сестрой, там тепло, пахло пылью, нагретыми кирпичами, сушеными травами; сидим и смотрим в окошко, сквозь морозные узоры. За окошком виднелось широкое поле, занесенное снегом, ослепительно белое. И, если это было воскресение, по этому полю, как по скатерти, скользили далекие фигурки лыжников, направлявшиеся к близкому лесу...
Георг словно очнулся.
- Я понимаю, - сказал он смущенно, - это первые признаки наступающей старости. Порой эти приступы бывают сладостны и желанны, но чаще приносят лишь ненужные страдания и запоздалые сожаления.
- Пойми и прими как факт тройственную формулу человеческого бытия: невозвратимость, несбыточность, неизбежность. Прошлое прошло, будущее туманно, если оно вообще наступит. У нас есть только настоящее. Hic et nuns - "здесь и сейчас". И этим будем жить.
- Женщинам легче постигнуть эту мудрость. Потому что женщина живет настоящим, "hic et nuns", как ты говоришь, а мужчина - прошлым... стареющий мужчина.
- Вообще-то, жить прошлым не так плохо, - пожалев художника, пошла на попятную Инга. - Иногда приятные воспоминания, особенно детства, лечат душу лучше всякого бальзама... Хуже всего жить будущим. Все откладывать на потом. Для примера, сравни лозунг еврейства - "все очень хорошо" и лозунг русского - "все будет хорошо". Чувствуешь разницу?
- У тебя ума палата.
- Как-никак я окончила три курса историко-философского факультета в Каузинасском университете.
- А почему бросила?
- Ланард заставил. Говорит: "Слишком для меня умная будешь".
- Крепко же он тебя держал.
Георг замолчал, наблюдая, как его женщина мелкими глотками пьет шампанское из широкого хрустального бокала.
- Почему ты так странно на меня смотришь?
- Это прозвучит банально, - смущенно ответил Георг, - но я все пытаюсь решить одну загадку моей памяти, будто силюсь подковырнуть тяжелый гладкий предмет. Еще немного, и мне откроется... Я абсолютно уверен, что где-то тебя видел раньше. И вроде бы недавно, и одновременно словно бы очень давно. То ли наяву, то ли во сне...
- Вероятно, мы встречались в предыдущей жизни.
- Нет, здесь что-то другое, без тумана метемпсихоза. Впрочем, все это пустяки. Главное, что мы встретились. Для меня, быть может, это последний подарок судьбы. Последний поезд в нормальную жизнь.
Тут явился официант, и стол, как по волшебству, украсился цветами, напитками, закусками и горячими блюдами. Инга и Георг принялись за еду. Но перед этим он тяпнул рюмочку "Старого Каузинаса", шоколадного цвета, разбавив его тоником до приемлемых градусов. Водку Георг не любил ( в отличие от брата) и это был единственный крепкий напиток, ароматный, вкусный, который он полюбил в Прибалтике.
- Ну, как ликерчик, нравится? - спросила Инга, разрезая мясо на тарелке заученными движениями выпускницы института благородных девиц.
- Божественная амброзия, - ответил Георг на выдохе севшим голосом и затолкал в рот половину бутерброда с икрой.
- Может, выпьешь со мной, - сказал он, прожевавшись. - Я закажу еще.
- Нет, спасибо, я крепких напитков не употребляю.
Они молча ели свой ужин, потом Георг обратился к подруге с вопросом:
- Скажи мне, пожалуйста, Инга, что думает современный философ о такой категории, как вера?
- Ты меня спрашиваешь?
- Ну, ты же у нас историк, философ - я университетов не кончал.
- Неверующих людей нет, как сказал один вороватый пастор из известной советской комедии, - ответила Инга, отломив кусочек шоколада и бросая его в бокал с шампанским. Шоколад, несмотря на обилие пузырьков, поддерживавших его, опустился на дно. - Просто одни верят, что пить вредно, а другие верят, что алкоголь благотворно расширяет сосуды.
Они посмеялись. Георг достал сигарету и прикурил от горящей свечи.
- Никогда не прикуривай от свечей, - сделала внушение Инга. - Душа сгорит.
- Уй, какие страсти! - воскликнул он и выпустил дым в потолок.
Понаблюдав, как дым расползается причудливой туманностью, расслаивается тонкими нитями, спросил серьезно:
- Ну, хорошо, а все-таки... веришь ли ты в Судьбу?
Подруга искоса на него взглянула, промокнула губы салфеткой и ответила:
- Редкая женщина не верит в судьбу...
- Редкая птица долетит до середины Нерана, не отравившись ядовитыми выбросами из заводских труб Непобединска, а если и долетит... Все это шуточки, а если серьезно... У меня такое чувство, что встреча с тобой как-то по-особому изменит всю мою жизнь. Очень странное предчувствие, почти мистическое. Никогда у меня такого не было, ни с одной женщиной. Можно сказать, ты для меня - роковая женщина.
Инга протянула гибкую руку с тонкими аристократическими пальцами, с узкими, ярко накрашенными ногтями, открыла сумочку и достала зеленую с золотом пачку сигарет "Данхил". Георг поспешно вынул из кармана зажигалку, и когда губы Инги обняли белый фильтр, преподнес даме огонек.
- Мерси... - кивнула Инга, и заговорила, по-женски часто затягиваясь сигаретой:
- Я понимаю, что ты хочешь услышать от меня... Дай мне подумать. Завтра утром я приму окончательное решение. Согласен?
- Завтра, завтра... - Георг покачал головой. - Сама-то, по какому лозунгу живешь?
- Я же не еврейка, - рассмеялась Инга. - И потом, мое "завтра" бытовое.
- Хорошо, подождем, - вздохнул Георг.
Он бросил в пепельницу сигарету, докуренную до фильтра.
Инга, как бы с трудом что-то отогнав от себя, ослепительно улыбнулась, и тень, легшая было на ее лицо, мгновенно улетучилась:
- Во что я точно верю, так это в хиромантию. Если хочешь, могу прочесть твою индивидуальную судьбу.
- Не знал, что ты умеешь гадать, поостерегся бы с тобой откровенничать...
- Да, меня научила этому моя тетка из Молдавии. Давай руку... любую... Впрочем, для точного прогноза, лучше - обе.
Ваза с цветами мешала, и Георг переставил ее на соседний пустой столик. Инга развернула его ладони, как книгу, и стала читать по ней:
- У-у-у, какая у тебя длинная линия жизни! И кольца на запястье говорят о том же.
- Я буду жить до ста одного года.
- Кто это тебе сказал?
- Я сам так решил. Еще в пятнадцатилетнем возрасте. Между прочим, у меня в роду много долгожителей, а один предок, Макар, прожил аж 124 года! Казак. Из терских казаков. Станичный атаман, в переводе на армейское звание - приравнивается к генералу. Полный георгиевский кавалер. С Шамилем воевал. То есть, против него... в тогдашней Чечне. Как настоящий вояка, невесту себе добыл в бою... Самолично пленил какого-то Мурзу - князя! - и все его семейство. Поселил их в своей станице. Этот Мурза Тазус злющим был, вспыльчивым, как все горцы. Раз чья-то свинья залезла к нему в огород. Князь в гневе схватил вилы, метнул их в грязное животное - насквозь прошиб!.. Ну и вот, Макар женился на его дочери. Княжне. Стало быть, у меня в роду еще и кавказские предки имеются, акромя болгарских и русских. Кровь диких горцев пенится в моих жилах!..
- Вот, значит как... Этот ручеек от бурного "Терека" чеченской крови дает себя знать. То-то, я смотрю и думаю, откуда у тебя этот профиль, почти греческий?
- Это, возможно, еще и от турков, - ответил Георг. - Мать моя болгарка, хотя и обрусевшая, а болгары так же долго были под турками, как русские под татарами. А где турки, там и греки. Турки выкорчевывали греков из Малой Азии долго... Боже! сколько крови пролито! Сколько крови намешано в каждом из нас, если начать разбираться. Какая уж тут чистота расы... Вот так, моя дорогая.
- Ясно. А ждет тебя, мой горный орел, казак удалой, путь не близкий. Как говорится, дальняя дорога. Настолько дальняя, что я даже конца ей не вижу. И это странно... Ладно, смотрим дальше. Линия судьбы очень извилистая. Трудная у тебя судьба...
- А казенный дом, с решетками на окнах, там не просматривается?
- Ну, об этом сказать наверное трудно... Решетчатые линии на бугре Юпитера, вот здесь, на указательном пальце, служат признаком сангвинического характера. А маленький крестик в четырехугольнике... не волнуйся, не волнуйся... указывает на благочестивую, честную и верующую душу.
- Это про меня? Или про какого-нибудь херо... херувима?
- Про тебя, а то про кого же... Сейчас посмотрим Венерин бугор. Четко выраженные линии, целых четыре, указывают на успех у женщин. (Георг расцвел как майская роза.) А вот маленький островок на головной линии указывает на раздоры между родственниками и на упрямство.
- Истинная правда. Слушай, ты настоящий гений хиромантии!
- А вот неприятное сообщение: квадрат, видишь этот маленький, на бугре Луны сигнализирует об опасности для жизни... от близкого человека.
- Близкого, близкого... - озабоченно пробормотал Георг, внутренне сосредоточившись. - У меня много близких, но никто мне зла не желает.
- Не знаю, - пожала плечом Инга. - Может, муж мой тебя пристрелит, а может, тетка твоя перекормит до смерти...
- Если мы действительно близкие люди, - со всей серьезностью заявил Георг, - то тогда мне не страшны никакие опасности... Ладно, глаголь дальше.
- Да, собственно, я затрудняюсь сказать тебе еще что-либо... Я ведь так... по верхам. Детальный анализ я не в состоянии сделать. Ну... то, что желудок у тебя слабый, это ты и сам знаешь...
- А про таланты ты там ничего не видишь? - сказал Георг упавшим голосом.
- Про таланты?.. Тут столько линий, разве их все запомнишь. Я же не профессионалка. Так что извини, все что знала, - сказала...
- Ну и Бог с ним, и на том спасибо, - вздохнул Георг и опять закурил с огорчения.
4
Когда все было съедено и выпито, они засобирались домой.
- Где же наш кормилец? - сказала Инга, оглядывая зал. - Позови его.
Их официант обнаружился посреди зала. Он обслуживал центральный стол. Как раз принес еще одну бутылку шампанского в дополнение к многочисленным ликерам и коньякам, уже украшавшим их застолье.
- По-русски это будет довольно трудно сделать, - сказал Георг. Кричать: "официант!" неудобно, а как-то по-другому у нас, вроде бы, не принято называть. Ибо помни заповедь, оставшуюся еще с большевистских времен: не называй официанта человеком, это унижает его достоинство.
- Хороший афоризм, - улыбнулась Инга.
- Это жизнь, - ответил Георг, затягиваясь сигаретой. - Как-то, давно это было, еще в России, сидим мы в "Каме", и кто-то из нас окликнул официанта: "Человек!" Тот сильно обиделся и сказал сурово: "Еще раз назовете меня человеком, обслуживать не буду".
Инга засмеялась и посоветовала использовать французское словечко, звучащее более мягко: гарсон, или немецкое - кельнер.
- Может быть, это не обидит его?
- А в старину у нас говорили - "любезный" или "голубчик", - сказал Георг, бесполезно махая рукой согбенной спине официанта. - Только не очень-то он похож на голубчика и любезностью не блещет. Пройдоха - точное ему имя.
Официант, словно услыхав свое настоящее имя, быстро подошел к их столу и, не считая (что было очень дурным признаком), произнес цифру счета, от которой сердце у Георга оборвалось и горячей котлетой упало в живот, а кончики пальцев похолодели.
- С вас четыре "орла", - прозвучало, как обвинительный приговор суда.
Георг, чувствуя, как лицо его медленно наливается краской стыда и гнева, тихо, но твердо сказал:
- Дайте мне счет на бумажке, - он постучал ногтем по столу. - Только крупно и разборчиво. С подробным описанием всего нами выпитого и съеденного.
- Минуточку, - бросил официант и ушел за кулису.
Вернулся он с несчастным выражением на физиономии и с огромными, доисторическими счетами в руках. Откуда он только выкопал этот реликт застойных времен. Нигде в мире, даже в России, уже не пользуются деревянными счетами. Георг подозревал, что их здесь используют вовсе не как прибор для счета, а как орудие пытки. Официант специально не взял калькулятор из садистских соображений.
Перегнав костяшки на одну сторону, кормилец и поилец стал считать громко, с треском. Компания рэкетиров весело наблюдала за представлением, комментируя его едкими, обидными словечками.
"Что ж ты унижаешь-то меня так? - со все возрастающей злостью думал Георг, чувствуя, как пульсирует на виске жилка. - Ведь я же не унижал тебя, сволочь ты этакая!"
- Пожалуйста, - сказал официант и протянул листочек с расчетом.
Георг глянул с расстояния вытянутой руки, сосредотачивая взгляд на корявых буквах и цифрах. Все было правильно. Впрочем, нет, не все.
- Объясните,- обратился озабоченный клиент, указывая пальцем в уголок листа, где было нацарапано: "+ 1 б", - что такое "плюс одна бэ"?
- Плюс одна бутылка, ответил официант, держа руки скрещенными возле гульфика своих брюк, словно футболист в ожидании штрафного удара. - Итого, значит, две бутылки шампанского...
- Но мы заказывали ОДНУ бутылку, - произнес Георг, пронзительно сверля противника глазами, только что искры не сыпались. - Где вторая?
- Вторую бутылку заказали ребята... за ваш счет, - кивнул головой несчастный гарсон в сторону банкетного стола.
- Я добавлю, - сказала Инга, поспешно открывая свою сумочку.
- Сиди спокойно, - поймав ее за руку, ответил Георг и, не глядя на сконфуженного официанта, задал ему вопрос: - Значит так... Сколько будет "минус одна бэ"?
- Три "орла", - честно ответил официант, - но...
- Вот тебе три "орла" за НАШ ужин, - Георг выложил из кармана пиджака на стол деньги, - а это тебе на чай или кофе без сахара... (сверху легла смятая бумажка мелкого достоинства в леберах) и считай, что легко отделался.
Официант сгреб деньги и рысью поскакал к центральному столу.
- За твоей спиной стоит ширма, - сказал Георг, поглаживая руку Инги. За ней - выход во двор. Пройдешь через этот черный ход на улицу и подождешь меня там.
- Нет, - решительно ответила Инга. - Только вместе.
- За меня не бойся, я прорвусь... Иди, не огорчай меня.
- Нет, - упрямо повторила она, наклоняя голову.
- Ну хорошо, - сказал Георг.
Он встал с места, помог подняться Инге. Она крепко взяла его под руку, и они твердым шагом направились к выходу. Один из подонков встал и ленивой походочкой вышел в холл и занял сторожевой пост у парадной двери. Другой выехал вместе с креслом на середину прохода, преграждая дорогу идущей паре. Он нагло развалился на сидении и, мерзко ухмыляясь, сказал остановившемуся Георгу:
- Папаша, ты чем-то не доволен, а? У тебя есть какие-то претензии? Платить не хочешь, да? Денежек жалко, да? - фальшиво сочувствующим тоном спрашивал он. - Что ж ты идешь в кабак, а бабки с собой не берешь? Или у тебя их нет? Тогда сидел бы дома, а не искал бы на старую жопу приключений.
Он заржал взахлеб, но тут же согнал гримасу радости со своего злодейского лица.
- Или у тебя все-таки есть деньги? - опять продолжал он, с кривой улыбочкой на тонких губах. - Ну, конечно, есть. Просто ты жадный. Ты ведь жадный? Ну, что молчишь? Язык проглотил или в штаны навалил от страха? (все его "подельники" заржали, как жеребцы на выгоне.) Не бойся, бить не станем, мы сегодня добрые... Нашего шефа сегодня зарегистрировали кандидатом в депутаты, а мы его агитбригада (взрыв хохота). Так что, голосуйте за Мокрухина, вот такой мужик! Ладно, идите, денежки свои только сюда вот положите... Своих кандидатов народ обязан любить и конкретно поддерживать. Значит, вынимай капусту, всю, какая есть... и ее колечко... Колечко-то золотое? А, мамзель?..
Инга побледнела и еще сильнее сжала руку Георга.
- Все сюда на стол положите, - спокойно продолжал рэкетир, - и можете спокойненько пиздовать домой. Усек, ты?!.
"Боже мой! - подумал Георг. - Боимся космического вторжения, прихода Антихриста. Какие там, к черту, зеленые человечки, когда настоящие пришельцы уже здесь, вот же они - слуги Антихриста. Они уже раскатали козлоногому ковровую дорожку к трону и ждут его прихода..."
Инга сняла кольцо с пальца и хотела положить его на стол, но Георг забрал кольцо и сунул руку в карман, повернулся и, когда его губы коснулись ее волос возле уха, шепнул: "Иди к зеркалу, причешись, - и совсем тихо добавил: - В зал не выглядывай..."
Она перешагнула через вытянутые ноги парня.
- Ух, какие ножки! Так бы и съел их... - прогавкал бандит, промахиваясь и хватая загребущей лапой воздух.
Инга быстро пошла к раздевалке, скрылась за углом стены. Никто из компании не задержал ее, и у Георга с груди упала одна из тяжелых гирь.
- Ну, давай доставай, доставай, что у тебя там, в кармане?
- В каком кармане? - спросил Георг, отпуская золотое кольцо, которое тут же упало в глубь, и нащупал другое - стальное.
- В котором ты руку держишь, - подсказал терпеливый рэкетир.
- Слушай, отец, - вмешался другой, менее терпеливый, от взгляда которого веяло жутким холодом (Георг не был сторонником известной теории, но в данном случае Чезаре Ламброзо был прав), - давай скоренько, по-мирному... А то ведь мы сейчас твою телку разложим на этом столе и будем трахать ее хором во все дыхательные и пихательные дырки одновременно, а ты будешь смотреть и пускать слюни... А потом мы тебя...
Георг продел указательный палец в кольцо, вынул руку из кармана и подал парню то, что держал в ладони. Парень машинально взял протянутое, но увидев тускло отблескивающие грани гранаты, отбросил ее (вместе с рукой Георга) от себя, как ядовитое насекомое. Граната глухо ударилась об край стола, отскочила и повисла смертельным брильянтом на согнутом пальце Георга. Все вздрогнули, замерев в напряженных позах. Георг, крепко держа за кольцо побелевшим от напряжения пальцем и, придав своим глазам лихорадочный блеск фанатика, сказал:
- Вот что, ребятки, мы - боевики партии Лимонова, а это наш мандат лимонка. Так что, не стойте у нас на дороге, если не хотите, чтобы ваши кишки и яйца болтались на этих люстрах.
- Да ты знаешь, ты, с кем связываешься?.. - заерепенился жуткий тип, он подтянул рукава куртки, оголяя бездарные наколки. - Ты, падла!..
Георг решительно взялся за гранату другой рукой. Одна из проституток вышла из оцепенения и с коротким взвизгом шлепнулась, как жаба, со стула на пол. Руки парней метнулись под куртки.
- Оставьте вы его в покое, идиоты! - не громко, но внятно сказал скромный, худенький дядя из своего уголка. Все повернулись к его столику. Дядечка, похожий на бухгалтера, попивал "Боржоми" и тихо перебирал листочки в папочке, что-то подсчитывая на карманном калькуляторе, словно готовил годовой балансовый отчет.
- Но, босс...
- Закрой хлебало, Тетерев-Косач, когда я говорю... Только хая мне тут не хватало. И потом, я не выношу запаха паленой шерсти.
Георг сжал в ладони гранату и сунул ее в карман, потом повернулся и размашистым шагом пошел в вестибюль. За углом, у зеркала, стояла Инга и пристально, не мигая, смотрела на свое отражение, словно хотела загипнотизировать самое себя. Георг с трудом оторвал ее руки от раковины, обнял за плечи и повел к выходу. Амбал, стоящий на стреме, как вышколенный швейцар, отворил им дверь.
ВЕЧЕР КИТАЙСКОЙ ПОЭЗИИ
Когда они шли по вечерней улице - пыльной и в этот час малолюдной, Инга спросила:
- Как тебе удалось уйти?..
- А я им пропуск показал, - судорожно усмехнулся Георг.
- Какой еще пропуск?
- Пропуск в ад. - И он продемонстрировал ей "пропуск", почти не разжимая ладони и так, чтобы не увидели прохожие. - Действует безотказно.
У нее расширились глаза от испуга, удивления и восторга.
- Настоящая?!
- Конечно, нет, учебная.
- А если бы не поверили?
- Сомневающихся еще пока не встречал, - ответил он и подумал, что один сомневающийся сегодня нашелся-таки, этот ламброзовский тип, эта тупая скотина, обнаглевшая от своей безнаказанности. И если бы не благоразумие их шефа, кафе пришлось бы закрывать на ремонт. И надолго. Только сам Георг об этом не узнал бы уже никогда. Бог свидетель, он выполнил бы угрозу, потому что ненавидел всю уголовную сволочь, которая есть на свете.
Да, он боялся и ненавидел, но никогда бы не сдался. Ненависть и страх. Страх и ненависть к ним он испытывал всегда, даже когда этого не осознавал. Даже во сне его противниками и преследователями были уголовники, словно он был не простым художником, далеким от всей этой мерзости, а отставным комиссаром полиции. По-видимому, это передалось ему через гены отца, и не только отца, но и деда, служившего одно время милиционером в Ялте. Два таких сильных чувства обязательно должны были передаваться через гены.
А отец его по горло нахлебался этих ощущений, едучи из немецкого лагеря в советский, и в тех "телячьих" вагонах был ограблен уголовниками, обобран до нитки, и на зоне терпел поборы и притеснения. И уяснил себе крепко-накрепко волчий их закон жизни: никакой помощи и взаимовыручки в быту! Человек человеку - волк. Каждый сам за себя - таков закон. И только для грабежей и убийств они сбиваются в стаю.
Если ты, из альтруистских соображений, помог кому-либо, то автоматически становишься шестеркой того, кому помог, а то и для всей остальной кодлы. А он-то, маленький Георгий, частенько недоумевал, почему это папаня один корячится, спихивает тяжелую лодку на воду, когда стоит только кликнуть вон тех кругломордых мужиков, сидящих без дела (к тому же, они хорошие знакомые и наверняка помогут охотно), - как все вместе, дружно лодку спихнут на воду, точно перышко. Но нет же, нельзя! Папаша был закаленным зэком.
Конечно, сознанию Георга был чужд этот асоциальный закон волчьей стаи, и он никогда его не соблюдал и презирал тех, кто ему следует, делая снисхождение лишь для своего отца, но те упомянутые два острых чувства не раз, по-видимому, сыграли свою спасительную роль в его жизни. Многие, ох, многие из его знакомых и малознакомых попали в железные клещи и безжалостные жернова тюрем и лагерей по самым примитивным обвинениям - спекуляция, воровство, кража, разбой. И сгинули там. Или вернулись оттуда нравственными, а часто и физическими калеками. Но Георгий сумел избежать всего этого благодаря своему ангелу хранителю, который сидел в его генах. Но есть предел человеческому терпению...
"Я бы сделал это", - повторил он про себя, до боли стискивая ребристую рубашку гранаты.
- Мрази поганые, такой вечер загубили, - глухо сказал он.
- Не огорчайся, милый, - ответила Инга, прижимаясь к его плечу, - я утешу тебя, мой герой, мой рыцарь, мой защитник.
- Пожалуйста, птичка, перестань. Не люблю я громких слов.
- Ладно, прости за высокопарную тираду. Я просто хотела тебя подбодрить.
Георг насупился и сжал зубы. Как же, герой - кверху дырой, думал он. До сих пор поджилки трясутся и рубашка прилипла к спине от холодного пота. И все-таки он победил свой страх и впредь намерен побеждать. Молодец, что как ни торопился, а все же прихватил с собой это оружие отчаяния. Оружие террористов и политических фанатиков. Но именно оно - то единственное оружие, которого еще боятся эти беспредельщики.
- Ой! - воскликнула Инга, останавливаясь, - Я забыла цветы... там, на столике.
- Да ладно, - махнул рукой Георг. - Пусть их положат на могилы тех гадов.
- Жалко, сказала Инга.
- Кого жалко?
- Цветы, разумеется.
Двинулись дальше, заговорив о цветах. Выяснилось, что ее любимые маргаритки и гладиолусы.
- Вот! - широко улыбнулся Георг. - Наконец вспомнил! Вспомнил, где я тебя раньше видел, еще до знакомства... Ты ехала в "гладиолусе" на задней площадке, стояла у окна. А я сидел в автобусе, и ты взглянула на меня в последний миг, когда мы уже разъезжались.
- Когда это было?
- Седьмого августа, что ли?..
- Извини, не припомню.
- Просто ты была чем-то расстроена. Лицо у тебя было грустное. Нет, все-таки я убежден - наша встреча запланирована Высшей инстанцией.
- Чудак. Все-то у тебя символично да мистично. А между тем жизнь бывает такой пресной, такой гадкой...
Вечерело. Все меньше людей попадалось им по дороге и все больше встречались бродячие собаки. На одного такого пса они чуть было не налетели, почему-то не заметив его, хотя пес стоял посреди тротуара. Собака резко дернула головой в их сторону. Георг инстинктивно отпрянул в противоположную, увлекая за собой Ингу. К счастью, собака не была бешеной, хотя имела жуткий вид, только что вылезшего из помойки хищника. Они сейчас тоже, как и люди, стали опасны. Сбиваются в стаи и отлавливают кошек, жрать-то нечего. И уже были случаи нападения на прохожих.
Шерсть у хищника на загривке торчала дыбом, в остальных местах была грязной, свалявшейся. Собака медленно пошла за ними, припадая на одну лапу. Георг остро пожалел ее. Вряд ли она доживет до утра со своей хромотой.
Сегодня ночью, когда на дома опустится тьма, и со всех ближайших свалок и кладбищ в город войдут одичавшие и озверелые от голода ее сородичи, - она примет свой последний бой, короткий и яростный. И когда она упадет, обессилив, ее разорвут на куски и сожрут. Таков их закон: каждый сам за себя, и все на одного.
Сами того не ожидая, они вышли на набережную Нерана. Облокотясь на чугунные перила, наблюдали они, как догорает день. Впрочем, до настоящего заката было еще рановато, все-таки лето. Плыли, отражаясь в глубоких водах, рассеянные облака. Вечер лишь слегка притронулся к восточной части неба, а западная часть сверкала точно алмаз. На правом берегу, за вуалью воздуха, виднелись кварталы Старого города, его башни, шпили и флюгера. За городом до самого горизонта темнел, зеленел и золотился сосновый бор.
А здесь, у парапета, плескалась, блестела светлой рябью вода, подгоняемая течением и порывами ветра. В свежем вечернем воздухе ясен каждый звук. Свистящий шелест шин доносился с Нового моста. Цветные коробочки на колесах, поблескивая стеклами, неслись навстречу друг другу с одного берега на другой, словно не было границ, не было раздора, как будто на всей земле установился мир и покой. Пыхтел буксир, гоня перед своим тупым рылом буруны воды. Провожая суденышко взглядом, Георг по наитию стал читать стихи:
Быстроходная наша речка Бянь.
Я в дорогу рано собрался.
По теченью ялик мой плывет.
Да к тому ж и расправил паруса.
Я дремлю, и кажется сквозь сон,
Будто стерлись грани и следы
Где конец сияющих небес?
Где начало блещущей воды?
- Прелесть! - воскликнула Инга, радостно сверкая белыми зубами. - Я этого поэта тоже знаю.
- А я не знаю, как его имя. У меня на имена память дырявая...
- Его звали Хань Цзюй. И жил он около 1140 года. Нашей эры. Но все равно очень давно. А ведь ни одно слово не устарело, правда?
- Вот что значит - настоящее искусство!
- Настоящее искусство вечно, - согласилась Инга и сказала: - Теперь моя очередь. Только они не рифмованы по-русски:
Вы уехали в город на том берегу,
Чтобы построить славы дворец.
Я осталась, ничтожная, здесь, на скале,
Вслед смотрю текущим волнам.
Эти волны, в них слезы печали моей,
В них любовь моя, в них мой взгляд,
Если в них отразится тот дивный дворец,
Я не стану больше рыдать.3
- Да-а-а, - протянул Георг и внимательно взглянул на подругу. - Хорошая аллегория на наши отношения.
- Ты так думаешь?
От пристани отвалил громадный трехпалубный теплоход "Адам Голощеков", и грянула из динамиков песнь разлуки - марш "Прощание славянки". "Пароход-человек" медленно, по широкой дуге, развернулся и поплыл вниз по течению в счастливый круиз по Балтийскому морю.
- Ты заметила, как русские люди любят генералов?
- Потому что команды выполнять легче, чем думать самостоятельно...
- Ты права, мы народ-воин, язык команд нам более привычен. А главное, случай чего, ты, вроде, как и не виноват. Исполнял приказы.
Кстати, о генералах, - Инга полуобернулась, глядя исподлобья и лукаво улыбаясь. - Говорят, Голощеков тебя хвалил?
- Кто говорит?
- Ланард. Он прочитал об этом в вашей газете. В "Славянской правде".
- Вот как... Он действительно внимательно читает прессу.
- Ну вот, теперь ты на коне...
- Да не на коне я, - раздраженно ответил Георг, - а на коньке-горбунке. Который может скакнуть неизвестно куда. Все зыбко, эфемерно. Завтра, может, никакой Леберли не будет. И генерал Голощеков исчезнет. Зарежет его какой-нибудь Брут...
- Ты тщеславен. Алчешь мировой славы?
- Да нет, теперь мне бы хватило и российской... Когда-то я мечтал вернуться домой известным художником, въехать, так сказать, на пресловутом белом коне.
- Кое-кто въезжал в город на осле, и ничего - по сей день знаменит.
- Ну, ты скажешь!
Когда отзвучал звонкий смех Инги, после паузы, Георг сказал то, о чем собирался сказать еще в кафе:
- Если серьезно, то я собираюсь въехать в Россию на поезде. В Россию, моя дорогая, надо въезжать на поезде, долго-долго ехать по ее просторам... Короче говоря, я хочу вернуться домой. Тетка намекает, да и вообще... Пора. Меня там мама ждет.
И как в прорубь, как в ледяную воду нырнул, выпалил:
- Вот что: поедем со мной. Начнем новую жизнь... Может быть, там удастся построить тот "дивный дворец", который здесь не сложился... Поедем?!
Инга долго молчала, о чем-то напряженно думая.
- Можно, я все-таки подумаю. До утра? - попросила она, вымученно улыбаясь.
- Конечно, конечно... Время терпит... не горит ведь...
- Не могу понять, почему люди так ненавидят друг друга?
- В каком смысле?..
- Иногда я молюсь: пусть пришельцы из космоса расселят все нации по планетам. Чтобы никто никому не мешал...
- Это иллюзия. Всегда люди делились и кучковались. Исчезнут одни объекты для ненависти, появятся другие. Не будет евреев, арабов, негров, станут ненавидеть лысых или рыжих. Твой муж их уже ненавидит... Потом еще придумают что-нибудь. Этому нет конца. На каждое учение возникает контручение, на каждую догму - своя ересь. Так устроены люди.
- Так что же делать?
- Не знаю. А может, это как раз и защищает нас от унификации, и, в конечном счете, от диктатуры. Но за это мы платим раздорами. За все приходится платить.
- А иногда и расплачиваться...
- Вот что, милая моя, такие сложные философские вопросы лучше всего решать лежа. Так учили древние. Ву компроме?
Обнявшись, они направились от набережной обратно в затихающий город. Возле Кафедрального собора им повстречались двое пьяных представителей народа-воина. Пути их были неисповедимы. Они зигзагообразно двигались по тротуару, то сталкиваясь плечами, то разбегались в стороны. В одну из наиболее широких амплитуд этих колебаний, художник с подругой-философом проскочили между пьяными бугаями, как корабль Аргонавтов между Сциллой и Харибдой. И вовремя. Через мгновение тела с глухим треском сомкнулись. Только головы сбрякали, как два недоспелых арбуза.
- Побежали! - позвала Инга и устремилась к остановке, куда выруливал из-за угла дребезжащий, изрыгающий сизый перегар отработанной солярки, автобус-гармошка.
Георг, в два огромных прыжка, догнал Ингу, схватил ее за руку и взял на буксир. И тут на середине пути он понял, что переоценил свои силы. А ведь дистанция плевая. Раньше он ее преодолел бы в момент, вихрем. В молодости среди сверстников ему равных не было в беге, а теперь... Да что там - в молодости, еще недавно он был в хорошей форме. Но эти бессонные ночи подорвали его здоровье. От выпитого шампанского и пары рюмок ликера - даже от такой малости - в ногах разлилась какая-то расслабленность. И сердце билось неровно. Ай-яй-яй, какой позор!
Георг напрягся, жестоко подгоняя себя, сломал свою вялость и сумел войти в нужный ритм бега. Воробьи и голуби испуганно выпархивали из-под их ног. Дробный стук их каблуков в виде эха отражался от стен домов, множился, накладывался друг на друга, резонировал: трак-тррак-ттрррак!!! Какая-то женщина открыла окно на первом этаже, высунула голову в бигудях, и спросила, куда это они бегут, и не началась ли спешная эвакуация? Одинокий встречный прохожий в выцветшем плаще-крылатке, надетом на голое тело, ответил самаритянке: "Успокойся, женщина, время еще не пришло".
Водитель сжалился над ними, медленно ехал вдоль тротуара, не закрывая двери. Запыхавшиеся и благодарные Георг и Инга с шумом ввалились в автобус и рухнули на сиденья. Успели. Автобус был последним. Через 20 минут начинался комендантский час. Час Быка. Время темных сил.
Часть вторая
ПУТИ НЕБЕСНЫЕ
Знаете, я положительно убежден, что вам суждено сыграть важную роль в этой странной истории... или, вернее, в этих двух историях! Не знаю еще, какие нити их связывают, но какая-то связь существует, - это несомненно. Вы оказались ПРИЧАСТНЫ к первой; не будет ничего УДИВИТЕЛЬНОГО, если вы окажетесь причастны и ко второй.
Жюль Верн.
ИСЧЕЗНОВЕНИЕ
Георг проснулся с петухами. Это его ручные электронные часы прокукарекали, а в промежутках между затихающими воплями красивый женский голос объявлял: "Девять часов ровно". И так продолжалось целую минуту. Когда часы умолкли и наступила тишина, он открыл глаза. Первое, что хотел бы он увидеть в свете нового дня - это лицо Инги. Отныне они будут вместе до конца дней своих. Никто и ничего их теперь не разлучит. Он протянул руку. Он повернул голову. Инги не было. Ее место на постели успело остыть - значит, она уже давно встала. Георг накинул на себя старенький свой халат, подпоясался и а ля Бальзак вышел в общий коридор. В общественной ванной шумели трубы, стало быть, кто-то там мылся. Георг прошлепал босыми ногами на кухню. Она была пуста - ни Инги, ни аборигенов. Впрочем, в девять утра аборигенам полагалось быть на работе, кроме жены соседа из маленькой комнаты.
Он поставил чайник на газ и вернулся в коридор. "Инга, ты здесь?" крикнул он и постучал костяшкой пальца по двери. Ему никто не ответил. И тут он обратил внимание, что дверь в ванную заперта с его стороны и там не горит свет. Щелкнув задвижкой, он распахнул обшарпанную дверь. Пусто. Трубы шумели, но где-то за стенкой или на нижнем этаже. Георг постучал к соседке мини-комнаты. Но и там царило гробовое молчание. Детская коляска, всегда торчавшая на дороге у входной двери, тоже исчезла. Значит, молодая мамаша пошла выгуливать свое дитя.
Проходя обратно в кухню, он, ни на что не надеясь, торкнулся ко вторым соседям и, конечно же, напрасно. "Ну ладно, - процедил он сквозь зубы, позавтракаем в творческом одиночестве. Тем более, что нам не привыкать..."
Он ополоснул лицо под кухонным краном, тем временем закипел чайник. Есть не хотелось, да и не было ничего есть, и он только попил чаю с сухарями. Потом вымыл чашку, сходил в ванную: принял душ и почистил зубы; оделся и обулся в домашние сандалии, и только после этих необходимых процедур - закурил первую утреннюю сигарету. Делать это необходимо сидя, расслабившись. Помните, совет женщинам? Если вам не удалось отбиться от насильника - расслабьтесь и получите удовольствие. Так и здесь. Если вы не в силах противостоять дурной привычке - расслабьтесь и получите кайф. Курить нужно вдумчиво, ни в коем случае не впопыхах, не на ходу или, занимаясь делом.
Георг всегда придерживался этим полезным правилам, ставшими привычками, которые, в конце концов, превращаются в черты характера. И потому внешне он был совершенно спокоен. Его мужественное лицо не дрогнуло, не исказилось гримасой боли. Зато сердце будто кто-то сжал невидимой шершавой рукой. Если я когда-нибудь умру, подумал он, то наверняка от сердечного приступа.
Получив удовольствие от курения, он загасил окурок, бросил его в общую пепельницу - пол-литровую стеклянную банку, чье прозрачное брюхо на две трети было заполнено окаменевшими чибариками - и пошел к телефону, как приговоренный на эшафот. Не без дрожи в душе и теле набрал номер домашнего телефона Инги.
- Да, - отозвался мужской голос так быстро, словно дежурный учреждения.
- Здравствуйте... - сказал Георг, мучительно пытаясь вспомнить, как зовут мужа его любовницы.
Понял, что ни за что не вспомнит, но не растерялся, не разозлился и даже где-то проникся состраданием к несчастному, но чрезвычайно опасному рогоносцу. Даже нашел (без прежнего цинизма) ситуацию комичной. Как во французском фильме - любовник звонит обманутому мужу, чтобы договориться о встрече с его женой. Наконец, он представился, и, конечно, его узнали.
- Простите, Инга дома? Нет? А где она может быть?
- Поищи ее возле себя, - посоветовал голос.
- Но ее нет!.. - глупо ответил любовник.
- А я тебя предупреждал, помнишь? Чему же ты удивляешься?
Теперь голос рогоносца стал спокоен и как-то отвлечен, казалось, руки его были заняты каким-то привычным делом, а трубку он держит, прижав ее плечом к уху. Говорит, а сам работает, скажем, чистит свою любимую сексуально-убийственную машинку, разложив разобранные части на промасленной газете. Как все порядочные люди чистят по утрам зубы, так муж Инги, может быть, чистит свой пистолет - ведь, по большому счету, это его зубы, помогающие ему жить в этом мире. Зубы и еще иногда - член. Такой универсальный предмет необходимо держать в надлежащей чистоте и порядке.
Георг буркнул благодарность за проявленную к любовнику жены любезность, бросил трубку и вытер ладонью взмокший лоб. Полез в карман за платком, пальцы его наткнулись на острые грани твердой картонки. Он вытащил глянцевый прямоугольник - визитка Марго! Как раз то, что нужно: фамилия, имя, адрес и телефон - наличествовали все координаты хозяйки светского (скотского) салона, где побывали они с Ингой. Как хорошо, что он не выбросил карточку. Георг быстро набрал номер и весь обратился в слух.
- Хэллоу! - дохнул ему в ухо жеманный голосок.
- Простите, Маргарита Евграфовна?.. Вас беспокоит Георг... друг Инги. Может, помните?..
- О! Георг! Ну как же, как же... И хочу вам заметить, что художники никого не беспокоят, это их беспокоят. Так что, я всецело к вашим услугам, ответила она голосом попечительного друга.
"Всецело", повторил про себя Георг и представил, как далеко распространяется ее готовность к услугам людям искусства. На его озабоченный вопрос, последовал столь же озабоченный ответ: "Инги у нас нет".
- Я обеспокоен, Маргарита Евграфовна, ведь и домой к себе она не приходила... Куда она могла пойти?
- Право, даже ума не приложу...
Марго, скрипя трубкой, усилено размышляла, куда может направиться с утра пораньше молодая, нигде не работающая женщина.
- Ну хотя бы в виде предположения, сейчас меня устроят любые сведения, только не неизвестность.
- Вы знаете... - произнесла наконец подруга Инги, и голос ее неподдельно дрогнул, - кажется, я догадываюсь, куда она могла направиться, но боюсь даже об этом говорить, вдруг я ошибаюсь.
- Я готов ко всему...
- Вы что-нибудь слышали об обществе "Новый Иерусалим"?
- Нет, - ответил Георг и стал шарить руками в поисках сигарет.
- Лет пять тому назад, - продолжала Марго, справившись с волнением и переходя на деловой тон, - они появились как маленький кружок, неформальное общество, которое позже стало разрастаться в общественное движение. Это были "зеленые", старые хиппи, любители русской старины, ну и в таком роде. Потом общество частью раскололось на фракции, частью обзавелось филиалами. Одни принялись восстанавливать храмы, другие пытались создавать коммуны, русские кибуцы. А третьи и четвертые ударились в мистику и коммерцию. Эти последние создали свои общество, не помню уж какое... Там собирались всякие экстрасенсы, аномальщики и, в частности, контактеры... Вам понятен этот термин?
- Понятен, - излишне резко отозвался Георг. - Продолжайте, пожалуйста.
- Так вот, недавно на базе этих обществ возникла довольно своеобразная дистрибьюторская фирма под названием "Переселение инкорпорейтед". Как следует из проспектов этой фирмы, контактеры, находящиеся у них на службе, установили связь с пришельцами. И якобы пришельцы предоставили им эксклюзивное право быть посредниками между некой звездной расой и землянами в деле переселения последних на другие, более счастливые миры. Короче говоря, "Переселение инкорпорейтед" продает билеты на звездолеты пришельцев...
- Бред какой-то, - пробормотал Георг, ему хотелось сесть, но он вынужден был стоять перед коридорным аппаратом. Он оперся спиной о стену и незаметно стал съезжать вниз, пока не наткнулся на обувной ящик. Совершеннейший бред, - повторил он громко. - Нет, нет, это я не вам... Просто действительность стала настолько сюрреалистичной, что все это невозможно воспринимать всерьез.
- Когда происходит перелом эпох, говорить о здравом смысле не приходится, - спокойно заявила Маргарита Евграфовна и невозмутимо продолжила: - Но, в принципе, ничего непостижимого для ума тут нет. Просто людям предлагается альтернатива - переселиться в иные миры. Естественно, речь идет о так называемых "лишних" людях, не нашедших себе применение на Родине. Вспомните переселенцев в Новый Свет. Перед ними открылись блестящие перспективы. Одним словом, началось заселение космоса землянами, только и всего. Конечно, человеку косному это понять трудно... Но вы-то человек образованный, передовой...
- Понятно, - сказал Георг, - "...в погоне за светом и пространством..."
- Что вы сказали?
- Я цитирую Циолковского. Он прав. Не вечно же нам жить в колыбели. Но почему вы уверены, что Инга воспользовалась услугами этой фирмы?
- Потому что я видела у нее билет на звездолет. Билет как билет, довольно шикарно отпечатанный на мелованной бумаге, цветной, по качеству не уступает ведущим авиакомпаниям мира. Все четко и ясно указано: рейс, место: верхняя палуба, первый класс. Кстати, за этот билет она выложила все свои драгоценности, а их у нее было немало. Одно время она очень хорошо зарабатывала. И от матери ей перешло по наследству кое что из золотых вещей.
- Вам не кажется, Маргарита Евграфовна, что эта "Переселение инкорпорейтед" попросту обирает доверчивых граждан? - процедил Георг, вздувшиеся желваки так и распирали его щеки. - Сто процентов, что это очередная мошенническая организация на подобие "МММ" или "Русского Дома Селенга", если не похлеще.
- Ну что вы, ведь многие воспользовались ее услугами, я сама этих людей лично знала.
- А может быть, их где-нибудь кончают на пустыре... или в потайной газовой камере приватизированного крематория? Я, знаете ли, читал о нечто подобном в одном фантастическом романе.
- Это не фантазии, все по-честному. Никто ни кого не убивает. Как вы могли такое подумать? Людей действительно отправляют на другие планеты согласно желанию клиента. Если хотите знать, у меня очень хороший знакомый работает в этой фирме. Весьма порядочный человек. Я ему верю, как себе. Он никогда бы не стал работать на корпорацию убийц.
С вами все ясно, сделал вывод Георг. Он бы нисколько не удивился сведениям, что Марго является внештатным сотрудником "Переселение Inc.". Может, она и Инге, как подруге, устроила протекцию. У них там, поди, очередь. Очередь на тот свет. Вообще, это в духе Марго, насколько он успел разобраться в этой приторной дамочке. Этакое жертвоприношение на вселенском уровне. Космическая гекатомба. Подумаешь - избавятся от лишних людей, зато как возбуждает!..
- А почему же она мне ничего не сказала? Мы вчера с ней так хорошо посидели в кафе... И после было все замечательно. Заночевала у меня... Она и словом не обмолвилась о своем якобы переселении. Нет, я решительно этого не понимаю.
- Очевидно, она до последнего момента взвешивала все "про" и "контра". И, к сожалению, в конце концов перетянула не ваша чаша, - ответила Марго с язвительными интонациями в голосе.
- А вы не в курсе, на какой час назначен этот... отлет?
- Точно не скажу, но кажется, что где-то часов в 12 утра.
- Значит, в полдень? Понятно!.. А место! Место, откуда будет происходить отлет? Это аэродром? - закричал в трубку Георг, глядя на часы.
- Да, это аэродром, только малый, который в Айкунайсе.
- Это точно!? Айкунайский аэродром? Он же заброшен...
- Совершенно точно, - подтвердила Марго. - Именно поэтому.
- Пожалуйста, продиктуйте, если помните, хоть какие-то данные из ее билета... - попросил Георг, точным движением выхватывая из верхнего наружного кармана куртки цанговый карандаш, как ковбой выхватывает пистолет. - Секундочку, я запишу...
Он прижал плечом трубку к уху, перевернул визитку Марго и, приложив ее к стене, торопливо стал записывать на тыльной стороне то, что ему диктовали.
Марго хотела что-то еще сказать своим противным липучим голосом, но Георг уже бросил трубку. "В двенадцать часов..." - твердил он, лихорадочно обуваясь и рассовывая по карманам портмоне с последними деньгами и разного рода мелочи, необходимые каждому курящему мужчине, покидающему дом на целый день. Не забыта была и граната, блестяще зарекомендовавшая себя в деле. Кто сейчас выходит на улицу без гранаты? Тем более, когда едешь выручать любимую из беды. Он бережно опустил ее в карман и проверил - хорошо ли она там устроилась.
Этот железный смертоносный плод Георг приобрел на металлическом рынке в 94-м году у одного ушлого мужика, приехавшего из Калининграда. Состоялась бартерная сделка: граната "Ф-1" - "лимонка" против двух блоков сигарет "Bond". Никто не остался в обиде. У них там с сигаретами было туго, то есть они дорогими были. А в русском гетто, где жил Георг, невиданными темпами расцветал бандитизм, и того, кто не имел гранаты, просто не уважали.
Когда малый джентльменский набор был взят в дорогу, до полудня у него оставалось еще масса времени: почти два с половиной часа. Для человека, едущего в аэропорт на самолет с билетом в кармане - запас вполне достаточен. Для человека же, решившего отговорить любимую от безумного поступка, времени катастрофически не хватало. К тому же любимую еще следовало разыскать.
Он запер входную дверь и бросился вниз по лестнице, рискованно летя на подрезанных крыльях своей любви. В самом низу, на выходе из подъезда, Георг мельком приметил сгорбленную спину какого-то бродяги в замызганном плаще, стоящего под лестницей. Бродяга отворачивал небритую рожу, но дело свое не прерывал. "Совсем уж обнаглели, ублюдки! - мысленно возмутился Георг. Средь бела дня ссут в подъезде, как же не быть разрухе!..". Но связываться с бомжом не было времени.
ПОГОНЯ
Путешествие в тысячу миль начинается
с одного шага.
Гуань - Цзы
На полпути к автобусной остановке Георг тормознул левака. Бежевая "Нива" на вид была в хорошем рабочем состоянии. Как раз то, что нужно. "Нива" - отличная машина для езды по сельской пересеченной местности. По айкунайским окололесным проселкам только на таком вездеходе и можно было проехать, особенно после последней серии дождей.
Георг придал своему лицу доброжелательный вид, открыл дверцу со стороны пассажира и наполовину погрузился в табачно-музыкальную атмосферу салона. Говорить надо решительным, императивным тоном, приказал себе Георг, никаких просящих ноток в голосе не должно быть. Главное, психологически верно подобрать фразу...
- Слушай, кореш, ПОДБРОСЬ до Айкунайса, - отчеканил Георг и добавил вдохновенно: - Плачу зеркальными!
На лице Георга было написано: "Только откажи, сука, убью!" Но больше всего он надеялся на лукавое словечко "подбрось", хитро маскирующее дальность расстояния, кажущейся простотой действия. Подбросить - значит произвести действие быстрое, необременительное.
Водитель "Нивы" - плюгавенький мужеченка неопределенного возраста с бабьим лицом оценивающим взглядом обвел - сверху до низу - фигуру предполагаемого клиента. Покрасневшей рукой, с обветренной, шершавой кожей, вынул изо рта сигарету без фильтра и бросил независимым тоном: "Садись".
Георг мысленно возликовал и проворно плюхнулся на переднее сиденье. Какое слово из его психологически выстроенной фразы подействовало на водилу, он не знал. Не последнюю роль, должно быть, сыграла загадочная фраза, сказанная в конце. Какого достоинства должна быть купюра, чтобы стать "зеркальной", Георг тоже не знал. Эту фразу он слыхал давно, еще в 70-е годы, от одного разбитного парня. Этот пацан тормознул такси, в котором ехал Георг: "Шеф, подбрось туда-то и туда-то, плачу зеркальными". У таксера заблестели глазки, и он взял попутчика. С попутчиком были две девицы. Блатняга крикнул им: "Эй, мочалки! К ноге! Прыгайте в тачку". "Мочалки" с хохотом запрыгнули в такси и с такой веселой компанией они поехали дальше. Из такси Георг вышел раньше и потому, к сожалению, так и не увидал "зеркальные" разбитного парня. Но фраза, прозвучавшая так эффектно, запомнилась ему навсегда.
Они уже сворачивали на Южную дамбу, соединяющую его район с центром города, а Георг так и не сумел определить однозначно половую принадлежность водителя. Полноватые ноги, туго обтянутые старенькими джинсами, своей стройностью больше походили на женские. Ничего мужского в них не было. Особенно это подчеркивалось округлостью коленок. Однако старенькая олимпийка красно-синего цветов других округлостей не выявляла. Грудь водителя была плоской. Или казалась таковой. Впрочем, куртка большего размера много чего не выявляет. Лицо было несколько грубоватое, но с женскими мелкими чертами. Однако волосы стрижены в несомненно мужском стиле. Может быть, это ОНО, подумал Георг и сильно смутился. Он совершенно не представлял себе, как следует общаться с оно. У человека выработан определенный стереотип поведения со своим полом и с полом противоположным. И применяются соответствующие стереотипы автоматически, сообразуясь с обстоятельствами. Но стереотипа поведения со средним полом у большинства людей попросту нет. "Андрогин, мать его... ее за ногу", - мысленно выругался Георг и подумал, что неплохо бы, однако, и о цене договориться. Зеркальными-то оно, конечно, хорошо, но в конце концов нужно определить конкретную сумму. "Полста, я думаю, хватит. Потому что большего у меня все равно нет. Нынче я опять "голый Вася"".
"Андрогин" молчал, как лишенный человеческого любопытства автомат и с автоматической же четкостью вел машину. Многое о человеке скажут его руки, обычно именно по рукам легко определить пол человека, если тот маскируется. Но руки водителя были такими же двусмысленными, как и он сам. На первый взгляд это были слишком аккуратные мужские руки, но если присмотреться, то, пожалуй, можно принять их за грубые женские, испорченные шоферской работой.
Вот же незадача, продолжал огорчаться Георг, сидим, как истуканы: ни пофлиртовать с ним как с женщиной нельзя, ни поговорить за жизнь как с мужчиной. Однако он все же поймал себя на том, что думает об "андрогине" в мужском роде. А как же еще можно думать, если он... она тщательно скрывает все женское в себе и выпячивает мужское. Стало быть, она - если предположить, что это женщина - хочет быть мужчиной. Значит, обращение к ней как к мужчине вызовет у нее, скорее всего, положительную реакцию, а принимать ее за женщину, означает - вызвать явную или тайную недоброжелательность. Логично? Логично.
Итак, половой вопрос был решен окончательно в пользу мужчины. Если, конечно, со стороны водителя не поступят протесты. Впрочем, если они будут обращаться друг к другу на "вы", то никаких проблем вообще не возникнет. Теперь нужно договориться о цене, и будет полный порядок. Георг озабоченно взглянул на часы. Но без очков совершенно ничего не было видно, лезть за ними в карман - целое дело. Тогда он нажал правую треугольную кнопочку на корпусе часов, и по салону прокатился музыкальный удар гонга, и чистый женский голосок произнес: "Девять часов сорок пя-а-ть минут!" водитель машинально проверил свои часы и что-то в них подправил. Это свойство человека - верить голосу из динамика больше, чем показанию стрелок, - Георг подметил с тех пор, как приобрел свои говорящие часы.
- До полдвенадцатого успеем? - спросил Георг у водителя, видя, что тот хоть как-то реагирует на его присутствие.
- На мах, - ответил водитель по-мужски кратко и смачно, и опять же в какой-то усредненной голосовой тональности.
- Ну и хорошо, - довольным голосом произнес пассажир, принимая спокойную позу.
- А что вещички-то не прихватили с собой? - наконец-то проявил любопытство "андрогин".
- Какие вещички? - Пассажир поднял брови в недоумении.
- Ну, мы же на аэродром едем, я так понимаю? - проявил водитель удивительную прозорливость.
- А как вы догадались? - искренне удивился Георг.
Водитель осклабился в гримасе-улыбке:
- Это уже моя пятая поездка туда за последние полтора-два дня. Люди бегут, как крысы с тонущего "Титаника". Вы тоже драпаете от Всемирного потопа?
- А что, ожидается Всемирный потоп? - саркастически осведомился Георг. - Лично я слыхал, будто нас пытаются завоевать пришельцы.
- А вот они нас скопом и утопят, как котят, чтобы лишний раз не возиться с каждым по отдельности.
- Ну что ж, раз такое дело, вряд ли стоит осуждать людей за стремление к безопасности. Рыба ищет, где глубже, человек - где лучше. А лучше там, где безопаснее. К тому же, надо ж где-то продолжать человеческий род, верно?
- Верно. Да я и не осуждаю никого. Пусть летят, куда желают.
- А вам разве не страшно? - спросил Георг, наблюдая, как приближается, растет, вздымается кверху, попирая золоченым шпилем небеса, Зороастрийский храм - пирамидальная конструкция, составленная из деревянных треугольников, обтянутых полиэтиленовой пленкой.
Подобные храмы сейчас растут как грибы; считается, что они благодатно воздействуют на окружающую среду, облагораживая ауру, простирающуюся над Леберли, защищая ее от происков врагов, понижают уровень мирового океана, спасают от сглаза, порчи и прочих напастей, от которых не спасает ни продажное православие, ни ханжеский католицизм.
- А чего бояться, - с натужным энтузиазмом отозвался водитель. - Живы будем - хрен помрем. Что на роду написано, то и будет. Не нами положено, не нам изменить... Хотя... вру, конечно... Боязно... но и драпать не собираюсь.
- Вы фаталист, - сказал Георг, машинально причислив водителя к мужскому роду.
- Да, я фаталист, - гордо ответил водитель, безмерно радуясь ошибке пассажира.
Они миновали площадь перед языческим храмом и самое нелепое здание храма (Жрецы-иерофанты в длинных странных одеждах с вышитыми индейскими драконами, звездами, солнцами, треугольниками, переплетающимися кругами и другими знаками Зороастрийской мудрости заманивали прохожих, дабы приобщить их к таинствам новой государственной религии. Среди пожилого населения желающих было немного, а вот молодежь, падкая до экзотики, легко покупалась на заманчивые посулы протагонистов) - и свернули налево, влились в поток автомобилей, едущих в сторону Айкунайса. Дорога была забита почти сплошь грузовым транспортом. В воздухе висел тяжелый смог от выхлопов многочисленных дизельных моторов тяжелых машин. Их легковушка чувствовала себя неуютно, зажатая между рычащими мастодонтами, как моська среди стада слонов. Так, во всяком случае, казалось Георгу. Часто человек, иногда сам того не замечая, переносит свои личные ощущения на неодушевленные предметы. Извечное стремление разумной материи оживить материю косную. Может быть, в этом и есть смысл деятельности Мирового Разума? Оживить всю вселенную! А косная материя сопротивляется. В свою очередь норовит разумную материю обратно превратить в неразумную, мертвую: кометами швыряется, водой заливает... Вот такая получается борьба противоположностей. Одним словом, жизнь.
- Вы, значит, тоже решили поискать счастья на других звездах? - спросил "андрогин", пребывая в хорошем настроении.
- Я, видите ли, ищу свою подругу... - помолчав, ответил Георг.
Он сам не знал, для чего открывает душу перед первым встречным человеком. Право же, поездки располагают к откровениям. Тоже, наверное, какой-то вселенский закон.
- Понятно. Значит, подружка дала деру... Вы вот что, как отыщите ее, так перво-наперво хорошенько начистите ей харю, - поучал водитель с видом человека, дающего совет барину, как проучить беглого крепостного. - Они это любят. Бабы без пиздюлей, как без пряников, - жить не могут.
- Да я, знаете ли, как-то не привык бить женщину.
- Это предрассудок, - категорически заверил водитель. - Я вот свою держу в ежовых рукавицах. Раз в неделю обязательно лупцую ее. Не сильно, конечно, сильно-то я и зашибить могу. Так, для профилактики. Чтобы знала, кто в доме хозяин.
Георг с новым интересом воззрился на водителя. "Неужели он и в правду мужчина? Или все-таки лесбо? - подумал он, и мысли его скользнули в нескромную область, вместе со взглядом. - Интересно, как она выполняет свои супружеские обязанности? С помощью языка или искусственного пениса? Есть в этом все-таки что-то ненормальное..."
Он быстро отвел взгляд от промежности водителя, которая имела несомненно женский вид, и вперился глазами в дорогу. Ай-яй-яй! Нехорошо так думать. Но ведь мысль за хвост не схватишь. Ее очень трудно удержать в рамках приличия. А, впрочем, что тут такого неприличного? Если человек счастлив, разве так уж важно - как и с кем он живет? Если уж на то пошло, некоторые элементы старой морали есть не что иное, как половой расизм. Почему протез ноги или руки - это прилично, морально и гуманно. А протез члена - неприлично и аморально, почему?
- ...она, квашня, деньги зарабатывать не умеет - пусть дома сидит, хозяйством занимается, - продолжал распинаться водитель. - А я работаю, обеспечиваю семью. Имею я права на уважение?
- Безусловно, - подтвердил его права Георг. - Но хозяйство вести тоже дело не легкое.
- А я и не спорю. Каждому свое. Один деньги зарабатывает, другой борщи варит, белье стирает. Такое их, бабское, дело. Но распускать их нельзя. Не то на голову сядут и ножки свесят. Я правильно говорю?
- Совершенно с вами согласен, - ответил Георг. - Мудрое распределение ролей. Кстати о деньгах, сколько я вам буду должен?
- Вы, я вижу, человек хороший, понимающий. Это с виду вы смурной, а так ничего - душевный. Поэтому, как с хорошего человека, я возьму с вас по-божески. При социализме, я бы вас, может быть, вообще бесплатно довез. Но теперь капитализм. Человек человеку - тамбовский волк. - Водитель показал прокуренные, но крепкие зубы. - Да и детей кормить надо. У меня их двое.
- Я располагаю суммой в пол-орла, - сказал Георг, чувствуя себя очень скверно из-за своей бедности. - Это все, что у меня осталось. Вас устроит такой гонорар?
- Отчего не устроит, очень даже устроит, - улыбнулся водитель. - Это даже больше на что я мог рассчитывать. Сейчас конкуренция большая. Я не повезу - другой повезет. Но вот задаром вас точно никто не повезет. Назад-то как думаете возвращаться? Да еще с подругой... Мы давайте так сделаем. Как приедем, - вы отправитесь на поиски своей пассии, а я вас подожду.
- Дай Бог здоровья и процветания вашей семье! - сердечно поблагодарил Георг. - Но, право же, не стоит беспокоиться...
- Да какое там беспокойство! Мне все равно придется обратно ехать порожняком. Вряд ли я там клиентуру найду. А так хоть помогу хорошему человеку. И на подругу вашу заодно погляжу. Стоит ли она таких хлопот или нет?
- Она стоит, - уверенно ответил Георг.
- Красивая? - с легким оттенком зависти спросил отец семейства.
- О да! - вскинув голову, воскликнул пассажир.
- Вы, наверное, художник или писатель?
- Почему вы так решили? - опять удивился пассажир проницательности водителя.
- А все деятели искусства любят исключительно красивых женщин.
- Ну, этот тезис весьма спорный.
- Да что уж тут спорного, чувство красоты у вас в крови. А потом, только они любят употреблять слово "гонорар", имея в виду деньги. Как-то я вез двоих, так они только о гонорариях и говорили про меж собой: кто сколько огреб или собирается огрести. Но вы, я вижу, не такой. Не обижаетесь?
- Нет, не обижаюсь. Хотя гонорар и гонорея - очень актуальные темы в среде людей искусства. А насчет профессии вы правы - я художник.
- Художников я уважаю, - довольным голосом сказал водитель, - и всегда им завидую. Как это они могут так нарисовать, что не отличишь от настоящего. Правда, это не каждому художнику удается. Другой так намажет, сам черт не разберет. Народу это непонятно. А вы кто? Этот... как его?.. ну, который рисует как в жизни...
- Реалист.
- Во-во! Реалист или...
- Я реалист, - ответил художник, не испытывая при этом никакой гордости от своей близости к народу.
- Я сразу же так и подумал, - уважительно сказал водитель. - Те, другие, люди несерьезные, я им не доверяю.
Господи, только бы он не начал рассуждать об искусстве!" - взмолился Георг, и, чтобы отвлечь водителя, обратил его внимание на дорогу, забитую уже одними легковушками. Трасса для тяжелого транспорта ушла в сторону, а они свернули налево, на грунтовую дорогу.
- Как вам кажется, мы правильно едем?
- Не беспокойтесь... Простите, как вас зовут?
- Георгий... - Он хотел произнести имя с отчеством, но передумал, боясь, что водитель сочтет это за снобистское желание дистанцироваться.
- Победоносец? Ну, с таким именем мы везде прорвемся. Не беспокойтесь, Георгий, мы идем правильным курсом. Сейчас спустимся с горы, проедем санаторий "Подснежник", а потом еще раз - в гору и через поля, вдоль леса... а там уж и аэродром. Проверено - мин нет! - захохотал хриплым смехом водитель и, протянув руку, представился. - А меня зовут Владленом.
- Очень приятно, - отозвался Георг, пожимая шершавую, небольшую, но очень твердую ладонь Владлена.
Они ухнули с горы вниз с большой скоростью, даже на секунду Георг почувствовал значительное облегчение веса тела, как при невесомости. В низине "Нива" пошла зигзагами. Шофер выбирал наиболее крепкие участки дороги в смысле проходимости и довольно эффективно и эффектно маневрировал, быстро и точно вращая баранку и во время переключая рычаг коробки передач. "Нива" так же легко, без одышки, пошла в гору - два ведущих моста делали свое дело.
На грунтовке скопление машин увеличивалось. Где была возможность, Владлен решительно шел на обгон. "Боже, как мне повезло", - думал Георг, провожая взглядом красную иномарку с низкой посадкой, застрявшую на раскисшей дороге. Да, господа, здесь вам не автобан и не фривей... Желающих попасть на аэродром было немало. В составе колонны переселенцев их "Нива" пересекала обширные просторы неизвестно чьих полей, где созревал овес, тесно переплетясь с сорняками. Синие глазки васильков весело подмигивали проезжающим, выглядывая из светлой массы колосящегося злака. "Куда бежите, дураки! - кричали васильки. - Здесь так хорошо! Где родился, там и пригодился".
У Георга защемило сердце от родного, близкого к российскому, пейзажа. Чем-то он напоминал картину Шишкина "Рожь", знакомую каждому школьнику 60-х годов. Репродукция этой картины в свое время украшала учебник "Родная речь". И даже редкие сосны, стоящие на бугре, подчеркивали сходство. Никакие крикливые пальмы не сравнятся с этой неброской красотой.
Раньше, еще до переворота мира, Георг любил отдыхать летом на Черном море - в Крыму, на родине матери, или на Кавказском побережье, но еще больше любил, возвратясь осенью домой, бродить по родному лесу, расцвеченному всеми цветами осени, и чувствовать простор полей, настоящий русский простор, где нет этой зажатости пространства между горами и морем. Особенно приятны были прогулки если выдавалась золотая осень. Глубокая синь неба и золото листвы бери и переноси на холст! И вряд ли лучше придумаешь картины, чем та, что уже существует в природе.
Боже мой, подумал Георг, ну что мы за уроды такие, почему мы не можем жить в гармонии с природой? Без воплей магнитофона, без водки, без этих ужасных оранжевых выбросов в атмосферу всякой дряни. Почему? Хорошо бы стать этой сосной и стоять в поле, стоять... и думать о вечном... Или вообще ни о чем не думать, а просто созерцать мир... Но ведь не дадут вам покоя. Постараются вас втянуть в какую-нибудь драчку - за социализм, за коммунизм, за капитализм, за фашизм, за нацию, религию... И это у них называется жизнью...
... Я хотел идти дальше, но не смог двинуться с места. Так бывает во сне. Невидимые силы одолевают тебя, берут в плен, обездвиживают, и ты не можешь вырваться. Тогда я начал расти: в глубь, в землю и вверх, - в небеса. Ноги мои проникали в грунт, укоренялись там. Я стал забывать свою человеческую природу. Тело мое одеревенело, перестало гнуться. В густой шапке волос гулял высотный ветер. Я взглянул вниз - земля была далеко, трава оплела мои узловатые щиколотки. В траве бегали муравьи - огромные, по полтора сантиметра величиной. Многие из них кусались и пребольно. Но уйти я не мог, при всем желании. Впрочем, и желаний-то у меня особых не было, кроме желания, чтобы меня оставили в покое. Наконец меня приняли за своего и перестали трогать. Какое неповторимое ощущение стал я испытывать. Словно скинул с плеч тяжелую ношу. Освободившись от груза мелочных забот, страстишек и мечтаний, скинув обременительную одежду, я вступил в страну молчания. Я стал смотреть на яркое Солнце и постепенно меня охватило чувство покоя и освобождения. Именно то чувство, которое мистики Тибета называют "пиам пар жаг па", что означает - сглаживать, выравнивать, то есть усмирять все эмоции, вздымающие волны в сознании.
Я стоял в тесном единении со своими молчаливыми братьями-деревьями на высоком угоре, на самом краю мира, и можно было надеяться, что уж здесь-то тебя никто не достанет. Ветер по-прежнему шумел в моей голове. Мысли текли ровно. Только было непонятно, какой частью тела я думаю. Может быть, кроной? Но то, что я по привычке называю головой, вовсе таковой не является. Это же просто скопище веток. Это уж, скорее, волосы, а где же моя голова? А может, я мыслю туловищем? Вздор! Скажи еще - корнями... и тут я пришел к выводу, что никакого обособленного "я" не существует вообще. Но где же тогда обиталище сознания и духа? Такой вопрос наскоком не решишь. Тогда мое временное "я" стало размышлять над другой проблемой: отчего ветер дует? Может быть, оттого, что деревья качаются? Важный философская дилемма: что движется - ветер или ветки?
На несколько мгновений процесс мышления прервался. Темная пузатая туча проглотила Светило, стало холодно и неуютно. Туча, однако, не смогла долго удерживать огненный шар и выплюнуло его обратно. И тогда свет великой истины озарил мою крону. Не предметы движутся: ни ветер и ни ветки - находится в движении сознание!
И как только эта истина стала доступна моему временному "я", остановилось самое время.
Казалось, так будет вечно, но внезапно появились другие существа. Они были гораздо крупнее муравьев и, как позже выяснилось, намного опаснее. Они двигались с непостижимой для меня скоростью. Смешно дергали головами и специализированными отростками на теле, которые служат им для передвижения и хватания всего, что плохо лежит. И стоит. Как я, например.
Чтобы понять мотивы их поведения, я переместил свое временное "эго" в тело одного из пришельцев, и увидел бывшего себя глазами русского мужика по имени Ермолай. Дерево было стройным и высоким. "А что, Трофим, - сказал я, переступая уставшими ногами, обутыми в лапти, - много ль таких красавцев нам придется положить, штобы пролег здесь красивый прошпект?" - "Достаточное количество, - классической фразой ответил Трофим, пытаясь поймать проворную блоху на своем теле. - Почитай многие тыщы..."
К нам подошел десятник с остальными хлопцами и сказал: "Хватит лясы точить, мужики, пора работу зачинать. Отседова вот и пойдет просека, согласно прожекту... А прожект сей подписан самой Екатериной Великой! Осознаете ли вы, лапотники, какая нам честь оказана? Здесь новый град заложон будет!"
Чтобы испытать всю полноту жизни, Великий закон повелел мне вновь вернуться в покинутую форму. Угол зрения тотчас изменился. Я вновь смотрел на пришельцев свысока и потешался, как смешно они дергаются. Вскоре, однако, мне стало не до смеха, когда они принялись за меня. У них была двуручная пила с железными зубьями. Эти зубья воткнулись в мою чувствительную плоть, и пришельцы деловито начали меня пилить. Острые зубы безжалостно рвали кожу мою. Ужасная боль пронзила все мое существо - от ступней до затылка. Они пилили мои ноги, а я кричал от боли, но крик мой не был слышен. Вот что самое ужасное, друзья мои, - никем не слышимый крик души!
Тогда я обратился к Богу. Боже! Зачем я так страдаю? Здесь допущена какая-то чудовищная ошибка. Я вовсе не желал становиться на пути Прогресса. Разве я виноват, что кто-то нанес на карте линию будущего прошпекта и что линия сея будет проходить через меня! Как хоть она будет называться, чтобы знать, за что страдаю? "Торговой"? А потом "Сибирской"? А потом - улица "Карла Маркса"? А потом... Спасибо Господи, теперь я знаю, за что отдаю Тебе свою душу!
Силы покидали меня, уже темнело в глазах и замирал мой мыслительный процесс. И когда они вынули пилу из моего тела и толкнули меня жердью, как ненужную падаль, я стал падать, теряя сознание. Мои друзья хотели помочь мне, пытаясь удержать мертвеющее мое тело, но лишь поломали свои хрупкие руки. С ужасным грохотом рухнул я на землю. В последний момент перед ударом я попытался прихватить с собой в небытие одного из своих обидчиков, но не тут-то было - слишком они увертливы. И тогда я понял: их ничем не остановишь. И это была последняя мысль в моей кудрявой башке...
ПРОРЫВ
Влюбленные не должны расставаться.
Мэри Шелли (Годвин)
Георг вздрогнул и открыл глаза.
- Просыпайтесь, милорд! - сказал веселым голосом водитель. Мы уже в виду неприятельских позиций.
- Разве я заснул? - произнес Георг, зевая и садясь в кресле прямо. Пытался медитировать, но в машине трудно сосредоточится - укачивает.
- Это у вас на нервной почве, - авторитетно заявил Владлен. - Так бывает, когда с женщинами свяжешься... Вот глядите - звездолеты! Который из них вам нужен?
Вопрос растерянно повис в воздухе. Они ехали по открытому полю, и на том конце обширного природного стола, покрытого бурой скатертью высохшей травы, стояли гигантские посудины - целый сервиз! - космические корабли в виде тарелок, поставленных одна на другую, как обычно делала тетка Георга, накрывая кашу или другое кушанье, чтоб оно не остыло. Впрочем, не все корабли имели классическую "тарелочную" внешность, выделялись аппараты и других конструкций: в виде шара, а некоторые можно было принять за дирижабли... Очертания чудо-кораблей были слегка размыты дальностью расстояния и все равно размеры их поражали воображение. Космические дирижабли покоились на многочисленных опорах, казавшимися слишком хлипкими, чтобы надежно удерживать столь чудовищную массу, несомненно, - металла. Бока звездолетов тускло отблескивали на солнце. Внизу, под опорами, копошились люди-муравьи. Ползали неторопливо машины-жуки. В небе с опаской кружили три вертолета-стрекозы. Вертолеты (скорее всего ооновские) были военными, но приказа атаковать, очевидно, не имели. Издали это напоминало сценки из жизни насекомых, и суть этой жизни была страшной.
Их "Нива" проехала мимо разбитого, брошенного, с пятнами ржавчины, бэтээра - с распахнутыми люками и обгорелыми шинами. Покореженный пулемет мертвым зрачком уставился в землю. Бронированное чудовище сдохло, очевидно, в тот весенний день, когда летающие блюдца в первый раз попытались захватить этот, старый, еще построенный немцами, аэродром, а леберлийцы пытались этому помешать, имея на него свои виды.
В трехстах метрах от ближайшего звездолета (казалось, облако присело отдохнуть) их остановил леберлийский милицейский кордон. Дальше следовало идти пешком. Цепь милицейских машин с включенными цветными мигалками на крышах, имела не менее сюрреалистический вид, чем окружающая действительность. Но присутствие милиции хоть как-то сдерживало людей и вносило в этот бедлам относительный порядок. А людей было очень много и все они были возбуждены и агрессивно настроены. Там и сям змеились многочисленные хвосты очередей. Таких очередей Георг не видел, пожалуй, со времен табачного бунта, Лигачевского полусухого закона и всеобщей нехватки продуктов питания. Те времена давно минули, но бывшие советские граждане быстро вспомнили все прелести тесного единения: единая цель, единый порыв, единая злость. Полное равенство и отсутствие индивидуального сознания.
- Вы бы лучше остались в машине, - сказал Георг Владлену, вдруг обнаружившемуся под локтем. - Зачем вам тут толкаться.
- Ничего, я тоже пройдусь, разомну ноги, - ответил водитель, заталкивая что-то за пояс ремня и закрывая это что-то олимпийкой на выпуск. Он по-мужски - локтями - поддернул штаны и пошел к ближайшему тарелкообразному - кораблю, на два шага отставая от Георга, словно прикрывая его тыл.
Георг достал из кармана куртки слегка помятую визитку Марго с выпиской данных из "билета" Инги. "Рейс 015, Гамма Водолея, палуба No2, каюта 328, место 1216", - с трудом прочел он свои каракули, еще не до конца осознавая реальности происходящего. Ему все еще казалось, что это какая-то игра, спектакль или съемки фильма, и сейчас вот-вот объявят, что съемки закончены и массовка может быть свободна. Но спектакль все не кончался, и он, Георг, вынужден был продолжать играть свою роль серьезно и со всей ответственностью.
Чем ближе они подходили к толпе, тем с большей силой волнение охватывало их и меньше становилось самостоятельных мыслей в голове. Георг сделал несколько неудачных попыток узнать номер рейса - никто ему не ответил толком. Тысячеголовое чудовище толпы заглатывало его постепенно, ломая об колено его индивидуальную волю, присоединяя к этим копошащимся существам, в коих превратились люди. Не разумом руководствовались они, но лишь животными инстинктами.
Его грубо толкали со всех сторон, крыли матом, а он еще кое о чем пытался спрашивать, не слыша собственного голоса. Он наступил на кем-то потерянные очки, и ему показалось, что вместе со сломанными стеклами, он втоптал в землю чью-то жизнь. Его зажали с боков и понесли. Из совершенно нелепого в данный момент озорства, Георг поджал ноги и к своему удивлению обнаружил, что ничего не изменилось, - он по-прежнему продолжал двигаться в тесном единении с толпой. На секунду натиск тел ослаб перед очередным напором, и ему пришлось встать на ноги. Чтобы не задохнуться, уткнувшись в чью-нибудь спину, Георг резким движением корпуса развернулся и стал боком к движению. Толпа вновь надавила, но уже на плечи, грудь была свободной можно было дышать. Его вновь поволокло к невидимой ему цели. Он автоматически перебирал ногами, двигаясь боком, точно краб.
Рядом с ним, на расстоянии вытянутой руки, в током же положении был зажат относительно молодой, небольшого роста мужичонка. У него было толстощекое, красное от натуги лицо, сплошь заросшее недельной щетиной. Мужичок был почему-то в облезлой зимней шапке и демисезонном пальто, тоже ужасно грязном. Мешковатые черные замызганные штаны, должно быть, сползшие с пояса, гармошкой накрывали старенькие ботинки. Ноги мужичонки не доставали до земли - он передвигался тем же способом, что и Георг минуту назад. Но видно было, что двигался он таким образом вовсе не из озорства, а по нужде. Правая рука его была поднята и неестественно согнута наподобие гусиной шеи. Лицо его (правильнее назвать - мурло) было серьезным, ему явно было не до озорства.
Георг вспомнил, что неоднократно видел этого бомжеватого вида мужика раньше. Тот часто побирался возле центрального гастронома, а потом, вероятно в свой "обеденный перерыв", на втором этаже в кафетерии пил кофе с пирожным. В кафетерии в это время собиралось много шарамыжек. Но в отличие от многих мнимых инвалидов-побирушек, мужик этот и в самом деле имел увечность. Он был из тех инвалидов, кого за глаза, а то и не скрываясь, называют "шлеп-нога". Правая рука его и одна нога были частично парализованы.
Шлеп-нога сосредоточенным взглядом смотрел на Георга и, стиснув коричневые осколки зубов, тяжело выдыхал воздух через нос. Ни стона, ни крика не выдавила пока что толпа из его груди. "Устоит ли он на своих хилых ногах, когда людская масса перестанет его поддерживать?" - подумал Георг и протянул руку.
- Держи! - крикнул он шлеп-ноге, но дотянуться до него не смог, а тот не в силах был пошевелить своими слабыми конечностями.
Толпа напирала, и Георгу понадобилось согнуть в локтях руки и напрячь их так, чтобы людская Сцилла и Харибда совсем не раздавила его. Шутки кончились, резко запахло свежими человеческими экскрементами. Он бросил взгляд на сползшие штаны мужичонки и подумал, что это, наверное, из него выдавили говно. Георг брезгливо подался назад, в сторону от запаха, и попал в другой гольфстрим человеческих тел. Он ударился головой обо что-то железное, и тотчас его притиснули к какой-то шершавой стенке, распластали на холодной округлой поверхности. Георг понял, что это был борт звездолета, точнее, часть конструкции днища, которая достигала почти до земли. Ноги, скользя по траве, ушли под днище. Там спасение. Но пока он туда заберется, из него выдавят все кишки.
- А-а-а! - закричал он, напрягая руки, ноги и все тело, чтобы отжать себя от стенки, и ему это удалось. Он, откинув голову, лег спиной на чьи-то тела, подтянул ноги повыше к груди и оттолкнулся чудовищным напряжением сил, чувствуя, как опасно напряглись связки спины. - А! Ходынка, мать твою ети!
Он толчками стал продвигаться вправо, туда, где, казалось, было меньше народа. Кто-то вцепился в его руку и стал выдергивать его из водоворота тел. Еще раз трахнувшись лбом о борт корабля, так, что, очевидно, вскочит шишка, Георг упал на четвереньки. Прополз еще метр и тут ему вновь помогли, чьи-то цепкие, сильные руки, схватив за подмышки, окончательно вырвали его из толпы.
В мутном поле зрения Георг увидел, что за руку его держит Владлен, с мокрым от пота лбом, изрядно попорченной прической и ссадиной на подбородке, медленно наливающейся кровью.
- Как вы, шеф, в порядке? - заботливо спросил верный его спутник, помогая изрядно помятому Георгу усесться на траву.
У того шумело в голове от удара, но постепенно сознание прояснилось и даже вернулось чувство юмора.
- Эта шишка, - сказал он, поглаживая рукой горячую на ощупь выпуклость на лбу, - может служить весьма веским аргументом в пользу материальности НЛО.
- Боюсь, что скептиков, не верящих в НЛО, теперь уже не осталось, заметил Владлен. - Как и времени для дискуссий... Уже пятнадцать минут двенадцатого.
- Черт подери! - Георг вскочил на ноги, как ужаленный. - Скорее, надо узнать у кого-нибудь, который из кораблей летит рейсом 015... до Гаммы Водолея.
Название звезды Георг выдавил из себя через силу и с некоторым смущением. Непривычно было пока говорить вот так о звездах как о месте прибытия пассажиров, словно речь шла о тривиальном рейсе до Адлера. Очевидно, надо привыкать. Ведь когда-то и авиаперелет в соседний город тоже был делом необычным и удивительным.
Владлен взял на себя труд проверить два дальних корабля, а Георг должен был узнать о маршруте звездолета, уже успевшего его приласкать.
- Только постарайтесь не лезть в толпу, - посоветовал неожиданный помощник и зашагал по пыльной траве широким мужским шагом в сторону дальних "дирижаблей".
Георг, с опаской уже ученого человека, обогнул толпу и приблизился к входному люку корабля с другой стороны. Здесь было спокойнее. Какой-то инвалид с деревянным протезом ноги, с бандитской рожей, похожей на Сильвера, сидя на траве, самозабвенно играл на гармонике слезно-возвышенный марш "Прощание славянки". Что он тут делает? Кого провожает? Или надеется получить милостыню? Впрочем, тут-то как раз и должны подать - щедро, от души, на долгую память.
"Славянка" еще больше встревожила душу. Георг прошел вперед сколько можно было. Но все равно до врат, ведущих в рай, было далековато. Люк корабля был огромен. При желании, туда можно было заехать на "КАМАЗе", тем боле, что широкий язык наклонного трапа позволял это сделать без труда. Да и всю эту толпу можно было в короткое время запихнуть через входной проем, границы которого четко обозначались, сияя голубым мертвенным светом, если бы люди соблюдали хотя бы минимум дисциплинированности. Но, как всегда бывает у русских, собственная бестолковость, невоздержанность и сохранившаяся у нас в генах со времен 1-й гражданской войны боязнь опоздать, потерять место или вообще не попасть на спасительный транспорт (а ведь другого не будет), приводили к тому, что культурные (с виду) люди превращались в стадо баранов, причем, баранов обезумевших, потерявших вожака. Все это предвидели служащие компании "Переселение Inc.". Поэтому люк и трап были огорожены высокими, сваренными из толстых железных прутьев, решетками десятиметровой длинны. В общих чертах это была П-образная сварная конструкция с воротами. Учитывая особенности национального характера пассажиров, верх также был закрыт решеткой. В распахнутые ворота и ломились пассажиры, словно за спиной у них уже разверзался ад. Прорвавшиеся счастливчики, поправляя остатки одежд, весело улыбаясь - кто прихрамывая, кто бегом, а кто уже спокойным шагом - по решетчатому коридору направлялись к трапу, предъявляли чудом сохранившиеся билеты двум мордоворотам, стоявшим в проеме люка, и, взглянув последний раз на родной пейзаж: небо, солнце, облака - уходили в полутень тамбура, чтобы исчезнуть с глаз долой навсегда.
Георг подошел к загону с одной из боковых сторон, где было поменьше народу, взялся руками за рифленые прутья сантиметровой толщины и обратился к охраннику, стоявшему в середине загона в ленивой позе надсмотрщика. На нем был надет камуфляжный костюм с зеленовато-коричневыми пятнами, на голове черный берет, на ногах - ботинки с высокой шнуровкой. Он стоял спиной к Георгу, покачиваясь с пятки на носок, полный уверенности в собственной силе и значимости. К поясу его была пристегнута дубинка.
- Послушай, зема, куда отправляется этот корабль? - спросил Георг, пользуясь солдатским жаргонным словечком, в надежде облегчить контакт с хомо милитарис. Это сработало.
"Зема" лениво повернул голову, окинув по диагонали нехилую фигуру Георга небрежным взглядом - и отвернулся. Но все же ответил, почти не разжимая губ: "На Водолей". Георг заволновался. Сунул разгоряченную голову между прутьями, но остановленный холодным несгибаемым металлом, шарахнулся назад. Его вновь охватил стадный инстинкт. Ему нужно немедленно попасть туда, за решетку! Какое-то чувство сродни обездоленности, несправедливости терзало душу. Почему у всех есть билеты, а у него нет? Жуткий страх опоздать, остаться ни с чем вновь придал ему силы (но не разума), и он опять бросился на проклятые решетки.
- На какое время назначен отлет? Вы не знаете? - закричал он, снова обращаясь к тому же охраннику. - Эй, послушайте!..
Но прежнего контакта уже не было. Намек на солдатскую солидарность был затоптан толпой, задавлен ее криками. Рядом с ним к решеткам прилипли люди с такими же безумными глазами. Они тоже что-то кричали, должно быть, тоже очень важное для них, но никто ничего не слышал или не желал слышать.
Охранник разозлился, снял с пояса дубинку и, подойдя к решетке, провел резиновым концом по прутьям. Прутья загрохотали. По пальцам кое-кому тоже досталось.
- А ну, отошли от ограды! - заорал охранник, он распалялся и от него все сильнее пахло креозотом. - Вставайте в очередь, идиоты!
Кто-то схватил Георга за шиворот и оттащил от ограды, действуя деликатно, но настойчиво. Георг возмутился, но тут же остыл, увидев перед собой Владлена.
- Я все разузнал, - стал отчитываться добровольный помощник. - Одних баранов везут на Альдебаран, других еще куда-то, а нужный вам рейс...
- Я знаю, устало оборвал его Георг. - Вот он, наш корабль.
- И я еще кое-что узнал, - не глядя в глаза собеседнику, продолжил помощник. - Тут один мужик авторитетного вида сказал, что ни на какие планеты их не отправляют, то есть, может быть, на какую-нибудь да отправят, но только совсем для других целей...
Георг с силой схватил Владлена за грудки, но почувствовав под костяшками согнутых пальцев немужскую мягкость, смущенно разжал руки.
- Для каких целей?! - выкрикнул он, задыхаясь от гнева.
- Мужик сказал: для медицинских опытов, - неуверенно пробурчал "андрогин", пряча свои голубые, довольно-таки симпатичные, глаза и натягивая задравшуюся куртку вниз. - Якобы, пришельцам необходим какой-то человеческий материал, этот... как его... генетический, во! Может, врет, мужик-то?..
- Генетический материал, - повторил Георг, грызя ногти и тупо уставившись в землю. - Что же нам делать, Влад? Нужно как-то вытащить ее оттуда!
Владлен, приведя свои одежды в порядок, задумался. Георг, шаря по толпе глазами, несколько раз крикнул: "Инга!", но никто не отозвался и даже не взглянул в его сторону. Тогда он сорвался с места и побежал к двум милицейским машинам, стоявшим в отдалении.
- К ментам решили обратиться? - спрашивал помощник, едва поспевая за сумасшедшим художником. - Авторитетно заявляю: дохлый номер. Они и пальцем не шевельнут. Такой народ собачий, его надо знать... А уж я их знаю... Да они же куплены на корню этой фирмой! Вы же еще и в дураках останетесь...
У Георга не было шоферской ненависти и предубеждения в отношении милиции. В целом (не считая некоторых мелочей) он всегда был лояльным гражданином, и так же, как Остап Бендер, чтил закон, а сверх того свято верил, что милиция специально создана, чтобы защищать интересы граждан. И эту уверенность в нем было трудно разрушить, несмотря на некоторые отрицательные примеры из своего и чужого опыта.
Милиционеры выслушали его сбивчивое устное заявление и посоветовали успокоиться, взять себя в руки, мужаться и вообще понять, что милиция не господь Бог, что силы противостоящие ей, милиции, совершенно запредельные, а они здесь с рассвета и еще даже не обедали.
- Но послушайте, - горячился Георг, напирая на самолюбие молоденького милиционера, - вы же - ВЛАСТЬ! На ваших глазах творится беззаконие, а вы спокойненько наблюдаете... вместо того, чтобы арестовать подонков, отправляющих людей на заклание!..
- Кого мы, по-вашему, должны арестовать? - поинтересовался белобрысый милиционер постарше возрастом и званием. - Пришельцев? Так их голыми руками не возьмешь.
- И вооруженными тоже... - поддакнул третий страж порядка, этот был совсем предпенсионного возраста, но звание имел всего лишь старшего лейтенанта. - Даже ооновцы сюда не суются.
- К тому же, - продолжил белобрысый с погонами капитана, вытирая платочком пот со лба и с внутренней стороны своей фуражки, - похоже, что в этих кораблях нет никаких пришельцев. Да и не корабли это. Видел я их корабли... (Лицо белобрысого капитана исказила такая гримаса, что Георг не сомневался - этот видел.) а это так - баржи... для перевозки людского поголовья. По-видимому, управляется автоматически или дистанционно с орбиты, где находятся у них настоящие корабли. У них там целый флот. А что может Земля противопоставить боевому космическому флоту? Свои хилые военно-космические силы? К тому же во многом существующие на бумаге...
- Ну хорошо, - не сдавался Георг, - пришельцы нам не по зубам, но сотрудники этой поганой фирмы "Переселение Inc." находятся в нашей юрисдикции, уж их-то вы можете задержать и тем самым пресечь...
- Агентство "Переселение..." имеет лицензию на свою деятельность, терпеливо объяснял старший милиционер, - в их действиях нет ничего противозаконного. Доказательств о проведении запрещенных экспериментов над людьми у вас, как я понимаю, нет. Ваши обвинения основаны на слухах и домыслах. И вообще... - белобрысый натянул на лоб фуражку и стал похож на "эсэсовца", - этих людей (он кивнул на толпу) уже не остановишь.
- Вы когда-нибудь видели, хотя бы по телевизору, как идут на нерест косяки горбуши или лосося? - осведомился третий милиционер у возмутителя спокойствия и, не дожидаясь ответа, с видом знатока продолжил: - А я видел, у нас на Дрогаче. Собственными руками их ловил... Они прут вверх по течению без остановки, по мелководью, по камням, преодолевают даже небольшие водопады. Ни зверь, ни человек-браконьер не пугает их; обессилив, многие умирают, но в целом косяк не остановить. Почему? Потому что в них работает программа, заложенная природой. Они ДОЛЖНЫ отложить икру в верховьях реки, а после - хоть трава не расти - почти все погибают.
- Ну и к чему эти ваши сравнения из ихтиологии? - прорычал Георг, с несколько поубавившимся темпераментом. - Какое это имеет отношение к нашей проблеме?
- Прямое, - сказал белобрысый. - Эти люди меченные.
- Как меченные? Кем? - Георг обращался то к одному, то к другому стражу порядка.
- Как именно их метили, можно догадываться, - ответил младший лейтенант, и персиковые его щеки тронула женственная розоватость, возможно, с помощью лазерного луча, пущенного с орбиты... Но вот кто их метил, тут вы сами стройте догадки. Вы что, газет не читаете? Об этом уже сколько лет пишут.
Интеллигентный начитанный милиционер рассказал, что время от времени люди - чаще всего летом, когда тело обнажено, - обнаруживали на теле небольшие участки кожи как бы чем-то обожженные, причем обожженный участок имел форму рисунка типа пиктограммы. У кого-то это был трилистник, как у фирмы "Адидас", у кого-то фигурка неведомого существа или нечто подобное...
Метка! - мысль об этом обожгла мозг Георга, как настоящее раскаленное клеймо, он вспомнил трилистник на предплечье Инги. У него затряслись ноги и руки.
- Поймите, - продолжал втолковывать молоденький милиционер, - ОНИ уже давно метили нас, подбирая людей по каким-то своим параметрам. Очевидно, с помощью этих пиктограмм в человека закладывалась тайная программа. И вот теперь она заработала... Вы думаете мы сидим сложа руки? Ни фига. Агентство Безопасности Республики проверила людей, покупающих билеты в фирме "Переселение..." - почти все они были меченные. Мало того, меченными оказались все сотрудники фирмы. Вплоть до ее основательницы - некой Маргариты Евграфовны Тамадовской.
- Марго! - подпрыгнул поникший было Георг и подумал: "Вот, значит, что их связывало... Лицемерка, сучка... боится она, видите ли, за Ингу..."
- Вы тоже знакомы с ней? - поинтересовался многоопытный третий милиционер, подозрительно глядя на жалобщика. - Вы, может быть, тоже...
- Да чист я, чист! - закричал Георг, сдергивая с себя куртку и закатывая рукава рубашки.
- Да верим мы вам, верим... А теперь прикиньте, нужны ли нам люди с тайной программой поведения?
- Они теперь чужая собственность, - разъяснял молодой милиционер. Причем снабженная ногами и руками. Они пойдут туда, куда им прикажут. Сейчас им приказали переселиться, и слава Богу! Человечеству и так забот хватает, а если среди нас будут тусоваться кем-то зомбированные люди... В условиях военного времени мы обязаны были бы изолировать их в концентрационные лагеря...
- Ладно, лейтенант, - сказал старший милиционер недовольным голосом, вы, кажется, говорите лишнее...
Лейтенант покраснел еще больше и ретировался в машину.
- Я понимаю вас, - сочувственно произнес белобрысый начальник, приобнимая Георга за плечо. - Но вы должны вникнуть в ситуацию. Они уже, что называется, отрезанный ломоть... Чем скорее вы забудете ее, тем лучше для вашей же психики. Вам еще повезло, что она вам всего лишь подруга... ну-ну, не сердитесь... Конечно, тяжело, но не смертельно... а другие потеряли таким вот образом сестру или брата... Вон тот мужчина, со шляпой в руке, видите? Он проводил дочь...
- Капитан! - с мольбой в голосе воскликнул Георг. - Вы, судя по всему, человек сердечный, чуткий... Помогите мне, пожалуйста, проникнуть на корабль!
- Мужчина, поймите, - смущенный комплиментами, ответил белобрысый капитан, еще больше натягивая козырек на глаза, - это невозможно. То есть проникнуть на корабль мы, конечно, можем. Это не такая уж большая проблема. И, может быть, мы даже успеем отыскать вашу мадам, но вывести с корабля вам ее не удастся. Ее придется тащить силой. И я не уверен, чья сила одержит верх - наша или ее. Но даже если вы доставите ее домой, в чем я сомневаюсь, вам придется посадить ее под замок или даже привязать к койке, иначе она сбежит на следующий рейс. Завтра повторится то же самое. Поймите, не станете же вы жить с бомбой в одной комнате?
Георг сквозь ткань куртки придавил рукой гранату и ничего не ответил.
- Когда работает программа - человек невменяем. Он сумасшедший, исходя из современных медицинских воззрений... Правда, я в психиатрии ни хрена не понимаю, но зато специалисты убедились в этом на собственном горьком опыте.
Белобрысый, глядя в землю и ковыряя травянистую кочку носком ботинка, понизив голос продолжил:
- Скажу вам по секрету, сотрудники АБРа пытались помешать группе меченных попасть на аэродром, изолировав их от внешнего мира... Так они у них там все разнесли в пух и прах. Итог эксперимента: один сотрудник погиб, трое ранены, четверо задержанных погибли от нервного истощения и физических увечий, остальные ушли.
- Вот так-то, дорогой гражданин, обстоят дела, подвел итог милиционер, на удивление благорасположенный к Георгу. - Пока что они хреновые. Но есть надежда, что пришельцы, собрав свой урожай, оставят нас в покое. Конечно, это бьет по нашему самолюбию, но приходится терпеть.
С противоположного конца поля, где стояли "дирижабли", донесся протяжный звук сирены, неприятно колыхнувший сердце. На одном из кораблей вспыхнули, тревожно мигая, все бортовые огни. Потом что-то ярко засветилось зеленым нестерпимым светом, и белое кольцеобразное облако, расширяясь на четыре стороны света, стремительно понеслось прочь от корабля, гонимое невидимыми вихрями. Тугая горячая волна ударила в грудь, спину, в бок - кто как стоял - и умчалась дальше, к кромке леса. "Дирижабль" бесшумно и величаво поднялся над землей огромной тучей. Гигантская тень побежала по полю вслед за рассеявшимся облаком. Никаких раскаленных струй, поддерживающих и разгонявших аппарат, видно не было, но тем не менее корабль, легко преодолевая земное притяжение, со все возрастающей скоростью понесся в зенит, уменьшился до блестящей звезды, а потом и вовсе пропал в слепяще-синей бездне неба.
Оцепенение людей тотчас прошло, и они с удвоенной яростью бросились на штурм ворот.
- Ну, нам пора... - произнес белобрысый капитан милиции. - Честь имею.
Он козырнул и пошел к своим, открыл дверцу машины, сел боком на сидение, свесив ноги на землю, взял с приборной доски микрофон с черным витым проводом. В салоне милицейской машины захрипела рация. Раздался далекий, искаженный помехами голос, монотонно повторявший чьи-то позывные: ""Заратустра", я - "Балтийский-6..." "Заратустра", ответьте "Балтийскому-6", на связи..." Таинственный "Заратустра" не отвечал.
Георг пошел обратно к кораблю. Сзади доносился голос милицейского капитана: ""Балтийский-6", я - "Тайфун-1", прием!.."
- Инга не может быть сумасшедшей, - упрямо произнес Георг, останавливаясь невдалеке от ворот, где шла битва за место под чужим солнцем. - Она принадлежала к редкому типу женщин с четким логическим мышлением. Она поймет... Если ей все объяснить - она непременно поймет.
- Послушайте, Георгий, - тактичным тоном напомнил о себе Владлен. Надо уходить отсюда. По-видимому, скоро здесь станет слишком ураганно.
Георг и думать забыл о своем спутнике, настолько он был подавлен свалившимися на него событиями и открывшейся страшной правдой.
- Да-да, - сказал он, не оборачиваясь, - ты поезжай, а я здесь побуду еще немного... Спасибо тебе. - Он достал из кармана деньги и протянул их шоферу.
- Я с друзей денег не беру, - ответил тот. Отступая на шаг.
- А я не тебе даю, а твоим детишкам. - Георг подошел к Владлену и силой всучил купюру ему в руку.
- Ну, если детишкам, тогда ладно... - смущенно ответил новый друг и спрятал деньги в карман олимпийки. - Но только я вас здесь не оставлю.
Толпа заметно поредела. И, как ни странно, наконец-то организовалась в более или менее упорядоченную очередь. Наведению порядка способствовала возросшая активность охранников. Отчаявшиеся люди умоляли их навести жесткий порядок, усмирить хулиганов и выбросить из очереди безбилетников. Репрессии были применены. Двух злостных безбилетников действительно выбросили из очереди на манер того, как это сделали с незабвенным Паниковским сотрудники исполкома города Арбатова, когда тот нарушил конвенцию сынов лейтенанта Шмидта. Охранникам помогли сотрудники милиции, выполняя приказ белобрысого капитана. Исполнив свой долг до конца, стражи порядка сели в машину и уехали. Кордон тоже снимался. Теперь уже все милицейские машины спешно покидали поле, за ними дымились пыльные шлейфы. Здесь была очень сухая и пыльная трава. Наверное, потому, что ничего не укрывало ее от палящих лучей солнца.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги