Генрих III. Шекспировский король

Загадочное поведение Генриха III: видимость или реальность?

Как мы видели, современников просто потряс контраст между герцогом Анжуйским и Генрихом III. Следует ли согласиться с отцом Даниэлем и Давиля, что с 1576 года последний Валуа 13 лет носил маску, и тот маскарадный костюм, в котором он развлекался на балах и карнавалах, был лишь средством, чтобы сбить с толку общественное мнение? Но если иногда казалось, что Генрих теряет интерес к правлению, если его относительная бездеятельность давала оппозиции возможность нападать на него, если он часто предоставлял своей матери право стоять на переднем плане сцены, а сам оставался за кулисами, то следует ли отнести это на счет сознательного макиавеллизма (теория итальянца Давиля) или на счет его темперамента и склонности к учебе и уединению? Или вместе с Пьером Лафю надо сказать, что в его «задуманном сокрытии мыслей и чувств» он «прибегал к двум главным алиби: набожности и удовольствиям»?

Конечно, враги Генриха III не упустили возможности наброситься на его развлечения. Благодаря ворчливому II. де Л'Эстуалю они с наслаждением черпали сведения из этого готового арсенала. Мы уже рассмотрели этот вопрос и то, насколько почетно вернуть развлечениям Генриха III их истинные пропорции. И действительно, редко встречаются короли и принцы, отказавшиеся от веселья. В любом случае, Генрих III никогда не позволял себе того, что сделали его браг Франсуа и его окружение с епископом Анжера, Гийомом Рюзе. Последний имел наивность пригласить на Пасху 1578 года герцога Анжуйского и его свиту. Но епископ был родом из простого народа, и герцог и его окружение презирали его, открыто насмеявшись над ним за его приглашение. Когда принц и его спутники собирались сесть за стол, некоторые из них стали изображать ссору. Вскоре все приглашенные набросились на стол, полностью разорили его, столы, стулья и всю мебель, стоящую в зале, выбросили в окно, после чего удалились, смеясь во все горло, довольные уроком, который преподали низкородному епископу, пожелавшему сесть за один стол с братом короля. О реакции провинции мы знаем не от Л'Эстуаля, а из Журнала одного городского буржуа, Луве.

Подобные развлечения, порой сочетающиеся с насилием, никогда не были во вкусах Генриха III. Конечно, он любил карнавалы и маскарады. Л'Эстуаль подробно описывает все его шалости на улицах Парижа. Почти до конца своего правления Генрих оставался верен удовольствиям карнавала. В феврале 1588 года он даже продлил ярмарку в Сен-Жермен на шесть дней, как рассказывает Л'Эстуаль, «предоставляя своим любимцам и дворянам своего окружения дерзости в отношении женщин и девушек в своем присутствии… каждый день посещает компании девушек, которые собирает в каждом квартале… каждую ночь бродит по городу, танцует, веселится… устраивает маскарады и балы». И хроникер удивляется: «Будто во Франции нет ни войны, ни Лиги». С такой точкой зрения можно поспорить: были ли то простые развлечения или желание удовлетворить потребности населения Парижа и разрядить напряженную атмосферу города, а может, необходимость забыть на несколько дней о постоянных заботах, рожденных сложным положением в стране? В таком смысле развлечения короля были способом правления.

Не менее странным для современников и историографов было пристрастие Генриха III к этикету и та тщательность, с которой он относился к своему туалету, одежде и ежедневному распорядку дня. Что это, бегство от ответственности за власть или осуществление тщательно продуманного плана? Именно с Генриха III стали обращаться к королю словами «Ваше Величество» и родился церемониал, достигший апогея при Людовике XIV (это никогда не ставили в упрек королю-солнцу). Созданный Генрихом III комплекс ритуалов и детальных предписаний, возможно, является прославлением культа короля, моделью для которого послужил самый могущественный монарх Европы, Филипп II. Вполне вероятно, что Генрих III испытал на себе его влияние. Но культ, объектом которого он был, так же, как и его набожные уединения, не мешали Генриху III следить за политическим положением в стране и работать над нравственным преобразованием королевства.

Герцоги д'Эпернон и де Жуаез, «архилюбимчики» короля

Итак, даже если обратить особое внимание на тщательный уход короля за телом и сто элегантность в одежде, ему нельзя поставить в упрек основание культа королевской особы, желание развлечь двор и посещение праздников. Атмосфера двора принца не может напоминать монастырь, и Лувр — это не Эскориаль. Поэтому больше не будем останавливаться на слишком изобретательной теории Давиля. Ни церемониал королевского дня, ни праздники, ни развлечения, ни уединения никогда не мешали Генриху III править и очень внимательно следить за событиями, происходящими в королевстве.

Генриху III приходилось править в очень сложной обстановке и для успешного выполнения своих обязанностей ему надо было опираться не на принцев, а на провинциальное дворянство среднего звена, прибегать к услугам магистратов или даже просто буржуазии. Шеверни, Виллеруа, Виллекье, Пибрак, д'Э, Меем, Белльевр, Брюлар, а в конце правления Револь и Рюзе были действительно верными и преданными людьми. Еще до Людовика XIV Генрих III был вынужден править без помощи принцев, а зачастую и преодолевая их сопротивление. Как на этот раз справедливо заметил Давиля, люди, отмеченные королем, не имели титулов, зато обладали «тонким умом».

Его фаворитов ненавидели за занимаемое ими положение. Однажды король, зная, что члены Парламента больше прислушиваются к голосу разума, чем знатные господа, сказал им: «Вы упрекаете меня за то, что я выбрал их для управления страной. Если бы я выбрал других, вы так же ненавидели бы их. Я уважаю их за то, что, как мне показалось, они выделяются своими достоинствами. Я никогда не смотрел на происхождение».

Многие самые непримиримые их противники иногда делали ценные признания. Так, один из них писал о том, что Жуаез имеет «прекрасную душу в еще более прекрасном теле». Д'Эпернон, говорил другой, обладал — «самым бесстрашным и неутомимым духом, какой когда-либо видела Франция» и изумительно владел «искусством завоевывать доверие мелкого дворянства». Относительная скромность происхождения этих фаворитов лишь подчеркнула стремительную карьеру, которую и тот и другой сделали с 1579 по 1585 год, вызвав удивление, зависть и ненависть современников. Отправным пунктом их восхождения, как мы видели, стала знаменитая дуэль фаворитов. Однако потребовалось больше года, прежде чем Ля Валетт и д'Арк укрепились в положении официальных фаворитов. Это произошло 1 января 1579 года, во время церемонии принятия первых членов в орден Святого Духа, когда вместе с д'Э и Сен-Люком они появились в таком же костюме, как король. Двор сразу понял, что король наделил своим полным доверием эту «банду четырех», которая после опалы Сен-Люка и д'Э свелась к двум «архилюбимчикам», ставшими герцогами д'Эперноном и де Жуаезом.

Генрих III так высоко поднял Ля Валетта и Жуаеза не из простого каприза, как полагали современники, но наоборот, исходя из политической необходимости. Гизы были могущественны. Лотарингский дом был очень многочисленен, и каждый его член занимал важный государственный пост. После смерти Генриха II дом несколько ушел в тень, но Франсуа I и его сын исправили положение. Генрих де Гиз, Меченый, был пэром Франции, правителем Шампани и Бри, его брат Луи, кардинал де Гиз, был архиепископом Реймса, аббатом Сен-Дени, Фекама и Монтьеан-Дер, третий, Карл де Майен, тоже был герцогом и пэром, правителем Бургони, адмиралом Франции и генерал-лейтенантом королевской армии, другие члены дома — герцог де Меркер, правитель Бретани, герцог д'Омаль и его брат, к которым присоединялись Немуры гго линии своей матери, Анны д'Эсте, вдовы великого герцога Франциска, вторично вышедшей замуж за Жака Савойского, герцога де Немура увеличивали это настоящее государство, не считая толпы родственников и вассалов. Хотя и в меньшей степени, но Монморанси и Бурбоны тоже стояли во главе большого количества своих сторонников, и владели другой частью государственных должностей. Генрих III решил действовать и понемногу при благоприятных обстоятельствах забирал у них должности, чтобы передать их своим доверенным людям. Такова была главная причина везения Ж. Л. де Ля Валетта и Анн де Жуаеза.

Первая миссия, доверенная королем Ля Валетту, привела его на юго-восток. Бывший фаворит Генриха III, маршал де Белльгард был дядей Ля Валетту. Встревоженный могуществом Дамвиля, король предложил Белльгарду правление в Лангедоке. Ради этого маршал согласился оставить правление в маркизате Салуццо. Но Дамвиль отказался передать ему правление Лангедоком и маршал передумал и захватил маркизат при содействии герцога Савойского и Филиппа II. Однако некоторое время спустя, 20 декабря 1579 года он внезапно умер. Его сын Сезар претендовал на сохранение маркизата. Не без труда Ля Валетт, уже ведший безуспешные переговоры с дядей, уговорил его подчиниться королю и уступить Салуццо Бернару де Ля Валетт, его старшему брату, которого король назначил правителем маркизата. Вернувшись ко двору, Жан-Луи увидел, что его конкурент Сен-Люк в опале отослан от двора. Таким образом, для него и других любимцев открылось новое поле деятельности. Ля Валетт был командиром полка из Шампани, и его люди участвовали в осаде Ля Фер. Перед отъездом король дал ему и Жуаезу по 20 000 крон, а также ткани и серебра для костюмов их свиты. 1 июля 1580 года они покинули Париж. Осада Ля Фер началась 7-го числа под командованием маршала де Мартиньона. Во время одного из штурмов Ля Валетт и Жуаез были ранены. 12 сентября маленький городок сдался. Ля Валетт попросил предоставить ему правление в Ля Фер, которое хотел получить Мартиньон, и добился своего. Итак, в возрасте 26 лет он был гораздо более заметен, чем молодой Жуаез, которому исполнилось лишь 18 лет. Один маленький знаменательный инцидент показывает вкусы Генриха III, чуть было не оказавшись решающим для судьбы Ля Валетта. Историю эту рассказывает Жирар в книге «Жизнь герцога д'Эпернона». Король хотел, чтобы к нему в апартаменты входили только в белых туфлях лодочкой с надетыми на них черными велюровыми туфлями без задников, и не терпел никаких отступлений от правила. А Ля Валетт однажды предстал перед ним в расстегнутом камзоле. Его Величество сурово отчитал его и запретил показываться перед ним. Ля Валетт в отчаянии стал готовиться к отъезду. Но Генрих III справился со своим возмущением и приказал найти его и привести. С этого момента Ля Валетт стал очень холоден по отношению к другим и старался держать всех на расстоянии. Жуаез же, по словам Жирара, обладал более гибким и мягким характером от природы, и король часто помыкал им, иногда даже избивал его.

Очень рано Генрих III решил женить своих фаворитов (это никак не совпадает с приписываемой ему гомосексуальностью): в отличие от него Людовик XIII не любил, когда его фавориты женились. 17 октября 1580 года англичанин Кобхейм упоминает о несостоявшемся проекте брака Ля Валетта с Жанной де Ля Мейре, дочерью маршала. В тот момент Ля Валетт был страстно влюблен в прекрасную вдову, мадам де Карнавале, которой было около 50 лег. Молодой фаворит удовлетворился бы положением любовника. Натолкнувшись на отказ, он предложил жениться, тем более что дама была очень богата. Здесь он тоже не имел успеха, хотя за фаворита просил сам король. Как рассказывает Брантом, мадам де Карнавале хотела остаться свободной и удовольствоваться воспоминаниями о своих двух мужьях, «которыми она уже пресытилась». Оставив мысль о немедленной свадьбе, Ля Валетт нацелился на должность генерал-полковника пехоты. В то время ее занимал Филипп Строззи, сменивший Франсуа д'Андело, брата Колиньи. Строззи согласился обменять ее на должность адмирала и обещание колониального вице-королевства, ведь тогда готовилась экспедиция на Азорские острова. Но адмиралом был Гиз, Шарль де Майен. Тем не менее в октябре 1581 года Строззи передал должность Ля Валетту, получив от короля в благодарность 50 000 экю и ренту в 20 000 ливров. 15 сентября король подписал необходимые бумаги. 21 сентября он возвел в герцогство и пэрию округ Эпернон, что недалеко от Шартра, недавно купленный у Генриха Наваррского. Новый герцог был по положению выше всех герцогов и пэров, за исключением принцев крови и герцога де Жуаеза, так как, женившись на Маргарите Лотарингской, сестре королевы Луизы, тот становился свояком короля. Заботясь о женитьбе больше, чем когда-либо, король выдал замуж младшую сестру д'Эпернона, Екатерину де Ногаре де Ля Валетт, за одного из братьев Жуаеза, Генриха де Батарне, графа дю Бушажа. Их свадьба была отпразднована 28 ноября. 11 декабря Кобхейм отмечает, что д'Эпернон уехал к себе домой в Фонтене-ан-Бри, чтобы сесть на диету и подлечить бедро и колено, поврежденные во время падения на одном из последних праздников. Заботясь об укреплении связей между семьями Ля Валетт и Жуаез, 13 февраля 1582 года Генрих III выдал мадмуазель дю Бушаж, сестру Жуаеза, за старшего брата д'Эпернона, Бернара де Ля Валетт. Через несколько недель два породнившихся фаворита (это не мешало им оставаться соперниками) выехали в Лотарингию с 80 000 экю, которые король своей властью взял у приемщика рантье городской ратуши, Франсуа де Виньи, протест которого не был услышал. Жуаезу предстояло навестить семью своей жены, а д'Эпернон — представиться родителям своей невесты Кристины Лотарингской: король наметил ему в жены этого 8-летнего ребенка, на котором, впрочем, он так и не женился. 9 апреля они вернулись в Париж. 31 декабря 1582 года Генрих III принял двух своих фаворитов в члены ордена Святого Духа, так же как и герцога де Майен, чтобы компенсировать адмиральскую должность. 1 июня 1582 года Анн де Жуаез стал адмиралом. 12 февраля, во время путешествия в Мец, он получил правление этим городом от господина де Рамбуйе и 28 июля торжественно вошел в город, чтобы вступить в должность. В течение вс ей своей долгой жизни эта должность была его главным средством в общественной деятельности.

Смерть герцога Анжуйского, прямого наследника короля, в июне 1584 года дала Генриху III новый повод доверить д'Эпернону важнейшую миссию. 16 мая, еще до того, как Франсуа-Эркюль умер в Шато-Тьери, фаворит отправился на юг, чтобы встретиться с Генрихом Наваррским и убедить его вернуться к католицизму. Сопровождаемый 500 дворян, он выехал с истинно королевским размахом. 26 мая он остановился в Лош и пожелал получить охотничий королевский округ донжона. Его желания были практически приказами и 1 1 июля Клод де Шатр, правитель города, сообщал королю о передаче д'Эпернону упомянутого округа. 7 июня герцог прибыл в Бордо, где ему навстречу выехал Мартиньон, генерал-лейтенант короля в Гюйенне. Но д'Эпернон ограничился одним приветствием (они не любили друг друга, поссорившись во время осады Ля-Рошель). 29 июня герцог остановился в замке Комон в Саматане, где продолжала жить его мать, отказавшись от жизни при дворе. Он проявил к ней глубокие чувства и большое уважение, так как, несмотря на гордость, умел любить близких. I 3 июня король Наваррский, выехавший из По и графство Фуа, первый раз встретился с д'Эпермоном в Савердене, второй раз в Памье 25-го числа. После чего они оба вернулись в По, где с 9 по 11 июля Беарнец торжественно принимал королевского посла. Еще около месяца последний провел в Гаскони: 6 августа он вновь увиделся с Генрихом в Нераке. Но, так и не добившись от собеседника согласия на предложения Генриха III, он выехал в Лион, где находился в то время его господин.

Из-за отсутствия официальных протоколов бесед мы не знаем, какими предложениями они обменялись и к каким прибегали аргументам. Неудача д'Эпернона была провалом для Генриха III и короля Наваррского и успехом для Испании и Гизов. Отклоняя предложения короля, Генрих Наваррский и с ним партия гугенотов не предполагали, что волнения продлятся еще на 9 лет и они, несмотря на свое желание, окажутся во главе Святого Союза. 31 декабря 1584 года был подписан договор в Жуанвиле между Филиппом 11 и Гизами и появился на свет Союз. В Лионе недовольный Генрих III, конечно, приготовил д'Эпернону не самый радушный прием, но в дороге в результате несчастного случая герцог повредил плечо, были даже слухи о его смерти. Узнав об этом, король проявил большую тревогу. По-прежнему высокомерный, герцог прибыл в Париж в середине августа, нимало не заботясь о лживых измышлениях Лиги и Гизов, обвинявших его в предательстве. Думая о будущем, поскольку наследник трона упорствовал в ереси и большинство нации отклоняло его в силу этого факта, герцог д'Эпернон счел нужным заручиться поддержкой могущественной семьи Гизов и попросил руки родной сестры Меченого, Екатерины-Марии Лотарингской, вдовы герцога де Монпансье, Луи де Бурбона. Был ли он искренен? Тосканец Бузини высказывает сомнения на этот счет и говорит, что герцог просто хотел прощупать истинные намерения Гизов в отношении к королю и к нему самому. Для д'Эпернона подобный брачный проект был чисто политическим делом. То же самое можно сказать про его свадьбу в 1587 году с Маргаритой де Фуа-Кандаль, родной племянницей могущественного Монморанси-Дамвиля, когда он таким образом ясно занял позицию против Гизов, Лотарингского дома и против королевы-матери, склонявшейся к ним с 1585 года.

В 32 года он был генерал-полковником пехоты и держал в руках три ключа к королевству: Мец, Булонь и Прованс. Казалось, ничто не может помешать его восхождению. Он был практически вице-королем. Однако в том же 1585 году начала изменять ему фортуна. Его закат шагал в ногу с судьбой короля. Но если Генрих III исчез с политической сцены 1 августа 1589 года, то Жан-Луи де Ля Валетт находился на ней до 88 лет, до 1642 года. Карьера его соперника Анн де Жуаеза развивалась параллельно его карьере. Но его смерть в сражении при Кутра 20 октября 1587 года лишила Генриха III опоры фундамента, из которой король строил форпост против великих семей.

В феврале 1579 года после кампании в Лангедоке д'Арк получил командование ротой и почти одновременно стал правителем в Мон-Сен-Мишель. Весной того же года он выполнял роль курьера между королем и его матерью, устанавливавшей мир на юго-западе страны.

После опалы Сен-Люка всеобщее внимание оказалось приковано к осаде Ля Фер. Отныне тех, кого называли в 1579 году «четырьмя евангелистами», стало трое. д'Арк проявил себя не менее храбро, чем Ля Валетт, и даже был тяжелее ранен. В понедельник 18 июля выстрел из аркебузы лишил его семи зубов и части челюсти, рассказывает Л'Эстуаль. К началу августа его состояние улучшилось, и 9 августа он собирался вернуться на поле боя. Наконец, в середине сентября городок сдался. Возвращение фаворитов, особенно Жуаеза, было триумфальным, хотя общественное мнение (парижские буржуа и гуманисты Латинского квартала) встретило их недоброжелательно и даже враждебно, о чем свидетельствуют собранные Л'Эстуалем тексты.

«То, что я люблю, я люблю до крайности», — писал однажды Генрих III Виллеруа. Дождь милостей, проливавшийся на Жуаеза и его семью три года, служит прекрасным доказательством этого признания. В начале 1581 года король писал мадам дю Бушаж: «Кузина, не хочу таить от вас ту честь, которой я удостоил вашего сына, которого я считаю своим. Д'Арк женится на сестре моей жены, мадмуазель де Водемон. Если бы я мог сделать его моим сыном, я бы сделал это, но я сделал его моим братом». Чуть ниже он добавил: «Я люблю его больше, чем самого себя. Прощайте, это письмо также и для ваших сыновей, я знаю, что они будут радоваться этому счастью, как своему собственному».

В жены Жуаезу король предназначал дочь от второго брака Николя Лотарингского, графа де Водемон, с Жанной Савойской, то есть сводную сестру королевы Луизы. Но для того, чтобы быть сводным братом короля, надо было очень высоко подняться по иерархической лестнице дворянства. В августе 1581 года официальным письмом Генрих III возвел графство Жуаез в герцогство и пэрию, ставя его после принцев, но перед остальными герцогами и пэрами, поскольку он становился родственником монарха. 7 сентября Парламент зарегистрировал эти письма. Королевскую щедрость наглядно демонстрирует брачный контракт нового герцога. Жуаез приносил в приданое 100 000 экю. Кроме того, Его Величество дарило ему еще 100 000 экю. Его будущая жена получала столько же и 100 000 экю дополнительно, так как отказывалась от всех нрав наследства в пользу своего брата, герцога де Меркер. Эти суммы были довольно скромными по сравнению с затратами на празднества, которые последовали за бракосочетанием Жуаеза. 24 сентября 1581 года супруги получили благословение в Сен-Жермен-л'Оксеруа. Если верить Л'Эстуалю и другим современникам, то праздники стоили около 1 200 000 экю и еще в 1595 году придворные ювелиры представили Генриху IV неоплаченную расписку на 65 133 экю. Едва окончили справлять свадьбу, как король купил землю для Жуаеза и сеньорию Лимура для мадам де Буйон. В 1582 году опять король финансировал переход должности адмирала Франции от Майена к Жуаезу, присягнувшего на нее 1 июня 1582 года. 1 января 1583 года он стал кавалером ордена Святого Духа, 24 февраля был назначен правителем Нормандии, получив должность, которая обычно оставлялась за дофином, но была передана ему из-за отсутствия наследника престола. Его брат Генрих, граф дю Бушаж, после опалы Франсуа д'Э в октябре стал ответственным за гардероб его Величества и одним из его приближенных. Генрих III решил соединить Екатерину де Ля Валетт и графа дю Бушажа, чтобы поддержать равновесие между Эперноном и Жуаезом. Брак отпраздновали 28 ноября 1581 года, но без особого великолепия и чрезмерных затрат. Связь между двумя семьями была укреплена вторым браком, состоявшимся опять же по настоянию короля. У мадам дю Бушаж оставалась еще одна дочь, Анн де Батарне. Ее свадьба с Бернаром де Ля Валетт состоялась 13 февраля 1582 года.

Таким образом король надеялся установить между семьями Жуаез и Ля Валетт прочное взаимопонимание. Однако амбиции и тех и других не переставали создавать для него сложности. Став членом королевской семьи, Жуаез хотел получить правление в Лангедоке. В 1579 году Дамвилю уже предлагали Иль-де-Франс, но глава «политиков» предпочел быть первым в Тулузе, чем вторым в Париже. В 1582 году, воспользовавшись паломничеством короля в Нотр-Дам-дю-Пюи, куда он последовал за ним, Жуаез проехал до Лангедока и встретился в Дамвилем в Ниссане, но так и не смог добиться своего. Возможно, эта неудача и желание получить шляпу кардинала для своего брата Франсуа были одной из причин его триумфального путешествия в Италию в 1583 году. Но более вероятно, что Жуаезу было поручено уговорить папу на новое отчуждение церковного имущества в предвидении новых выступлений реформатов. А может быть, ему в голову пришла мысль просить Рим назначить себя главой будущего крестового похода? Выехав из Парижа в начале июня 1583 года, он присоединился к королю в Сен-Жермен лишь 5 октября. Совершив паломничество в Лорет, исполняя обет, данный для выздоровления его супруги, Жуаез был очень хорошо принят в Риме, но вернулся практически с пустыми руками. Единственное, на что пошел Святой Престол — дал в декабре 1583 года красную шляпу кардинала Франсуа де Жуаезу. В 1584 году Жуаез продолжал свое восхождение. Герцог стал правителем Гавра. После смерти герцога Анжуйского король передал ему правление герцогством Алансонским, а его брат дю Бушаж получил герцогство Анжуйское. В отличие от Эпернона, бывшего человеком политики, кажется, что Жуаез в силу своего мягкого характера покорно следовал намерениям Генриха III, хотя его привязанности, особенно брак, склонили его к Лиге. Тем не менее он исполнял приказы короля. Так весной 1585 года, в качестве правителя Нормандии ему было поручено подавить восстание герцога д'Эльбеф, что он с успехом выполнил. Впрочем, к тому моменту, когда заканчивалась эта короткая экспедиция, король собирался заключить с членами Лиги договор в Немуре (7 июля 1585 года). Этой датой начинается последний период правления Генриха III. Одновременно с нее начинается закат карьеры Эпернона и Жуаеза. Альянс короля и Святого Союза предрешил немилость первого и смерть второго в сражении при Кутра.

Набожность Генриха III: королевские конгрегации

Очевидно, что в течение своей жизни Генрих III много раз терзался сомнениями и хотел жить в возможно большем согласии с христианской моралью.

По-видимому, внутренняя эволюция короля началась в 1581 году. Первой причиной было желание иметь сына. Так он попросил своего представителя в Риме Поля де Фуа передать папе просьбу объявить публичные молитвы и процессии в Париже. С той же целью он сам отправился вместе с королевой в Шартр в январе 1582 года. Именно в этот момент он завязал отношения с отцом Клодом Матье, хотя тот и был по происхождению из Лотарингии и симпатизировал Гизам. В середине марта 1582 года король исповедался ему за всю свою жизнь. По словам нунция Кастелли, священник был изумлен искренностью короля. Посоветовавшись с папой, Генрих III сделал его своим исповедником. Но их взаимопонимание было недолгим. С точностью нельзя сказать, сдал ли свои обязанности отец Матье в ноябре 1582 года, но известно, что через 4 месяца, в марте 1583 года, король сообщил, что освободил его от его роли, так как он защищал перед ним интересы Испании. Ему на смену пришел другой иезуит, отец Эмон Ожер, не имея официального титула исповедника. Он был знаком Генриху III, потому что принял участие в кампании против гугенотов 1569 года в качестве священника при войсках. Перед сражением при Жарнаке он исповедовал молодого герцога Анжуйского, благословил его и помог надеть доспехи. Еще раньше, в 1568 году он опубликовал книгу, наделавшую много шума: «Военная педагогика, предназначенная для того, чтобы научить принца-христианина хорошо начать и успешно закончить войну и победить всех врагов своего государства и католической церкви», где призывал к крестовому походу против еретиков. После Жарнака и осады Ля-Рошели пути принца и священника разошлись. Отец Ожер не замедлил завоевать уважение своим талантом и добродетельностью и прослыть самым красноречивым оратором своего времени. Нетрудно понять, почему король обратился именно к нему. Во-первых, король знал его и ценил, во-вторых, отец Ожер ввел во Франции по итальянской модели конгрегации Кающихся Грешников в Тулузе, Лионе и Доле. Когда король принял участие в процессии кающихся в Авиньоне, там тоже находился отец Ожер. В 1583 году Генрих III был убежден, что интересы государства призывают его жить в мире с протестантами. Другими путями, но Ожер тоже пришел к тому же выводу. Когда в сентябре 1578 года королева-мать, отвечая на жалобы гугенотов на сформированные католиками конгрегации, решила распустить их в Бордо, Ожер пришел ей на помощь в своих проповедях. Такая смена позиции прекрасно объясняет согласие отца Акавивы, несмотря на его сомнения, на просьбу короля иметь рядом с собой отца Ожера.

Ожер оставил Дол и в начале Великого Поста прибыл в Париж. 13 марта 1583 года появился Устав Конгрегации Кающихся Грешников Благовещения Богоматери. В воскресенье 21 марта конгрегация была открыта торжественной церемонией, на которой нунций Кастелло справил мессу, а отец Ожер дал клятву верности. На кардинала де Бурбона возложили полномочия ректора за 1583–1584 годы, но настоящим главой конгрегации стал житель Лиона Морис де Пейра с титулом вечного вице-ректора. Вместе с другим лионцем, Жустинианном Панзом, он был основателем братства Белых Кающихся Грешников Лиона, о котором Генрих III узнал во время своего пребывания в этом городе летом 1582 года. В его состав и вошли члены нового братства в ходе церемонии, торжественностью и сложностью могущей поспорить с церемонией коронования королей Франции. Это был прекрасный повод для насмешников почесать языки. Прислуга в Лувре тоже решила воспользоваться случаем посмеяться над королем и его братьями. Но она сделала это себе во вред, так как 29 марта Генрих III приказал надлежащим образом выпороть 80 пажей и примерно столько же лакеев. Король также изгнал из его аббатства кюре Мориса Понсе, который с высоты своей кафедры назвал ассоциацию «братством лицемеров и безбожников». Неодобрение определенной части населения разделяла королева-мать, враждебно настроенная к Ожеру, и даже королева Луиза. После Пасхи отец Ожер попросил у короля разрешения вернуться в Дол. Король резко отказал и попросил папу приказать иезуиту остаться в его распоряжении. Убежденный в пользе нового братства, король начал пропагандистскую кампанию. Бывший глава ордена францисканцев, Ш. Шеффонтен опубликовал «Апологию», в которой утверждал, что новое братство соответствует старым традициям, что оно полезно и соответствует Слову Божьему. Отец Ожер в защиту новой организации написал работу «Беседа о раскаянии», в которой говорил, что, как верили в античности, королевская власть и духовенство является на делимым целым, что прежде всего следует завоевать благословенье Господне, что знать первая должна подать пример новой жизни. Если светские люди, утверждал он, сделали из священников своих подчиненных, то это произошло только из-за дискредитации, которой подверглось духовенство из-за своих собственных ошибок.

Справедливость слов отца Ожера доказывает создание в Париже кардиналом Франсуа де Жуаезом организации Белых Кающихся Грешников по модели, существующей в Тулузе с 1576 года. В 1585 году Пьер де Гонди, епископ Парижа, в свою очередь, основал братство Черных Кающихся Грешников. Оно принимало лиц обоих полов, но службы проходили раздельно. Чуть позже появилась другая ассоциация — Серых Кающихся Грешников с духовностью францисканцев. Во время похорон Анн де Жуаеза в марте 1588 года все Кающиеся Грешники, из братства короля и прочих, приняли участие в похоронной процессии. Но основывая свое братство в Париже, Генрих III, принимающий все, что приходило из Италии, не сумел использовать его на всеобщее благо. Подобный тип религиозной организации был совершенно чужд духу и темпераменту населения, жившего к северу от Луары. Если эти братства еще существовали во времена Лиги, то в Париже они исчезли вместе со Святым Союзом. Отец Ожер был проницателен. Он видел, что существует некий вид соглашения между новыми религиозными устремлениями двора и набожностью народа. По мере сил Генрих III продолжал давать публичные доказательства своей набожности. Несмотря на неодобрение своих врагов, его отношение встречало поддержку, по крайней мере официальную, со стороны папы и римско-католического духовенства, даже если они предпочитали меньше набожности и больше действия против еретиков.

Хотя трудно судить о происходящем в душе короля, все же удивляет мистическая связь, которую он устанавливал между событиями, постигшими королевство, и проявлениями благочестия, когда весной 1585 года было основано Братство смерти и мучений Нашего Господа Иисуса Христа. Это был момент, когда Лига, опубликовав 30 марта 1585 года манифест Святого Союза, не говоря открыто, практически объявляла ему войну. В трагической ситуации, не имея наследника, Генрих был, замечает нунций Рагаззони, во власти глубокой меланхолии. Политика мира, которой он придерживался с заключения договора в Бержераке, изжила себя, и неизбежное возвращение гражданской войны обещало гибель страны.

На этот раз король не стал афишировать новую организацию. Устав этой новой группы, принятый 10 марта 1585 года, остался в рукописи. Его текст сохранился в рукописи № 3963 в Национальной Библиотеке. Трудно сказать, до какого момента продолжалась деятельность этого братства. Встав на путь благочестия и покаяния, Генрих III не мог удовольствоваться местом простого члена братства и публичными покаяниями. Идя до конца, он проявлял все большую склонность к монастырскому уединению. Некоторые его приближенные пытались отговорить его от этого и были очень плохо приняты. Так, 23 декабря 1585 года граф Джиглиоли рассказывает, что его врач Мирон и метрдотель Комбо хотели «отвлечь его от суровой жизни, которую он вел у капуцинов… король, как говорят, пришел в дикую ярость и наградил их такими словами, что, вероятно, ни тот, ни другой больше никогда не осмелятся советовать ему». Напрасно пытались умерить пыл Генриха III: с 1583 года он жил довольно уединенно и не оставлял эту привычку до конца жизни.

Монастырское уединение

Впервые король уединился в монастыре Нижон в долине Шайо в январе 1583 года. Он также посещал, хотя и редко, парижских картезианцев, располагавшихся на улице Анфер, а также францисканцев и капуцинов из Италии, которых его мать поместила сначала в Медоне, затем в Пикпюсе и, наконец, в предместье Сен-Оноре. Вернувшись в августе 1583 года из Бурбон-Ланси, он приказал построить в Буа де Булонь часовню, чтобы она служила молельней для «неких новых священников, которых он называл иеронимитами, которых одел в грубую ткань, и теперь дни напролет в новых проявлениях благочестия ведет жизнь монаха, а не короля», пишет Л'Эстуаль. Отшельники святого Жерома, ветвь францисканцев, были почти неизвестны во Франции. Генрих III узнал об их существовании в Польше, но особенно они были распространены в Испании и Португалии. У них была резиденция в Лиссабоне, в знаменитом монастыре Белем, в Испании им принадлежал монастырь Юст, где уединился и умер Карл Квинг и Сен-Лоран де л'Эскориаль, любимая резиденция Филиппа II. Может быть, Генрих III подражал королю-монаху? Но выбор Буа де Булонь не удовлетворил его, и в январе 1584 года он перевел иеронимитов в Буа де Венсен, по поводу чего вел переговоры с орденом Гранмона, у которого был там монастырь. В обмен на монастырь орден получил коллеж Миньон в Латинском квартале, который он сохранял до окончательного упразднения его в XVIII веке.

Старый монастырь был переделан в ансамбль отдельных зданий, окруженных крепкой стеной.

Церковь была посвящена Святой Магдалине, покровительнице Кающихся Грешников. В этой молельне Генрих III создал братство, названное набожным каламбуром «молельней Богоматери Святой Жизни». Был опубликован и напечатан устав братства. Не прибегая к посредничеству нунция Рагаззони, король отправил к папе своего секретаря Жюля Гассо, чтобы испросить у него благословения. Выбрав иеронимитов, король обратился к ордену, духовную ценность которого оценивает Жак Амийо в письме к Сен-Сюльпису, но их практика была трудносравнимой с суровой жизнью в Венсен. Увидев у иеронимитов недостаток рвения, король хотел сначала обратиться к францисканцам, но потом выбрал минимов, так как сам знал об их суровой жизни. Корректор (высший чин в этом ордене) отправил из монастыря в Нижоне 12 своих братьев, таким орден оставался до Революции. Для жизни в этом уединении Генрих приказал оборудовать 12 келий, число которых впоследствии могло быть увеличено до 30. Как всегда скрупулезный, Генрих III сам составил список необходимых вещей, которыми братья могли пользоваться. Екатерина не одобряла поведение сына, считая, что это может отдалить его от дел. Гугеноты над ним открыто смеялись. Им вторили члены Лиги.

В действительности Генрих вовсе не потерял рассудок и не стремился чисто эгоистично искупить грехи, число которых его враги старались преувеличить. Возможно, удаляясь от мира, Генрих III отдыхал от политики. Вместе с 72 братьями, список которых известен, он хотел собрать вокруг себя как можно больше народа. Там были принцы Лотарингии, Генрих Ангулемский (незаконный сын Карла IX), дю Бушаж, д'Эпернон, Жуаез, Молеврие, Рец, многие епископы: Амийо д'Оксер, Роз де Сенлис, Сорбен де Невер, Шеффонтен де Сезаре, дю Бек де Нант. В их числе был верный Деспорт и дю Перрон. Два его музыканта и певца, Болье и Сальмон, один магистрат, президент де Нулли, будущий член Лиги Марсель, а также Пане и Пейра, уже входившие в члены братства Благовещания, свидетельствуют о характере Молельни Минимов. Около трех лег, с 1584 по 1586 год, король регулярно проводил несколько дней в Молельне. Жизнь, которую он там вел, была истинно монашеской. Вставать надо было до рассвета и присутствовать на всех службах. Братья должны были проводить определенное время в медитации в молельне, примыкающей к их кельям. Пища минимов была скудна. Она состояла из трех блюд каши, двух блюд жаркого и одного фрукта.

Паломничества были распространенной практикой в Венсен. Благодаря депеше венецианца Дольфена от 3 января 1586 года мы располагаем детальным отчетом об уединении Генриха III на Рождество в 1585 году, которое он провел у капуцинов: «Король провел у них 8 дней, одетый подобно монаху, посвящая пять часов в день пению служб, четыре часа молитвам вслух или про себя. Остаток времени был занят молитвами в ходе религиозных процессий и слушанием речей отца Эмона Ожера о величии Господа и его страданиях. Последний проповедует очень убедительно и красноречиво, так как этот отец очень хорошо знаком со Священным Писанием. По окончании проповеди король приказал потушить все свечи, первый подал пример, приглашая остальных последовать его примеру. Все послушались его и в течение получаса оставались в темноте, молясь с таким жаром, что даже присутствующие при этом капуцины (два из них мне рассказали об этом) были смущены, признав, что сами монахи уступают им в религиозном пыле. Во время ужина Его Величество соблюдал Великий Пост и съел только печеные груши, слушая за столом отрывки из Писания. Прежде, чем садиться за стол и вставая из-за стола, он целовал землю, как это делают капуцины. Во время своего пребывания там Его Величество решил спать на простой соломе, покрытой зеленой тканью и под обычным одеялом, отдыхая таким образом не более 4 часов в день. Если он вставал раньше срока, то занимался составлением правил братства с тем, чтобы представить их на рассмотрение папы. Король хотел получить ясное представление о жизни капуцинов, чтобы как можно лучше сблизить правила жизни братства с обычаями капуцинов. Взяв за образец распорядок одного отца, он нашел его слишком мягким и решил выбрать более суровый, подобный тому, по которому он жил ранее».

Но какой бы примерной ни была эта набожность, ее сочли чрезмерной королева-мать, министры, папа и нунций. Происходящее поставили в вину отцу Ожеру. Он утверждал, что поощрял благочестие короля, но никогда не призывал его к жизни монаха. Современники Генриха III забывали одну-единственную вещь. Из-за своего темперамента, что бы король ни делал, он делал это с избытком. Он доказал это в отношениях с фаворитами, теперь же был таким же расточительным по отношению к Господу, переходя все границы обычной набожности. Молельня Святого Франциска была не последним произведением его благочестия. В 1587 году в Париже, в соседнем с капуцинами монастыре он организовал общество фельянов. В январе он написал Жану де Ля Барьер с просьбой приехать в Париж с 60 своими монахами «со всеми до единого». Путешествие организовал первый президент Парламента Тулузы, Дюранти. Сопровождаемые восхищением населения провинций, по которым они приходили, 60 монахов ордена фельянов с молитвами шли пешком к Парижу. Естественно, король уединился с ними в новом монастыре. Но король не мог посещать его так, как ему хотелось бы. Если он еще посещал капуцинов на Рождество в 1587 году и молельню в Венсен в апреле 1588 года, то, изгнанный из столицы Лигой в мае 1588 года, он пришел в мятежный город только в 1589 году и с оружием в руках, а вовсе не в качестве кающегося грешника. В его отсутствие члены Лиги захватили и разрушили молельню Богоматери Святой Жизни. В келье короля они нашли распятие, с двух сторон которого висели два подсвечника. Их подставки были сделаны в форме сатиров, и все тут же завопили о колдовстве. Генрих III говорит об этом в письме от 27 марта 1589 года к Рене Бенуа, кюре Сен-Осташ, сохранившему ему верность: «Я очень рад, что именно вы и ваша паства вспоминаете меня в своих молитвах, и меня не заботят лживые слова остальных, доходящих до обвинений в колдовстве, которыми они хотят опорочить меня, чтобы вызвать еще большие волнения».

Не подлежит сомнению, что Генрих III был искренен в своей вере и делах своих. Но как объяснить тот факт, что почти никто из современников не оценил его? Кардинал д'Осса в мае 1600 года попросил у Клемента VIII оказать ему погребальные почести в понтификальной часовне, настаивая на том, что умерший король вел жизнь скорее монаха, чем короля. Такого же мнения придерживались политики и умеренные католики, упрекавшие короля в пренебрежении долгом перед государством. Так же считали его мать и жена. Они больше всего опасались, как бы это паломничества не сказались на его состоянии здоровья. Придворный врач и корреспондент великого герцога Тосканского, Кавриана, говорил, что в первые уединения у короля часто менялось настроение (ноябрь 1584 года), а двумя годами позже он извлекал из этого пользу (ноябрь 1586 года). В мае 1586 года Люсенж писал герцогу Савойскому, что с момента уединения короля с капуцинами ему удалось с помощью Виллеруа провалить планы герцога де Гиза. Само собой разумеется, что Л'Эстуаль, поддерживающий протестантов, расценивал королевские уединения как суеверие. Сторонники Лиги объясняли их лицемерием короля. Люсенж разделял их мнение и даже доходил до утверждения, что, сказываясь больным, король мог потом приписывать выздоровление своему благочестию.

Католическое духовенство, нунций и Святой Престол никак не оценили набожность и паломничества Генриха III. Рим хотел установления одной религии в королевстве, и того, чтобы король согласился исполнять решения Совета 30-ти. Но принятие его решений натыкалось на непреклонный отказ Парламентов. И Генрих III не мог рисковать и отталкивать от себя одну из главных опор государства. Существовало также некоторое противоречие между личным благочестием короля и его осторожной политикой в отношении Рима. Нунций Рагаззони, сожалея об отказе короля удовлетворить просьбы Святого Престола, в то же время вовсе не ставит под сомнение благочестие короля. «Его Величество, — писал он 20 августа 1584 года, — истинный католик, в чем я совершенно убежден». То же самое подразумевал король, когда говорил ему о своих уединениях, что в них «находит отдых и покой для души» (депеша от 7 июля 1586 года). Положение Генриха III было двусмысленным. Следуя логике, в соответствии со своей глубокой верой, примерным благочестием и паломничествами, он должен был проводить ясную прокатолическую политику. Но он перестал быть французским католиком, следуя больше традициям испанского и итальянского католицизма. Генрих III не хотел ни инквизиции, ни истребления или высылки еретиков. Одним словом, он отвергал религиозный радикализм, бывший главным элементом Святого Союза. Кроме того, он не желал присоединяться к политическому союзу Испании и Святого Престола в «предприятии» против Англии. Следует ли вместе с мадам Ж. Буше признать, что «ему не хватило духовного направления, чтобы применить свою набожность в качестве короля?» В подтверждение этой теории она цитирует отрывок из «Введения к благочестивой жизни» святого Франсуа Сальского, где епископ Женевы заявляет: «В мои намерения входит просвещение живущих в городах, семьях, при дворе, то есть в общине». Но времена были сложные, одно излишество сменяло другое.

События вынудили Генриха III оставить одежды Белого Кающегося Грешника и надеть доспехи, прекратив процессии, чтобы сесть на коня.

Наследование короны, главная тема политических споров

Смерть 10 июня 1584 года Франсуа, герцога Анжуйского, единственного католического наследника Генриха III, создала беспрецедентную политическую ситуацию. Никогда ранее нация не оспаривала у законного наследника престола право наследовать у умершего короля. С первого момента существования монархии только католический принц восседал на цветах лилии. Никогда еще не волновала мысль, что еретик может получить корону на короновании в Реймсе. Первый и самый древний закон королевства делал короля помазанником Божьим и старшим сыном церкви.

Этот религиозный закон дублировался вторым фундаментальным законом, называемым салическим законом. Если первый можно датировать крещением Кловиса святым Реми 25 декабря 496 года, то второй восходит к 1316 году, когда дочь Людовика X, Жанна Французская была лишена наследования в пользу своего дяди Филиппа V Длинного. С 1584 года крайние католики приводили религиозный закон, чтобы исключить из списков наследника еретика Генриха Наваррского. А гугеноты и умеренные католики опирались на салический закон, в соответствии с которым корона Франции переходит строго в пользу наследников мужского пола в порядке первородства.

С этого момента между двумя сторонами начались споры и противоборства. И те и другие выдвигали единственную, по их мнению, состоятельную теорию. Трудность заключалась в том, что и религиозный и салический законы имели одинаковый вес. Между ними не должно было быть никакой оппозиции. Быть законным наследником престола — условие необходимое, но недостаточное. Быть католиком не менее необходимо, но при этом обязательно быть законным наследником. Итак, оба закона находились в гармонии, если претендент был одновременно законным наследником и католиком. Поэтому, когда Генрих Наваррский расплывчато говорил о возможном отречении, о желании проникнуться истинной религией, то его возможное обращение в другую религию не имело для католиков никакого значения. Это могло быть принято для простого еретика.

Многие годы этот пункт был главным в спорах сторонников обеих групп. Но гневные публикации обрушивались также и на связанные с ним темы. Это случай с публикациями адвоката Дорлеана, воинственного католика и члена Лиги. Это касается также всех изданий, затрагивающих герцога д'Эпернона, главной опоры Генриха III и поэтому — объекта для нападений. Само собой разумеется, что Рим и Испания высказывались за превосходство религиозного закона над законом салическим. Защитники же второго искали поддержки в Англии и у германских принцев. Что произошло бы в случае, если бы Генрих III исчез или стал совершенно беспомощным? Претенденты на корону смогли бы выступить с открытым забралом, тогда как при жизни короля они были вынуждены действовать против него исподтишка. Возможно, мысль положить конец правлению последнего Валуа, непопулярного и практически лишенного средств для предпринятая каких-либо действий, довольно рано появилась в головах испанцев и принцев Лотарингии. Вероятно, таковы источники любопытного заговора Сальседа, случившегося в 1582 году. Может быть, члены Лиги или испанцы хотели стать хозяевами королевства, убрав Генриха III?

Темное дело, заговор Сальседа

Испанский авантюрист Сальсед, плывший в фарватере Гизов, предложил свои услуги Франсуа Анжуйскому, ставшему герцогом Брабантским, выдавая себя врагом Испании и Лотаринского дома. Он говорил, что хочет отомстить за своего отца, последовавшего за кардиналом Лотарингским и погибшим в Варфоломеевскую ночь. На самом деле ему платили те, с кем он как будто боролся. Герцог Брабантский информировал Вильгельма Оранского, и тот справился о прошлом этого человека. Оказалось, что он уже был приговорен к смертной казни в кипящем масле за поджег и изготовление фальшивых денег. Арестованный в Бруже в июле 1582 года, он во всем признался. Стало известно, что он шпионил за Строззи для Меченого и что был составлен заговор против Франсуа Анжуйского. Александр Фарнезе должен был захватить Кале, члены Лиги поднять восстание на севере, савойцы на юго-востоке, а испанцы на юге. Генриха III и его брата собрались заточить в тюрьму, а Филиппу II предоставить возможность распоряжаться королевством. Правду ли сказал Сальсед? Нельзя быть в этом абсолютно уверенным. После его казни 26 октября 1582 года в Париже все протоколы с его признаниями были уничтожены. До этого король срочно отправил Белльевра в Нидерланды, чтобы привезти преступника в Париж. Отвечая на вопросы Анжену, советник Парламента, тот указал на участие в деле Гизов, Лотарингского дома и даже Виллеруа. Узнав об этом, Генрих III был потрясен, но усомнился в правдивости слов Сальседа. Тем не менее он пожелал присутствовать на пытке обвиняемого, стоя за скрытым пологом. Испанец вернулся к своим первоначальным утверждениям, затем все отрицал. Наконец, стоя на эшафоте, когда ему развязали руки, он подписал признание, снимая обвинение с тех людей, на которых указывал. Он был приговорен к четвертованию. Но благодаря герцогине де Меркер, «которая была его родственница или союзница, он подвергся лишь двум ударам, затем был задушен», рассказывает Л'Эстуаль. Если Генрих III собирался воспользоваться признаниями Сальседа, то последний отказ испанца от них помешал ему. Л'Эстуаль заключает: «Эту мину считают первой, выпущенной Лигой, но она не сработала».

Хотя дело осталось темным, можно отметить вмешательство герцогини де Меркер, жены члена Лотарингского дома, пожелавшей облегчить участь обвиняемого. Гораздо позже, когда Гизы открыто пошли на восстание против Генриха III, многие спрашивали себя, не участвовали ли они в заговоре, в котором обвинил их испанец. Наконец, тот факт, что перед казнью Сальсед снял все свои обвинения, послужил лишь на пользу его хозяевам. Но точно известно одно: с конца 1581 года Меченый занесен в списки тайных испанских фондов, сначала под условным именем Эркюля, затем как Муцио. Об этом безоговорочно свидетельствуют документы, сохранившиеся в фонде Симанка (под кодом К 1560–1563 и К 1573). Без денег Испании Святой Союз не смог бы если не родиться, то, по крайней мере, так распространиться. Поступив на службу к Филиппу II, Генрих де Гиз все же не стал простым исполнителем решений отшельника из Эскориаля. Конечно, он собирался работать на себя самого и свой дом. Однако находясь в финансовой зависимости от Филиппа II, он тем не менее становился агентом Испании.

Вторая Лига или Святой Союз ^{(сентябрь — декабрь 1584 года)}

Генрих III не имел возможности помешать своим противникам перейти к действиям. В сентябре 1584 года герцоги де Гиз, де Майен, де Невер, барон де Сеннесе, бывший представитель знати на Генеральных Штатах в Блуа, собрались в Нанси, в доме Бассомпьера, с другими католическими дворянами в присутствии агента кардинала де Бурбона, господина де Менвиля. Спасти католическую веру, не дать еретику взойти на трон, искоренить ересь, обезопасить себя от преследования гугенотов, ответить на тревогу народных масс и избавить католическую веру от всех опасностей, — такова была программа, заговорщиков в Нанси. Карл III Лотарингский согласился с ней. Филипп II пообещал свою поддержку. Григорий XIII на словах одобрил проект, однако отказался дать официальное согласие. Генрих III попытался подавить заговор в зародыше, опубликовав 11 ноября заявление, согласно которому все те, кто начнут призывать своих подчиненных к «вступлению в лигу, ассоциацию и военную службу», станут виновными в оскорблении Его Величества. Эта бумага не принесла желаемого результата. Филипп II не мог упустить возможность заплатить Валуа их же монетой и не отомстить за Нидерланды и Асор. Между ним и Лотарингским домом уже давно существовало взаимопонимание. Обсужденный и тайно подписанный в замке Жуанвиль представителями Филиппа II, Ж. Б. де Такси и Ж. Морео, Менвилем за кардинала де Бурбон и Генрихом де Гизом и Карлом де Майен, договор датируется 31 декабря 1584 года. Кардинал де Гиз, герцоги д'Омаль и д'Эльбеф прислали доверенности, было предусмотрено присоединение герцогов де Невера и де Меркера.

Речь шла только «о защите и сохранении католической религии, а также о полном искоренении ереси на территории Франции и Нидерландов». Бурбоны-протестанты само собой были исключены из числа претендентов на престол, и кардинал де Бурбон объявлен единственным законным королем после смерти Генриха III. Прежде всего ему предстояло признать решения Совета 30-ти и отказаться от союза с Оттоманской империей. Камбре он должен был вернуть Филиппу II. Последнему предстояло потратить за год 600 000 экю. 16 января 1585 года договор, подписанный 31 декабря, был опубликован на торжественной церемонии в Жуанвиле.

В Рим был отправлен иезуит Клод Матье, которого Генрих III отстранил от себя за происпанскую политику. Он должен был получить официальное согласие папы. Но папа запретил покушаться на жизнь Генриха III. Однако публикуя договор, лотарингские принцы знали, что они встают во главе войск, которые только и ждут сигнала: особенно в Париже они уже были собраны и горели от нетерпения действовать. Теперь следует рассказать о составе этой практически городской Лиги.

Парижская Лига

Нет никаких сомнений, что без Парижа Лига не получила бы общенационального размаха. Когда в 1594 году Париж оставил Лигу, она почти сразу же исчезла. Париж был «самым красивым городом на вашей шляпе», писал один из руководителей Лиги, президент Антуан Геннекен, герцогу де Майен и добавлял: «Если вы потеряете его, вы потеряете все и в остальных городах». К лиге дворянства классического типа присоединялась лига, сформированная из городской буржуазии, сильно отличающаяся от своего генерального штаба, а тем более от сельских лиг, вызванные в большей степени чрезмерными налогами. Парижская Лига была созданием нотаблей, принадлежавших к средним слоям адвокатов и торговцев. В ней было, писал историк Е. Барнави, «мало великих магистратов, почти совсем не было ремесленников». Успех этой Лиги объясняется союзом Гизов, ставших настоящими хозяевами Парижа после исчезновения Франсуа де Монморанси, и парижских руководителей Союза, знаменитых Шестнадцати, не без помощи золота и поддержки Испании.

В основном буржуазия среднего звена завладела инициативой в ассоциации. Почти все знатные семьи остались в стороне от явно незаконного движения. Движущей силой радикализма Лиги стали кюре, адвокаты, прокуроры, комиссары, судебные исполнители. Эти младшие офицеры не только ненавидели дворы королей, куда для них был закрыт доступ, но они еще испытывали чувство, что представляют «коммуну», остаются преданными старым свободам.

Гак, организовав тайное общество, первые члены поставили во главе Совета 9 человек. Совет этот остался в тени. Один Отман и пятеро других членов Совета передавали распоряжения и каждый из них имел в своем распоряжении один сектор Парижа. Компан следил за положением в Сите, Крюсе за двумя кварталами Университета и прилегающими районами: Сен-Марсель, Сен-Жак и Сен-Жермен, Ля Шапель, Лушар и Леклерк-Бюсси наблюдали за «городом», то есть за правым берегом. Более полномочный Совет, чем Совет девяти, собирался либо у одного из его членов или в монастыре или коллеже на левом берегу. Пропаганда велась с большой осторожностью и набор в ассоциацию шел от человека к человеку. Ля Рошблон и пятеро его помощников открывались возможным новобранцам, но ни слова не говорили о партии. Получив согласие, они предлагали имя кандидата на рассмотрение Совета, который организовывал расследование. Если результаты оказывались положительными, то кандидата принимали. Такая сеть вскоре охватила в горизонтальном и вертикальном направлении весь Париж. Ля Шапаль-Марто работал на счетном дворе, президент Ле Метр (единственный парламентарий, вступивший в Лигу с момента ее создания) взял на себя Парламент, президент де Нулли, первый президент высшего податного суда, взял на себя свою организацию, а Николя Ролан — своих коллег на монетном дворе. Однако, большая часть парижан — членов Святого Союза представляла судейское сословие, стремящееся выбраться из своего посредственного положения. (Это приводит к сравнению состава лиги с Революцией 1789 года.) Шателе стал рассадником новых членов Лиги. То же самое можно сказать и про университет, при этом члены Лиги университета стали далекими предками революционеров из низшего духовенства 1789 года. Кадрам, сформированным из средней буржуазии, кюре и монахов, нужны были войска. В портах, гостиницах, на рынках бурлило население с необузданными и свирепыми желаниями. Комиссар Барт и сержант Мишле насчитывали среди речников более «пяти сотен плохих мальчиков», рассказывает Николя Пулен, шпионивший за Лигой для короля. По словам того же Пулена, привыкших к крови мясников было около 1500 человек. Другой комиссар, Лушар, набрал среди маклеров около 600 человек.

Так перед носом Генриха III Лига очень быстро создала революционную армию. Однако Лига не смогла полностью овладеть городом. Для этого потребовалось бы контролировать все приходы и кварталы. Если Сорбонна имела влияние на парижские приходы и духовенство в большинстве своем входило в Лигу, то последняя должна была считаться со светскими главами приходов, церковными старостами. Некоторые из них колебались: в Сен-Эсташ, Мерри и Сен-Поль. Рене Бенуа, кюре в Сен-Эсташ, которого называли «папой рынка», остался роялистом. Не исключено, что магистраты частично сохранили влияние на ассамблеи и приходы. Если они и отступили перед Шестнадцатью и их сторонниками, когда движение шло по восходящей линии, то экстремизм членов Лиги не смог утвердиться окончательно. Тем не менее предпочтение Святому Союзу, правда их высшее руководство, например аббат монастыря Святой Женевьевы, хранило сдержанную осторожность. Другим местом деятельности Лиги были 16 кварталов (отсюда название руководителей движения), у каждого из них была рота вооруженных представителей буржуазии. Они охраняли ворота города и обеспечивали внутренний порядок. Отряды буржуазии были главным фактором общественной безопасности. Генрих III это хорошо понимал и в 1585 году назначил в роты своих капитанов, что в качестве реакции вызвало смену людей короля на капитанов ревностных католиков. Операция завершилась в три приема, в июле 1588 года, в январе 1589 года и в ноябре 1589 года, однако при этом были соблюдены правила и традиции этих отрядов.

Не существует революционного движения без идеологии. Идеология Лиги была религиозной и политической, следует ли называть ее как Эли Барнави «партией Господа», или как Арлетт Лебигр «революцией кюре», или как Ролан Мунье «критерием интенсивности веры»? Она была этим всем вместе. Она вобрала в себя новые формы благочестия, введенные иезуитами, и нищенствующими орденами, из которых особенно известны капуцины. Здесь Генрих III первым показал дорогу. Появление светских братств сменилось белыми кающимися грешниками короля в 1583 году. Серые кающиеся грешники, связанные с монастырем капуцинов на улице Сен-Оноре стали источником настоящего католического движения, там можно найти, пишет Дени Рише, «все будущие кадры парижского движения антиреформации времен Генриха IV и Людовика XIII». Но если благочестие короля и представителей Лиги были очень близки, то в отношении еретиков их глубокая вера проявлялась совершенно по-разному. Король хотел обратить их в истинную веру, а Лига собиралась просто уничтожить их. Христианской терпимости Генриха III противостояла нетерпимость искреннего, но слепого фанатизма.

Рожденная религией, Лига тем не менее опиралась и на политическую идеологию. Были ли у знати, духовенства и буржуазии общие взгляды? Если знать видела в Лиге лишь инструмент для. замены Валуа на Гизов, если городское духовенство отстаивало превосходство церкви над государством, то именно городская буржуазия однажды составила четкую политическую систему. Ее точным отражением явились наказы третьего сословия Парижа, представленные на заседании Генеральных Штатов в Блуа в 1588 году. В них получил свое выражение настоящий политический радикализм, брат-близнец религиозного и социального радикализма Святого Союза. Идеалом сторонников Лиги была умеренная монархия, подразумевается, умеренная ими через посредство законов и политического института: Генеральных Штатов, признанных королем и независимых от него. В такой системе Штаты становились хозяевами королевского состояния, налогов и финансовых распоряжений. Так называемые «государственные» законы стали бы достоянием Генеральных Штатов, а за королем оставалось бы право лишь издавать эдикты. Кроме того, за Штатами признавалось бы право вмешиваться в решения королевских судов. Таким образом ассамблее передавалась законодательная и судебная власть, оставляя королю роль исполнителя. Это примерно то, что сделало Учредительное собрание в 1791 году. Другой, не менее интересный аспект этой политической программы затрагивал городские власти. Члены совета Шестнадцати пожелали стать хозяевами полиции Парижа вместо Шателе, органа королевской жандармерии. Верные старым традициям, они стояли за выборные должности, вместо наследственных и покупных. Такой шаг означал возврат к городской автономии Средневековья и препятствия на пути к абсолютизму. Итак, Лига «шестнадцати» была революционным движением буржуазии, вызванным необходимостью защищать веру и привилегии городского населения. Эта программа не отражала планы аристократии, которую Лига выбрала себе в руководители. Для дворянства Лига была лишь средством овладеть короной. Когда стал ясен провал Лиги, оно сразу оставило ее. Однако пока был жив Генрих III, принцы Лотарингии и городское движение шли в ногу, и этот союз сохранялся в той или иной степени до отречения Генриха IV 25 июля 1593 года.

Альянс принцев и Святого Союза

Для движения, родившегося в 1585 году, нужны были руководители, стоящие на самой верхушке социальной иерархии. Ля Рошблон и его помощники связались с католическими принцами. В Париже царили Гизы, сердце парижан покорил Франсуа де Гиз Великий, победитель в сражении при Кале. После его смерти город устроил ему величественные похороны. Еще большим любимцем горожан, чем этот идол Парижа, был его сын Генрих Меченый. Несмотря на то, что он не имел дара стратега своего отца, его зачастую неосторожная и глупая отвага вызывала энтузиазм парижан. Для них он был сыном мученика, погибшего от руки Полтро Мере, и бесспорным главой католиков. Между сторонниками Лиги и принцами наблюдалась почти полная общность идей и чувств. Их общими целями было спасение католической веры, искоренение ереси, исправление «пороков и несправедливостей», распространившихся во всех трех сословиях. Но бойцы Лиги хотели бороться прежде всего за «честь Господа», во славу церкви и за сохранение или восстановление социального положения горожан, а в среде принцев один из них хотел однажды и как можно скорее надеть на себя корону в качестве наследника Карла Великого (заявляя себя таковым), узурпированную в X веке Капетингами. Союз парижской Лиги и принцев издал свою знаменитую «Декларацию причин, вынудивших господина кардинала де Бурбон и пэров, принцев, дворян, города и католические сообщества королевства Франции восстать против тех, кто всеми силами и средствами пытаются разрушить католическую религию и государство» (30 марта 1585 года). В декларации упоминалось об опасности, в которой окажется страна, если король умрет, не оставив дофина, и о восстаниях солдат за границей по призыву гугенотов. Но не это было главным в манифесте. Принцы обрушивались нa фаворитов. Все милости и должности были для них. Что еще хуже, обещание, данное на заседании Генеральных Штатов в 1576 году собрать всех подданных короля в единой католической вере, осталось невыполненным. Подписывая мир с протестантами, король ослабил авторитет принцев и католических дворян. Все сословия были угнетены тяжестью налогов. Пришло время восстановить положение религии, вернуть знати ее права, облегчить жизнь народа, гарантировать права Парламентов и добиться собрания каждые три года добрых и свободных Генеральных Штагов.

Как обычно, защита католической веры и отстранение протестантского претендента на корону от ее наследования служили предисловием и обложкой к истинным требованиям всех недовольных правлением Генриха III. Они с легким сердцем нападали на гугенотов, требуя снижения налогов, и их не заботило такое противоречие. Но манифест Перонны пришелся в точку. В нем высказывались все претензии нации и давалось обещание (легко) их удовлетворить. В нем ловко делались комплименты королеве-матери, «без мудрости и способности предвидения которой королевство (уже) давно погибло бы». Подчеркивалось уменьшение роли Екатерины с появлением около короля «архилюбимчиков». Члены Лиги хорошо знали, что королеве-матери не очень нравилась новая политика Генриха III, и они хотели привлечь ее на свою сторону, так как дорожили ее опытом и ловкостью в делах. Католические принцы с радостью увидели бы ее в роли арбитра между королем и его подданными. Но каким образом королеве-матери удалось бы сохранить равновесие между королем и принцами? Она могла бы служить посредником между своим сыном и его противниками. У короля не было на руках никаких карт. Так, он писал 23 марта Генриху Наваррскому: «Брат мой, признаюсь вам, что не в силах помешать планам герцога де Гиза. Он вооружен, будьте настороже и ничего не предпринимайте. Я слышал, вы были в Кастре, чтобы переговорить с моим кузеном, герцогом де Монморанси. Я пришлю к вам в Монтобан человека, который передаст вам мое решение». Таким образом Генрих III признавался своему кузену Наваррскому в своей беспомощности положить конец «волнениям» в королевстве. Но прежде чем думать о будущем, он счел необходимым ответить на манифест Перонны развернутой защитой.

Защита Генриха III и восстание герцога де Гиза

Не обращая внимания на атаки, направленные на него самого, Генрих III предпочел объяснить свои действия в пользу религии. Ересь и ее адепты продолжали существовать потому, что в 1576 Генеральные Штаты отказали ему в средствах, необходимых для борьбы с гугенотами. Все три сословия вынудили его пойти на заключение мирного договора. К тому же мир пошел на пользу религии. Католицизм был восстановлен во многих городах, где его отменили. Церковь смогла начать реформы. Он сам старался давать бенефиции достойным людям. Духовенство возобновило практику синодов. И разве он сам не поощрял все проявления набожности? Про него же говорят лишь в связи с вопросом о наследнике, значит, не считаются ни с ним, ни с его женой королевой. Не рано ли задавать этот вопрос, прибегая к войне? Война будет лишь источником бесконечных бед и несчастий для его подданных. «И вот, — заключал он ироничным гоном, каким образом будет восстановлена католическая религия: служитель культа будет освобожден от увеличения налога на 10 %, дворянин будет жить в тишине и спокойствии в своем доме и пользоваться своими правами и прерогативами, жители городов будут освобождены от гарнизонов и бедный народ вздохнет свободнее, когда будут снижены подати и налоги».

Генриху III нужна была армия, чтобы защищаться, так как герцог де Гиз набирал себе войска уже несколько месяцев. В Германии он набрал наемников и ландскнехтов. Швейцарский полковник Пфиффер должен был привести ему 6000 швейцарцев. Герцог набирал войска в нескольких пунктах. Париж был первым рынком военной экипировки. Напрасно король приказал оружейникам продавать оружие только лицам, достойным доверия. Лига без труда нашла таких. Она пригласила Николя Пулена, лейтенанта у прево Иль-де-Франс. Под прикрытием своей должности он делал покупки. Позднее этот офицер короля старался оправдаться и говорил, что вступил в Святой Союз для того, чтобы проникнуть в его тайны и сообщить обо всем королю. На самом деле, он продавал их королю, действуя как хороший двойной агент, ведь золото короля столь же полновесно, как и золото Лиги. У муниципалитета Парижа, еще остававшегося в руках Генриха III, раскрылись глаза. 1 марта он арестовал в Ланьи-сюр-Марн корабль, идущий из Парижа в Шалону, нагруженный «500 аркебузами и 200 нагрудными латами», рассказывает Л'Эстуаль. Гиз потребовал этот подозрительный груз под предлогом того, что он был предназначен для его дома в Жуанвиле для обеспечения его личной безопасности. Это было признание. К чему скрывать что-либо? Его родственники уже везде сбросили маски. Нормандия, Пикардия и Бретань были в руках герцогов д'Эльбеф, д'Омаль и де Меркер. Правитель Берри, Ля Шатр, укрепился в Бурже. Майен хозяйничал в Бургундии. В Орлеане противник королевских фаворитов в знаменитой дуэли 1578 года, д'Анграг, встретил королевские войска выстрелами пушек (21 апреля). Недовольный королем Мандело, правитель Лиона, стер с лица земли крепость, удерживавшую город под огнем его орудий (5 мая). Провинция Дофине тоже перешла на сторону Лиги. Гиз занял Верден и Гул и помешал Шомбергу поехать в Германию и набрать там солдат для короля. Один Мец остался вне его власти благодаря его правителю, д'Эпернону. Север, восток и центр почти со всеми крупными городами были заняты Лигой. Восток и юг оставались королевскими, Мартиньон поддерживал порядок в Бордо, маршал де Жуаез в Тулузе. В Марселе заговорщики хотели передать город де Вену, главе провансальской Лиги, но были схвачены населением и казнены 13 апреля.

Как Генрих III мог оказывать сопротивление принцам без поддержки короля Наваррского и Елизаветы Английской? Однако было рискованно делать из них союзников. К тому же у Генриха III настолько недоставало денег и солдат, что он попросил банкира Заметти предоставить ему необходимые средства для найма швейцарцев, не будучи уверен, что получит их вовремя. Герцог де Гиз находился в городе Шалон-сюр-Марн и вел себя вызывающе. Там он собрал немецких и швейцарских солдат. В конце апреля они стали угрожать Эперне. Впереди был Париж и не оставалось ничего стабильного. Генрих III прекрасно отдавал себе в этом отчет. По его приказу десятники охраны ворот должны были ежедневно докладывать Виллекье о всех приходах и уходах из города. Кораблям запрещалась навигация по Сене с 8 часов вечера до 4 часов утра. Буржуа должны были назвать всех своих слуг и тех, кто у них проживает. Охрана ворог была усилена, подозрительные командиры городской милиции были заменены надежными офицерами. Сам король с 1584 года был окружен личной охраной, состоящей из 45 человек, набранных заботами герцога д'Эпернона и его кузена, Роже де Сен-Лари, господином де Герм. Все это были необходимые меры предосторожности, но Генрих III не был уверен в их эффективности и вновь прибегнул к дипломатии своей матери.

Шаги, предпринятые королевой-матерью и договор в Немуре ^{(7 июля 1585 года)}

В апреле 1585 года король направил маршала д'Омона в Орлеан, чтобы попытаться изгнать оттуда д'Антрага, занимавшего город от имени Лиги, в мае он же с Дю Бушажем получил задание поехать в Жиан для его защиты, в июне король назначил Франсуа де Бурбона своим лейтенантом в Пуату, чтобы тот оказал сопротивление герцогу де Меркеру, правителю Бретани. Одновременно Жуаез отражал нападения герцогов д'Эльбеф и д'Омаль.

Такой переход к силе не исключал возвращения к дипломатии, в которой королева-мать была непревзойденным мастером. Она была гораздо лучше расположена к Гизам, чем Генрих III, который ненавидел своего соперника. Екатерина любила сына и дочерей герцогини Клавдии Лотарингской. Было заметно, что она предпочла бы, чтобы сын ее самой любимой дочери, Клавдии, однажды стал наследником Генриха III и обошел короля Наваррского, которого она не признавала. Хотя той весной 1585 года она была очень взволнована, но не теряла работоспособности. 30 марта Виллеруа писал министру короля в Венеции: «Королева, мать его Величества, несмотря на нежелание, поедет в Эперне, чтобы попытаться погасить разгорающееся пламя». В день Пасхи, 9 апреля — ее заставили столько ждать — Гиз снизошел до встречи с Екатериной в Эперне. По ее окончании Екатерина продиктовала для короля рассказ, в конце которого приписала несколько строк своей рукой. Этот показательный текст свидетельствует, что подобно Генриху III герцог не был уверен в благоприятном для себя исходе. Королева констатировала меланхолию племянника, несомненно наигранную. Он сумел сохранить свой секрет и не поддался на доводы тетки: «Я ничего не смогла сделать». Но в постскриптуме есть одно решающее замечание: «Я нахожу господина герцога в большой задумчивости, как будто он сам ничего не может решить». Связав себя с Филиппом II, Генрих де Гиз потерял право самостоятельно принимать решения. Став агентом Испании, он превратился во француза лишь наполовину. Отныне королева-мать жила в постоянно возрастающей тревоге.

Первая встреча произошла 12 мая в Сарри, в загородном доме епископа де Шалон. Переговоры возобновились 2 мая в Эперне. Екатерина доказала свою терпеливость. Она полагала, что если отдаст еретиков принцам, они будут менее требовательны в отношении гарантий и распределения должностей. Она ошибалась, Меченый хотел оградить себя от возможной перемены настроения Генриха III. Вместе со «старым красным беретом» он не требовал внешне ничего, но вместе с тем — всего. 10 июня они передали Генриху III ультиматум, в котором требовали эдикта против еретиков. Эдикт должен был немедленно вступить в силу и осуществляться всеми возможными средствами, находящимися в распоряжении членов Лиги и других католиков. После этого они заверили короля, что откажутся от «всего прочего, что зависит от короля, их невиновности и расположения всех добропорядочных людей». Подобно королю, принцы использовали лицемерные заявления.

7 июля 1585 года королева-мать все же подписала договор в Немуре. Это была чистая капитуляция. До этого, во всех предыдущих переговорах ей удавалось сохранять за королем роль арбитра. В Немуре она приняла закон, навязанный ему мятежниками. Она отказалась от политики национального единства, принципа религиозной свободы, которые она защищала уже 25 лет. Страна стояла на пороге войны. Доведенные к крайности, гугеноты могли пойти лишь по одному пути вновь взяться за оружие под руководством короля Наваррского. Последнему оставалось лишь одно победить или погибнуть, в то время как Генрих III, став рабом Лиги, был вынужден сражаться против своего законного наследника. В конце мая королева-мать писала в разочаровании, зная, что придется уступить, эти пророческие строки Белльевру: «Я полагаю, нет никаких средств установить мир и покой в этом королевстве, пока король Наваррский не станет католиком». Это действительно было бы спасением. Но прежде чем Генрих IV встанет на путь Сен-Дени, пройдет еще почти 8 лет.

А пока предстояло выполнить драконовские условия договора в Немуре. Генриху III предстояло взять на себя заботу об иностранных войсках Лиги. Он предоставил оплаченную им конную охрану главным руководителям партии католиков и на 5 лег передал Суассон кардиналу де Бурбону, город Рю в Пикардии д'Омалю. Бо и замок Дижон Маейнну, Динан и Ле Конке Меркеру. Гиз получил больше всех: Верден, Тул, Сен-Дизье и Шалон. Все его придворные получили должности и пенсионы. Кроме того, Меченый становился командующим королевской армией, получал право начинать войну и присуждать звания. Он не был еще генерал-лейтенантом королевства, а лишь исполнял обязанности вице-короля. Сколько еще времени Генрих III будет стоять на его пути к короне? Пока ему следовало считаться с желаниями членов Лиги. Эдикт запрещал протестантские богослужения и обязывал протестантских священников немедленно покинуть королевство. Верующие должны были обратиться в католицизм или выехать из страны в течение 6 месяцев. Протестантам запрещалось занимать любые государственные должности, они должны были оставить все зоны безопасности. Вследствие всего вышесказанного, король Наваррский лишался всех прав на корону. Это было явное нарушение салического закона и это объясняет, почему, несмотря на свою враждебность к гугенотам, Парламент Парижа сразу же понял, что защита католической религии была только предлогом для прихода к власти; став простым исполнителем воли Лиги, король должен был осуществить эдикт отмены всех предыдущих эдиктов.

Конференции в Сен-Брисе и уловки короля Наваррского

С 19 августа по 23 октября королева-мать провела в Шенонсо, откуда отправила своего доверенного итальянца, аббата Гадань, в Ля Рошель. Бирон обсуждал перемирие с королем Наваррским и подписал с ним 5 августа договор, который оставлял реформатам Маран, недалеко от Ля Рошель, при условии свободы культа для католиков. В ожидании того момента, когда король Наваррский пожелает начать с ней переговоры, Екатерина поддерживала постоянную связь с Бирагом, Белльевром и Виллеруа. Весь август аббат Гадань ездил то в Шенонсо, то в Ля Рошель, т. к. король Наваррский постоянно выдвигал новые предложения. Екатерина стремилась по возможности ослабить положение гугенотов и обратить своего тестя в католичество. Генрих III одобрял все ее начинания.

Укрепляя свои армии, король предоставлял матери свободу в ведении переговоров с еретиком. Четыре месяца ей пришлось прилагать все усилия, чтобы добиться желаемой встречи. На ее пути было множество препятствий. 21 августа Пизани писал ей из Рима, что папа не устает повторять ему, что «Генрих III не добьется покоя в своем королевстве», пока там существует ересь. В Париже и других городах сторонники Лиги открыто выступали против короля. Его обвиняли в сговоре с королем Наваррским и в преднамеренном замедлении продвижения католической армии. По совету Екатерины король приказал епископам и своим генерал-лейтенантам провинций положить конец подобным антикоролевским измышлениям. В конце сентября в аббатстве Урскам встретились Генрих де Гиз, кардинал де Гиз и кардинал да Бурбон. Было решено действовать без согласия короля, поскольку он воздерживается от всякого решительного шага.

Несмотря на то, что этот эпизод очень ее взволновал, Екатерина продолжала добиваться переговоров с тестем. Ей удалось добиться назначения перемирия с 8 ноября в течение 8 дней. Несмотря на объявление, встреча была отложена. В конце концов королева-мать увидела тестя в последний раз в замке Сан-Брис, на территории гугенотов ее сопровождали герцоги де Невер, де Монпансье, придворные дамы и ее внучка, Кристина Лотарингская. Генриха Наваррского со-провожали Конде и виконт де Тюренн. В течение нескольких встреч королева-мать напрасно старалась добиться соглашения. Она не могла навязать своей воли и добиться успеха. Благодаря ее письмам и другим свидетельствам мы можем сегодня оценить искусство обоих собеседников, с которым они прибегали ко всем средствам дипломатии используя ложь и лесть, угрозы и упреки. Все было напрасно. В конце концов Екатерина уехала в Ниор, где пробыла с 17 января по 19 февраля 1587 года. Будучи в депрессии, она не теряла надежды. В феврале 1587 года она предлагала Генриху Наваррскому все, что могла, так как в глубине души понимала, что в нем заключается спасение монархии. Наконец она получила обещание вновь встретиться с ним в Маране, в последний день февраля. Но в последний момент Генрих Наваррский отказался от встречи. Екатерина испытала глубокое разочарование. Кроме того, стало известно о казни Марии Стюарт 18 февраля, настоящем вызове Реформации католикам. Несмотря на свои выступления в защиту той, которую в одном письме к Виллеруа король называл «женщиной Англии», Генрих III ничем не смог помочь своей свояченице. Какую силу имели слова монарха, потерявшего власть над своим королевством, перед могущественной королевой Англии? В трагичной кончине королевы Шотландии Екатерина видела призыв к цареубийству: «Нужно лишь начать, чтобы распалить рвущихся к власти». В конце концов Генрих Наваррский прислал к ней виконта де Тюренн с сообщением, что не будет обсуждать мирный договор в ближайшие два месяца, чтобы иметь время собрать депутатов от церквей. Это был разрыв. 13 марта Екатерина вернулась в Шенонсо. Положение самого короля было все более угрожающим, что доказывает несколько попыток заговоров против него в феврале и марте 1587 года.

Кампания 1587 года и сражение при Кутра

В субботу 12 сентября Генрих III оставил Париж и уехал в Жиен, передав своей матери заботу о столице. В то утро он встал с постели и молился около часа, расчувствовавшись до слез. Выслушав мессу и получив причастие, он приказал позвать магистратов Парламента и капитанов городской милиции, чтобы наказать им следить за безопасностью и спокойствием в столице. Простившись с матерью, он сел на коня, ненадолго заехал в Нотр-Дам помолиться и покинул Париж под овации населения, которое всего несколько дней назад едва не подняло против него восстание. Когда он прибыл в Жиен, армия наемников уже была в королевстве и насчитывала около 35 000 человек, из которых было 20 000 швейцарцев, 10 000 германских наемников и 5000 французов под командованием герцога де Буйон. 1500 гугенотов из Лангедока и Дофине под командованием сына Колиньи, Шатийона, еще больше увеличили это импозантное войско. Король надеялся, что военные действия пройдут в основном в Лотарингии, а это вынудило бы Гиза прийти туда, но немцы там не задержались, стремясь поскорее добраться до Луары и там объединиться с силами короля Наваррского. 18 сентября они прибыли в Прованс, а за ними шел герцог де Гиз, который присоединил к своим войскам без согласия короля 400 копий и 2000 пехотинцев, присланных ему Фарнезе. Переправившись через Сену к северу от Шатийона, они подошли к Луаре в середине октября. Очень дисциплинированные, они вызывали уважение у своих противников. Их поведение было гораздо более упорядоченно, чем их предшественников с Иоганном-Казимиром в 1576 году. Давая понять, что они направляются к Парижу, они шли на самом деле к житницам Франции Пуату и Бос. Ближе к концу октября они прибыли в Бриар, где Луара разделяла их с армией короля. В то же время решающая партия разыгрывалась в Гюйенне между Анн де Жуаез и Генрихом Наваррским.

Первый еще до отъезда короля к армии выехал в Пуату в сопровождении блестящей знатной молодежи. Анн де Жуаез мечтал разделаться «с принцем Беарнским». Разве это не было для него возможностью еще больше увеличить свою популярность среди духовенства и простого народа, померяться силами с Гизами и явиться подлинным защитником католической веры? Но ему надо было срочно вернуться на запад. После его отъезда в Париж в середине августа, вызванного смертью невестки, жены его брата Генриха дю Бушажа (в результате которой последний вступил, ко всеобщему удивлению, в монастырь капуцинов в Сен-Оноре), Генрих Наваррский воспользовался его отсутствием, продвинулся до Турени и вступил в контакт с Лаварденом, которому герцог де Жуаез передал командование. Выехав из Парижа 8 сентября, Жуаез с плохим предчувствием предпринял свое «второе путешествие» в Пуату. Будет ли он по-прежнему пользоваться расположением короля? Блестящий брак д'Эпернона 23 августа 1587 года, менее чем через 15 дней после смерти его сестры Екатерины де Ля Валетт, показывал явное благоволение короля к его сопернику.

11 сентября Жуаез прибыл в Турень и констатировал близость сил виконта де Тюренн, одного из помощников короля Наваррского. Несмотря на прибытие своего сводного брата, герцога де Меркер, Жуаез счел себя недостаточно сильным. 16 сентября он просил канцлера Шеверни прислать денег в Гур. 21 сентября он писал мадмуазель дю Бушаж, что армии практически соприкоснулись, но противник оставил Турень и направился в Пуату. 30 сентября Жуаез в последний раз встретился с Генрихом III в Сен-Эньян-сюр-Шер. Король передал ему подкрепление в несколько рот под командованием его брата Клода де Жуаеза. Армия герцога взяла направление на Пуату. Жуаез постарался ускорить ее продвижение, когда узнал, что 10 октября Генрих Наваррский прибыл в Ля Рошель, затем выехал в направлении Перигора, откуда он мог перейти Овернь и долину реки Луары и соединиться с наемниками барона де Дона. 18 октября Жуаез узнал, что Генрих Наваррский собирается переправиться через Дрону, приток Ислы, недалеко от Кутра, и решил преградить ему путь и дать сражение.

Король Наваррский решил принять бой и приказал обратно переправить свою артиллерию. Узнав о повороте врага, Жуаез собрал войска, но несколько запоздал. Место встречи оказалось расположено в полулье к востоку от Кутра. Генрих Наваррский умело воспользовался рельефом местности: он расположил артиллерию на самом высоком холме, аркебузиров по краю долины. Между этими двумя позициями он поместил остальные войска в форме полумесяца. В тылу он поставил три тяжелых эскадрона кавалерии.

Артиллерия Жуаеза оказалась на более низкой местности и сильно левее. Его пехота была расположена на двух флангах, между которыми стояли роты Клода де Жуаеза в большом беспорядке из-за метательных установок, на которые очень рассчитывал герцог.

Силы обеих армий были равны. У короля Наваррского было от 4000 до 5000 пехотинцев, 1200–1500 кавалеристов. Жуаез располагал таким же количеством пехотинцев и 1500–1800 кавалеристов. Но солдаты Дула Евангелия были закаленными путешественниками по гражданским войнам, а у Жуаеза была знатная католическая молодежь, с большими претензиями, но без опыта.

Бой начала протестантская артиллерия, потому что у нее на линии огня стояла артиллерия католиков. Нетерпеливая и разгневанная знать Жуаеза бросилась на противника. Эскадроны, стоящие в форме каре под командованием Генриха Наваррского и Конде только этого и ждали, и их аркебузиры проделали значительные бреши в рядах нападающих. Когда противник подошел поближе, они зарядили свои ружья и пистолеты и гугеноты получили преимущество над католиками в этой гуще перед метательными снарядами и копьями католиков. В первой же атаке под Жуаезом убили коня. Он пересел на коня своего оруженосца и вновь оказался на земле. Большинство его друзей обратилось в бегство. Сохранивший свою дружбу к нему, Сен-Люк покинул его одним из последних. Его брат Клод остался с ним до конца.

В целом сражение длилось не более трех часов. Католическая армия была полностью разбита и насчитывала около 2000 убитых. На поле битвы осталось более 300 католических дворян. У гугенотов было убито два дворянина и около 30 солдат. Это была их первая победа с начала волнений. Однако такое количество щедро и напрасно пролитой крови создало еще более тяжелое и трагичное положение, чем раньше.

Последствия сражения при Кутра. Поражение армии вторжения

Относительное бездействие короля Наваррского после победы удивило его современников, вызывает удивление и у нас. Будущий Генрих IV не любил проливать кровь французов. Приказав привезти в Либурн тела двух Жуаезов и попросив маршала де Мартиньона позаботиться о них, он писал ему: «Мне грустно, что сегодня я не могу разделять настоящих французов и сторонников Лиги. Мне не нравится, что проливается кровь». Все эго так, но победитель был не в лучшем положении, чем побежденные. Его кавалерия понесла многочисленные потери. Знатные гугеноты с Запада Франции спешили вернуться домой. Кроме того, следовало принимать во внимание растущее соперничество с Конде, следить за маршалом де Жуаезом в районе Тулузы и вести осторожную политику по отношению к могущественному союзнику Монморанси-Дамвилю. Принц Беарнский нуждался в серьезной передышке. Помимо всего прочего, он стремился увидеться с графиней де Грамон, «прекрасной Коризандой». Пренебрегая взятием Сентонжа и Пуату ради возвращения в Беарн к сестре и фаворитке, Генрих «отказался от всех своих слов, принеся победу в жертву любви», как язвительно заметил Агриппа д'Обинье.

Если предполагаемому наследнику престола нужна была передышка, то король, несмотря на поражение армии Жуаеза и потерю одного из своих фаворитов, еще имел на руках несколько хороших карт. Из своего лагеря на берегу Луары Генрих III искренне поделился своими чувствами с теткой погибшего герцога и одной из его сестер. Первой он писал: «Я, доложу вам, просто убит нашей с вами потерей. Поверьте, потеря дружбы, которая связывала меня с ним, навсегда лишила меня радости и счастья». Второй он приносил заверения в своем вечном расположении, и что в его памяти навсегда останутся воспоминания о том, чья смерть унесла с собой свет его жизни. Принесет ли война ему и другие несчастья?

Предстояло встретиться с наемниками и помешать им возобновить кампанию 1576–1577 годов. К счастью для короля и герцога де Гиза, армия «конфедератов», поднятая для помощи королю Наваррскому, не подчинилась ему. Он хотел, чтобы она оставалась в Лотарингии, отвлекла на себя силы католиков на востоке и развязала ему руки на юго-западе и юге. Этой армией командовали герцог де Буйон — молодой человек, новичок в искусстве ведения войны — и барон де Дона — старый вояка, но не более того. Не очень хорошо понимая друг друга, они решили не подчиниться королю Наваррскому и, подобно Иоганну-Казимиру в 1576–1577 годах, объединиться с гугенотами. Но, остановленная королевскими войсками, резервная армия оказалась неспособной перейти Луару. Устав от долгих переходов, многочисленных болезней, недостатка средств, потеряв часть своего состава, она направилась к Бос, чтобы гам восстановить силы. При этом следует учесть, что обстоятельства к этому не очень располагали, принимая во внимание ее разнородный состав и разногласия между французами и немецкими и швейцарскими наемниками. Немцы решили разделиться с армией и образовали отдельную группу в районе Гатинэ. Это был тот случай, которого ждал Балафрэ. От самой границы он шел параллельно с врагом, воздерживаясь от наступления. Гизы, по свидетельству венецианца Дольфена от 23 октября, считали, что король не должен участвовать в боях и подвергать опасности свою жизнь, потому что не имел наследника: таким образом они отказывали ему в праве на победу. Гиз был в Монтаржи, когда узнал о появлении наемников в Вимори, что в одном лье от его поместья. Ночью 26 октября он направился к ним в сопровождении своей кавалерии и 2600 аркебузиров. Было так темно, что он сумел незамеченным проникнуть в городок. Несмотря ни на что, барон де Дона сумел отразить нападение, потеряв 800 человек. Этот маленький бой вскоре превратился для сторонников Лиги в большую победу де Гиза. Дона дальше не пошел, но швейцарские полки эго было новое событие начали переговоры с Генрихом III. В то же время герцог Лотарингский, которому больше не приходилось опасаться захватчиков, передал королю 6000 лошадей и столько же пехотинцев. Генрих III предпочел не развивать события, так как Карл III был одним из руководителей Лиги. Его отказ встревожил Екатерину Медичи. Она писала Виллеруа: «Перед королем две армии, наемники и король Наваррский. Если, за неимением сил, он не помешает их объединению, все скажут, что он стремился к этому». Но Генрих III уже впал, что швейцарские полки не будут сражаться против него. Направляясь во Францию, швейцарцы собирались защищать короля и были очень удивлены тем, что должны были видеть в нем соперника. Незадолго до Вимори, они отправили к нему своего представителя, чтобы разобраться в ситуации. Генрих III передал им, что их обманули и что, сражаясь против него, они разрывают союз кантонов с французской короной. Он пообещал им свое прощение и необходимые гарантии, если они вернуться домой. Начавшись, переговоры зашли в тупик. И Генрих III в письме от 19 ноября сообщил швейцарцам, что они или примут его предложения, или будут рассматриваться как его враги.

Конфедераты находились тогда только в двух лье от Шартра, но их моральный дух был очень низок. Наемники переживали свое поражение у Вимори, где они потеряли весь свой багаж. Швейцарцы меж тем разграбили Шато-Ландон и менее чем когда-либо были в согласии с наемниками, так как вели переговоры с королем. При таком стечении обстоятельств Гиз предпринял вторую атаку. Как уже упоминалось, конфедераты стояли в двух лье от Шартра. Дона разместил свой штаб в городке Оно, замок которого, однако, оставался в руках католического правителя. Балафрэ находился в Этампе, между Парижем и врагом, имея в своем распоряжении 500 копий и 4000 аркебузиров. Д'Эпернон с авангардом королевской армии закрывал подступы к Нижней Луаре. Намереваясь все же перейти реку, конфедераты решили подняться вверх по течению и назначили выступление на 24 ноября. Утром этого дня Гиз был уже в Дурдане и напал на наемников в Оно через замок. Немцы потеряли 2000 человек убитыми и ранеными, 400 человек были захвачены в плен. Победителям досталась богатая добыча: за два дня они захватили повозки наемников. Король проявил довольно умеренную радость по случаю победы, поскольку героем дня был Гиз, и приуменьшил ее значение, поспешив заключить со швейцарцами договор об эвакуации (27 ноября). Он согласился выдать им 4-месячное жалованье, снабдил едой и на 50 000 экю «тканей, обуви и шляп».

Оставшись без швейцарцев, понеся значительные потери в Вимори и Оно, немцы могли быть легко побеждены, что вскоре и собирался сделать Гиз. Генрих III думал иначе. Он решил начать переговоры, чтобы уменьшить значение победы своего соперника. Придя в Маконнэ и оказавшись между Гизом и Эперноном сзади них и правителем Лиона, Мандело, перед ними, наемники тоже предпочли начать переговоры. 8 декабря Эпернон подписал с наемниками акт, согласно которому они соглашались вернуться в Германию. Как и швейцарцам, Генрих III дал им денег и даже сильный эскорт для охраны во время отступления.

Герцог де Гиз был крайне разочарован. Он чувствовал себя лишенным законного успеха. 11 декабря он писал Мендосе: «Если наемники пройдут через мои поместья в Лотарингии», то он нападет на них, «не обращая внимания ни на какие обещания». То, что осталось от резервной армии, разделилось на три части. Шатийон со своими лангедокцами сумел добраться до Виварэ. Герцог де Буйон с остатками гугенотов и частью немцев через Бресс попал в Женеву. Остальные немцы вышли из Эльзаса через Франш-Конте. Поскольку они были уже за пределами королевства, Гиз начал их преследовать вместе с отрядами из Лотарингии под командованием маркиза де Пона-Муссон, сына Карла III. Они обрушились на графство Монбелиар и сожгли более 100 деревень, заставив графа, одного из столпов Реформации и верного сторонника короля Наваррского, заплатить за те разрушения и потери, которые понесли в этой войне крестьяне Лотарингии. Солдаты Гиза были так распущенны и жестоки, что даже сам герцог испытывал от этого некоторое смущение.

Положив конец вторжению благодаря заключенным с швейцарцами и немецкими наемниками договорам, 23 декабря Генрих III торжественно вернулся в Париж. Королева-мать и члены двора вышли его встретить и проводили до собора Парижской Богоматери, где спели «Тебя, Бога хвалим». Но этот официальный прием не имел ничего общего с энтузиазмом народных масс. Парижане были полны презрения к своему господину. Все похвалы достались Балафрэ, святому победителю еретиков, хотя его успехи при Вимори и Оно были весьма скромными. Вынужденный считаться с Гизом, Генрих III чувствовал, что в будущем следует принять сторону короля Наваррского. Победа Балафрэ над армией захватчиков поставила короля в зависимость от принца Лотарингского. Взяв на себя инициативу в отношении швейцарцев и немцев, король создавал впечатление, что еще ведет игру. Однако это не должно было продлиться долго, так как общественное мнение, планы руководителей Лиги и испанская политика все более связывали ему руки.

Умонастроения начала 1588 года

Почти все парижане были убеждены, что без смелого вмешательства герцога де Гиза «ковчег попал бы в руки филистимлян». Когда стало известно о принятой королем капитуляции, Сорбонна, то есть 30 или 40 педантов и докторов наук, высказали мнение, что у не оправдывающих доверие принцев следует отбирать право на престол. Неудивительно, что через некоторое время Генрих III вызвал к себе в Лувр Парламент и университетский факультет теологии. В присутствии магистратов он осудил злопыхателей, распространяющих про него лживые измышления. Обратившись затем к теологам Сорбонны, он заявил, что не собирается мстить, хотя мог бы последовать примеру Сикста Квинта, без колебаний сославшего на галеры францисканцев, дурно отзывавшихся о нем в своих проповедях. Добрый и терпимый по своей природе, Генрих III ограничился выговором, при условии, что виновные исправятся.

Если в Париже умы все больше склонялись к крайностям, то в Риме папа отказался от надежд, возложенных им на политику Генриха III. Он довольно сдержанно прореагировал на сообщение о победе при Оно, потому что не король принес победу, а папа предпочитал не восхвалять герцога де Гиза, что могло уменьшить королевский престиж. Осторожное и миролюбивое поведение короля в отношении швейцарских протестантов и немцев, соглашения с ними, упорные слухи о возможном согласии Генриха III и короля Наваррского, все это показывало Сиксту Квинту, что его надежды на энергичную борьбу с ересью под руководством короля так и не оправдались. Папа даже говорил, что «не следует предоставлять королю средства, т. к. он тратит их на субсидии для разрушителей своего королевства».

Разочарование Рима представляло собой меньшую опасность, нежели враждебное отношение к королю городов Лиги, и в первую очередь Парижа. Однако, верный себе, Генрих III еще больше настроил их против себя, передав д'Эпернону все привилегии Жуаеза. Он знал, что д'Эпернон вызывает у многих ненависть, но, оставляя герцога де Гиза в немилости, упорно окружал своего фаворита почестями и знаками уважения. После смерти Жуаеза д'Эпернон сменил его на посту правителя Нормандии (обычно это был дофин или принц крови). В сражении при Кутра был убит кузен д'Эпернонa и правитель Ангумуа, Оно и Сентонжа, Цезарь де Белльгард. Д'Эпернон наследовал и этот пост. Наконец, 11 января 1588 года Парламент назначил его адмиралом Франции, которым ранее также был Жуаез. Более, чем когда-либо, юный гасконец служил мишенью для Лиги.

Одним из дирижеров антикоролевской пропаганды была герцогиня де Монпансье, сестра Балафрэ (Меченого). Король, писал Л'Эстуаль в январе 1588 года, «узнав о распущенности герцогини де Монпансье, сказал ей, что хорошо знает, как она изображает королеву в Париже и какую линию ведет, поощряя Буше, Ленсестра, Пижена, Прево, Обери и других кюре и проповедников Парижа, чтобы они продолжали свои кровавые проповеди, а она потом могла похвалиться тем, что через рты этих проповедников она сделала для Лиги больше, чем ее братья». Напрасно король приказал герцогине покинуть Париж. Она ослушалась приказа и через три дня даже осмелилась заявить, что «она носит на поясе ножницы, которые отдадут третью корону брату Генриху Валуа». Тем временем проповедники все более восставали против короля в своих проповедях.

Л'Эстуаль осуждал короля за долготерпение. Однако оно происходило не от отсутствия воли, а от сознания королем своей слабости. Он был безоружен и предпочитал уступать, чем открыто драться с врагами, не имея для этого никаких средств. Нет ничего удивительного, что он вернулся к своему обычному времяпрепровождению, как обычно приняв участие в карнавале 1588 года, а затем, с наступлением поста, обратившись к благочестию в монастыре капуцинов. Прежде чем разразилась гроза, уже собиравшаяся на политическом небосклоне, финальной печатью жизни двора Генриха III стали грандиозные похороны Анна и Клода де Жуаез с 4 по 9 марта 1588 года. Хороня человека, к которому он испытывал глубокую и искреннюю привязанность, не думал ли Генрих III, что присутствует на похоронах монархии, которая воплощалась в его лице и для которой — надолго ли — он был последним защитником?

Прибывшие 4 марта в Бург-ля-Рен, останки братьев Жуаез были перевезены в Сен-Жак-дю-О-Па. Король, как передает венецианец Мосениго 11 марта, пошел проститься с останками умерших. «Он с такой нежностью смотрел на герцога, оплакивая несчастливую судьбу принца, так любовался им, что ушел только после нескольких настойчивых просьб придворных из своего окружения». Больше, чем печаль короля, привлекла внимание похоронная трапеза в воскресенье, 6 марта, во время которой соблюдался тот же этикет, что и при жизни умершего. Наконец, 8 марта от Сен-Жака кортеж направился к монастырю Великих Августинцев. Король был среди братьев Кающихся Грешников, в такой же одежде, так что никто его не узнавал. Поскольку время было после полудня, в королевской часовне отслужили вечерню по умершим. На следующий день в 9 часов утра епископ де Mo отслужил большую мессу «Реквием». Церемония закончилась надгробным словом Гийома Роза, епископа де Сенли. Последний похоронный пир прошел в отеле Сен-Дени, недалеко от монастыря Августинцев. 12 марта тела умерших были ночью перенесены из монастыря Августинцев к Капуцинам в предместье Сен-Оноре, где они оставались до 1596 года, когда их перенесли в замок Монтрезор в Турени, принадлежащий Марии де Батарнэ, матери Анна де Жуаеза.

По свидетельству Мосениго, все было сделано с большим размахом. Привязанность короля к умершему перевесила все прочие соображения. Об этом свидетельствует девиз, выгравированный на памятной медали, отчеканенной в честь Жуаеза. Отныне он становился звездой на небе (Victima pro salvo domino, fit in aethere sidus[3]). Оставшись один рядом с Генрихом III, герцог д'Эпернон должен был подтвердить, что избранный им девиз — Adversis clarius ardet[4] не просто риторический образ, но передает силу характера и энергию человека, который для «короля не пожалеет всего себя».

Позиции противников и маневры руководителей Святого Союза

Генрих III прекрасно знал, что уход наемников ничего не решил. Беседуя в начале января с нунцием Морозини «не как с нунцием, а как с другом», он заверил его, что предпочел не сражаться с наемниками, чтобы избежать потерь среди дворянства. Кроме того, он оказался в столь трудном положении, что у него не набралось бы и 300 всадников; не было и средств, чтобы им заплатить. Свидетельствуя о решимости короля продолжать войну с королем Наваррским, Морозини не скрывал от Рима, что «более, чем необходимо подбодрить его и, возможно, оказать некоторую помощь». Генрих III уполномочил Пизани сообщить папе о своих намерениях, так как надеялся получить от него финансовую помощь, несмотря на то, что Рим он этому был удивлен никак не отреагировал на уход наемников. Генрих Наваррский, со своей стороны, ожидал возобновления войны и приказывал своему представителю в Испании Сегуру: «Переворошите и камни, но добейтесь помощи».

Если Генрих III продолжал выжидать, король Наваррский знал, что ему еще предстоят сражения, то Испания и герцог де Гиз, наоборот, спешили действовать. 9 января 1588 года Мендоса дал точное описание ситуации в депеше Филиппу II: «Что касается короля, то ни предостережения верующих, ни католиков, ни самого нунция не произвели на него никакого впечатления. Он полностью поддался влиянию д'Эпернона и «политиков», которые его убеждают в том, что любые предложения противоположной стороны под прикрытием религии способствуют разделению его королевства и уничтожению его сил в пользу Вашего Величества. Вот почему я счел более уместным работать над поддержкой католических городов, объединенных между собой и находящихся в хороших отношениях с Муциусом (Гизом), чем терять время и силы у короля, который всегда говорит хорошие слова, а затем следуют дела, которые мы видим». Гиз, в свою очередь, в письме Мендосе в феврале 1588 года в деталях описывал свою кампанию против резервной армии и объявлял о своих новых намерениях: «Я решил атаковать Жамец и сделать еретический город Седан владением Франции. Это решение даст нам предлог для того, чтобы оставаться вооруженными. Что касается отправки солдат д'Эпернона в Пикардию, куда обычно после войны их отправляют в качестве гарнизона, то я отправил депеши в пикардийские города, чтобы они их не принимали».

Депеши Морозини того периода еще более красноречивы. Генрих III прекрасно понимал, что в тот момент де Гиз был хозяином положения. 18 декабря 1587 года нунций сообщил в Рим, что король попросил свою мать написать мадам де Немур, матери Балафрэ, чтобы она посодействовала установлению мира между ее сыном и д'Эперноном. Он сообщил также, что во время последней беседы короля с Гизом «Его Величество старался, делая ему многочисленные подарки, убедить его отделиться от остальных членов Лиги, но герцог ответил, что у Лиги нет другой цели, кроме служения королю и сохранения во Франции католицизма, и что он никак не может оставить ее».

Позиция каждого из противников была строго определена и неизменна. При таком положении дел неизбежно было новое столкновение. Герцоги де Гиз и Лотарингский, собравшись в Нанси с другими руководителями Святого Союза, после долгих совещаний с конца января до середины февраля решили подать ходатайство королю. Это означало возвращение в новой форме к манифесту Перонны и придавало их выступлению форму ультиматума. Король должен был объединиться с Лигой, вывести из своих советов и снять с постов враждебно настроенных к ней людей, опубликовать тексты Совета Тридцати и ввести во Франции Святую Инквизицию. Орш требовали новых крепостей и оплаты королем армии в Лотарингии и соседних районах, с тем чтобы помешать новому вторжению. Кроме того, следовало немедленно распродать имущество еретиков. Каждый пленный должен быть казнен, за исключением того, кто поклянется жить как католик. Гизы хорошо знали, что подобные радикальные требования были неприемлемы для короля. Может быть, они делали ставку на отказ? Генрих III расстроил их планы, воздерживаясь и от согласия, и от отказа, отложив ответ.

Для руководи гелей Лиги было важно передать королю свои требования и сделать их общеизвестными. Но еще больше они нуждались в действиях без согласия короля и даже вопреки его воле. Теперь все знали об их союзе с Филиппом II. Договорившись с Александром Фарнезе, Гиз вошел на территорию недавно умершего герцога де Буйона, атаковал город Жамец и осадил Седан, чтобы, по его словам, отомстить за те злодеяния, которые войска герцога совершили в Лотарингии. Герцог д'Омаль, ставший хозяином почти всех крепостей Пикардии, постарался обеспечить Непобедимую Армаду портами и ресурсами этого района. Но в число подвластных ему городов пс вошла Булонь-сюр-Мер, правителем которой был д'Эпернон, так как его лейтенант Берне встретил солдат д'Омаля выстрелами пушек. Эта неудача имела очень большое значение, так как Филипп II собирался выслать флот, на который в Нидерландах должна была погрузиться армия вторжения в Англию. Интервенты должны были отомстить за смерть Марии Стюарт, лишить трона и уничтожить англиканскую Иезавель и ее церковь и нанести решающий удар протестантской реформе. Генрих III, убеждая нунция в своем намерении начать войну против гугенотов, внимательно следил за развитием ситуации в отношениях между Испанией и Англией и не собирался отдавать Филиппу II берега и порты, где мог причалить его флот и пополнить запасы. Как только он узнал о смерти принца де Конде, официального правителя Пикардии, в марте 1588 года, он назначил его наследником Луи де Гонзага, герцога де Невера, уже вошедшего в число его сторонников. Но д'Омаль по-прежнему оставался хозяином провинции, в то время, как его агенты старались поднять Нормандию против д'Эпернона. Генрих III напрасно приказал д'Омалю прекратить «смуту». Последний отказался подчиниться. Нес большим успехом король попросил герцога де Гиза и герцога Лотарингского прекратить выступления против городов, находящихся под его покровительством. Ему повиновались меньше, чем когда-либо.

Генрих III ответственно относился к своему долгу короля и счел, что пришел момент, когда он должен перестать играть роль слуги. Но он уже был не в состоянии оценить влияние своего авторитета на подданных. Впрочем, прежде чем выступить против него в последний, как они надеялись, раз, сторонники Лиги решили необходимым напасть на его единственную поддержку, герцога д'Эпернона.

Выступления Лиги против герцога д'Эпернона и короля

Первым, кто требовал опалы д'Эпернона, был не кто иной, как Филипп II. 25 января 1588 года он приказал Мендозе пустить против фаворита все средства: «Постарайтесь дать понять королю, но так, чтобы никто не заподозрил ваших истинных намерений, что он подвергается большой опасности, опираясь на д'Эпернона, питающего расположение к Беарнцу».

Герцог был изолирован и мог рассчитывать только на короля. Об этом свидетельствует депеша нунция Морозини от 15 февраля: «Покинув меня, герцог д'Эпернон явился к королеве-матери, перед которой преклонил колено с шляпой в руке. Он споил так перед королевой целый час, а она не просила его ни подняться, ни покрыть голову». Будучи прекрасным политиком-комедиантом, герцог протестовал против того, чтобы в будущем полностью зависеть от королевы. Но если гордый д'Эпернон принял унижение, которое его заставила вынести наедине королева-мать, то он не был склонен сносить малейшую грубость публично. Не у него одного было чувствительное самолюбие. Командир полка охраны, Крийон, — «человек жестокий и храбрый», — рассказывает Каврина, рассердился на д'Эпернона за то, что тот не сдержал некоторых обещаний о повышении по службе. Однажды ночью со своими друзьями он предпринял попытку захватить дом д'Эпернона и убить его. Попытка провалилась, но слуги д'Эпернона оставались на ногах всю ночь с двумя артиллерийскими орудиями. В начале марта 1588 года теперь уже герцог д'Омаль из Лотарингии решил покончить с ненавистным врагом его семьи и почти всего мира, «но заговор был раскрыт, и убийство д'Эпернона пришлось отложить. Подстрекаемые Лигой парижане смертельно ненавидели этого человека и называли его руководителем сторонников короля Наваррского и «политиков», отмечает Л'Эстуаль. Понимая, что его ненавидят, д'Эпернон выходил только с хорошо вооруженным эскортом. Однажды, когда он проходил по мосту Нотр-Дам, его узнали прохожие и долго сопровождали свистом и насмешками. В то время, как его ссора с Крийоном еще на закончилась, он поссорился с маршалом д'Омоном, но благодаря вмешательству короля, это дело быстро прекратилось.

Н. Пулен рассказывает о еще одной попытке нападения на д'Эпернона на ярмарке Сен-Жермен. Нунций Морозини и тосканец Кавриана датируют это событие февралем 1588 года. Пулен, информацию которого некоторые придворные не считали достоверной, сообщил д'Эпернону о готовящемся покушении. Последний, действительно, часто посещал ярмарку Сен-Жермен ради развлечения. Вместо того, чтобы отложить свои посещения, герцог захотел проверить все сам: и правда, его окружили мнимые студенты (наемные убийцы) и убили бы его, если бы он не принял надлежащих мер предосторожности. По словам Морозини и Каврианы, руководил заговором Ги де Сен-Желе, господин де Лансак, готовый ради денег на что угодно.

Положение герцога становилось все более и более сложным. Генрих III понимал это. Как рассказывает нунций Морозини в депеше от 28 марта, король безуспешно пытался договориться с фаворитом. В марте д'Эпернон на несколько дней вернулся в свое имение в Фонтенеан-Бри, чтобы вылечить горло. Король приехал к нему и попросил отказаться от правления в Булони и некоторых других районах, чтобы он мог доверить их «дворянам католикам, сторонникам Его Величества, но, конечно, не господам из Лиги». Герцог ответил, что, по его мнению, подобные уступки будут напрасны, но он отказался бы от правления в Провансе и Меце, только при условии, что последний будет отдан его родственнику, графу де Бриану: должность генерал-полковника пехоты он уступил бы только своему брату Ля Валетту, и ни в коей мере не хочет отказываться от Булони и Валенсии. Конечно, он был не против соглашения с Гизами. Но не лучше ли королю взять на себя должность генерал-полковника пехоты и лично принять участие в операциях против герцога д'Омаля? Морозини сообщает, что королева-мать и другие члены Совета считали очень опасным намерение короля и предпочитали отдать здесь предпочтение д'Эпернону, не хотевшему, чтобы король участвовал в кампании против короля Наваррского.

30 марта д'Эпернон вернулся в Париж. Чтобы доказать, что он по-прежнему пользуется расположением, он добился назначения маркизом виконта Кадене и Аоньяка, капитана Сорока Пяти, ответственным за гардероб короля. Положение д'Эпернона и его покровителя становилось все более критическим. Вновь строились планы свержения короля и убийства герцога. Сторонники Лиги планировали захватить короля во время его возвращения из Буа де Венсенн, так как в этих обстоятельствах у Генриха была только его карета, два верховых и четыре лакея, при этом он проезжал через городок Ля Рокетт перед домом, принадлежащим мадам де Монпансье. Заговор провалился благодаря Пулену. В другой раз короля и его фаворита хотели захватить во время религиозной процессии. Без сомненья, во всех этих случаях была замешана мадам де Монпансье. Беспокоясь о безопасности короля и своей собственной, д'Эпернон организовал патрулирование города с 10 часов вечера до 4 часов утра. 15 апреля, опять по словам Пулена, у Бюсси-Леклерка был составлен новый план убийства д'Эпернона и захвата короля. 22 апреля шпион информировал об этом короля в Лувре в присутствии Франсуа д'Э. Генрих III усилил охрану и разместил на ночь во дворце Сорок Пять. Одновременно он вызвал из Ланьи 4000 швейцарцев и поставил их охранять стены в пригородах Сен-Дени и Сен-Мартен. Эти постоянные угрозы и неспокойная атмосфера сказывались на нервах каждого человека. 20 апреля королева-мать и д'Эпернон схлестнулись на Совете, когда обсуждалась необходимость принять меры безопасности. Герцог не без оснований подозревал королеву-мать в расположении к Лиге и рас сказал об этом ее сыну. Надо ли напоминать, что одна из дочерей Екатерины, Клавдия, вышла замуж за Карла III Лотарингского? Королеве-матери не было дела до салического закона, и она с удовольствием видела бы в своем внуке из Лотарингии, маркизе де Понт-а-Муссон, наследника Генриха III. Когда 26 апреля Николя Пулен прибыл в Лувр и сообщил в присутствии д'Эпернона, Франсуа д'Э и господина де Ля Гиш о готовящемся мятеже, герцог предложил судить Балафрэ и казнить. Генрих III отказался верить информации Пулена и в тот же день вместе с д'Эперноном выехал в Сен-Жермен. 28 апреля они провели ночь у Франсуа д'Э во Фресн. Утром 29-го д'Эпернон отправился в Руан, а король в Венсенн, где собирался провести 7 дней у иеронимитов в уединении и молитвах.

Крайне серьезное положение еще не могло изменить мистическую веру Генриха III в божественный ореол его королевской власти. Д'Эпернон тоже еще не мог предвидеть, что его непоколебимое благополучие будет вдребезги разбито готовящимися против него жестокими атаками.

Экономическое положение и революционный кризис 1588 года

В истории мало примеров тому, что единственной причиной падения режима была политическая или религиозная ситуация. Если в Париже в мае 1588 года главной причиной кризиса был религиозный вопрос и проблема наследования престола, то в не меньшей степени он был усилен тяжелым положением народа, особенно парижан. Почти 30 лет в стране свирепствовала война, изредка прерываемая краткими периодами затишья.

Хроники Л'Эстуаля и депеши венецианцев рассказывают о трудностях снабжения начиная с 1586 года. По свидетельству Л'Эстуаля, в мае этого года цена сетье (мера сыпучих тел) пшеницы поднялась до 7–8 экю на рынке Парижа. На город нахлынула такая волна нищих, что всех буржуа обязали выделять милостыню, и двое представителей от каждого церковного прихода собирали ее, чтобы оказать им хоть какую-то помощь. 23 мая, свидетельствует Дольфен, народ выступил против Гизов, обвиняя их в подорожании продуктов питания. За 8 дней цена на пшеницу поднялась до 20 экю за мюид (мера емкости). В следующем месяце король издал приказ об обязательных работах для нищих, мужчин и женщин, по очистке и восстановлению каналов Парижа из расчета 4 су за хлеб и 2 су наличными в день. Подобные меры были приняты в Лионе и других городах. Вынужденный прибегнуть к введению новых налогов, король должен был сломить сопротивление Парламента и счетной Палаты (Chambre des comptes). Зарегистрировав их в Париже, он приказал ввести их и другим дворам, вместе с тем, для приведения в исполнение эдикта 1578 года о профессиональных цехах, он направил в Груз и Реймс представителей Совета. В результате в Труа вспыхнул бунт, и, как рассказывает Дольфен 7 июля, «были разграблены дома некоторых итальянцев, живущих в этом городе, причем вынесли все, потому что народ считал их ответственными за введение налогов». Подобные события происходили и в Париже. В августе 1586 года Л'Эстуаль утверждает, что «почти вся Франция, все бедные люди, умирая от голода, шли на поля, собирали полу созревшую пшеницу и сразу съедали, чтобы хоть немного утолить голод». Дольфен рассказывает, что 5 декабря около 20 деревень в Нормандии отказались платить обычные налоги и все прочие. Они объединились и поставили во главе восстания нескольких дворян. Обеспокоенный король послал своих представителей в Руан, чтобы они попытались призвать народ к повиновению, наказав только главных мятежников. Тогда же один адвокат Ле Бретон, проиграв процесс и подав жалобу королю, получил вежливый отказ. Он тут же превратился в противника короля и опубликовал памфлет, в котором Генрих III назывался «одним из самых больших лицемеров». Ле Бретон требовал созыва Генеральных Штатов, уточняя, что из их состава должны быть исключены офицеры короля, и восстановления для городов всех былых свобод. Голова Ле Бретона не представляла большой ценности, он был осужден Парламентом и повешен, так как король отказался помиловать его. Из опасений народных волнений казнь прошла во дворе дворца на площади Грев. «Парижане целовали ноги и руки казненного, когда его труп несли к виселице Монфокон», пишет Мариежоль.

Так начинало складываться революционное положение в Париже, тем более, что зимой 1586–1587 годов продовольственный кризис по-прежнему сохранялся. В такой ситуации собрание охраны общественного порядка (в которую входили магистраты, канцелярия города, судьи Парижа) решило, рассказывает Л'Эстуаль, что каждый парижский буржуа должен помочь бедным и поэтому будет платить не 1 соль в неделю (то есть 52 соля в год), а 7 ливров 16 солей в год. В 1587 году еще больше подорожало зерно. 3 июня, замечает Л'Эстуаль, 1 сетье стоил 30 ливров в Париже, и 35, 40 и даже 45 ливров в соседних городах. В Париже было такое количество бедняков, что пришлось 2000 из них отправить в госпиталь де Гренелль. где по приказу короля им выдавали по 5 солей в день. Но поскольку они уходили из госпиталя снова просить милостыню, «их вернули в прежнее состояние». Со стороны властей эго было признание собственной беспомощности. Острота продовольственного кризиса приводила к волнениям. 22 июля на рынке народ восстал против булочников, которые «слишком дорого продавали свой хлеб». Весной 1588 года, незадолго до решающего столкновения между Лигой и королем, налоговые требования властей еще больше усилили недовольство населения Парижа. В конце марта король увеличил налог на соль до 100 солей на 1 мимо (мера сыпучих тел) «так что 1 мино счал стоить 13 ливров», чем народ посчитал себя сильно угнетенным. «Но королю и от Совету не было дела до народного недовольства, поскольку они извлекали для себя пользу», говорит Л'Эстуаль, осуждая на скорую руку, потому что Генрих III знал и помнил о бедности населения. Об этом свидетельствует его письмо графу де Шабо-Шарни от 23 января: «Мой кузен, рассматривая финансовое положение моего королевства на начало года, я нахожу, что налоги были настолько повышены, а выручка настолько уменьшилась с начала настоящих волнений, что я вынужден урезать свои личные расходы, чтобы передать дополнительные средства на общественные нужды».

Нуждаясь в деньгах и стараясь не вызвать еще большее недовольство общественного мнения, Генрих III в апреле 1588 года в последний раз попытался выяснить позицию герцога де Гиза. Последняя перипетия перед парижским восстанием, конференция в Суассоне стала прологом к событиям в Париже.

Конференция в Суассоне и события перед Парижской революцией ^{(апрель — май 1588 года)}

Вынужденный, по крайней мере внешне, считаться с волей папы, какой ее передавал нунций Морозини, Генрих III не мог вести себя иначе, кроме как заверяя его в своем намерении начать кампанию против гугенотов. Нунций отмечал, что, если бы король начал войну с гугенотами и победил их, то не оказался бы в таком положении. Морозини из осторожности воздержался от советов королю, но только сказал ему, что у него два врага, и, не имея возможности воевать с обоими сразу, он может сражаться только с еретиками. Кроме того, следовало, чтобы руководители Лиги добровольно вернулись в подчинение королю. 18 февраля Генрих III попросил папу через Низани напомнить о долге «тем, кто хочет стать большим, нежели они являются, и скорее стремятся удовлетворить свое честолюбие, нежели служить Господу».

В конце февраля король направил Белльевра и Ля Гиша с поручением к герцогу Лотарингскому и Гизам. В их инструкциях, датированных 27 февраля, можно прочесть, что им было поручено передать Балафрэ и Майенну, «что Его Величество хочет воспользоваться их услугами при представляющейся возможности, и чтобы они сопровождали его в армии, и чтобы по крайней мере один из них приехал туда, если оба не могут». 9 марта Гиз поведал Мендозе свои соображения о поездке в Гюйенн, о делах в Пикардии и о д'Эперноне: «По двум первым пунктам я им сказал, что один не могу решить эти вопросы, будучи связан с другими людьми… и по последнему они также не получат никакого ответа. Кроме того, если я порву связи с Испанией и Римом, король обещает мне большое состояние и должности, достойные моего положения… Эти дары я могу сравнить с искушением дьяволом Нашего Сеньора на горе. Меня не покидает решимость продолжать свое дело, и я уверен, что всегда найдутся добрые ангелы, которые отведут от меня несчастье». В заключение Гиз просил Мендозу сохранить в тайне все, что он ему доверил. Учитывая такую позицию герцога, можно сказать, что конференция, которую он предложил Белльевру и Ля Гишу провести в Суассоне, могла быть только обманом. Мендоза передал Балафрэ через доверенного человека герцога, господина де Брэ, что лучше не идти ни на какое соглашение с королем. 15 марта дипломат информировал Филиппа II о том, что он поручил господину де Брэ.

Гиз не только находился в состоянии открытого неповиновения королю, но и готовил против него заговор. Как только он приехал в Суассон, к нему явился Мендоза. Филипп II хотел помешать любым действиям Франции, которые пошли бы на пользу Англии. Гиз и другие сторонники Лиги должны были поднять восстание против Генриха III до того, как Армада выйдет в море. В случае согласия герцога, он обещал ему 300 000 экю, 6000 ландскнехтов и 1200 копьеносцев, аккредитовать посла у партии католиков и отозвать Мендозу от Генриха III. Договор был заключен, так что конференция в Суассоне начавшаяся только в конце апреля, и в ней приняли участие Балафрэ, Белльевр, кардиналы де Гиз и де Бурбон не имела никаких шансов на успех. Перед ее началом Морозини передал папе, что в случае ее провала Его Святейшество должен будет вмешаться, чтобы добиться повиновения от руководителей Лиги. Пизани, действовавший по приказу Генриха III, настойчиво просил вмешательства Его Святейшества. 12 апреля Сикст Квинт направил герцогу де Гизу бреве, в котором он требовал, чтобы герцог повиновался королю, был к нему лоялен и объединился с ним против еретиков. Но это послание пришло слишком поздно, принимая во внимание скоротечность событий. 4 мая Виллеруа пришел к Морозини узнать, получил ли он его. 5 мая нунций сообщил в Рим, что только что отправил бреве Балафрэ и продолжал уверять папу, что король намерен начать войну. Вмешательство Рима, медлительность испанцев в их приготовлениях против Англии без сомненья отсрочили бы разрыв между королем и Гизом, если бы парижские сторонники Лиги не подталкивали Балафрэ, требуя его приезда в Париж. Вынужденный согласовывать свои действия с Филиппом и и заботиться о сохранении своего положения и престижа, Балафрэ продолжал развлекать Белльевра. Королева-мать напрасно писала ему 22 апреля, что будет крайне опечалена, если он «не договорится с королем, ее господином и сыном». Ему было важнее быть в согласии со своими сторонниками, чем достигнуть взаимопонимания с Генрихом III. Белльевр отдавал себе в этом отчет, о чем писал королеве-матери 24 апреля: «Я вижу, что эти принцы настолько изменились из-за поддержки, которую им оказывает Париж, что результат будет совсем не таким, который нужен для удовлетворения короля и спокойствия королевства».

Это относилось и к раскрытию заговора, о котором рассказал Пулен 22-го числа, что позволило Генриху III принять необходимые меры безопасности. Этим же объясняется призыв на помощь сторонников Лиги, обращенный к Гизу с тем, чтобы герцог возглавил их и спас от мести короля. Однако король не принял суровых мер, которых ожидали парижане. 24 апреля он написал Белльевру длинное письмо, в котором говорил о предпринятом против него заговоре. Король информировал своего корреспондента о приходе швейцарцев и гвардейцев в окрестности Парижа, «чтобы каждый чувствовал себя в безопасности, и не случилось никаких волнений». Он поручал ему в случае необходимости найти Гиза и других руководителей Лиги и передать, что он «больше всего на свете хочет обнять и объединить всех своих подданных». Это письмо от 24 апреля соседствует рядом с другим письмом того же дня, которое несколько отличается от первого и отмечает границы, которые Генрих III не хотел переходить: «Я вижу, что мне говорят добрые слова надежды, чтобы ввести меня в заблуждение. Я никогда никому не хотел зла… Я предпочитаю потерять жизнь, чем честь. Я не смогу ее сохранить, если таким образом будет подорван мой авторитет. Поэтому я решил разместить здесь швейцарцев Галати и по возможности укрепить свои силы». В заключение король приказывал Белльевру узнать, собирается ли герцог выезжать к нему и когда, и, если Белльевр сочтет это необходимым, дать понять, что король негативно расценит его приезд.

Таким образом, Генрих III предвидел события, когда писал, что если Гиз приедет в Париж, то сделает это, «чтобы сыграть роль в трагедии». Но жизнь полна контрастов, и только относительное удивление вызвало сообщение Генриха III Белльевру 1 мая, что он неожиданно должен вернуться в Париж, чтобы принять Менвилля, представителя Лиги, «отложив пребывание в Буа де Венсенн». Однако Менвилль не оправдал надежд Генриха III. Лиге и королю больше нечего было обсуждать. До последнего момента что доказывают его письма к Виллеруа король колебался между стремлением к примирению и твердостью, которую он все больше желал себе. Довольно красноречиво говорит об этом его письмо от 5 мая: «Нам следует быть настороже и поторопить нашу кавалерию, так как пехоту всегда можно быстро получить, к тому же у нас уже имеется хороший отряд в Париже… Я не могу больше сносить оскорбления, не желаю ни быть их слугой, ни терять настолько свой авторитет… И, как вы прекрасно передали моему послу в Риме о том, что я говорил вчера или позавчера, я отдаю все свои силы католической религии, которая меня хранит от того, чтобы броситься на них». Эта последняя мысль очень важна: она отражает линию поведения, которую он примет после бегства из Парижа, согласившись благодаря посредничеству нунция на новый и последний договор с Лигой. Но пока не пришли дни, сделавшие его простым «королем Блуа», он заканчивал письмо в сжатом стиле: «Господин де Гиз ни в коем случае не должен являться в Париж без моего разрешения, так как для этого нет никаких оснований». 5 мая в Париж вернулся Белльевр, поскольку его миссия провалилась. Генрих сразу же отправил его к Гизу, чтобы передать категорическое запрещение появляться в Париже, в противном случае «он будет считать его преступником и зачинщиком волнений и разделения его королевства». Какова ни была форма, в которой Белльевр передал приказ короля, герцог не придал ему никакого значения и приготовился выехать в Париж, чтобы там, за отсутствием миропомазания на трон, получить благословение народа Парижа.

Восстание в Париже. Три триумфальных дня Святого Союза и отступление Генриха III в провинцию ^{(11 — 13 мая 1588 года)}

8 мая герцог выехал из Суассона, и на следующий день, 9 мая, около полудня приехал в Париж. Его присутствие только сгустило тяжелые тучи, собравшиеся над Парижем. Великий город надеялся на него, как будто он был Мессией. Было бы слишком мало сказать, что Франция была влюблена в него, она «сходила по нему с ума». Пренебрегая защитой короля, Гиз понимал, какой опасности он подвергается. Он решил встретиться с королевой-матерью. Если и не установлено, что она способствовала его возвращению в Париж, то она по-прежнему была готова к переговорам. Разве, кроме всего прочего, у нее не было, как у Гиза, другого врага: д'Эпернона? Она не забыла, что ее отстранили от участия в конференции в Суассоне, так как она хотела появиться там, наделенной всеми полномочиями, в чем король ей отказал! Герцог знал ее благосклонное отношение к Лиге. Она могла послужить ему щитом против короля. Королева-мать жила теперь не в Лувре, а недалеко от Сен-Эсташ. Для встречи с пей ему надо было пересечь часть города. Хотя он низко надвинул шляпу и закутался в плащ, его очень быстро узнали, так как один из его придворных, Фуррон, как бы играючи, снял с него шляпу, говоря, что у входа в гостиницу следует называть себя. Герцога встретили криками: «Да здравствует Гиз! Да здравствует столп церкви!» Всю дорогу до дома Екатерины Гизу пришлось пробираться через восторженную толпу. Карлица королевы смотрела в этот момент в окно и воскликнула: «У дверей герцог де Гиз». Но королева. сочла это шуткой и сказала, что карлицу следует наказать за ложь. «Но в то же' мгновенье. добавляет неизвестный автор этого рассказа, она узнала, что карлица говорила правду. Екатерина была так потрясена, что задрожала от волненья и изменилась в лице». Эго могло быть только от радости. Конечно же, в интересах короля следовало помешать окончательному разрыву между королем и герцогом: «Я рада вас виде гь, сказала она ему, но сделала бы это с большим удовольствием в другое время». Полная решимости, она посадила герцога в свою карету, рассказывает Жан Шандон, которая доставила их прямо к королю. Предупрежденный Генрих III приказал собрать своих гвардейцев.

Когда Гиз вошел с королевой-матерью, король сидел в комнате своей жены. Гиз глубоко поклонился ему, почти поставив колено на паркет. Генрих III не пошевелился и спросил герцога сухо: «Почему вы приехали?» и упрекнул в неповиновении. По свидетельству того же Шандона (слышавшего это от канцлера Шеверни, свидетеля встречи), Гиз ответил, что об этом его попросила королева-мать. Екатерина согласилась с таким объяснением и сказала, что она позвала герцога, «чтобы он находился рядом с королем, как это было всегда, и чтобы добиться мирного решения всех проблем». Генрих III не поверил ни слову. «Он принял этот ответ, говорит Жан Шандон, за чистую монету», но что еще он мог сделать, если его мать взяла на себя ответственность за приезд герцога, и он не мог упрекнуть его в нарушении приказа? Гиз вышел из Лувра таким же свободным, каким вошел. Толпа горожан ожидала окончания беседы и встретила его восторженными криками.

Г из вышел из Лувра живым и невредимым только потому, что король хорошо обдумал, как себя вести. Когда Виллеруа сообщил ему о приезде герцога, еще до того, как об этом ему передала мать, он был страшно разгневан и сразу же приказал послать за Альфонсо Орнано, корсиканским капитаном, так как только и думал, чтобы покончить со своим врагом. Когда капитан явился, он его спросил: «Если бы вы были на моем месте, что бы вы сделали?» — «Сир, на это есть один ответ: кем вы считаете господина де Гиза, своим другом или врагом?» И, поскольку король ограничился многозначительным жестом, Орнано предложил ему покончить с герцогом. Однако Генрих III предпочел не делать этого.

Но как сложно историку отделить шелуху слов от зерен истины! Это хорошо показывает сравнение между рассказом Л'Эстуаля, который вы только что прочитали, и анонимного автора «Истории дня Баррикад» и депеши Морозини от 10 мая. Главное место в тексте Морозини отводится отношениям короля и герцога с д'Эперноном. Король, узнав, что Гиз собирается в Лувр, приказал спросить его, «не хочет ли он представить Его Величеству жалобу на д'Эпернона, и, если его намерения совсем иные, то он охотно увидится с ним». Герцог ответил, что он «не мастер писать жалобы, его дело быть человеком чести, и что он носит шпагу, чтобы отвечать на нанесенные оскорбления. Такой ответ удовлетворил Его Величество». Совсем иначе представлена и сцена встречи герцога с королем: когда король вошел в комнату жены, его соперник уже был там, пишет Морозини, «он очень любезно обнял господина де Гиза». Сказав герцогу, что он не должен участвовать в так называемых народных движениях, которые не имеют никаких оснований, король отметил, что «в любом случае хочет удовлетворить его желания», но, любя господина д'Эпернона, Его Величество хотел бы, чтобы герцог так же любил его. Гиз ответил, что из уважения к своему господину он будет любить и его собаку, но «что касается д'Эпернона, он будет вести себя с ним так, как того требует разница в их положении».

После этой первой встречи в течение двух последующих дней Екатерина пыталась примирить короля и герцога. 10 мая она попросила Гиза вернуть пикардийские города, но безуспешно. В тот же день в ее доме встретились король и герцог во второй раз. Встреча была назначена на 4 часа дня. Герцог был пунктуален. Король появился в 4 часа 30 минут. Он еще имел иллюзорные представления о своей силе. Он вновь заговорил о пикардийских делах, и оба собеседника афишировали взаимное удовлетворение. Когда король возвращался в Лувр, герцог сопровождал его с непокрытой головой, хотя король много раз просил его надеть шляпу. В Лувре Гиз присутствовал на королевском обеде и, как главный распорядитель дома, подал салфетку Генриху III. «Казалось, все идет хорошо», — рассказывает свидетель. Но ни тот, ни другой не обманывались насчет себя. После обеда король вновь созвал на совет «но без матери и прочих» Бирона, Белльевра и Ля Гиша и принял решение ввести в Париж швейцарцев и французские полки.

Мера, к которой прибегал король, объясняется осложнением обстановки. Количество сторонников Гиза постоянно росло. К Гизу присоединился грозный архиепископ Лионский, Пьер д'Эпинак, в то время как Балафрэ приказал подойти к Парижу «своим альбанцам и другим войскам». С понедельника 9 мая король приказал Перрезу, офицеру городской охраны, следить за входом в городские ворота и внутренней территорией города. 10-го числа он приказал осмотреть все гостиницы и прочие места, где могли находиться не проживающие в Париже люди.

В среду 11-го числа положение еще более осложнилось. Король, находясь в комнате королевы, «когда увидел входящего Гиза, отвернулся в другую сторону». Вечером по приказу Генриха III Перрез предписал «капитанам и полковникам городских кварталов» нести караул ночью и в таких районах, где этого никогда не делали, например, в Сент-Оноре, у Пти-Пон и других». Однако большинство офицеров не подчинились, за исключением тех, кто находился на кладбище Инносан и площади Грев. Эти меры были полезны, но далеко не достаточны, так как лояльность большей части буржуа была под вопросом. Король решил выполнить решение Совета, принятое вечером 10 мая, и ввести в город швейцарский полк Галати и французских гвардейцев. Но частичная измена городской охраны делала это мероприятие довольно рис кованным. Из одиннадцати рот, которые должны были находиться у кладбища Инносан, четыре самовольно ушли на улицы Сент-Оноре и де Ферр. Д'Э нашел их около час а утра, делая обход. На его вопрос, почему они покинули с вой пост, они ответили, что волновались за семьи. Д'Э сделал вид, что поверил. Как только он ушел, буржуа разошлись по домам, как и все оставшиеся на кладбище Инносан. По замыслу короля городская охрана собиралась для того, чтобы подготовить приход солдат, но их небольшое желание подчиняться приказам и даже неподчинение не обещали ничего хорошего.

Ранним утром 12 мая эшевен-роялист Люголи приказал открыть швейцарцам и французским гвардейцам ворота Сент-Оноре, после чего они бесшумно добрались до кладбища Инносан, где каждая рота, получила указания, куда ей направляться. При звуках своей музыки они выступили в разных направлениях через пробуждающийся город. Рота французов под командованием Ольфана дю Раста расположилась у Пти Шателе, рядом с мостом Пти-Пон. Рога под командованием Мариво заняла мост Сен-Мишель. Три швейцарских отряда под командованием Крийона заняли Марше-неф (рынок 9) на острове Сите. Гревская площадь была занята четырьмя швейцарскими и двумя французскими отрядами. Остальные расположились у кладбища Инносан. На какой-то момент королевские войска посчитали себя победителями. Утром этого же дня герцог де Гиз направил к нунцию аббата де Сен-Мишель, чтобы сказать, что город подвергается большой опасности, и попросить Морозини встретиться с Его Величеством и увидеть с королем, что «он не хочет быть причиной такого массового кровопролития». Генрих III ответил, что «не собирается никому причинять зла, так как хочет лишь провести проверку находящихся в городе жителей других мест и предотвратить возможный мятеж». Когда нунций спросил, согласилось ли население на ввод войск, Генрих ответил, что когда они вошли, он поставил в известность городские власти. Желая побольше узнать, Морозини пошел к королеве-матери и нашел ее в очень удрученном состоянии. Она сказала, что все решения были приняты без ее ведома, и добавила, что больше не хочет об этом говорить со своим сыном. Складывается впечатление, что, несмотря ни на что, Генрих III хотел лишь поддержать порядок и остановить своего противника, но не больше. Его ответ нунцию, хоть и не был совершенно искренним, все же доказывает, что он собирался ограничиться одной демонстрацией силы. Но, не ударив сильно и быстро, не выполнив до конца свои намерения, он зажег фитиль, за которым последовал взрыв.

Увидев, что королевские войска заняли стратегические точки города, парижские власти решили, что нужно реагировать. Первым поднял восстание район Университета. Проповедники поднимали на бунт школьников, Буше призывал к святой войне студентов колледжа Форте. Видя такое сопротивление, Крийон решил занять площадь Мобер, но получил приказ ничего не предпринимать и даже был вынужден снять пост у выхода в предместье Сен-Северен. От Университета до Пти Шателе мятежники сооружали баррикады, блокируя все входы и выходы из района. Швейцарцы на острове Сите тоже оказались блокированы действиями буржуа на улицах Нев-Нотр-Дам и де ля Каландр.

По городу поползли самые безумные слухи о намерениях короля. По примеру Сите весь Париж покрылся баррикадами.

К 9 часам утра большая часть населения вооружилась и заняла боевые позиции. Король и герцог стояли друг перед другом, подобно Гамлету и Полонию. До полудня казалось, что у короля более выигрышное положение. Но очень скоро соотношение сил изменилось не в его пользу. Пока Гиз осмотрительно оставался у себя, дворяне, присоединившиеся к нему в Париже, по его приказу смешались с волонтерами Лиги. Так граф де Бриссак и капитан Сен-Поль сыграли решающую роль в успехе восстания. Над первым Генрих III посмеялся после его поражения на Aзopских островах. И он горел желанием отомстить королю за насмешку. Встав во главе мятежных отрядов Университета, он захватил перекресток Сен-Северен и был автором решающих операций. Солдаты, шутившие над приготовлениями парижан к обороне, оказались запертыми со всех сторон. Теперь весь город поднялся против короля. Напрасно маршалы де Бирон и д'Омон клялись своими головами, что ни один волос не упадет с голов мирных граждан. Капитаны, доверенные Гизов, отвечали, что «политикам» нельзя верить: королевские войска пришли захватить дома парижан, разграбить их имущество, надругаться над их женщинами.

Узнав о размахе мятежа, Генрих III был поражен. Окруженный в отсутствие д'Эпернона советниками, которые рекомендовали проявлять осторожность, он решил — и может быть, правильно — не принимать вызов. Его отвращала сама мысль о том, что придется пролить кровь своих подданных. Людовик XVI, на свою беду, поступил так же, как он, 10 августа 1792 года. Но тот, кто отказывается от шпаги, теряет скипетр. 12 мая 1588 года правило феодалов еще раз подтвердилось. Генрих III оставил свои войска с опущенным оружием. Деморализованные, не получающие никаких приказов, солдаты оказались в ловушке. Осмелевшие жители Сите решили и на следующую ночь не пропускать через свой квартал войска, о чем сообщили швейцарцам на Марше-неф. Французские солдаты у моста Пти Пон и Сен-Мишель уже не были уверены в своих тылах. Их осадили сторонники Лиги. Мариво на мосту Сен-Мишель капитулировал и присоединился к швейцарцам. Бриссак воспользовался этим, чтобы войти в Пти-Шателе и оттеснил отряд Ольфана дю Гаста на Сите, превратившийся в западню. Будет ли король, как народ, сражаться до конца? Король был скорее миролюбивым человеком, чем воинственным, да и не все буржуа были зачинщиками волнений. Они направили к нему депутатов с требованием отозвать войска, на что он согласился. Впрочем, еще до получения его приказа французы и швейцарцы на Марше-неф согласились уйти по улице Нев и мосту Нотр-Дам, с Мариво во главе, дю Гастом в хвосте и швейцарцами в середине. Им расчистили проход через баррикады. Из недоверия или осторожности фитили их аркебуз были зажжены. Им крикнули, чтобы они их потушили, но они отказались. Однако когда они проходили но мосту Нoтp-Дам, рассказывает анонимный сторонник Лиги, «выстрелом из аркебузы был убит один портной, и все решили, что этот выстрел сделал кто-то из солдат». Этого было достаточно, чтобы мятеж вспыхнул с новой силой. Многие солдаты были убиты. Кое-кто снимал шляпу и кричал, что он истинный католик. Постепенно сторонники Лиги успокоились и смилостивились, однако заставили солдат вернуться на Марше-неф.

Не лучшим было положение войск на площади Грев и у кладбища Инносан. В отличие от Луи XVI, который ограничился приказом швейцарцам прекратить бой, бросив их на произвол судьбы, Генрих III чувствовал ответственность за кровь своих солдат. Он решил обратиться к Гизу, чего бы ему это ни стоило, чтобы спасти их. Это была единственная возможность избежать кровопролития. По-прежнему оставаясь у себя, герцог немедленно откликнулся на призыв короля. Послание короля пришло около 3 часов. Около 4 часов герцог вышел из дома в белом плаще, держа шляпу в руке, без оружия. Перед ним шли два пажа, один нес его шпагу, другой щит. Ему расчистили путь через баррикады, и он прошел до кладбища Инносан, где освободил Бонуврие и его солдат. После этого вернул свободу солдатам с площади Грев и Марше-неф, где швейцарцы опускались на колени и протягивали к нему руки. Французские гвардейцы прошли мимо него с непокрытыми головами. Затем капитан Сен-Поль с хлыстом в руке, как будто вел стадо животных, открыл проход для отступающих. Выполнив свою миссию, Балафрэ направился к себе, вновь под восторженные крики «Да здравствует Гиз!». Казалось, рассказывает Л'Эстуаль, ему это не нравилось, и он несколько раз предлагал крикнуть «Да здравствует король». Некоторые при виде герцога выражали то, о чем пока молчал он сам: «Не будем больше медлить! Надо вести Монсеньора в Реймс!»

Итак, день 1 мая прошел без основного сражения, но это было временное положение вещей. Король и Лига были в полной боевой готовности. Генрих III собирал войска вокруг Лувра. Парижане стояли на баррикадах и увеличивали число повстанцев даже вокруг Лувра. Более того, Лига отбила у королевских войск городские ворота, за исключением ворог Сент-Оноре и Неф. Благодаря Господу, и, несомненно, благодаря Гизу, все успокоилось, но король не мог признать свое поражение.

В среду 13 мая город был еще более взволнован, чем накануне. Бриссак с трудом удержал школьников Латинского квартала, которые с тремя докторами теологии во главе, хотели покончить с братом Генрихом Валуа. В такой критической обстановке королева-мать еще раз сыграла важную роль. Когда утром она пожелала как обычно послушать мессу в Сент-Шанель, она обнаружила, что улицы перекрыты баррикадами, и была вынуждена добираться туда пешком через проделанные для нее проходы, которые сразу же закрывались за ней. Вернувшись, петеле преодоления таких же препятствий, она расплакалась. После полудня, на последнем Совете в Лувре она единственная придерживалась мнения, что Генрих III должен оставаться в Париже. Затем она направилась к Гизу, надеясь заключить с Балафрэ договор, подобный соглашению в Немуре. Однако очень быстро она поняла, что ничего у нее не выйдет, подозвала к себе сопровождавшего ее секретаря Пинара и на ухо сказала ему, чтобы он шел в Лувр и передал королю, что ему следует покинуть Париж. Но когда секретарь вернулся во дворец, короля там уже не было. Около 5 часов дня один из верных людей короля пришел сказать ему, что он должен уйти один или он пропал. Прежде чем король принял решение, к нему попало письмо Гиза к правителю Орлеана, которое рассеяло все его сомнения. Только отъезд короля, ускользавшего от расставленных сетей, мог лишить герцога де Гиза окончательной, как он считал, победы. Генрих III «вышел из Лувра пешком, будто прогуливаясь, с палочкой в руках». Придя в Тюильри, где располагались его конюшни, король сел на коня. Его примеру последовали все те, кому удалось прорваться сквозь окружение. Сидя верхом, король обернулся к городу, бросил ему проклятие, сказав, что вернется в него только через пробитую в стене брешь. По словам анонимного автора, прежде чем покинуть столицу, Генрих III воскликнул в слезах: «Неблагодарный город, я любил тебя больше, чем свою жену!» В сопровождении своих придворных и советников, он уехал из Парижа под охраной швейцарцев и французских солдат. Проехав через Порт-неф, он направился к Сен-Клу. В кортеже короля были герцог де Монпансье, единственный роялист из Бурбонов, маршалы де Бирон и д'Омон, Франсуа д'Э, канцлер Шеверни, государственные секретари Виллеруа и Брюлар, Белльевр, кардинал де Ленонкур и адвокат короля в Парламенте Жак Фэ. Перейдя Сену, отряд остановился перекусить в Траппе, переночевал в Рамбуйе и 14 мая прибыл в Шартр.

По иронии судьбы Генрих Валуа второй раз бежал из своей столицы. В первый раз он сделал это, чтобы поменять корону Польши на корону Франции. Второй раз — чтобы сохранить ее. Генрих III оставлял Париж повстанцам, чтобы легче было сражаться с ними, сохраняя при этом личную свободу. В отличие от Луи XVI, Генрих III понял, что ни в коем случае не следует оставаться пленником парижан и герцога де Гиза. По мнению Л'Эстуаля, урок «трех триумфальных дней Святого Союза» заключается в том, что «оба Генриха вели себя как два осла, один, не решившись доделать то, что задумал, имея для этого все возможности, другой — упустив попавшего в капкан зверя».

Балафрэ, действительно, упустил такую возможность, которая уже больше не представится. Сделал ли он это намеренно? Анонимный сторонник Лиги утверждает, что на просьбу Лиги помешать королю покинуть Париж герцог ответил, что это его король, и он имеет полную свободу идти куда-то или оставаться на месте, как ему захочется. Действительно ли были произнесены эти слова? Если так, то были ли они искренними? Для амбициозного и реалистичного Генриха де Гиза бегство короля было не решением вопроса, а поражением. Историк Давиля приписывает ему еще одно выражение, которое лучше отражает положение, не становясь от этого более правдоподобным. Королева-мать и Гиз еще были вместе, когда им сообщили об отъезде короля. «Мадам, — воскликнул герцог, — я погиб!» Примерно через 7 месяцев, 23 декабря 1588 года, Балафрэ, действительно, должен пасть смертельно раненным по приказу короля, в замке Блуа. Но в тот момент главным человеком, получившим выгоду от трех дней триумфа Святого Союза, был Филипп II, который, находясь на вершине своего могущества (как он полагал), собирался к концу мая увидеть Непобедимую Армаду у берегов Англии.

Последнее примирение Генриха III и герцога де Гиза. Эдикт союза

«Слава Господу! Я сбросил иго!» воскликнул Генрих, выехав из Парижа, рассказывает Кавриана. Он же передает, что перед отъездом король побывал у капуцинов и сказал им: «Молитесь за меня Господу, так как я ухожу, чтобы не стать пленником». 18 мая нунций сетовал, что «королевство погружается в пучину», а тосканский врач вздыхал: «У нас два короля и неизлечимый раскол». Однако следовало собрать разделившихся. К счастью, Екатерина и королева Луиза остались в Париже, готовые вмешаться, опираясь на поддержку Морозини, также оставшегося в столице. Своим отъездом Генрих III переиграл Балафрэ. «Я мог бы тысячу раз его арестовать, четыре дня спустя писал герцог своим сторонникам, но Господу не понравилось бы, если бы я когда-нибудь и подумал об этом». Тем не менее такое публичное заявление плохо скрывало подлинную линию поведения Гиза.

В середине мая расстановка сил в Европе, борьба между Испанией и Англией не давали ему возможности захватить власть. Армада еще не покинула берегов Испании. Это объясняет то, почему но приезде в Париж герцог пошел к королеве-матери. Он знал, что, несмотря ни на что, она готова помочь ему, что ей и предстояло сделать, в последний раз способствуя соглашению между руководителем Лиги и Генрихом III, так как между двумя королями — Шартра и Парижа — начинался новый этап борьбы. Чтобы выиграть его, Гиз поспешил стать полновластным хозяином столицы. Желая показать, что только Генрих III был причиной возникновения баррикад, он приказал разобрать их. Уже 14 мая в Париже не осталось никаких следов волнений. Во избежание любых выступлений в защиту короля, герцог запретил первому президенту де Арле собирать Парламент. Этот человек отказался подчиниться приказу, и Гиз попросил помощи у королевы-матери, которая передала приказ в магистрат.

В тот же день 14 мая Гиз заставил подчиниться Бастилию, 18-го числа — замок в Венсене и Арсенал. Перрез и другие эшевены были сняты с должностей и брошены в тюрьму. 18 мая были организованы революционные выборы с «компанией добрых католических буржуа», вместо 77 традиционных избирателей, причем голосовали вслух. Ля Шапелль-Марто, рьяный сторонник Лиги, стал преемником Перреза. Весь состав нового муниципалитета отдавал свои симпатии Лиге. Шевалье дю Ге, Лоран Тетю, был заменен членом Святого Союза Конжи. Вместо Рапена Ля Морлиер стал прево королевской резиденции. Ля Брюйер-сын стал гражданским лейтенантом, Бюсси-Леклерк был назначен управляющим Бастилией. Все капитаны городской охраны, назначенные Генрихом III в 1585 году, были смещены и заменены на людей из низких сословий, полностью преданных Лиге. Герцог хотел действовать при поддержке Совета Союза и городской ратуши. В день своего вступления в должность новые городские власти разослали во все католические города циркуляр, в котором рассказывали, как народ спас свою свободу и религию, приглашая их присоединиться к Парижу. Письма Гиза к буржуа других городов призывали их воспользоваться предоставившимся случаем для спасения веры.

Гиз умышленно говорил о своем желании служить королю. Его поступки, но не слова, были действиями мятежника. Он хорошо понимал, что Лига не станет хозяйкой страны, если не получит монарха. Тогда она могла бы править от его имени. Уступая желанию Екатерины, герцог отправил в Шартр депутатов от Парламента, чтобы принести королю заверения в уважении и покорности. Со своей стороны, Гиз отправил королю письмо, в котором называл себя нес частным человеком из-за несправедливых подозрений на его счет. Он настаивал, что приехал в Париж, рискуя жизнью, с чистыми намерениями, чтобы победить недоверие короля. Он напоминал о том, сколько сделал для разрядки напряженности, чем доказал, насколько он далек от заговоров и интриг, приписываемых ему его врагами. В заключение он даже сетовал, что «внезапный отъезд лишил меня возможности устроить все для полного удовлетворения Вашего Величества… Я надеюсь своими поступками доказать это стремление, так что Ваше Величество сочтет меня верным подданным и полезным слугой, и завоевать Ваше расположение, думая только о благополучии Вашего королевства».

В то время, пока герцог де Гиз подписывал эти лживые заверения, король информировал о происшедшем правителей провинций. Рассказав о волнениях в Париже, он давал понять, что их вдохновителем был герцог де Гиз, что он сам безуспешно пытался успокоить восставших, но, оказавшись в угрожающем положении в Лувре, предпочел покинуть Париж, нежели сражаться с жителями дорогого ему города. В заключение он просил правителей и всех своих добропорядочных подданных содействовать тому, чтобы волнения не распространились по всему королевству. Письмом от 15 мая он хотел показать парижанам, что никогда не имел по отношению к ним никаких враждебных намерений, что их обманули. Он воздержался от того, чтобы говорить о герцоге де Гизе, и в заключение просил их «держаться твердо, в союзе с нами». В качестве компенсации король открыл свои мысли маркизу де Пизани в письме от 18 мая. В нем он детально описывал события в Париже и называл виновником случившегося герцога де Гиза. Однако в личном письме Сиксту V он не стал называть Гиза, но с не меньшей силой высказался относительно его политики, разоблачая тех, «кто свои амбиции соединил с религией… Поняв, в какой крайней ситуации я оказался, вы не найдете странным, что я решился на крайние меры». Таким образом он давал понять, что собирается покончить со своим врагом. 18 мая нунций Морозини высказался в том же направлении, что и король: «Есть опасения, что герцог де Гиз задумал совсем другое, чем то, о чем он говорит». Он писал также, что «неизвестно, чего ожидать, так как наиболее посвященные члены Лиги признали, что приезд герцога де Гиза в Париж имел целью захват короля, поскольку последний не способен управлять королевством, а также формирование Совета из наиболее видных дворян и офицеров королевства, который осуществлял бы правление, а король удалился бы в монастырь и стал бы монахом или, по крайней мере, жил, не вмешиваясь в государственные дела». Желая иметь чистую совесть, Морозини имел долгую беседу с Гизом и Пьером д'Эпинаком, о чем послал отчет в депеше от 18 мая. По словам его собеседников их единственной целью была защита католической веры и искоренение ереси. «Хорошо! сказал им Морозини. Вы хотите проводить в жизнь эту цель, отделившись от короля, или оставаясь верными ему? Но без короля, как вы знаете, невозможно сражаться с гугенотами». Гиз и д'Эпинак по-прежнему придерживались своих слов. Морозини продолжал: «Поскольку вы признаете невозможность сохранения в королевстве католицизма, без уничтожения еретиков и невозможность вести против них войну без содействия короля, следует, если вы действительно стремитесь к этому, согласиться с необходимостью объединения с Его Величеством; в противном случае, если он будет изолирован, он сблизится с протестантами… С этого момента члены Лиги должны примириться с королем, Париж должен принести свои извинения, а его жители заявить о том, что не хотели разгневать его, а просто пытались сохранить старое право защищать самих себя». Венецианец хорошо определил условия примирения короля с Лигой. Обратившись к Гизу, он показал ему две альтернативы: «Что касается меня, то я предпочел бы быть герцогом де Гизом, окруженным знаками почитания, чем тираном королевства, нарушившим клятву верности своему королю. Герцог должен выбрать между этими двумя ролями: первая более почетна, вторая низка». Оба представителя Лиги стали защищаться: «Король слишком разгневался. Рано или поздно он будет мстить». На следующий день д'Эпинак пришел к Морозини: «Герцог де Гиз долго размышлял над вашими словами, и, согласно вашему совету, он пошлет королю написанное мною письмо». Это было письмо, датированное герцогом 17 мая, о котором уже шла речь выше.

Осложнения, с которыми столкнулась Лига, были не меньше их требований. Первые толкали их на примирение с королем. После делегации от независимых дворов в Шартр прибыли другие посредники, от духовенства. Зная пристрастие короля к капуцинам, направили туда и их делегацию. Они пустились в дорогу, представляя в натуре мучения Христа. Бывший фаворит Анри дю Бушаж, ставший братом Анжем, играл роль богочеловека, и проделал весь путь, согнувшись под тяжестью креста. Генрих III принял их хорошо, но ни в чем не уступил. Новые городские власти Парижа решили не рисковать собой в Шартре и ограничились письмом, которым утверждали свою верность и повиновение. Однако последнее зависело от согласия короля принять условия Лиги. А они были суровыми. Король должен был одобрить события в Париже, проявить незаинтересованность в выборе магистратов города, пересмотреть королевские счета, снизить налоги, снять со всех должностей д'Эпернона и Ля Валетта, наконец, возобновить войну с гугенотами в Гюйенне, где ему окажет помощь герцог де Гиз, в то время как герцог де Майен должен уехать в Дофинэ. Узнав об этом ультиматуме, Морозини воскликнул: «Требовать одновременно столько трудновыполнимых вещей — значит отнимать у короля всякую надежду объединения с католиками и толкать его в руки еретиков».

Предоставив своему брату кардиналу защищать эти требования перед Морозини, Балафрэ предпочел на время исчезнуть, настоятельно попросив королеву-мать поехать к королю. Только она могла говорить ясно и громко в присутствии д'Эпернона. Но осторожная Екатерина почувствовала ловушку и предпочла остаться. Вместо нее докладную записку повез один из курьеров Лиги, господин де Менвилль, на этот раз в сопровождении эшевенов Парижа. Генрих III принял депутатов со своей обычной любезностью и отослал их назад, сказав, что ответ они узнают от королевы-матери. Его привез Марк Мирон, первый врач короля, наделенный полномочиями вести переговоры. Екатерина и ее Совет не стали сразу сообщать послание: если почти на все пункты король давал надлежащий ответ, то он хранил молчание относительно судьбы д'Эпернона. Королева хотела помочь Лиге и одновременно устранить д'Эпернона и Ля Валетта.

Но если королева-мать была готова капитулировать перед Лигой, то Лига ждала от короля согласия на все ее требования. Главным пунктом оставалась полная опала д'Эпернона. Об этом передали Морозини, который спросил Гиза, согласится ли он сражаться с королем Наваррским. Получив утвердительный ответ, нунций выехал 3 июня к Генриху III, остановившемуся в имении герцога Феррарского, в замке Вернон. Встреча прошла очень сердечно. Король казался тронут заботой о нем папы, в чем старался уверить его Морозини. Напомнив, что он решился уехать из опасения, что Бриссак с людьми из Университета нападет на Лувр и захватит ворота Порт-неф, Генрих III выразил веру в то, что другие христианские принцы, и в первую очередь папа, не покинут его в таком справедливом деле. «Несмотря на крайние обстоятельства, — говорит нунций, — король сохранял хладнокровие. Он носил на боку кинжал, чтобы пронзить им грудь любого, кто придет его арестовать, уверенный, что умрет следом за ним. Однако он не хотел принимать никакой помощи от еретиков. Более чем когда-либо он настроен вести с ними войну». Нунций мог быть только доволен таким настроением монарха. Лига была гораздо менее сговорчива, и потребовалось еще некоторое время и другие переговоры, прежде чем было достигнуто соглашение, чему немало способствовала общая обстановка в Европе. В отличие от своей матери, которая считала неизбежной победу Испании над Англией, что вынудило бы подписывать на любых условиях мир с Лигой, так как она была на службе у Филиппа II, — Генрих III делал ставку на поражение испанцев. Информированный лучше Екатерины, он поделился в Шартре своим мнением с послом королевы Елизаветы. Он знал, какой опасности подвергнется Армада, и точно оценивал возможности обороны Англии. Если король видел выгоду в подписании договора, который сделал бы недействительным поражение Испании, сторонники Лиги, уверенные в ближайшей победе Филиппа II, еще больше месяца упрямились. После многочисленных переговоров между Парижем и Руаном, где тогда остановился Генрих III, договор был наконец подписан вечером 15 июля королевой-матерью, кардиналом де Бурбон и герцогом де Гизом. На следующий день Виллеруа повез в Руан текст Эдикта Союза, который король немедленно подписал. Парламент зарегистрировал его 21 июля 1588 года.

Почти по всем пунктам Эдикт Союза повторял статьи Немурского договора. Король обязывался никогда не заключать мир с еретиками. Он сам и его подданные должны были поклясться, что никогда не примут королем принца-еретика. Все те, кто откажется присоединиться к «данному Союзу», будут обвинены в оскорблении Его Величества. Король амнистировал все события 12 и 13 мая. В секретных статьях король обязывался опубликовать каноны Совета Тридцати, оставлял за католическими принцами города, переданные им по Немурскому договору, лишал д'Эпернона правления в Булонь-сюр-Мер, обещал продать имущество еретиков, а также дать средства на содержание полков Сен-Поля и Сакремора, гарнизонов Гуля, Вердена, Meцa и Марсаля. Он также ратифицировал все изменения в составе городских властей и охраны Парижа. Официальными письмами от 4 августа Гиз назначался генералиссимусом королевской армии с титулом генерал-лейтенанта. Став официальным наследником, кардинал де Бурбон получил право называть главного мастера каждой профессии во всех городах королевства, и его офицеры получили те же привилегии и иммунитет, что и у короля. Кардиналу де Гизу был обещан Авиньон, д'Эпинаку Со и Немуру правление в Лионском районе.

Вторым человеком, побежденным на баррикадах после короля, был д'Эпернон. Тог, о ком Кавриана писал 23 мая: «Все презирают его и проклинают как чуму королевства», находился в Кане, когда узнал о парижских событиях. 20 мая он приехал в Шартр и понял, что придется идти на уступки. Он отдал королю свои грамоты на правление в Нормандии и на должность адмирала. В Руане его сменил герцог де Монпансье, а его браг Бернар де Ля Валетт стал адмиралом. Но Лига требовала полной опалы обоих братьев. Проведя в Шартре две недели, д'Эпернон решил предоставить королю свободу действий и уехал в Лош. Он приехал туда 4 июня и решил наблюдать за событиями. На следующий день после подписания Эдикта Союза, Генрих III направил в Лош Мирона, чтобы передать ему, что он оставляет за ним правление в Ангумуа и Сентонже, а за его братом в Провансе, но оба он и должны отказаться от остальных своих должностей. Д'Эпернон отказался подать в отставку. Но больше всего его задело запрещение появляться при дворе. С этого момента он стал беспокоиться о своей безопасности. Мирон приехал в Лош, вероятно, 24 июля. 27-го числа д'Эпернон въезжал в Ангулем, чье неприступное положение могло послужить прекрасным убежищем. И вовремя: после полудня курьер привез мэру города, правда с опозданием, запрет принимать кого бы то ни было. Фанатичный сторонник Лиги, мэр Ангулема Норман решил устроить для своего правителя засаду и отправил своего сводного брата Суше ко двору. Принятый Виллеруа и Генрихом III, он представил такое положение, будто герцог собирается присоединиться к гугенотам. Монарх знал непримиримый характер своего бывшего фаворита. Суше пообещал захватить его и привести к королю. Без сомненья, Генрих III дал уговорить себя Виллеруа, который хотел отомстить герцогу. Но задуманное дело провалилось из-за бдительности слуг д'Эпернона и его упорного сопротивления: через два дня осады замка его освободил отряд, пришедший на помощь из Сенга (10–11 августа). При этом Норман расстался с жизнью, а герцог и город заключили сделку: все были спасены, и все было забыто. Не присутствуя на собрании Генеральных Штатов в Блуа, д'Эпернон почувствовал возрождение своих надежд после смерти Гизов, но ему предстояло ждать апреля 1589 года, прежде чем Генрих III решился вернуть его к себе.

Долго ли продержится новое перемирие, стоившее максимальных уступок короля и опалы его фаворита? Просуществует ли оно дольше, чем Немурское соглашение? С 7 июля 1585 года по 13 мая 1588 года прошло два года и чуть больше 10 месяцев. Между датой заключения Эдикта Союза (21 июля) и трагедией в Блуа 23 декабря 1588 года пройдет лишь пять с половиной месяцев, что явно доказывает нарастание драматического напряжения в стране. Но перед финальным актом актеры политического театра продолжали разыгрывать роли и после подписания Эдикта Союза.

Министерская революция 8 сентября 1588 года

Пока договор, над которым неустанно трудился Морозини, оставался неуточненным, герцог и король продолжали наблюдать друг за другом. Несмотря на настоятельные просьбы Мендозы, герцог отказался направиться в Шартр, но завладел Сен-Клу, Меланом и Корбейем, в то время как король также поступил с Мантом. Кардинал де Гиз вошел в Труа и полностью сменил состав городского муниципалитета на сочувствующих Лиге. Его брат готовился осадить Мелен, когда вмешался эдикт. Возмущенный осложнениями, чинимыми сторонниками Лиги, король делился с Пизани своим нетерпением в письме от 4 июля. Принимая предложение папы в помощи через его посла, Генрих III хотел, чтобы Морозини получил такие полномочия: «Мне нужен мир не позднее 3 недель или месяца, в противном случае я атакую этих людей всем, чем имею». Заключив договор, он поспешил заверить Пизани, что начнет войну с еретиками, воспользовавшись помощью герцогов де Гиза и де Майена. В письме к кардиналу Монтальто Балафрэ восхваляет «доброту и осторожность короля, который в этом последнем акте проявил свое святое усердие в укреплении нашей католической веры». Совершенно иное он говорил Мендозе, сожалея, что во время волнений не смог исполнить задуманного. Но, поскольку обе стороны не были уверены в будущем, они продолжали носить маски. 29 июля новый муниципалитет Парижа выслал своих представителей в Шартр, чтобы продемонстрировать свое повиновение королю, где тот снова был проездом. Делегация безуспешно просила его вернуться «в его добрый город Париж». 1 августа это же путешествие проделали королева-мать, герцог де Гиз, кардинал де Бурбон, архиепископ Лиона и многие другие дворяне. Генрих III вел себя так, будто ничего не произошло. Когда Гиз преклонил колено, король поднял его и дважды поцеловал.

Главный автор договора, нунций Морозини, тоже приехал в Шартр. Будучи свидетелем встречи короля и руководителя Лиги, он был растерян: «Я не знаю, отвечают ли их сердца на эти поцелуи». В свою очередь, Гиз тоже спрашивал себя об отношении Генриха III в своем письме к Мендозе. О чем шла речь? О «крайней скрытности» или об «удивительных изменениях и новом мире»? Перед отъездом в Шартр Гиз объяснил Мендозе его причину, несмотря на многочисленные опасности, которые его поджидали, так как «единственная опасность для него будет существовать в кабинете короля, где он будет принят в одиночестве и где принц будет иметь прекрасную возможность приказать напасть на него специально подготовленным для этого людям». Предвидение герцога было пророческим, поскольку оно осуществилось 23 декабря.

В тот момент, когда происходили вышеупомянутые встречи в Шартре, испанский флот уже показался в виду французских берегов. Но на высоте Гравелин, на отмелях Фландрии его застала буря. Оставшись без мачт, испытывая нехватку продовольствия, преследуемый кораблями адмирала Дрейка, флот Медины Сидонии без проводника и карты не имел другого варианта возвращения в Испанию, кроме кружного пути с севера вокруг Британских островов. Медина Сидония потерял 63 корабля и около трети личного состава. Письма герцога де Парме, сообщающие о провале предприятия, от 10 августа, дошли в Мадрид только после сообщений Мендозы. Узнав о несчастье, постигшем испанский флот, Генрих III сделал вид, что сожалеет о провале экспедиции, предпринятой во имя веры. В действительности он мог только радоваться, так как это было значительное поражение Испании и ее союзника Лиги.

1 сентября Генрих III в сопровождении своей матери, Генриха де Гиза и всего двора прибыл в Блуа, где по его приказу были созваны Генеральные Штаты. Едва успев приехать, король принял меры, удивившие всех: 8 сентября он приказал канцлеру Шеверни, сюринтенданту Помпоне де Белльевру и государственным секретарям Виллеруа, Брюлару и Пинару удалиться к себе в имения и больше не показываться при дворе. Королевский приказ был корректным и сухим. Генрих III указал только, что хочет сам заниматься своими делами, и он принимает это решение для блага государства. Виллеруа не было при дворе, но. как и остальные, он получил письмо, содержание которого нам передает Кавриана: «Виллеруа, я остаюсь очень доволен вашими услугами; однако возвращайтесь к себе и оставайтесь гам до тех пор, пока я не позову. Не старайтесь найти причину моего письма, просто выполняйте». Опальных министров сменили люди, не связанные ни с какой партией. Известный адвокат Франсуа Монтон стал начальником охраны в Со. Ответственные администраторы Болье, Рюзе и Револь заменили государственных секретарей. Чтобы лучше скрыть свои намерения, король ввел в состав Совета двух высокопоставленных членов Лиги, Пьера д'Эпинака и Клода де Ля Шатра. Д'Обинье, Пьер Матье и Пальма-Кайе в их «Историях» высказались за то, что таким образом Генрих отделался от сторонников короля Наваррского. Руководители Лиги знали, насколько король непостоянен в своих симпатиях, и решили, что речь идет о простой смене лиц, а не системы. Только королева-мать догадалась об истинной подоплеке этих изменений. Она поняла, что опала министров означала конец ее власти. Генрих III не мог простить Екатерине то, что она помирила его с победителем баррикад, а своим министрам то, что они посоветовали ему пойти на уступки.

Первое заседание Штатов было предусмотрено на 15 сентября, но затем отложено на месяц. Король воспользовался этим, чтобы по мере прибытия депутатов принять их и заручиться их поддержкой против Лиги. Но Гиз опередил его и послал своих эмиссаров в провинции. 5 сентября он писал Мендозе, что благодаря принятым мерам «большинство депутатов будет за нас». Считая, что на ассамблее необходимо его присутствие, он передал командование армией в Пуату герцогу де Неверу. Папа не испытывал иллюзий в отношении пользы Штатов: «Принцы тоже будут там и не принесут нужной пользы». В Блуа собрались все руководители Лиги, за исключением герцога де Майенна. Этот легат, подчиняясь инструкциям, ходил от короля к герцогу, стараясь поддержать хрупкое согласие. Король имел только хорошие намерения по отношению к герцогу, Гиз не переставал публично заверять его в своей верности. Умные люди не принимали эти заявления за чистую монету. В Блуа царила неустойчивая атмосфера, готовая ухудшиться из-за любого пустяка. 24 сентября Кавриана признавал: «Этот двор полон подозрений и опасений. Все ждут чего-то, но никто не знает чего и от кого». Кто будет жертвой, король или герцог? Без сомнений, глава Лиги подвергался большей опасности. Но как узнать, откуда она угрожает? Балафрэ держался настороже. 21 сентября он писал Мендозе, который остался в Париже и отправил в Блуа командора Морео, чтобы поддерживать связь с Муциусом: «Со всех сторон приходят предупреждения, что мне угрожает опасность. Благодаря Богу, я готов встретиться с ней. Если что-то начнется, то я поступлю еще более сурово, чем в Париже». Чуть ниже он добавлял: «Вы не поверите, к чему здесь прибегают, чтобы помешать планам Его католического Величества, как открыто радуются небольшой пользе от его морской армии». Это подтверждает то, что изменения в политике, объявленные министерской революцией 8 сентября, не имели бы места без неудачи Непобедимой Армады. Не только в Блуа сторонники Гиза опасались за свою жизнь. 13 октября Мендоза рассказывал об этом Филиппу II: «Они сами предупредили меня, что если король пойдет на крайности против Муциуса, они немедленно призовут Жакобо (Майенна) и встанут под защиту Вашего Величества».

Таковы были умонастроения людей перед открытием сессии Генеральных Штатов. Каким видел ближайшее будущее Генрих III, от которого зависел ход событий? Лучше всего это показывает его письмо к кардиналу де Жуаезу в Рим. Хотя оно датировано 16 мая 1588 года, в нем прослеживается линия поведения, на которой он остановился после провала своих попыток вернуть в лоно церкви Генриха Наваррского: «Мой кузен, предупреждение, которое вы мне послали в ваших письмах от 18 апреля, о приезде в мой город Париж моего кузена герцога де Гиза и о его намерениях, подтвердилось последовавшими событиями… Сегодня я хочу, чтобы вышеназванный герцог де Гиз объявил, кем он хочет быть, моим слугой или моим врагом. Если он мне подчинится и будет мне служить, как тому надлежит, я ему докажу, что для меня важнее личных соображений общественное благо моет королевства и сохранение католицизма. Но я хочу дела, а не слов. Если он откажется повиноваться, я пойду на все, чтобы защитить и сохранить мой авторитет и мое государство, что бы ни случилось». В этом решении уже сквозила трагедия 23 декабря. Она произошла, потому что герцог повел себя как открытый враг короля, а не как его верный слуга. Этой трагедии предшествовали маневры, которым предавались Генрих III и глава Лиги во время сессии Генеральных Штатов.

Неизбежный разрыв между королем и народом

Примирение враждующих сторон было лишь внешним. События 23 декабря покончили с ним самым грубым образом. Пролитая кровь Гизов рассеяла всю ложь. Большинство населения страны почувствовало к Генриху такую ненависть, подобную которой испытали роялисты два века спустя к условным цареубийцам. Разрыв между королем и основной массой населения наметился в конце 1588 и начале 1589 года, в ситуации, не имевшей прецедента. Законному королю предстояло оказаться вне закона по решению толпы его подданных, возможно, даже большинством их. Теми же французами отвергался законный наследник на престол. Оказавшись врагами народа, они будут вынуждены объединить против него значительные военные и финансовые средства, опираясь на самую могущественную нравственную силу того времени, католическую церковь. Поддерживаемый отрядами верующих и новыми приказами, папа бросился в самую гущу событий, превратившихся в некое подобие крестового похода. Разве речь шла не о том, чтобы покончить с ересью?

Нет ничего удивительного в том, что почти исчезнувший старый феодальный дух вновь возрос и укрепился. Возродились старые идеи средневековья. Так, города без статуса коммуны тоже захотели стать свободными и независимыми. Провинции, до которых еще не дотянулась рука короля, хвалились контрактами, которые связывали их с королем, и громко требовали свободы. С этим прошлым, пытающимся возродиться и напомнить свои права, прекрасно сочетаются недавние идеи гуманистов Возрождения и религиозной революции. С точки зрения Возрождения короли созданы для народов, а не наоборот. Эта теория не нова, так как Бургундия, как и Бретань, согласилась объединиться под одной короной только при посредстве двусторонних обязательств. Но революционным является тезис о договоре, представляющем ценность для всего народа. Его источником является исписанный акт, который юристы называют молчаливым «квазидоговором», принятый всеми, и который, как утверждают, лег в основу отношений между правительством и его подданными. Сформулированный сначала протестантскими полемистами, апостолами свободы сознания, защитниками преследуемого религиозного меньшинства, он послужил затем для оправдания позиций католического большинства и позволил ему навязать с: вои взгляды кандидатам в правительство страны. Король не может исповедовать какую-либо другую веру, кроме католической, потому что так хочет подавляющее большинство жителей королевства. И если ничто не может ограничивать власть большинства, то почему, в случае крайней необходимости, не избавиться от «тирана»? Разве классическая античность не дает нам примеров того, как гибли тираны? Как в XVI веке, все, что кажется новым, принимается только со ссылкой на прошлое. Так, революционный кризис эпохи Генриха III еще более обостряется, увязанный с династией Капетингов в целом. По странному парадоксу Лига, которая, казалось, собиралась отбросить божественное право королей, воздавала почести этому уже считавшемуся устаревшим принципу, пытаясь найти замену Валуа и Бурбонам, и эта линия претендует на связь с династией, предшествовавшей Капетингам. Если в 1792 году единственную законность представляет собой народ, отобравший у короля-узурпатора все его права, то в 1588–1589 годах легитимистам, защитникам последнего Валуа и его наследника Бурбона, противостояли в качестве еще более истинных легитимистов сторонники Лиги. Они одной чертой зачеркивали 600 лет истории, чтобы угодить принцам Лотарингии!

Эта страна, раздираемая на части по меньшей мере тремя силами — гугенотами, членами Лиги и «политиками» — не была изолирована от Европы. Ее часто неопределенные и плохо охраняемые границы были открыты для вторжения иностранцев. К несчастью, сами французы без конца призывали их к себе. Шла ли речь о внешней войне или гражданской, армии создавались из наемников. Во время правления Франциска I и Генриха II только король вызывал наемников, ландскнехтов или швейцарцев. В период волнений 1559–1589 годов наряду со швейцарцами короля были швейцарцы «короля швейцарцев», Людвига Пфиффера, и гугенотов. Иногда король, Гиз, Беарнец по своему усмотрению набирали швейцарцев или немцев, чуть позднее король Наваррский пригласил отряд англичан, а Майен испанские войска герцога де Парме. Разве принцы могли сопротивляться искушению воспользоваться для личных целей войсками, предназначенными для той стороны, которой они руководили?

Еще более опасными, чем обращение к иностранным наемникам, оказались аппетиты соседних принцев. Неисчерпаемые ресурсы феодального права позволили им найти юридический предлог, чтобы требовать спорного права на наследование. Если Гизы претендовали на прямое происхождение по линии Карла Великого, то почему бы главе Лотарингского дома Карлу III и его сыну, маркизу де Понт-а-Муссон, не быть предпочтительным претендентом на корону? На юге Шарль-Эммануэль Савойский, внук Маргариты, сестры Генриха II, был бы не прочь увеличить свое герцогство до королевства Арля. Филипп II, после неудачной попытки сделать инфанту Изабеллу, внучку Генриха II, королевой Франции, с удовольствием сделал бы ее герцогиней Бретани. Королева Елизавета потребовала в качестве платы за помощь Беарнцу порт Кале.

Сигнал к дележу добычи, неизбежному из-за раздробленности королевства, подал жадный герцог Савойский, захватив в октябре 1588 года маркиза Салуццо, последнее владение короля на итальянском склоне Альп. Это был первый случай из тех, которые произошли после расправы с Гизами. На следующий день все враждебные королю войска выступили против него. Испанцы Александра Фарнезе, правителя Нидерландов, и швейцарцы-католики Пфиффера были готовы ответить на призывы революционных демократов Лиги. При всеобщей анархии правители провинций, более чем когда-либо настроенные против короля, все же преследовали свои личные цели. Однако все оставалось неясным до открытия Генеральных Штатов. Все ожидали увидеть дуэль между королем и Гизом. Заседание было отложено на 13 мая и могло закончиться победой только одного из них. Уже с 1576 года Гиз начал претендовать на трон Франции, собираясь заменить династией Лотарингского дома династию Капетингов. Прежде, чем перейти к событиям, предшествовавшим 23 декабря, не лишним будет напомнить притязания принцев Лотарингии на корону Франции.

Притязания Лотарингских принцев

Первые свидетельства пропаганды в пользу Лотарингских принцев восходят к периоду рождения Лиги в 1576 году. В октябре этого года Л'Эстуаль отмечал распространение в Париже «Записки» Жана Давида. Гасконец по происхождению, этот адвокат в Парламенте совершил путешествие в Рим. Там его хорошо принял кардинал де Пеллеве, фанатично преданный Гизам. На обратном пути он был убит, а в его бумагах была найдена «Записка», которая стала распространяться под его именем. В ней автор высказывал мысль, что вырождающихся Валуа, ведущих свой род от узурпаторов Капетингов, следует заменить принцами Лотарингии, потомками по прямой линии Карла Великого, что немедленно оспорили противники Лиги, по мнению которых Лотарингский дом восходил к великому императору только по своей женской линии. Так сторонники и противники лотарингцев принялись обсуждать генеалогию герцогов Лотарингии.

С Тьерри II, герцога в 1070 году, до Карла I, умершего в 1431 году, герцогство передавалось от мужчины мужчине. У Карла I была только дочь Изабелла. Она принесла Лотарингию Рене Анжуйскому. Его наследниками стали их сын Жан II и внук Николя Прекрасный. Но Николя остался холостяком, и герцогство перешло от него к Иоланде Анжуйской, дочери Изабелла и Рене. Она вышла замуж за Ферри, графа де Водемон (внука младшего брата Карла I). Таким образом герцогство вернулось в Лотарингский дом, Рене И, сын Иоланды и Ферри, стал отцом Клода де Гиза. Итак, он но мужской линии наследовал герцогство от Тьерри II.

Но чьим сыном был Тьерри? Гийома де Булонь или Жерара Эльзасского, считавшегося основателем Лотарингского дома? В XI веке в Лотарингии было два герцогства. Гийом правил в Нижней Лотарингии, а Жерар в Верхней. Если отцом Тьерри был Гийом, то он был потомком Карла Великого по мужской линии. Но если он был сыном Жерара, то он происходил из другого рода, так как Жерар происходил из Эльзасских графов. Во всяком случае, женившись на Ядвиге де Намюр, урожденной Эрменгард, дочери Карла Лотарингского и потомка Каролингов, тогда только через свою жену он передавал Лотарингскому дому кровь Карла Великого.

Первая из этих версий удовлетворяла салическому закону. Но если признать узурпаторство Капетингов, то единственным законным претендентом на престол становился Карл III, глава Лотарингского дома. Однако из политических соображений Гизы некоторое время придерживались второй версии, опубликовав «Ответ де Гизов на предостережение». В нем они отстаивали свое происхождение от Карла Великого по женской линии и напоминали, что Бурбоны тоже могут говорить о своем происхождении от Карла Великого через бабку Сен-Луи, Изабелла де Эно. После договора Немура было полезнее не возбуждать новых опасений в Генрихе III. Сторонники Лотарингии вскоре высказались за происхождение по мужской линии, единственной благоприятной для их героев. Генрих III внимательно следил за всей этой полемикой. Когда в 1580 году архидьякон Гула Франсуа де Розьер опубликовал работу, в которой отстаивал теорию каролингского происхождения лотарингских принцев, он приказал начать преследования против него. 26 апреля 1583 года архидьякон публично принес повинную Генриху III и получил прощение по просьбе матери Генриха. Заинтересованный в первую очередь в овладении ситуацией, король сгорал от нетерпения, желая выйти из состояния все более напряженного ожидания. Сессия Генеральных Штатов представляла для него большую опасность, ведь его противник Генрих де Гиз не сложил оружия и собирался победить его. Противостояние соперников было столь непримиримым, что единственным выходом из положения оказался «королевский удар» 23 декабря 1588 года.

Генеральные Штаты ^{(16 октября — 23 декабря 1588 года)}

Этот созыв Генеральных Штатов должен был собраться 15 сентября, но отсутствие многих депутатов вынудило перенести торжественное открытие на 16 октября. Большинство депутатов присутствовали на ассамблее 1576 года, однако теперь они приехали с совсем другим настроением. Третье сословие, которое в 1576 году помешало духовенству и знати, теперь собиралось сыграть решающую роль. Депутаты с горечью вспоминали об обещаниях Генриха III покончить с ересью. Лига породила атмосферу религиозных страстей, умы людей зажглись, католики стремились продемонстрировать свою верность религии.

16 октября состоялась церемония открытия. У ног короля сидел герцог де Гиз, ища глазами своих сторонников. Взгляды многих останавливались на Меченом, но все они устремились на короля, едва он начал свою речь. Но эго была не программа, а реплика и маневр. Фанатичные члены Лиги, депутаты от духовенства, стремились прижать Генриха III к стенке, заставляя его и Штаты с самого начала заседаний присягнуть Союзническому Эдикту. 150 депутатов из 180 представителей были сторонниками третьего сословия и сразу же согласились. Знать, более заботящаяся о своих привилегиях, колебалась. Делегация из 33 выборных от грех сословий представила королю проект. Генрих III сначала отказался, но депутаты заговорили о роспуске Штатов, и он уступил при условии, что принесение клятвы будет назначено па другое заседание. Он увидел, что можно извлечь из этого требования. Кто мог помешать ему первому принести клятву и так торжественно, что депутаты окажутся крепко связаны с ним? Союзный эдикт не вступал ни в какое противоречие с законом о наследовании престола. В конечном итоге он был направлен на роспуск Лиги. Разве это не было средством дотянуться до Гизов?

Но если король хотел связать Союзным эдиктом Гизов, то же самое можно было сказать про него самого. После прочтения текста эдикта и принесения клятвы собрание преисполнилось энтузиазмом и повсюду слушались крики «Да здравствует король!». Затем вместе с Генрихом III представители трех сословий направились в храм Спасителя и прослушали «Тебя, бога хвалим». Не привыкший к таким овациям, Генрих III был очень растроган.

Однако между королем и Штатами было слишком много причин для расхождения во мнениях, чтобы единодушие 18 октября могло долго продолжаться. Гак, оказалось недостаточно, что Союзный эдикт запрещал «становиться королем какому-либо принцу-еретику или защитнику ереси». 4 ноября по предложению духовенства было высказано пожелание объявить короля Наваррского преступником, виновным в оскорблении божественного и «человеческого» высочества, и лишить его и его потомство права наследования короны. Одобряя такое решение на словах, король заметил, что не может приговорить Беарнца, не выслушав его, и предложил послать к нему своих представителей. Но три сословия желали немедленного приговора. Какой бы вопрос ни затрагивался, противоречия между королем и Штатами чувствовались все сильнее.

Близился день решающего конфликта между Генрихом III и главой Лиги. 22 ноября Кавриана холодно замечает: «Скоро мы узнаем, кто будет сильнее, король или герцог де Гиз. Тот, кто завладеет Орлеаном, будет хозяином Франции». Король еще не испил до дна чашу унижений. По его приказу герцог де Невер прибыл в Пуату, чтобы противостоять Генриху Наваррскому, в то время как Майен в Лионе готовился встретиться с Ледигьером в Дофине. Для этих кампаний только Штаты могли предоставить средства. Но если они были самим огнем и пламенем против еретиков, то становились льдом, когда речь заходила о субсидиях. Депутаты собирались воспользоваться просьбами короля, чтобы поставить его в свою зависимость. В 1576 году их разъединение послужило королю. В 1588 году все три сословия пришли к согласию, что их решения должны иметь силу закона. Это была конституционная революция, стремившаяся положить конец абсолютной монархии. Генрих III был вынужден согласиться на создание палаты юстиции, 18 членов которой были избраны из представителей трех сословий и 6 человек представлены королем. Депутаты пошли еще дальше и потребовали список членов королевского Совета. Генриху III вновь пришлось уступить. Комедийные сцены все чаще разыгрывались монархом, депутатами и руководителями Лиги, пока не был сыгран один из актов трагедии, разрушивший все иллюзии, всевозможную ложь и притворство. «Заплатки», прикрывавшие болезни королевства, сразу же спали 23 декабря 1588 года.

Расправа с Гизами ^{(23 и 24 декабря 1588 года)}

Чуть ранее, 13 мая, король писал Виллеруа о членах Лиги: «Задетая страсть оборачивается гневом. Пусть они меня к этому не вынуждают». После его бегства из Парижа Гиз и его сторонники не переставали вынуждать его к этому, а с момента собрания Генеральных Штатов король без конца подвергался унижениям. Чрезвычайно нервный, Генрих III очень болезненно переживал все раны, нанесенные самолюбию монарха.

Шли дни, и он чувствовал угрозу если пока еще не для жизни, то для своей свободы и того, что еще осталось от власти. В атмосфере напряженности Блуа одна вспышка могла спровоцировать взрыв. Возможно, ею стала беседа в доме у Гизов 17 декабря. Кардинал поднял бокал за своего брата как за короля Франции, а мадам де Монпансье, носившая у себя на поясе знаменитые золотые ножницы (чтобы подстричь короля в монахи), выказала надежду воспользоваться ими. На следующий день эти слова были переданы королю итальянским актером, приглашенным к столу, и не оставили никаких сомнений относительно намерений Гизов. Историк Давиля тоже относит решение короля покончить с ними к 18 декабря. В тот день двор был занят празднованием свадьбы Кристины Лотарингской и великого герцога Тосканского. Король собрал в своем кабинете маршала д'Омона и маркиза де Рамбуйе. Вечером спросили мнение у Альфонсо Корсо, и планы короля были одобрены тремя голосами против одного. Вероятно, окончательное решение было принято в ночь с 20 на 21 декабря. Выработав план, Генрих III расстался со своими доверенными лицами около 11 часов вечера и пошел спать к королеве Луизе, приказав разбудить его в 4 часа утра.

Сложно поверить в ослепление Генриха де Гиза и допустить, что он сам положил голову под топор. Гордыня и высокомерие Меченого породили в нем чрезмерную уверенность, которая привела его к гибели. С 21 по 23 декабря к нему постоянно поступали предупреждения.

Пока Меченый тратил силы с мадам де Сов, сон бежал от короля, легшего в постель раньше обыкновения. В 4 часа утра он поднялся и прошел в кабинет, где его ждали Белльгард и Дю Гальд. Личная охрана короля стала собираться к 5 часам в галерее Оленей. Генрих III лично пришел проинспектировать их и дал понять, что они потребуются ему сегодня. Затем те, кого он указал, явились к нему в комнату, и он посвятил их в замысел. Из предосторожности он приказал им подняться на следующий этаж в небольшие кельи, которые он приготовил для своих капуцинов. Между 6 и 7 часами утра он слушал мессу в своей молельне, затем отправил в зал Совета д'Омона, де Рамбуйе, де Ментенона и д'Э. Оставшись один, он отдал последние приказания. Приказав как можно тише спуститься солдатам из келий, чтобы не разбудить мать, он оставил 8 из них у себя в комнате вместе с Лоньяком. Это были те, кому предстояло убить герцога. 12 других он поставил в соседнем кабинете, чтобы служить поддержкой, если герцогу удастся ускользнуть. Трое других стояли на внутренней лестнице. Остальных поставили на галерее Оленей.

Утром многие опять пытались предупредить Генриха де Гиза. Но он не внял советам остаться у себя в комнате. Гиз направился в зал Совета с одним-единственным Перикаром, который имел туда доступ в качестве секретаря по финансам. Для начала обсуждений надо было ожидать прихода Рюзе-Болье, государственного секретаря, который должен был принести список дел, записанных в повестку дня. Гиз ничего не ел с утра и в ожидании попросил Перикара принесли ему винограда, «который он ел вместо завтрака». После ухода Перикара в зал вошел Ларшан и передал ему просьбы некоторых своих людей о предоставлении должностей. Гиз согласился. Томимый голодом, поскольку Перикар не возвращался, Гиз попросил Сен-При, слугу Генриха III, принести ему что-нибудь. Тот принес «несколько бриньольских слив». Чуть позже Жан Геру, привратник, передал ему его бонбоньерку, принесенную Перикаром. Последний не мог присоединиться к своему хозяину, поскольку в этом ему препятствовали люди Ларшана. Гиз попросил найти его секретаря и привести в зал заседаний. Охваченный внутренним холодом, он подошел к камину и приказал подложить дров. Но его слабость возросла и из носа пошла кровь. Сен-При отправился искать платок для герцога, а тем временем пришел Рюзе-Болье, начал зачитывать дела и все члены Совета расселись вокруг стола, стоящего посередине комнаты.

Около 8 часов Совет был в полном составе, и король приказал государственному секретарю Револю пойти к Гизу и передать, что король ждет его в своем кабинете. Получив от Револя сообщение, Гиз резко поднялся, простился с членами Совета и удалился с бонбоньеркой и платком в руках. Ему оставалось жить несколько мгновений. У входа сто приветствовала охрана и проследовала за ним с таким расчетом, чтобы отрезать ему путь к отступлению. Почувствовав неладное, герцог обернулся, и на него тотчас же напали. Плащ помешал ему воспользоваться шпагой, и у него не оказалось ничего, кроме рук и бонбоньерки, чтобы защищаться.

По различным источникам, единственные слова, произнесенные Гизом, были: «О, господа!», и потом: «О! Какое предательство! О, Боже, пощадите!» Король вошел в кабинет, постоял там некоторое время, тогда как в зале Совета смятение было всеобщим. При первых звуках шума архиепископ Лионский попытался войти в королевский кабинет, и слышал последние крики Гиза. Когда он обернулся, комната была полна солдат и гвардейцев, которые сразу же арестовали его и кардинала де Гиза, безуспешно пытавшегося бежать. Все прочие члены семьи, находящиеся во дворце, были арестованы, а к кардиналу де Бурбону, лежавшему по болезни в постели, приставили надежную охрану. Почти сразу же, как погиб Гиз, Генрих III заявил Совету, что ждет подчинения себе как единственному королю.

В длинной депеше от 31 декабря Морозини рассказывает о беседе с королем и о том, как он объяснил причины своего решения. В первую очередь это были намерения кардинала и герцога лишить его власти и поместить в монастырь капуцинов. Кроме того, герцог противился всему, что предлагали Генеральные Штаты, поднимал народ на восстание против короля и восстанавливал против него умы его подданных. У него стало столько сторонников, что обычным путем было невозможно положить всему этому конец. Понимая, что надо оправдать свой поступок в глазах общественного мнения, Генрих III передал Парламентам провинций, правителям провинций и главных городов циркуляры, в которых рассказывал, что был вынужден казнить герцога де Гиза. Своему послу в Риме Пизани он писал: «Его амбиции стали невыносимы, он думал вскоре осуществить свой замысел, включавший в себя ни много ни мало как лишение меня короны и жизни».

Закрытие Генеральных Штатов ^{(22–24 декабря 1588 года — 15–16 января 1589 года)}

Хотя Лига лишилась своего руководителя, Генрих III собирался соблюдать Союзный эдикт. 31 декабря он подтвердил этот эдикт и свое решение положить конец ереси. Однако вновь подтвержденное желание Генриха III не могло побороть недоверие Штатов, враждебность Парижа и других городов Союза. Депутаты от третьего сословия потребовали выпустить на свободу своих арестованных коллег. Их не приняли, но в эти дни выпустили на свободу Бриссака, президента депутатов дворянства. Генрих III хотел, чтобы Штаты внесли в документы факт оскорбления величества, но натолкнулся на отказ. Когда он захотел создать смешанную комиссию из представителей Штатов и членов Совета, чтобы рассмотреть просьбы и пожелания Штатов, он вновь не получил никакой поддержки. Если третье сословие противилось воле короля, то духовенство и знать вели себя умеренно. Сменивший кардинала де Гиза на посту руководителя духовенства, Рено де Бон, архиепископ Буржа, не был членом Лиги. Освобожденный Бриссак вернул себе милость короля и вновь встал во главе дворянства.

Закрытие Штатов состоялось на заседаниях 15 и 16 января 1589 года. Оно было логично, ввиду того, что король не получил одобрения ни на одно из своих предложений и принимая во внимание новости, пришедшие из Парижа и других восставших городов.

Драма в Сен-Клу ^{(1 августа 1589 года)}

Вся страна была охвачена волнениями, Париж был центром возмущений. И король был вынужден укрыться в Сен-Клу, в доме Жерома де Гонди. В понедельник 31 июля Жак де Ля Гесл, генеральный прокурор Парламента Парижа, направлялся к резиденции короля. 13 мая 1588 года магистрат последовал вместе с королем в его изгнание и теперь поехал узнать, не пострадал ли дом короля в Ванве в его отсутствие. Вместе с ним был его брат Александр. По дороге из Ванва они встретили доминиканского монаха с двумя солдатами. Это был маленький человек с черной бородкой и большими глазами. На расспросы Ля Гесла солдаты ответили, что этот монах прошел до аванпостов. Он покинул Париж с поручением к королю. По его просьбе они провожали его до Сен-Клу. На дальнейшие расспросы якобинец назвал себя Жаком Клеманом и рассказал, что имеет поручение от президента де Арле и других преданных слуг короля с сообщением новостей из Парижа. После чего солдаты попросили прокурора проводить монаха к королю. Магистрат согласился, посадил монаха на коня своего брата и все трое направились в Сен-Клу.

Когда они прибыли, короля не было на месте и было решено, что Ля Гесл приведет монаха к королю па следующий день в 8 утра. Так же как и герцог де Гиз, Генрих I II не внял предупреждениям. Его симпатия к монахам была известна и почти болезненна. На следующий день дю Гальд появился предупредить, что король примет Ля Гесла и монаха. Когда они вошли, король только что встал с постели и сидел едва одетый.

Рядом с Генрихом III был один Белльгард. Только он и генеральный прокурор стали свидетелями произошедшего.

При входе в комнату Ля Гесл взял у монаха из рук паспорт графа де Бриенна и передал его королю. Прочитав его, король приказал якобинцу подойти поближе. Клеман сказал: «Сир, господин первый президент чувствует себя хорошо и целует вам руки», и добавил, что хотел бы поговорить с Его Величеством наедине.

Следуя своей привычной доступности и видя, что якобинец не может говорить вслух, король сказал ему: «Подойдите!» Клеман подошел к королю справа, а Белльгард и Ля Гесл немного отодвинулись. Король показал жестом, что готов слушать, и якобинец наклонился к королю, делая вид, что достает другие письма (король спросил, нет ли у него их еще), а сам вытащил нож и ударил Генриха III в живот. «А, Боже мой!» воскликнул король, поднялся и сказал, что этот несчастный его ранил. Выхватив нож из раны, он ударил якобинца в лицо и грудь. Потом он выпустил из рук нож, поразивший его. Ля Гесл и Белльгард бросились на Клемана, хотя и не собирались его убивать. Но прибежала охрана, привлеченная шумом, Клеман был убит и выброшен во двор. А Генриху III оставалось жить меньше одного дня.

Последние часы Генриха III

Из всех свидетельств о последних часах короля наиболее правдивым являются «Мемуары» Карла Ангулемского, к которому король был искренне привязан. 16-летний юноша был рядом с дядей до самого конца. Узнав о несчастье от одного из своих слуг, Карл Валуа поспешил в спальню короля. Он нашел его в постели, в рубашке, испачканной кровью. Генрих III взял его за руку и сказал: «Сын мой, не волнуйтесь, эти злые люди хотели меня убить, но Господь меня сохранил: это все ерунда». Он действительно верил, что ранен легко. Срочно вызвали хирургов Портейя и Пигре, с ассистированием Пьера ле Фебра. Портай исследовал рану и сказал своим коллегам по-латыни, что внутренности повреждены. Королю же он сказал, что через 10 дней он будет ездить на лошади, обработал и перевязал рану. А в это время король рассказывал о случившемся, так как почти не чувствовал боли. Затем Генрих III выслушал мессу, причастился.

Исполнив свой долг перед Господом, он продиктовал письмо королеве Луизе. В нем он говорит что принял Клемана только потому, что тот был монахом. Закончив с секретарем письмо, король почувствовал рану. Врачи ничем не могли ему помочь. Дверь в комнату короля оставалась открытой, вокруг него было множество дворян. Около 11 часов он увидел рядом с собой Генриха Наваррского. Он немедленно прискакал из предместья Сен-Жермен, где готовил нападение. После того как король Наваррский поцеловал Генриху III руку, он сказал: «Мой брат, вы видите, как ваши и мои враги поступили со мной, не дайте им то же сделать с вами». Генриху III оставалось лишь сообщить присутствующим свою волю. «Господа, подойдите поближе и выслушайте мою волю, которую вы должны будете исполнить, когда Господу будет угодно забрать меня из этого мира. Вы знаете, что то, что произошло, никогда не было моей местью подданным, поднявшимся против меня и моего государства. Поэтому я был вынужден использовать власть, дарованную мне божественным провидением. Но они успокоились, только убив меня, и я прошу вас как друзей и приказываю вам как король признать после моей смерти вот этого моего брата, верно служите ему и поклянитесь в преданности ему в моем присутствии».

Все присутствующие дворяне расплакались и среди вздохов и слез поклялись в верности королю Наваррскому и пообещали королю примерно слушаться его. Генрих III рекомендовал Белльгарда и Ля Гесла Генриху Наваррскому, попросил господина де Арле поехать к швейцарцам, поручил маршалу д'Омону убедить немцев встать на сторону его наследника. Потеряв много сил от приема Генриха Наваррского, король попросил всех оставить его, за исключением д'Эпернона, Белльгарда и Мирепуа.

Вечером его вновь посетили врачи. Но их усилия вновь оказались тщетны. У него поднялся жар и начались сильные боли. Перед смертью король простил всех своих врагов и тех, кто направил руку убийцы. Он во второй раз причастился и, потеряв речь, два раза перекрестился. Когда он умер, было около 3 часов утра.