Генштаб без тайн. Книга вторая

ЧЕРНАЯ РЕЧКА

…25 октября 1986 года в медчасти ташкентского военного аэродрома улыбчивый прапорщик-фельдшер здоровенным шприцем загнал мне в задницу несколько кубиков лекарства и выписал справку — профилактическая прививка сделана. Она была обязательной для всех, кто улетал в Афганистан.

Рейс на Кабул задерживался. Человек сто офицеров и солдат в полевой форме коротали время на затоптанной рыжей траве возле «накопителя» — большого каменного сарая, в котором сильно воняло хлоркой и мочой.

Шум-гам, карты, выпивка, бренчание гитары и песни, надрывно-крикливые и одинаковые, как патронные гильзы. Не знающие слов чувственно подвывали мотострелковому барду-старлею.

На гитаре он брал лишь один аккорд, голоса у него не было, зато мужественное лицо получалось.

И вдруг бзынь — умолк старлей. Ладонь на струнах.

Толпа повернула головы в одну сторону. И мгновенно с лиц исчезли добродушные хмельные улыбки.

В стоявшем неподалеку военно-транспортном «Иле», на котором все мы должны были лететь «туда», раскрылись створки и опустился на серую бетонку трап. В грузовом отсеке, будто огромные слитки серебра, штабелем лежали оцинкованые гробы. «Оттуда»…

Солдаты-грузчики принялись выносить их и споро перегружать в кузова «КамАЗов». Затем увозили к самолетам, которые должны были разнести «Груз-200» во все концы Союза…

Война шла уже почти семь лет.

И все это время отсюда же, вместе с мрачными оцинкованными коробками, разлетались и сотни угрюмых (часто безногих и безруких) людей в военной форме, сильно выгоревшей на злом и ярком, как газосварка, афганском солнце.

Уже который год в Генштабе продолжал расти и без того длиннющий «совершенно секретный» список военнослужащих, погибших и раненных в Афганистане. Он зашкаливал за 11 тысяч.

Уже который год цензура Генштаба, Главное оперативное управление ГШ и управление спецпропаганды Главного политического управления Советской Армии и Военно-Морского Флота строго следили за информационной маскировкой «мероприятий за Черной речкой». Так называлась война. В наших газетах ее величали «интернациональной помощью дружескому афганскому народу».

Почти 120-тысячный Ограниченный контингент советских войск в ДРА еще с декабря 1979 года громил в горах душманские отряды и сам нес немалые потери. А в прессе сообщалось, что гуманные советские воины помогают революционным афганцам восстанавливать взорванные дороги и мосты, охранять больницы и ткацкие фабрики, доставлять в отдаленные кишлаки муку, керосин и соль.

Реальные бои назывались «тактическими занятиями». Совместные боевые операции советских и афганских подразделений именовались «совместными учениями по отработке взаимодействия». Погибшие и раненые обозначались словом «потери». Душманов вежливо называли «противником».

Война на газетных полосах выглядела потешной. Ее тоже долгое время брали в кавычки.

То была первая настоящая война, на которую я попал в качестве военного корреспондента. По этому поводу в разведотделе штаба 40-й армии меня едко подкололи: «Я был батальонный разведчик — он был писаришка штабной!»

Интересные факты и детали афганской военной жизни перли отовсюду, как дрожжевое тесто из кастрюли.

Мой блокнот набухал записями.

…На хоздворе кабульского гарнизонного госпиталя солдаты деловито строгают сосновые доски для гробов и, сидя на готовых «изделиях», травят веселые байки. Рядом, на свежих смолянистых досках, лежит листок, придавленный булыжником, — заявка на десять «резервных» гробов…

В солдатском клубе страдал от творческих мук солдат-узбек, лепя из какого-то коричневого месива огромный бюст Ленина. Замполит полка майор Трофимов был недоволен слишком сомнительным сходством скульптуры с оригиналом и орал на ваятеля:

— На прошлой неделе он у тебя был на Рашидова похож, а сейчас Ходжа Насретдинов какой-то!

Замполита злила медлительность узбека: хитропопый лепила умышленно тянул резину. Таким образом он сачковал от включения в состав рейдового подразделения, готовящегося в «зеленку», — там боевые переделки.

Я спросил у майора:

— Не проще ли заказать бюст через политуправление Туркестанского военного округа?

— Это большие хлопоты и лишние расходы. К тому же афганцы по какой-то причине запрещают провозить памятники и бюсты через границу. Да и на хрена мне переть Ильича из Ташкента, если этот Мудакпердиев — скульптор.

— Он такой же скульптор, как ты гинеколог, — сказал я майору, мучительно пытаясь обнаружить в коричневом месиве признаки человеческого лица.

— Ничего, — уверенно заключил Трофимов, — я этого Мудакпердиева пару раз с собой в «зеленку» возьму, он у меня за два часа живого Ильича вылепит!

Группа солдат и офицеров, возвратившихся в часть после похода в «зеленку», почти вся была одета в новенькие джинсы «Ливайс» и кроссовки «Адидас» — попался душманский караван, навьюченный оружием, наркотиками и шмотками.

На двери штабного кабинета комбата Руслана Аушева кто-то написал мелом: «Камандыр ранин ·— в госпетале».

На загородном кладбище я видел среди могильных камней и разноцветных матерчатых полосок плачущего афга-ненка, который показал мне маленький грязный кулачок…

Офицеры-мотострелки пригласили меня в баню, где мы пили спирт-терпуг, наливая его из помятого алюминиевого чайника, и смотрели по телевизору матч сборной Союза. Пехота спирт не разбавляла. После первого глотка мне перехватило дых и будто расплавленным свинцом обожгло горло.

— Тебе, борзописец, только ослиную мочу пить, — дружелюбно сказал мне зампотех майор Ильин, — а мы только так и спасаемся от гепатита.

Наклюкались до того, что футболисты на экране стали троиться, а когда они забили единственный гол, мы восторженно аплодировали, радостно орали и крепко по такому счастливому поводу еще добавили.

Наутро оказалось, что гол забили нашим…

Поздним вечером пропагандист 103-й воздушно-десантной дивизии подполковник Гара понес на узел связи телеграмму с моим репортажем, чтобы передать его в Москву. Ожидая Тару, я коротал время возле штаба армии. Заметив яблоки на яблоне, решил по старой пионерской привычке на халявку поживиться. Когда стал обходить дерево, чтобы выбрать плод покрупнее, задел ботинком воткнутую в землю фанерную табличку. И только тогда заметил на ней надпись: «Стой! Заминировано!».

Четыре шага от той яблони до тротуара были для меня страшнее четырехсот афганских военных километров.

В тот же вечер я узнал, что такого же, как и я, заезжего москвича вытаскивали из-под яблони на стреле подъемного крана: обоссавшийся полковник оцепенел от страха.

Потом я бродил по дворцу Амина.

На белых стенах — грубо замазанные цементом и известью следы пуль и осколков. Видел голые ржавые крючки, на которых, рассказывали мне, когда-то висели редкостные картины и ковры. Гранитные плиты тут и там были выдраны из пола. Я уже знал, что здесь основательно похозяйничали наши тыловики, только на потолках не отодрали лепнину.

Наши брали дворец Амина по-разному: одни — с раскаленными от пальбы автоматами в руках, другие, прибывшие следом, — с ломами и мешками. Одних отсюда выносили запеленутыми в окровавленные тряпки и с дюжиной пуль в животе, другие тащили отсюда ковры ручной работы…

В кабинете замначальника политотдела армии от душманской пули в окне была дырка, которую залепили синей изолентой. Там я и узнал, что подполковник из Главного штаба Сухопутных войск уже в первый день своей недельной командировки в Кабул втихаря и въедливо допытывался у штабного офицера, сколько валюты ему причитается и хватит ли ее на портативный японский магнитофон «Сони», джинсы и платок с люрексом…

Я привез в Москву огромную статью, от которой пахло порохом и кровью, сосновой смолой новеньких гробовых досок и спиртом-терпугом. В ней звучал жуткий крик юного «литера», взводного Рябова, впервые увидевшего, как из живота разорванного душманской гранатой солдата выперли кишки.

Я написал о мародерах во дворце Амина, о грязном кулачке афганенка, о джинсах «Ливайс» и кроссовках «Адидас», о бюсте Ленина и о заявке на новые гробы, о солдатах, которые делают эти гробы и одновременно используют их в качестве стола для игры в дурака.

И, конечно же, о мужестве солдат и офицеров, достойно выполняющих свой долг. А еще о том, как провел ночь на одном из блокпостов в горах под Кабулом, где при свете тусклой аккумуляторной лампочки над зеленым снарядным ящиком в паре со штабным офицером мы играли в карты против прапорщика и сержанта.

Эти ловчилы громили нас с легкостью тюремных шулеров. Создавалось впечатление, что они насквозь видят наши карты. В ходе партии прапор и сержант время от времени брали в руки автомат и палили в воздух. Объясняли: «Для профилактики духов».

Только к утру мы с напарником догадались, что таким образом прапор и сержант подавали друг другу условные сигналы, соответствующим количеством одиночных выстрелов обозначая имеющиеся на руках карты.

А стоило попросить их не шуметь — игра пошла в обратную сторону. Разоблаченные напарники рассказали, что однажды таким образом догола раздели новичка-сержанта.

Но чтобы мой очерк был напечатан, надо было соблюсти обязательную формальность — получить визу военного цензора и фиолетовый штамп с надписью: «Сведений, составляющих государственную и военную тайну, не содержится».

— Хемингуэй недоделанный, — ласково сказал мне давно знакомый полковник-генштабист Александр Ошмян-ский, — ты приказы министра хоть иногда читаешь?

И возвратил мне материал.

Весь мой очерк был исчеркан красными чернилами. Никаких гробов и потерь. Никаких джинсов и кроссовок — в Советской Армии обмундирования хватает, а личный состав на службе должен быть в уставной форме. Никаких карт — грубое нарушение боевого дежурства. Никакого спирта даже в бане — наши офицеры не злоупотребляют. Никаких кулачков — недружественный жест по отношению к советскому солдату. Никаких самодельных бюстов Ленину — оскорбление государственной символики, да еще в действующей армии! Никаких яблок с яблони — признак плохого продовольственного обеспечения и беспечности на войне. Никаких реальных боев — «тактические занятия с выходом в район».

Генштабовский цензор был умным человеком. Он и сам понимал, что в данном случае занимается хреновиной. Но требования приказа министра выполнял бдительно. После его замечаний в моем очерке остались непо-правленными лишь заголовок и подпись…

Наверное, на его месте так бы поступил каждый.

В том числе и я.

Такими тогда были правила игры.

Приходилось с ними считаться.

До назначения в Генштаб я два десятка лет проработал в советской военной прессе. Потом вкалывал в ней и в демократические времена. А по роду службы в центральном аппарате Минобороны и Генштаба занимался (как значилось в моих служебных обязанностях) «информационным обеспечением деятельности руководства военного ведомства».

Должность начальника информационно-аналитического отдела Управления информации МО и пресс-секретаря министра обороны помогла узнать многие секреты отношений армии и прессы на самом «верху».

Но — обо всем по порядку…

VIP-ПЕРСОНА

Вплоть до начала горбачевской перестройки отношения армии и центральной прессы складывались в соответствии с давно утвердившимися канонами: средства массовой информации рассказывали о жизни и учебе Вооруженных сил сплошь и рядом в позитивном ключе. И, хотя в войсках уже набирали силу серьезные негативные тенденции в боевой подготовке и дисциплине, в социально-бытовом обеспечении личного состава, протекционизм и стяжательство в рядах высшего военного руководства, все это чаще всего подавалось в прессе как «отдельные недостатки» или как «проблемы, требующие решения».

Помню, как где-то в середине 80-х годов в ЦК КПСС поступила коллективная жалоба жителей одного из северных районов: они негодовали по поводу того, что командование 10-й армии ПВО регулярно пробавляется истреблением редкостной породы белых медведей. На Север срочно вылетела комиссия, состоящая из сотрудников цековского Комитета партийного контроля, отдела административных органов и офицеров ГлавПУра.

В ходе проверки факты подтвердились. Пронюхавшие об этом журналисты «Красной звезды», «Правды», «Известий» устроили охоту за сенсационной «фактурой». Уже были подготовлены к опубликованию материалы.

Но Старая площадь наложила на них табу. Причин никто не объяснял.

Несколько лет спустя волей обстоятельств я оказался в одной госпитальной палате с полковником Василием Ивановичем Артамоновым, который занимался в свое время «медвежьим делом». Он и сообщил мне: его прикрыли по той причине, что в нем фигурировали чиновники ЦК, вместе с генералами пробавлявшиеся охотой на белых мишек и получившие в качестве трофея звериные шкуры.

Тогда критиковать армию в центральной прессе было не принято еще и потому, что это подрывало бы авторитет самой партии, один из лозунгов которой гласил: «Руководство КПСС Вооруженными силами — основа основ военного строительства».

В печати был сформирован устойчивый стереотип «положительного образа армии». Она была почти полностью закрытой зоной для публичной критики. Идеологические цензоры власти строго следили за дозировкой информации.

И все же иногда в центральную прессу прорывались критические материалы, чаще всего они касались таких проблем или чрезвычайных происшествий, которые уже никак нельзя было скрыть от общественности. Начальник Калининградского высшего военного училища, бравший взятки и путавший государственный карман со своим, был в мгновение ока сметен с должности, после того как в «Правде» появилась статья ее военного обозревателя полковника Василия Изгаршева.

В то время такие материалы появлялись редко. Но почти всегда — после согласования с соответствующими отделами ЦК.

Газеты, телевидение и радио дружно «гнали позитив» о высшем руководящем составе армии. И хотя проблем было множество, командиры и их подчиненные чаще всего изображались способными успешно решать их, несмотря на невзгоды и лишения (что, впрочем, часто соответствовало действительности).

Правда или ложь о жизни армии порой превращались в конъюнктурный идеологический товар, который менял окраску в зависимости от ситуации. В связи с этим мне запомнился один забавный случай. Мой друг, корреспондент отдела боевой подготовки газеты ДальВО «Суворовский натиск» капитан Борис Довгаль, был в командировке на Камчатке. Оттуда передал репортаж с заголовком «Мимо цели!» о никудышной стрельбе ракетчиков. А тут в округ нагрянула высокая цековская комиссия. По этому случаю начальник политуправления ДальВО генерал Попов поставил газете задачу — дать серию материалов под рубрикой «Дальневосточные рубежи Родины — неприступны!».

Репортаж «Мимо цели!» в эту концепцию явно не вписывался, но, поскольку был жесточайший цейтнот, а отсутствие ракетной тематики обедняло тематическую палитру, решили выпутываться. Связались с Довгалем по телефону и передали приказ редактора — срочно шли позитив о ракетчиках. Срок — три часа.

Была глубокая ночь, и ракетных стрельб ни в одной из частей не предвиделось. Капитана загоняли в угол. Но он выкрутился. На следующий день вместо репортажа «Мимо цели!» вышел другой — «Точно в цель!». О ракетных стрельбах, которые состоялись немного раньше в той же части. Престиж округа и газеты был спасен.

В советские времена весьма модными были выступления военачальников различных рангов в центральной печати. Чаще всего это приурочивалось ко Дню Победы, Дню Советской Армии, праздникам видов Вооруженных сил, родов войск или другим знаменательным датам. Для решения этих задач мобилизовались лучшие интеллектуальные силы в Минобороны и Генштабе, в военных академиях и институтах, призывались «первые перья» военных газет и журналов.

Министр обороны, начальник Генштаба и их заместители должны были предстать перед читателями во всей красе: «глубоко и широко» мыслящими, умеющими ставить правильные политические акценты над проблемами и предлагать конструктивные способы их решения.

Почти все такие статьи были слегка модернизированными и «освеженными» вариантами десятков предыдущих и чаще всего представляли собой набор банальных мыслей и проблем, разбавленных обязательными здравицами в честь Генсека — Верховного Главнокомандующего, руководящей и направляющей роли КПСС в армии, перечислению командиров, выделяемых в «лучшую» и «худшую» стороны.

Все эти коллективно изготовленные статьи были похожи друг на друга, как кирпичи в кремлевской стене, и ни одна из них и на волосок не вылезала за очерченный партией круг вопросов и тем более — не содержала критики в ее адрес.

По аналогичной схеме готовились статьи командующих войсками военных округов и флотов. Немало прослужив корреспондентом окружной газеты, я вдоволь наелся этого черного хлеба и хорошо знаю, что такое в одну ночь перевоплотиться из майора-репортера в командующего войсками военного округа где-нибудь между жужжащим холодильником и газовой плитой на кухне офицерского общежития и в соответствии с уровнем и масштабами генеральского кругозора четко изложить соответствующие рангу автора статьи идеи, выводы и предложения.

А утром — получить втык за то, что мелко мыслю, что не удалось «по-новому взглянуть на проблему». И все повторялось с начала. Красные глаза, которые резало от бессонницы так, словно их набили песком, ведро выпитого кофе, гора окурков… Иные военные журналисты были еще капитанами, а валидол глотали горстями.

После появления статьи министра или командующего в газете или журнале подхалимствующие подчиненные осыпали их восторженными комплиментами, а в это время редакторы ломали голову над тем, как выкроить из скромного редакционного бюджета приличествующий должности псевдоавтора гонорар. Гонорар часто отваливался сверх всяких нормативов — каждый редактор понимал, с кем имеет дело.

За многие годы службы в войсках и на Арбате я часто поражался тому, как наши генералы относились к людям, пишущим за них статьи.

Еще в бытность маршала Р.Я. Малиновского командующим войсками ДальВО к подготовке его статей часто привлекался талантливый военный журналист полковник Юрий Леонидович Яхнин. Обычно Родион Яковлевич приглашал его к себе в кабинет и долго наговаривал вопросы, которые хотел бы отразить. Показывал свои черновые наброски. Когда материал был готов в первом варианте, командующий и газетчик вместе доводили его, обсуждали, правили.

А после появления статьи в газете командующий никогда не забывал поблагодарить Яхнина за помощь и ни от кого не скрывал, что писал материал не сам. Когда Малиновскому приносили щедрый гонорар за статью, он вызывал Яхнина к себе, благодарил, вручал ему конверт с деньгами и добавлял:

— Ты извини, я себе только на партвзносы изъял…

Мне приходилось много раз быть в подобных ситуациях с маршалами В.Толубко, В.Петровым, С.Ахромеевым, генералами армии Е. Ивановским, В. Дубыниным, генерал-полковниками Н.Шлягой, Г.Стефановским, Н.Бойко и другими. Все они поступали так же. Они даже свою благодарность никогда не передавали через подчиненных, только лично. Это было гораздо дороже врученного тебе конверта с гонораром.

Никогда не забывали сказать журналистам или подчиненным «спасибо» за помощь в подготовке материалов маршалы Д.Язов, Е.Шапошников, генералы армии П.Грачев и И.Родионов, генерал-полковники Б.Громов и В.Миронов.

А иные военачальники даже не интересовались, кто написал за них материал.

В советские годы партийные органы одним из главных критериев популярности и авторитета любого издания считали количество писем рядовых читателей, поступающих в редакции. Но занятый службой войсковой и флотский народ в газеты писал неохотно. Поэтому письма постоянно приходилось «организовывать». В армии это делалось гораздо проще, чем на гражданке. Приезжаешь в полк, просишь командира во время отдыха личного состава собрать людей в клубе и с авторучками. Иногда приходило человек 200. Им раздавались чистые листы бумаги и указывалась тема заметок. Через полчаса моя полевая сумка лопалась от корреспонденций. Порой за время командировки удавалось «организовывать» по 300–500 штук. Из них от силы 10 попадало в газету. Зато благодарность редактора была гарантирована. Такая глупость считалась доблестью…

ЛЮБИМЦЫ

За многие годы работы в прессе и с прессой мне было известно немало случаев, когда некоторые главные редакторы газет и журналов, а порой и рядовые журналисты сами вызывались писать статьи за своих высоких начальников. И то был не только подхалимаж, а один из способов решения собственных меркантильных вопросов: кому-то надо было получать более высокую должность, очередное воинское звание или квартиру, кому-то — устраивать сына в училище или академию, приобрести по дешевке подержанный автомобиль или заполучить земельный участок в хорошем районе.

А уж если такой газетчик получал возможность написать очерк о своем «любимом герое», занимающем высокий пост в Минобороны, Генштабе, штабе военного округа или флота, то это порой становилось гарантией его головокружительного служебного роста.

Случалось это нередко и безо всяких меркантильных расчетов со стороны военных журналистов: человек искренне уважал того, о ком писал.

Корреспондент «Красной звезды» Геннадий Кашуба был еще майором, когда написал прекрасный очерк о командующем войсками Дальневосточного военного округа генерал-полковнике Дмитрии Язове — «Язов из деревни Язово». Офицер-газетчик в то время уже имел хорошую должность и квартиру в Москве и, естественно, горячего желания послужить в отдаленном военном округе не испытывал. Написал искренне. Язова эта искренность глубоко тронула…

Прошли годы. Бывший командующий войсками Дальневосточного военного округа стал начальником Главного управления кадров МО СССР, а вскоре и министром обороны, маршалом. Все это время он не забывал своего «летописца». Отблагодарил его, назначив Кашубу начальником пресс-центра МО, а затем возвел и в генеральский чин. Но это был случай «протекционизма», против которого нельзя было протестовать: Кашуба имел светлую голову и сильное перо.

Подчинявшееся непосредственно министру обороны СССР информационнное подразделение особое внимание уделяло созданию благоприятного имиджа главы военного ведомства. С этой целью регулярно проводились встречи министра с журналистами, пресс-конференции и брифинги. Однажды кто-то подал идею провести в редакции одной из центральных газет «горячую линию». Замышлялось, что любой читатель в ходе нее может позвонить министру, задать ему вопрос и тут же получить ответ. Стали готовиться.

Начальник Информации министра (так тогда называлось будущее управление информации МО) генерал Валерий Манилов был человеком предусмотрительным и беспокоился о том, чтобы шеф не оказался в непредвиденной ситуации. Поэтому были «поставлены под напряжение» многие управления и отделы Минобороны и Генштаба, которые денно и нощно готовили справки по всем возможным вопросам — от содержания военной доктрины до суточного солдатского пайка.

А чтобы напрочь исключить какие-либо накладки, создали «особую группу»: наши офицеры, вошедшие в нее, во время проведения «горячей линии» сидели в своих арбатских кабинетах и оттуда под видом людей из войск задавали Язову по телефону вопросы. Министр еще дослушивал вопрос «из Алма-Аты» (Нарофоминска), а перед ним уже появлялся листок с готовым ответом, который Язову оставалось лишь озвучить (но Дмитрий Тимофеевич пользовался такими “шпаргалками” лишь в крайнем случае, когда надо было очень точно цитировать документы). А главный организатор мероприятия то и дело поднимал вверх большой палец. Так добывалось уважение шефа и зарабатывалось новое звание.

Обеспокоенное усиливающейся критикой положения дел в армии, руководство Минобороны по согласованию с ЦК предложило редакциям центральных газет ввести в их штаты обозревателей из числа военных журналистов. Эта идея была принята. Так наше арбатское начальство рассчитывало взять под контроль освещение армейской проблематики, а заодно и ослабить критику Вооруженных сил и их руководства.

Редакции были не против заполучить в свои ряды профессиональных военных газетчиков, на которых не надо было тратиться (все они получали денежное содержание в МО).

Уже вскоре некоторых наших представителей в редакциях прозвали «засланными казачками», поскольку они притормаживали появление негативных корреспонденций по военной проблематике и сами явно не горели желанием писать критические материалы об армии и уж тем более, когда это касалось высшего руксостава.

Но не все прикомандированные к редакциям военные корреспонденты придерживались такой позиции. Некоторые стали писать без оглядки на Арбат и предельно откровенно. Их частенько вызывали «на ковер», напоминая, чей хлеб они едят.

Люди оказывались перед трудным выбором — кривить душой или писать правду. Одни безропотно выполняли установки начальства. Другие ершились и, несмотря на указания «давать больше позитива», писали о том, что видели в войсках — и плохое, и хорошее.

Такими разными я их и запомнил: одни по первому же звонку с Арбата мчались из редакций к нам и услужливо готовы были выполнить любой «спецзаказ». Другие либо сразу отказывались, либо умышленно не выходили на связь. Иногда после появления их критических статей (обычно — под псевдонимом) офицеры Управления информации получали задание начальника найти автора. Но их розыски ни к чему не приводили.

ВЕТРЫ

Во времена СССР, вплоть до августовских событий 1991 года, главной газетой страны считалась «Правда». Материалы на военную тему, которые появлялись в ней, внимательно вычитывались командирами и начальниками всех рангов. А директивные передовые статьи воспринимались почти так же, как и приказы министра обороны. По «Правде» можно было точно ориентироваться в том, как ЦК оценивает деятельность руководства военного ведомства и положение в войсках, кого Кремль недолюбливает, а кого привечает.

Министр обороны, его заместители и нижестоящая военная свита считали весьма престижным выступить на страницах центральной газеты со статьей или дать ей интервью. Маршал Язов несколько раз посещал редакцию «Правды» и однажды даже подарил ей огромный — в полтора метра в диаметре — глобус, который много лет стоял в кабинете главного редактора.

И все же читатели центральных советских газет и журналов, как и СМИ поменьше калибром, имели возможность судить о положении дел в армии не только по статьям военачальников.

В газеты и журналы поступало много писем, в которых военнослужащие и члены их семей рассказывали правду о реальных проблемах войсковой жизни, о самодурстве некоторых командиров, о фактах протекционизма и бездушия армейских бюрократов.

Но все это в весьма крохотном объеме находило отражение на страницах центральных газет. Часто даже маленькие критические заметки тут же вызывали гнев высшего военного руководства, которое критику в адрес армии расценивало как удар по собственному имиджу и часто жаловалось в ЦК на «недопонимание» той или иной редакцией негативных последствий критики Вооруженных сил. Такая аргументация часто встречала понимание в ЦК, но людям со Старой площади к середине 80-х годов все труднее становилось находить общий язык с главными редакторами газет, которые уже почувствовали вкус творческой жизни без партийного ошейника.

И все же в доперестроечные времена влияние советской прессы на положение дел в армии было достаточно высоким. Командиры и начальники всех рангов немедленно реагировали на все критические публикации в СМИ. А печать, со своей стороны, — на тревожные сигналы, поступающие из гарнизонов. В те времена внимательная работа редакций с письмами и обращениями трудящихся и военнослужащих была возведена в ранг закона и находилась под постоянным контролем высших партийных и советских органов.

Письма на фирменных бланках газет «Правда», «Известия», «Советская Россия», «Комсомольская правда», «Труд», журналов «Коммунист» или «Коммунист Вооруженных Сил», поступающие командирам и политработникам с просьбой рассмотреть жалобы их подчиненных, расценивались как документы особой важности.

На них мгновенно реагировали. Естественно, по-разному. Или тут же принимались меры по сигналам жалобщиков, или люди, вынесшие «сор из избы», попадали в немилость начальству и их начинали изощренно и немилосердно травить.

А если уж по письму офицеров, их жен в «Правду» или «Комсомолку» в округ или на флот приезжал разбираться корреспондент (а тем более — сотрудник аппарата ЦК, МО или Генштаба), то это превращалось в ЧП местного масштаба, приносящее немало бессонных ночей командирам и политработникам. Особенно тем, которые чувствовали за собой вину.

Во время работы в журнале «Армия» мне вместе с полковником Евгением Лукашеней пришлось разбираться с письмом группы офицеров Ковровского гарнизона (Московский военный округ). Там некоторые начальники умудрились получить сразу по нескольку квартир, хотя в военном городке многие десятки семей офицеров и прапорщиков ютились по чужим углам.

Командир дивизии и начальник политического отдела по ходу нашего разбирательства поняли, что серьезных неприятностей им не избежать (на многих документах, подтверждающих незаконное выделение жилья «своим», стояли их подписи). Мы не скрывали, что на основе материалов проверки опубликуем статью в журнале. И тогда комдив и начпо решили предпринять контрмеры, чтобы материал не появился в печати.

Мы с Лукашеней отдыхали в гостиничном номере, когда поздним вечером раздался телефонный звонок. Женщина на том конце провода представилась заместителем председателя женсовета дивизии и убедительно просила, чтобы московские журналисты немедленно встретились для серьезного разговора с женским активом гарнизона.

Мы предложили перенести встречу на завтра, но тут же встретили категорический отказ, поскольку «завтра многие свидетели разъедутся». И все же в столь поздний час идти на встречу мы не решались. Но телефонные звонки не прекращались. И тогда мы решили, что вся эта история может стать частью материала.

Наша встреча с «женским активом» состоялась на чьей-то квартире, войдя в которую, мы сразу окунулись в обстановку праздничного веселья. Столы ломились от яств и крепких напитков. «Активистки» были уже явно на взводе и перед началом «серьезного разговора» предложили заправиться. Мы пропустили по одной, по второй… После малозначительных жалоб начались танцы. Одна из «активисток» оказалась в марлевом платье, которое даже с большой натяжкой можно было назвать символическим.

Я чувствовал себя голодной акулой, в пасти которой трепетал вкусный живец, но вволю полакомиться им было нельзя.

Не дай вам бог испытать это состояние захмелевшего офицера, который в отличие от какого-нибудь султана не так часто видит перед собой эротично извивающееся в танце «неизведанное» женское тело, слегка прикрытое марлей, из-под которой зазывно торчат возбужденные соски тугой женской груди и ядреная попка, к которой лишь у покойника не потянется рука…

В такие минуты о требовании ЦК КПСС добросовестно разбираться с жалобами читателей как-то не думалось.

Нам стоило невероятных усилий покинуть теплую компанию, которая напоследок применила самое мощное «оружие» — стала попрекать нас отсутствием мужских достоинств, хотя под их бешеным напором уже трещали самые прочные в мире железные «молнии» почтового ящика № 56.

Сказали бы нам эти слова в другой ситуации — половые жертвы были бы неизбежны…

Выбор был небольшой: или мы откровенно валим командировку и остаемся на ночь заниматься групповухой с женским активом гарнизона, или отваливаем из ковровского гарема.

Наша партийная совесть все-таки одолела неукротимое желание всласть потрахаться и пополнить славную летопись сексуальных побед (о чем, признаюсь вам по большому секрету, нельзя вспоминать без глубокого прискорбия).

Выйдя из дома, мы сразу заметили «уазик» начальника политотдела дивизии полковника Зибарева. Он уже шел нам навстречу. Мы еле успели по старой журналистской привычке откусить по куску бумаги из своих блокнотов, чтобы сбить алкогольный запах.

И хотя начпо наверняка усек нашу нетрезвость, материал в журнале все-таки появился. Комдив и начальник политотдела были смещены с должностей.

Пресса нередко играла роль разоблачителя армейских мздоимцев и казнокрадов. Группа офицеров штаба Дальневосточного военного округа обратилась в свою газету с жалобой на зарвавшегося генерала-тыловика. Он изъял новенький холодильник в офицерском общежитии, а на его место поставил сломанный домашний такой же марки. Корреспондент газеты подполковник Аркадий Врабий рискнул написать об этом заметку. Генерал подал на него в суд за клевету. А главный редактор полковник Виктор Грушецкий был вызван к командующему генералу Петрову на ковер и получил нагоняй. На карту была поставлена честь журналиста и газеты.

Врабий нашел оригинальный способ доказать правоту: выждав, когда генерал уедет в командировку, он переоделся в гражданку «под мастера по ремонту холодильников», взял потрепанный портфельчик с инструментом, явился в дом, где жил «герой», и пошел по квартирам якобы как сотрудник мастерской гарантийного ремонта холодильников. Ему удалось таким образом попасть и в заветную квартиру, где он битый час возился с холодильником, в котором ни черта не смыслил. Но главное было сделано — переписан номер холодильника.

И хотя до разбирательств в суде дело не дошло, новенький холодильник вскоре перекочевал на свое прежнее место в офицерском общежитии…

Довольно часто жалобы военнослужащих и членов их семей в центральные московские газеты приносили зримые положительные результаты, и это еще больше поднимало авторитет этих изданий в глазах войскового и флотского люда.

А сегодня даже самая популярная и тиражная газета может написать сенсационный критический материал о том, как генштабовская мафия построила себе «левый» дом и загнала его с выгодой для себя «новым русским», как МО тайком прокручивает в коммерческих банках миллионы бюджетных долларов — и абсолютно ничего после этого не произойдет (об этом можно судить по материалу «Комсомолки» о доме на Флотской, возведенном под «крышей» Генштаба с ведома столичных властей якобы для офицеров-«чеченцев», хотя ни одному из них в нем не досталось и метра).

Президент наш любит часто кичиться тем, что одно из великих завоеваний демократии — свобода слова. Да, слово без партийного или цензорского намордника — сегодня реальность. Однако реальность и то, что критическое слово стало холостым. Пресса перестала быть инструментом созидания нового государства, новой армии. Пресса сегодня — полигон заказного компромата, сведения счетов между олигархами, мафиями и политическими интриганами, клоака сплетен, цирк развлекательной критики.

В зеркале прессы мы часто видим жизнь не такой, какая она есть, а такой, какой хотят ее видеть серые кардиналы, финансовые магнаты, заказчики политических «убийств» или жаждущие популярности мутные личности.

И даже после того как Ельцин издал указ, обязывающий госорганы в строго обозначенный срок реагировать на выступления прессы, на документ этот почти никто не обращает внимания (в том числе в МО и ГШ). Возможно, если примут новый соответствующий закон, что-то изменится. Вот появился в «Московском комсомольце» материал о том, что дочка Верховного Главнокомандующего на сомнительного происхождения средства приобрела за границей огромный дворец. И что? А ничего. Но ведь папенька самолично обязывает госчиновников реагировать. Советник президента — тоже госчиновник — на папенькин указ тоже, вероятно, начхал. На черта, спрашивается, нам такая свобода слова?

Уже долгое время по вагонам метро ходят безногие мужчины в камуфляжной форме и на костылях. Они жалостливо просят:

— Люди добрые, подайте инвалиду Афганистана на протез!

Однажды я разговаривал с одним из них. Оказалось, что он шесть лет после ранения в Афгане болел. Ногу ампутировали в 1989 году. Я спросил его, писал ли он о своей беде в какую-нибудь газету. Он посмотрел на меня, как на придурка, и сказал:

— Я шесть лет туда писал. Эффект такой же, как пукать в воду…

Военный обозреватель газеты «Московские новости» Александр Жилин опубликовал сенсационный материал о подпольной мафии, которая в корыстных целях использует инвалидов афганской войны. И что? Власть безмолвствовала.

Когда-то я жил в маленьком украинском городке Бар-венково в полуразваленной, довоенной постройки, хате. Отец, ветеран войны, много лет подряд обращался к местным властям с просьбой помочь отремонтировать ветхое жилище. Приходили рабочие, ставили новую подпорку под гнилую крышу, и считалось, что власти «отреагировали». Тогда отец с моей помощью написал письмо в «Труд». Вскоре появился корреспондент, все осмотрел, уехал. Потом в газете появилась заметка — строк десять.

А через неделю началось строительство нового дома…

И все же было бы необъективно утверждать, что в целом положительный имидж армии и ее руководства выглядел таким в советской прессе только потому, что он бдительно оберегался властью. Сама атмосфера в обществе, напитанная уважением к Вооруженным силам, к военному человеку, способствовала этому. Такую атмосферу поддерживала мощная система идеологических институтов — от отделов пропаганды ЦК КПСС и ЦК ВЛКСМ до районных партийных и комсомольских комитетов. В своей работе они широко опирались на прессу.

К тому же в стране существовала разветвленная индустрия военно-патриотической работы — от начальных школ до многомиллионного Общества содействия армии, авиации и флоту (ДОСААФ). Неисчислимым было количество военно-патриотических кружков, ветеранских организаций и комитетов.

Военная тема регулярно освещалась по всей вертикали средств массовой информации — от Центрального телевидения и «Правды» до районных газет. Эту пирамиду мощно подпирала центральная, окружная (флотская), армейская и дивизионная военная печать (орган МО СССР газета «Красная звезда», почти 20 ведомственных военных журналов, около 25 окружных и флотских, почти столько же армейских и более 100 дивизионных газет).

Вся эта махина была подчинена проведению линии КПСС в Вооруженных силах и строго руководствовалась в своей деятельности решениями партийных съездов и пленумов ЦК КПСС, постановлениями и решениями правительства и издаваемыми на их основе приказами министра обороны СССР и директивами начальника Генштаба.

Партийная идеология жестко пронизывала всю военную проблематику в СМИ СССР. Это называлось ленинскими принципами партийности печати. Буквально все проблемы жизни армии — от усиления роли политорганов и первичных парторганизаций до обеспечения военнослужащих положенным имуществом — подавались исключительно сквозь призму установок КПСС.

Сегодня многое из того времени кажется прямолинейным и глуповатым (не все прошлое умнее настоящего, как не все настоящее умнее прошлого). Не так давно, копаясь в своих архивах, я обнаружил рукопись моей статьи для одного из военных журналов, которая была написана лет пятнадцать назад, накануне очередного партийного съезда. Ее нельзя читать без улыбки. Она называлась «К новым рубежам боеготовности» и начиналась так:

«В обстановке высокого патриотического подъема, возросшей организованности и деловитости личного состава в войсках и на флотах начался новый учебный год. Широкая подготовка к XXVII съезду Коммунистической партии, повсеместно развернувшееся обсуждение проектов новой редакции Программы и Устава КПСС, Основных направлений экономического и социального развития СССР на 1986–1990 годы и на период до 2000 года — все это оказывает большое влияние на духовную жизнь армейских и флотских коллективов, стимулирует общественно-политическую активность воинов».

Сегодня мне, как, наверное, и многим другим журналистам, смешно и грустно вспоминать, по каким уродливым правилам мы тогда играли. Жизнь была такой. Есть над чем сегодня посмеяться…

Ветеран советской военной журналистики полковник запаса Тимофей Вахнов рассказывал мне как-то о забавном случае из своей практики:

— Редактор газеты дал задание: «Поезжай в войска и напиши о политзанятиях». Приехал в часть. Лейтенант проводит с подчиненными беседу о загнивающем капитализме:

— Там у них сплошная безработица, эксплуатация человека человеком, бездомные, голодные люди лазают по мусорным бакам и выискивают жирные объедки…

Встает солдат:

— Товарищ лейтенант, у меня вопрос: а кто же в эти баки бросает жирные объедки?

Растерянный лейтенант объявил перерыв…

Сегодня многое из того времени кажется примитивным. Хорошо, что мы повзрослели.

Даже к малозначительным газетным заметкам о быте казармы или очередной политинформации часто пришивались цитаты из решений партийных съездов и пленумов, из выступлений Генсека ЦК КПСС или его очередного опуса типа «Возрождение» или «Новое политическое мышление для Европы и всего мира».

А уж если Генсек высказывался об армии, ее людях и проблемах, то его в обязательном порядке тиражировали все газеты — от цековской «Правды» до зачуханной заводской многотиражки. Что-то северокорейское было во всем этом. Мало кто не понимал уродства такой идеологической азиатчины, но мало кто мог тогда выступить в армии против нее. Мы все были в плену свято исповедуемых тогда правил игры.

Доклады Генсека на съездах партии и на пленумах передавались на матрицах во все газеты и публиковались в обязательном порядке. И хотя все это уже через несколько дней появлялось в книжных киосках и библиотеках в виде брошюр, все равно каждая газета и каждый журнал, даже «Овцеводство», обязаны были дать этот же материал на своих страницах. Иначе руководящий партком или политорган могли уличить редакцию в игнорировании партийных позиций.

В такой ситуации дело иногда доходило до маразма. Например, очередной партийный съезд проходил в марте. А номер военного журнала находился еще в производстве и должен был появиться на свет лишь через два месяца. И все равно он забивался (иногда чуть ли не целиком) речью Генсека и доходил до читателей уже тогда, когда они почти наизусть изучили установки партайгеноссе…

А когда же вышли в свет брежневские произведения о Малой земле, о целине и другие, то в прессе по решению ЦК была развернута кампания, пропагандирующая труды кормчего, написанные одним из даровитых московских писателей.

Главное политическое управление Советской Армии и Военно-Морского Флота издало директиву, в соответствии с которой все военные СМИ должны были активно включиться в разъяснение военнослужащим и членам их семей «огромного воспитательного и философского значения» брежневских мемуаров для нынешних и будущих поколений советских воинов.

И трудно было понять, как можно «разъяснять» книги, после прочтения которых нормальному человеку и так все становилось ясно.

Особенно в такие периоды буйствовал в прессе главный идеолог армии генерал Дмитрий Волкогонов. Комментируя труды Верховного Главнокомандующего, он щедро украшал их эпитетами превосходной степени. Наш армейский коммунистический проповедник № 1 остервенело вдалбливал в головы военнослужащих мысли о бессмертности произведений Леонида Ильича, выступал в военной и гражданской печати с яростными пропагандистскими опусами.

Пройдет не очень много времени, и тот же Волкогонов с той же исступленной яростью будет публично охаивать и проклинать то, на что еще вчера призывал армию молиться. Так разоблачала свою истинную суть гвардия коммунистической пропаганды.

И все же никуда не уйти от бесспорного факта: пресса приучала общество чтить армию, уважать военного человека. И как бы кое-кто сегодня ни охаивал тоталитарный режим, вряд ли он сумеет опровергнуть очевидное: при советской власти во многом благодаря прессе было достигнуто такое духовное единение армии и общества, при котором Вооруженные силы постоянно ощущали мощную поддержку соотечественников.

И то был результат не только идеологического давления КПСС, но и действительного ее умения выстраивать свою военную политику с учетом многих сокровенных чаяний народа, опираясь на идеи патриотизма. Партия часто выражала именно то, что думал и чувствовал народ, о чем помышляла армия (хотя хватало идеологического лукавства и примитивной брехни).

Долгое время тоталитарный режим прочно держал свою жесткую руку на горле прессы и благодаря этому не позволял прорываться голосу протеста гражданских и военных людей против авантюрного применения армии в стране и за ее пределами, против жирующей за чужой счет политической верхушки или о серьезных изъянах в стиле работы старшего комсостава. И тут нередко случалось такое, что в переплет попадал даже главный рупор Минобороны — газета «Красная звезда».

В 1986 году в «Звездочке» появился острый материал заместителя редактора отдела боевой подготовки ВВС полковника Александра Андрюшкова — «Клевета». Военный журналист развенчал добросовестного склочника одного из авиационных полков — майора Данилевича. После того как командир части полковник Александренко не поддержал его в сваре с прапорщиком, не пропустившим жену Данилевича на территорию части без документов, майор решил отомстить. Он кропотливо насобирал кучу компромата на Александренко (инкриминируя ему, в частности, подлог в оформлении часов налета) и отправил свой донос в «Красную звезду». Разобраться с письмом главный редактор газеты генерал Иван Панов поручил Андрюшко-ву.

Полковник побывал в гарнизоне и подготовил материал. После опубликования его в «КЗ» Данилевич был снят с должности, понижен в воинском звании. Обиженный таким поворотом дела майор обратился с жалобой в ЦК КПСС. Она попала на стол инспектору отдела административных органов ЦК Виктору Бучневу. И тут разразился скандал, в который были вовлечены не только главные действующие лица «Клеветы» и Андрюшков, но и высшее военное руководство. На журналиста «Звезды» пошел жестокий накат со стороны начальников Главного политического управления и парткомиссии ГлавПУра. Теперь уже Андрюшкову инкриминировали клевету. Дело дошло до разбирательства на коллегии ГлавПУра. Там генерал Алексей Лизичев сказал Андрюшкову:

— На вашем месте, полковник, я бы застрелился…

Полковнику впаяли строгий партийный выговор, его понизили в должности и потребовали убрать подальше от газеты. Но главный редактор, рискуя оказаться в немилости, отстоял Андрюшкова. Больше года офицер пребывал в опале, не ведая, из-за чего же на него обрушилась столь жестокая кара по указанию самого ЦК. И лишь потом выяснилось, что майор Данилевич был близким родственником старой большевички, которая однажды угощала самого Ленина пирожками с капустой, что особенно и растрогало цековских чиновников…

ОЗОН И СМРАД

В середине 80-х было особенно заметно, что в обществе вызревает протест против застоя в стране и армии. Пресса начинала все смелее сдирать с себя партийный намордник, а горбачевские призывы к гласности способствовали этому. Начали круто меняться и отношения армии и прессы. Флагманом прорыва к гласности о жизни Вооруженных сил и их руководства стала газета «Советская Россия».

Затем к ней подключились «Аргументы и факты», «Комсомольская правда», «Московская правда», «Московский комсомолец», «Огонек» и другие. У каждого из этих изданий было свое представление о гласности: некоторые из них, например «Огонек» и «МК», явно путали серьезную критику армейских недостатков со зловонным информационным дерьмом.

В тот период мне было дано задание выяснить отношения с руководством «Огонька» и попытаться переломить или хотя бы ослабить его резко негативное отношение к армии. Я встретился с главным редактором журнала Виталием Коротичем. Он долго и витиевато убеждал меня, что никаких злонамерений по отношению к армии у журнала нет. Коротич сказал мне:

— «Огонек» стремится лишь лечить Вооруженные силы, которые больны теми же язвами, что и общество.

Тогда я зашел с другой стороны: почему журнал из номера в номер публикует об армии концентрированную чернуху, не разбавляя ее хотя бы изредка чем-нибудь светлым? Ведь оно в армии тоже есть. А определенное равновесие минусов и плюсов и порождает объективность.

Я никак не мог взять в толк, откуда у этого умного, интеллигентного человека такая глубокая зацикленность на армейском негативе. Да, есть у нас генеральское жулье, которое за казенный счет строит себе загородные хоромы. Но есть ведь среди генералов много и порядочных людей.

Он не дал мне договорить. Коротич стал вспоминать случай, когда в Киевском военном округе генерал построил себе дачу из элитной породы дерева…

Я спросил его:

— Почему вы так ненавидите армию?

— Ни в коем случае, — ответил он, — я ненавижу этот строй.

Наша беседа, начавшаяся вполне благопристойно, к концу пошла на высоких нотах. Моя позиция была проста: если уж «Огонек» так хочет вылечить армию от недугов, то почему с таким садизмом изгаляется над ней?

Коротич не соглашался. Он доказывал, что «гангрена зашла слишком далеко и надо уже резать без наркоза».

Расстались мы на том, что я передал Коротичу просьбу офицеров Кантемировской дивизии переименовать «Огонек» в «Кадило».

Мы так и не поняли друг друга.

Я и сейчас не могу понять великого страдальца за Россию и ее армию Коротича, который почти десять лет «лечил Отечество и армию», живя по другую сторону океана.

Когда мне довелось побывать в США и говорить там со специалистами по информационным технологиям, мы вспомнили и о том, какую колоссальную роль в разрушении устоев старой власти во второй половине 80-х годов сыграли некоторые наши центральные издания, популярность которых в то время была на пике. «Огонек» — среди них.

Американцы не скрывали, что в своих подрывных идеологических операциях делали большую ставку на «знаковые личности» в советской журналистике. На мои вопросы о том, был ли среди них Коротич и «подпитывали» ли они его финансами, американцы ответить отказались…

Слава самой доблестной армии, веками добываемая в победных сражениях, способна очень быстро померкнуть, если эту армию унижает родная пресса.

Выход демократов на политическую сцену страны еще больше активизировал подъем критических волн, то и дело накатывавшихся на Вооруженные силы.

Рвавшиеся к власти новые политические наперсточники и демагоги наносили по армии удары не меньшей мощности, чем по КПСС. Они хорошо понимали, что главная препона на их пути — компартия, опирающаяся на армию.

Горбачевская гласность широко открыла для многих «демократически ориентированных» СМИ шлюзы, сквозь которые на армию хлынули гигантские потоки помоев. Все самое низкое, отвратительное и грязное, что существовало в Вооруженных силах, — все это стало выплескиваться на газетные и журнальные страницы.

Министр обороны СССР маршал Язов жаловался Горбачеву и просил его защитить армию от разнузданной критики в прессе. Но Горбачев уже терял нити управления партией и государством, сам то и дело корчился от массированных ударов, наносимых ему демократами.

Антиармейски настроенные СМИ не отличались тогда особым конструктивизмом и богатством идей. Необходимость реформы доказывалась весьма примитивно — добросовестным смакованием фактов профессиональной и нравственной деградации Вооруженных сил. Институт США и Канады во главе с академиком Георгием Арбатовым активно развивал мысль о необходимости коренного сокращения армии и военно-промышленного комплекса (я до сих пор не пойму, какое отношение все это имело к США и Канаде)…

Экономика страны не выдерживает непомерно тяжелого военного бремени — в этом арбатовцы видели одну из главных причин обнищания государства и народа. Такой вывод сильно задевал самолюбие многих генералов в МО и ГШ, которые не оставались в долгу перед оппонентами.

Пресса становилась полем боя между представителями новых и консервативных воззрений в военной области. Против разрушителей Вооруженных сил яростно сражался в печати гвардеец старой советской военной школы маршал Сергей Ахромеев, публиковавший страстные патриотические статьи, в которых призывал соотечественников не верить идеологическим инсинуациям арбатовцев. Ахромеев яростно протестовал против охаивания армии и авантюрного радикализма в ее реформировании.

В конце 80-х — начале 90-х годов в прессе развернулась громкая дискуссия о военной реформе, ставшая уникальным явлением, которое у нас в Генеральном штабе прозвали «пиром маразма». Дело в том, что многие люди, весьма и весьма далекие от военно-стратегических проблем, не обладающие дипломами даже о среднем военном образовании, на полном серьезе доказывали, что имеют собственные стратегические планы переустройства армии. И этим бредом некоторые редакции охотно пользовались.

Помню, как в то время возле здания Генерального штаба часто появлялся психически нездоровый человек с огромной амбарной книгой, исписанной мелким почерком. Он дергал наших генералов и полковников за рукава и говорил:

— Я разработал план военной реформы лучше, чем Милютин![1] Вот посмотрите! Вы боитесь реформ!

Я вспоминал об этом человеке каждый раз, когда в печати появлялись реформаторские изыски безвестного начальника вечернего университета марксизма-ленинизма в Вологодском гарнизоне майора Владимира Лопатина (о нем я уже рассказывал в первой части книги). Он тоже призывал генералов к коренному реформированию армии. Заурядный пропагандист с весьма скромным военно-стратегическим кругозором, наверное, на полном серьезе считал состоятельными свои планы.

Реформирование любой армии прежде всего опирается на основы экономики и военной политики государства с учетом реально существующих и потенциальных военных угроз. Дня анализа этих угроз Генеральный штаб, как говорится, по пылинке собирает информацию по всему миру, используя мощные каналы Главного разведывательного управления, некоторые данные Службы внешней разведки и многие другие способы. Для решения этой проблемы задействуются тысячи опытнейших специалистов, военно-научных центров и НИИ, оснащенных мощными компьютерными системами сбора и обработки информации. Выработка конструктивных идей требует много времени и серьезных экспертных заключений на уровне маршалов и генералов армии. Но бравый майор Лопатин здесь проблем, похоже, не испытывал. Он упорно пропагандировал свою концепцию, части которой то и дело появлялись на страницах газет.

И у далекого от армии обывателя действительно складывалось впечатление, что в Генштабе сидят туполобые генералы-ретрограды, которые страсть как боятся потерять свои кресла и потому активно сопротивляются прогрессивным реформаторским идеям отставного майора.

В ту пору всенародной дискуссии о реформе армии в прессе наряду с маразматическими идеями появлялись все же и вполне серьезные (хотя и не всегда бесспорные) материалы истинных профессионалов военного дела. В журнале «Военный вестник» была напечатана статья начальника штаба одного из крупных объединений ПВО генерала Александра Владимирова. Она тоже была посвящена проблемам реформирования Вооруженных сил. В ней детально расписывалось, как придать новый облик армии — от подготовки младших командиров до количества генеральских должностей.

Хорошо помню, что материал Владимирова вызвал яростное негодование со стороны руководства Минобороны. Если майору Лопатину с великодушием отцов генералы МО прощали шалости «сынка», то с Владимировым ситуация была серьезная: этот человек оперировал всесторонне обоснованными военно-стратегическими данными и расчетами. Его свежие взгляды на некоторые проблемы были вызовом косности некоторых арбатских стратегов, ревностно относящихся к тем, кто демонстрировал интеллектуальное превосходство. Они подвергли автора и его статью изничтожающей критике. Через некоторое время генерал был уволен.

Сразу после прихода демократов к власти его немедленно привлекли к разработке документов по реформированию армии, включив в аналитический отдел в президентских структурах. К сожалению, там генерал Владимиров совершенно потерялся, и армия забыла о его реформаторских идеях…

БЕЗ ОШЕЙНИКА

Изменение политического строя в России привело к новому раскладу средств массовой информации и породило новые тенденции в освещении жизни армии. Появилось несколько типов прессы. В Минобороны и Генштабе внимательно отслеживали все эти процессы, с тем чтобы правильно строить отношения с печатью.

Однажды П. Грачев через своего пресс-секретаря Елену Агапову приказал начальнику Управления информации и печати МО генералу Владимиру Косареву подготовить аналитическую записку о характере освещения в СМИ армейской проблематики. Аналитический материал был подготовлен к указанному сроку. В нем, в частности, говорилось:

«…В России существует несколько групп средств массовой информации, которые в соответствии со своими политическими позициями (которые почти всецело определяют учредители) отражают проблемы Вооруженных сил и деятельность их руководства.

Президентско-правительственная (или государственно-ведомственная) пресса лояльно освещает жизнь армии и большинство недостатков в оборонной сфере считает “тяжелым наследием тоталитарного режима”. При этом замалчиваются провалы нынешней власти в сфере военной политики и реформы. Просчеты президента, правительства, Министерства обороны и Генерального штаба выводятся из-под критического огня (“Российские вести”, “Российская газета”, “Президент”, “Красная звезда”, Общественное российское телевидение, Российская радиотелекомпания РТР, радио “Маяк” и др.).

Объективистские СМИ: “Комсомольская правда”, “Сегодня”, “Независимая газета”, “Московские новости”, “Известия”, “Общая газета”, радиостанции “Эхо Москвы”, “Европа плюс”, НТВ и др. К освещению жизни Вооруженных сил подходят в основном без предвзятости, делая упор на факты и деидеологизированные комментарии к ним. Однако многие оценки и выводы сильно зависят от личных отношений авторов к армии и ее руководству…

Оппозиционные СМИ: “Советская Россия”, “Правда”, “Гласность”, “Завтра”, “Народная газета”, “Патриот и др. Данная группа газет основное внимание сосредоточивает на критике демократического режима за развал армии. Материалы оппозиционной прессы отличаются критической устойчивостью в отношении высшего государственного и военного руководства…»

Особое место в документе было отведено газетам «Московский комсомолец» и «Куранты», журналам «Огонек» и «Столица», писавшим об армии почти сплошь негативно. Там же были перечислены «персоны нон-грата» Минобороны — военные обозреватели некоторых газет, часто и едко подвергавших критике руководство военного ведомства. В числе этих «заклятых врагов» были названы М.Пастернак, Д.Холодов, И.Черняк, А.Жилин…

«Благодарю за ориентировку» — такая резолюция министра появилась на записке (кстати, Грачев, в отличие от многих других арбатских начальников, никогда не забывал говорить «спасибо» своим помощникам).

Вскоре состоялась встреча Грачева с представителями прессы. Журналистов, представлявших оппозиционные СМИ, в зале не было. Не было и «персон нон-грата».

Так с подачи своего пресс-секретаря Е. Агаповой (она утверждала списки приглашенных) министр поделил журналистов на «своих» и «чужих».

Такой подход часто приводил к тому, что оппозиционная и так называемая объективистская пресса с удвоенной яростью продолжала критиковать Грачева и других военных руководителей. Из-за этого Минобороны и Генштаб со времен Грачева и до сих пор не могут найти общий язык со многими военными обозревателями, которые выделены в разряд «чужих».

Обида некоторых журналистов на то, что МО и Генштаб лишают их возможности регулярно получать нужную для работы информацию, порождает предвзятость. Предвзятость становится способом месій за невнимание. И тогда вместо фактов в материалах появляются домыслы, щедро приправленные едкими комментариями, пустяк рядится в тогу крупной «сенсации», ложь подается как правда, а в итоге военное руководство предстает в общественном мнении в неприглядном, нередко глуповатом виде.

Когда мне в начале 90-х годов некоторое время довелось быть советником начальника Генштаба по печати, генерал армии В. Лобов, большой знаток отечественной военной истории, часто и настойчиво требовал от сотрудников своего аппарата искать способы решения трудных вопросов в опыте работы наших предшественников. В ту пору в генштабовской библиотеке я и обнаружил уникальные мемуары: «Мой дневник 1877–1878 гг.» генерала от инфантерии Михаила Александровича Газенкампфа, преподавателя кафедры военной администрации Академии Генштаба, в последующем — заведующего делами печати в русской армии. В дневнике Газенкампфа, написанном более 100 лет назад, содержались многие рекомендации, касающиеся налаживания партнерских и доброжелательных отношений между военным руководством и прессой. В своем дневнике генерал писал:

«…Требование дружественного тона от корреспонденций, равно как и предварительная их цензура, будут нам во вред: и то, и другое получит немедленную огласку и положит прочное основание недоверию публики к тем корреспондентам, которые будут допущены (на встречи журналистов с высшим командованием армии. — В.Б}. В этом случае можно даже опасаться, что общественное мнение будет более всего верить тем газетам, которые займутся фабрикацией ложных и злостных корреспонденций о нашей армии… А так как общественное мнение в настоящее время — такая сила, с которою нельзя не считаться, газетные же корреспонденты влиятельнейших органов печати суть могущественные двигатели и даже создатели этого мнения, то лучше постараться расположить корреспондентов в свою пользу, не ставя им таких требований, которым не согласятся подчиниться именно самые влиятельные и талантливые…»

Мы до сих пор так и не смогли «расположить корреспондентов в свою пользу». И потому многие российские издания активно формируют у своих читателей образ армии как глубоко прогнившего и вредного для молодых людей института, в котором преобладают руководители дебильно-туповатого типа.

Редакция «Новой ежедневной газеты» много раз обращалась в нашу пресс-службу с просьбой взять интервью у министра, побеседовать с ним о том, почему молодежь в последнее время избегает службы в армии, а некоторые общественные организации, которые регулярно получают из-за рубежа (в том числе и от спецслужб) крупные валютные субсидии в виде грантов, а на эти деньги ведут в России широкую антиармейскую пропаганду, запугивают призывников жуткими порядками в войсках. Однако удовлетворить просьбу редакции мы не смогли — пресс-секретарь министра мотивировала это тем, что, дескать, «НЕГ» плохо пишет о Грачеве и армии. И тогда редакция обратилась за помощью в подготовке материала в ту самую организацию, которую в интервью с министром собиралась разоблачить как вредительскую.

И вот 7 декабря 1995 года «НЕГ» опубликовала материал, который смело можно назвать образцом искусства проведения антиармейской агитации и запугивания юношей воинской службой. Чтобы читателей сразу прошиб пот от страха перед армией, автор материала рассказывает им о дикой казарменной игре, про которую ему, скорее всего, поведали в правозащитной организации:

«…Для тех, кто не слышал об игре «терминатор», поясняю: неугодному «дедам» молодому бойцу в карман брюк засовывают боевую гранату, а затем выдергивают чеку. Проводящий эту операцию скрывается в укрытии, а несчастный салага, если успевает вытащить и откинуть гранату в сторону, спасается, а нет — война спишет все».

После такого вступления автор статьи затем подробно расписал наиболее популярные способы уклонения от воинской службы: тянуть волынку с учебой в вузе до 27 лет (несколько раз беря академотпуск), жениться и завести ребенка, сбежать за рубеж, купить липовый военный билет за 4 тыс. долларов, прикинуться больным энурезом и даже — если ничего не помогает — спалить военный комиссариат…

Многие из этих рекомендаций призывники брали на «вооружение», о чем признавались затем в военной прокуратуре. Число уклонистов в России росло из года в год и подскочило до 32 тыс. Начальник Генштаба вынужден был публично заявить о грозящей армии катастрофе в связи с низкой укомплектованностью многих частей личным составом.

РАЗНЫЕ ЛЮДИ

Став министром обороны, Грачев не отозвал из центральных газет прикомандированных туда еще при Язове и Шапошникове военных корреспондентов. Было ясно, что Минобороны и далее рассчитывает использовать их в своих интересах.

Но даже в подходе министра и его пресс-секретаря к распределению военных журналистов по гражданским изданиям просматривался тенденциозный принцип с ярко выраженным политическим подтекстом. Если в лояльной Кремлю газете «Известия» было сразу два военных корреспондента, прикомандированных от Минобороны, то в «Советской России» — ни одного.

Прикомандированные военные журналисты делали свой нравственный выбор: кто ретиво исполнял все соцзаказы военного ведомства, а кто держался подальше от информационной проституции.

Военный корреспондент «Известий» полковник Николай Бурбыга не раз появлялся в Министерстве по первому же зову пресс-секретаря министра и добросовестно выполнял ее задания. Обычно это было тогда, когда в СМИ начинались очередные «накаты» на Грачева. Даже неискушенный в информационных технологиях человек уже по одному характеру вопросов министру мог заметить, что журналист «ложится» под собеседника и дает ему возможность показать себя в выгодном свете. Невыгодные, острые вопросы, естественно, исключались.

Напарник Бурбыги по «Известиям» военный обозреватель полковник Виктор Литовкин порой подключался к большой конфиденциальной игре, которую Минобороны и Генштаб вели в прессе против своих оппонентов. Когда между Москвой и Алма-Атой вспыхнула свара из-за дележки ядерного оружия, Литовкин опубликовал острый материал о том, что Казахстан не обеспечивает должного контроля за состоянием ядерных боеприпасов и ракет. Публикация вызвала взрыв негодования в казахстанском правительстве и Минобороны, которые выступили с протестом. Дело запахло международным скандалом.

Тогда еще ничего не ведая о подоплеке конфликта, я был удивлен, когда МИД РФ потребовал объяснений от руководства Генштаба. Оказалось, что сброс информации в «Известиях» проводился через 12-е Главное управление МО РФ, которое отвечало за техническое состояние ядерных боеприпасов и было очень заинтересовано в том, чтобы Казахстан быстрее возвратил в Россию оружейный уран, которым начинены ракетные боеголовки. Этот уран казахи намеревались с большой выгодой для собственной казны продать американцам и, по сигналам нашей разведки, уже вели тайные переговоры об этом. Чтобы сорвать эту затею, наши генералы и торопились «слить» информацию в газету. Но публикация в «Известиях» опоздала: американцы выкупили и скрытно вывезли оружейный уран из Казахстана на своем самолете.

Еще одна публикация Литовкина в «Известиях» доставила нашей пресс-службе немало серьезных неприятностей. Многие офицеры Генштаба хорошо знали, что Виктор Николаевич числится в штате Управления информации, и, естественно, были абсолютно уверены, что полковник в своих публикациях проводит линию, отвечающую интересам МО и Генштаба, как и России в целом. Когда же в газете появился критический материал Литовкина о том, что завезенная в Россию американская аппаратура для контроля за испытательными полетами наших баллистических ракет бездействует, возмущению некоторых генштабистов не было конца.

Тут были и мотивы чисто политического свойства: генштабисты крайне ревниво относились к тому, что американцам было дозволено снимать телеметрическую информацию о параметрах российских ракет, да еще и непосредственно на нашей территории (такая директива была подписана первым замом министра обороны А. Кокошиным). Скажу и больше: тайно противящиеся такому «предательскому» решению минобороновского начальства некоторые спецы Генштаба оказывали сопротивление работе американских телеметристов в России.

Это и вызвало резкое недовольство военного ведомства США. Публикация Литовкина в ГШ была воспринята как подыгрыш американцам. Стали циркулировать слухи, что она «хорошо проплачена заказчиками». Мои попытки выяснить предысторию появления материала в разговоре с Литовкиным не увенчались успехом — полковник отвечал уклончиво. Вскоре в кабинетах ГШ стали ходить разговоры, что статья якобы была инициирована нашими «лоббистами» из МО, которые и проталкивали договоренность с США об установке телеметрической аппаратуры вдоль северных побережий России. Эта история так и ушла в небытие, покрытая густым туманом таинственности…

Военная тема в прессе стала «доходным местом» для некоторых московских журналистов. Особенно для тех, кто выполнял тайные просьбы своих западных «заказчиков» за приличную плату в валюте.

Группа представителей «Росвооружения» в одной из стран Персидского залива в обстановке полной секретности провела переговоры о продаже одной из наших систем ПВО.

Хозяева проявляли огромную заботу о конспирации своих намерений: они необычайно остроумно подобрали место для переговоров, защитили его от прослушки, на встречи являлись в закамуфлированном виде.

Расставаясь с русскими, слезно просили их хранить в глубочайшей тайне достигнутые договоренности.

Но уже через два дня после возвращения наших специалистов в Москву в газете «Сегодня» появился материал, который раскрывал многие секреты переговоров и намерений сторон. Над контрактом нависла угроза срыва…

Блистательно исполняли роль «придворных» корреспондентов и журналисты «Красной звезды» А. Гольц и А. Пельц, которым пресс-секретарь министра обеспечивала режим наибольшего благоприятствования и частенько «кормила» эксклюзивом. Но об объективности их материалов говорить не приходилось. Достаточно было увидеть фамилию «звездюков» под статьей — и все было ясно…

Каждый из них в силу собственной журналистской прыти служил «двору». Особой чести удостаивались те, кто умел вовремя повертеться на глазах у министра и показать себя верным членом его команды.

Уже упоминавшийся мной военный корреспондент «Известий» полковник Николай Бурбыга во время октябрьских событий 1993 года был в боевых порядках войск, штурмовавших Белый дом. В одном из своих материалов он признался: «Ситуация была такова, что я перестал чувствовать себя журналистом. На какое-то время стал пулеметчиком бэтээра номер 170 7-й мотострелковой роты».

Комментируя эти признания Бурбыги, депутат расстрелянного Верховного Совета РФ Иона Андронов написал в «Советской России»: «Полковник, вы целились в меня…»

Министр высоко оценил преданного газетчика, наградив его именным оружием.

Совершенно иная позиция была у военного обозревателя газеты «Рабочая трибуна» полковника Сергея Доронина. Он не променял офицерскую и журналистскую честь на подобострастную лояльность и писал так, как считал нужным.

Редкую порядочность проявлял и военный корреспондент «Комсомолки» подполковник Александр Хохлов, никогда не драивший сапоги родному ведомству. За это его особо ценила военно-журналистская братия.

По-разному складывались судьбы военных журналистов. Волей обстоятельств в газете «День» оказался в свое время военный корреспондент капитан Владислав Шурыгин. Он писал зубодробительные статьи о Грачеве и разваливающейся армии. Его не однажды таскали на арбатский ковер. Но от своих принципов капитан не отказался. В конце концов написал на имя министра рапорт-манифест и ушел из армии.

Весьма драматично складывалась и судьба еще одного военного журналиста, подполковника Александра Жилина. Не приняв навязываемые ему обязанности придворного борзописца, он стал издавать свою независимую военную газету «Армия России» с явным оппозиционным настроем по отношению к Грачеву. Власти тут же постарались газету прикрыть. Поднялся шум. Жилин собрал пресс-конференцию и рассказал правду об истинном отношении демократического режима к свободе слова. Его сенсационные заявления о методах удушения новорожденной независимой газеты были переданы многими крупными информационными агентствами мира.

После этого МО свести счеты с подполковником было не так-то просто. И тогда по рекомендации советчиков министра обороны Жилин был приглашен на «задушевную беседу» к Грачеву. Но общий язык им так и не удалось найти. Один из свидетелей той беседы рассказывал мне, что разговор между министром и его подчиненным доходил порой до запредельной откровенности и в конце концов собеседники перешли на «ты».

— Что ты делаешь, Паша, — говорил министру подполковник, — изгоняешь из армии думающих людей, а оставляешь вокруг себя услужливую серость. С кем ты останешься? Люди, которые постоянно говорят тебе комплименты, гораздо страшнее тех, кто рубит правду-матку в глаза.

Давно не слышавший от подчиненных такой дерзкой искренности, министр был ошеломлен. Он предложил Жилину пост заместителя главного редактора газеты «Красная звезда». Жилин отказался.

Он вскоре стал военным обозревателем «Московских новостей», где публиковал разоблачительные статьи о коррумпированных генералах. Посыпались письменные и телефонные угрозы. Дело дошло до того, что вопрос об обеспечении безопасности военного обозревателя «МН» однажды обсуждался в парламенте.

Подполковник продолжал портить настроение руководству МО, и Грачев в конце концов дал команду уволить его из Вооруженных сил. При этом министр и кадровики допустили ряд грубейших нарушений законодательных процедур. Они «забыли» присвоить Жилину звание полковника, на которое у него вышел установленный срок. Попытки военной прокуратуры восстановить справедливость успехом не увенчались.

ПРИДВОРНЫЕ

Начиная с мая 1992 года и до последних дней пребывания Грачева в должности (лето 1996-го) фигура министра обороны РФ была излюбленной мишенью большой группы журналистов, представляющих издания самого различного толка.

Уже вскоре после назначения на министерский пост Грачев попал под кинжальный огонь критики оппозиционной российской прессы.

Ближайшее окружение министра было обеспокоено таким положением и искало выход из создавшейся ситуации. А недостатка в советчиках не было. Один из них, полковник Олег Никонов, военный журналист, написал Грачеву письмо, в котором изложил свой план обуздания прессы, негативно настроенной к военному ведомству и его руководству (этот документ я и обнаружил в архиве пресс-службы).

Никонов предлагал монополизировать военную информацию и «кормить» ею только те издания, которые доказывают полную лояльность МО. Таким образом предполагалось держать СМИ на министерском поводке. «Согласен. Это то, что надо» — начертал Грачев свою резолюцию на письме полковника Никонова. Но этому стратегическому плану, слава богу, не суждено было сбыться. Пресса тогда уже могла рвать любые намордники, которые кто-либо пытался надеть на нее.

Реформаторский зуд, охвативший на фальшивой заре демократии многих прытких журналистов, очень часто был нацелен не на то, чтобы превратить прессу в действенный инструмент созидания новой армии, а в доходное место. Под этим соусом разрабатывались сотни проектов, в которых всего лишь декларировались благородные цели совершенствования системы информации. На самом деле невооруженным взглядом можно было заметить, что преследуются совсем другие, меркантильно-коммерческие цели. Над огромной полиграфической базой Минобороны хищно закружило «воронье от бизнеса»…

«…Руководителю Федерального Информационного Центра России Полторанину М.Н.

Уважаемый Михаил Никифорович!

Предлагаю весьма продуктивную идею.

ФИЦ может иметь больше средств и больше политического влияния, если организует свою полиграфическую базу.

Для этого необходимо:

1. Попросить Грачева П.С. передать на баланс Дома Российской прессы 3-ю и 12-ю военные типографии (3-я газетножурнальная типография, с новой ротацией, новой линией для многокрасочного производства и фотонабора. 12-я — книжная. Обе типографии имеют прекрасные коммерч, перспективы. Могу предложить и кандидатуры руководителей).

2. Передачу осуществить быстро, в 2–3 недели и провести акционирование (документы практически готовы).

3. В Доме Рос. прессы создать издательский отдел для организации коммерч, программ и проведения политики ФИЦа. Дом, как юридическое лицо, может выступать соучредителем СМИ.

Второй этап акции связан с ускорением создания Российской армии и сохранением политического влияния на личный состав Вооруж. сил России и СНГ. В настоящий момент военные СМИ, включая “Красную звезду”, окружные, флотские газеты, не способствуют углублению демократических реформ. Военно-политическая информация в основном тенденциозна и не ускоряет развитие демократических процессов.

Предлагаю:

1. Реорганизовать “Красную звезду”, сменив военное руководство на гражданское, т. е. сняв ведомственность с журналистики, подчинив военную печать Закону о печати.

2. Вместо окружных, флотских, дивизионных и прочих военных газет выпускать бюллетень официальной информации МО, приказов и распоряжений с распространением до каждого солдата.

3. Предоставить равные возможности на коммерческой основе выпускать независимые военные газеты и журналы, используя военную полиграфическую базу. Она огромна.

4. Газету “Войсковой круг” выпускать на языках народов бывшего СССР, как сословную, объединяющую все армии СНГ. Выпускать такую газету можно будет на базе 3-й военной типографии, используя компьютерный отдел журнала “Советский воин”, где собраны соответствующие языковые программы.

Материальной основой издания могут стать вклады учредителей не только в России, но и в СНГ. (Для маршала Шапошникова — это еще одна соломинка.)

Все изложенное готов претворить в жизнь при поддержке ФИЦа и Министерства печати и информации России.

Главный редактор газеты “Щит России” и газеты “Войсковой круг” О. Никонов».

Уже тогда я часто поражался тому, как некоторые наши ловкие военные борзописцы, ничем не проявившие себя в газетном цеху, начинали сверкать мощным талантом «делить и продавать», конструировать маразматические схемы деятельности военной прессы, разукрашивая их конъюнктурной словесной мишурой.

Жизнь — самый гениальный и самый неожиданный драматург.

Я подумал об этом тогда, когда через некоторое время встретил полковника запаса Олега Никонова в толпе пикетчиков у Дома Российской прессы, из которого власти задумали выкинуть больше дюжины мелких газетенок с микроскопическими тиражами. Одна из них называлась «Войсковой круг».

Запасной полковник яростно протестовал против намерения властей «вышвырнуть малую прессу на улицу» и доказывал, что его газетенка — образец независимой военной прессы, «свободной от ярма Минобороны».

Глядя в усталое лицо этого человека, я страшно жалел, что при мне не было хранящейся в моем сейфе копии письма полковника Олега Никрнова министру обороны, в котором летом 1992 года излагался план одевания «усмирительной рубашки» на военную прессу.

Но в окружении Грачева уже были другие люди, которые искали свои способы благорасположения газет к министру обороны.

Пресс-секретарь главы военного ведомства Елена Агапова сформировала команду «своих» журналистов, представляющих различные влиятельные СМИ (Илья Булавинов — «Коммерсант», Марина Чернуха — «Российское радио», Виталий Джибути — «Интерфакс», Александр Гольц — «Красная звезда», Павел Фельхенгауэр — «Сегодня» и другие).

Им в МО обеспечивался режим наибольшего благоприятствования. Они имели возможность получать эксклюзивную информацию, их чаще всех приглашали, когда министр отправлялся за рубеж и в войска, звали на закрытые брифинги в МО и ГШ. Естественно, они писали об армии и о ее руководстве так, как того хотели на Арбате. Они описывали положение дел в армии, в МО и ГШ не таким, каким оно было на самом деле, а таким, каким его хотели видеть Павел Сергеевич и Елена Александровна.

Но даже десяток хорошо «прикормленных» Министерством журналистов центральных СМИ не защищали Грачева от беспощадной критики в газетах, которые занимали самостоятельную позицию. От них ему доставалось за «предательское» поведение во время августовских событий, за провалы военной реформы, за протекционизм, за участие армии в расстреле парламента, за натовскую форму одежды, за слабую подготовку войсковой операции в Чечне.

Особенно допекали министра «Комсомолка», «МК», «Московские новости», «День», журнал «Новое время». Из-за этого Грачев часто высказывал резкое недовольство работой начальника Управления информации и печати МО генерала Владимира Косарева, упрекая его в том, что подчиненные «слабо работают с прессой».

Однажды Косарев после очередного разноса у министра решил, видимо, раз и навсегда покончить с нелояльностью «Комсомолки», которая уже долгое время допекала Грачева своими колкими критическими статьями, и явился к главному редактору газеты Владиславу Фронину с бутылкой на «задушевную беседу».

Фронин принял генерала, поговорил с ним, отведал вкусной «огненной воды», но и после этого «Комсомолка» не перестала высвечивать промахи Грачева.

«Прикормленные» в нашем Министерстве журналисты центральных изданий иногда использовались руководством военного ведомства для проведения «отмывочных» кампаний. Так было, например, когда некоторые средства массовой информации дружно обрушились на Главнокомандующего Западной группой войск генерал-полковника Матвея Бурлакова, особенно после того, как стало известно, что не без его ведома покупался в Германии «Мерседес» для министра (в одной из газет всплыли показания, которые давал главком во время допроса в прокуратуре, — она возбудила уголовное дело).

В других материалах содержались довольно толстые намеки на причастность Главкома к коррупции, публиковались копии документов, с помощью которых журналисты доказывали, что генерал нерачительно распоряжается денежными средствами, подписывая с иностранными фирмами заведомо невыгодные для войск контракты.

Бурлаков был одним из фаворитов Грачева. Павел Сергеевич не однажды раздраженно отзывался о газетных материалах, в которых Матвей Прокопьевич подвергался критике. И легко можно было догадаться, по чьей указке (или просьбе) для снятия подозрений с Бурлакова в ЗГВ за счет Минобороны РФ была снаряжена большая группа придворных журналистов во главе с начальником Управления информации В. Косаревым.

Когда я поинтересовался у одного из журналистов целью вояжа, он сказал, что главная задача акции — «показать передовой опыт работы Бурлакова и лучшие его нравственные качества».

Главком ЗГВ тепло принял журналистов. Работа руководства ЗГВ по экономии средств и борьбе с коррупцией была подана в самом радужном свете. Возвратившись в Москву, придворные газетчики принялись наперегонки строчить оды Бурлакову. Когда первый такой опус в исполнении военного обозревателя газеты «Сегодня» Павла Фельхенгауэра появился в газете, генерал Косарев, снедаемый нетерпением порадовать Главкома Бурлакова, распорядился немедленно перегнать факсом материал в штаб ЗГВ.

Но факс в Управлении не работал. И тогда Косарев приказал дежурному по Управлению полковнику Александру Лучанинову диктовать статью машинистке газеты «Красная звезда». Статья была огромная, и дежурный часа два диктовал ее по телефону.

Иногда были периоды, когда буквально ежедневно в газетах появлялись материалы, язвительно высмеивающие министра обороны. Грачев рвал и метал. Управление делами МО, аппарат министра, Управление информации то и дело писали опровержения в различные судебные инстанции и в газеты.

Я часто думал: как можно обрубить этот шлейф критики, который уже долгое время тянется за министром обороны? Один ответ был известен: с документами и фактами в руках доказывать читателям, что министра бьют несправедливо. Другой выход был простой и трудный одновременно — не давать повода прессе уличать себя в неприглядных делах…

Как можно было доказать, что осточертевший уже всем «Мерседес» министра приобретен законно? Как можно было доказать, что огромная дача министра строится исключительно на его собственные сбережения? Как можно доказать, что его сын Сергей на законных основаниях получил жилье на Рублевке? Только с помощью документов, представленных в редакции газет или суды.

К сожалению, этого не было.

Зато было другое. Депутат Госдумы Нина Зацепина однажды публично заявила о том, что в Геленджикском районе Грачеву незаконно выделен огромный участок земли. Информация об этом появилась и в прессе. Наша пресс-служба уже по привычке изготовилась к тому, что мы тут же будем опровергать очередной «злостный поклеп». Но министр молчал.

Через некоторое время станет известно, что после депутатского запроса Зацепиной геленджикская администрация отказала Грачеву в выделении земли.

Безусловно, в газеты и журналы просачивалась лишь жалкая часть информации о том, какие коррупционные или протекционистские махинации проворачивало наше высшее военное руководство (великое число преступных тайн навсегда кануло в Лету). Но даже и то, что засвечивалось в прессе, заставляло хитрых комбинаторов в лампасах остужать свой воровской пыл. Если бы луч гласности не проникал в темные дела генералитета, то, наверное, у многих людей с большими звездами давно бы полностью атрофировалось чувство совести и чести.

И хотя пресса все же не могла отучить многих из них грабить родное войско, зато она вынуждала их бояться разоблачений и действовать с оглядкой. Бояться стали больше, но воровать не стали меньше…

ГРАЧЕВ — ГУСЕВ: НЕОЖИДАННЫЙ КОМПРОМИСС

Некоторые газеты критиковали министра обороны, нередко переходя все грани приличия. Особенно отличался в этом «Московский комсомолец». Вскоре после убийства Дмитрия Холодова в газете появился одиозный материал «Паша-мерседес — вор должен сидеть в тюрьме».

Грачев подал в суд на автора статьи — заместителя главного редактора «МК» Вадима Поэгли. Когда же начался судебный процесс и Грачев получил повестку, он проигнорировал ее. И тогда газета опубликовала заметку под заголовком «Представитель мира пернатых не явился в суд».

Но министр не явился в суд ни по второй, ни по третьей повестке. После этого судья Ольга Говорова постановила «подвергнуть гражданина Грачева приводу в суд в сопровождении милиции».

25 октября 1995 года сотрудники 169-го отделения милиции Москвы должны были исполнить это решение судьи, которое сразу же вызвало много саркастических реплик в СМИ.

Грачев допустил грубейшую тактическую ошибку, вступив в откровенную конфронтацию с судом и позволяя газетам на разные лады изгаляться над собой по этому поводу. Пожалуй, немалая часть вины в этом была на совести пресс-секретаря министра Елены Агаповой, в обязанности которой входило налаживание нормальных отношений Грачева со СМИ. Позже Павел Сергеевич признается, что одна из самых его больших ошибок за годы работы на посту министра заключалась именно в том, что он не сумел найти взаимопонимания с прессой.

И я был поражен, когда, вместо того чтобы быстро выйти из зоны критического огня прессы в связи с отказом явиться в суд, Грачев раздул конфликт, публично заявив, что к Фемиде он все равно не явится, поскольку в суде «разыгрывается шоу», на котором его, пострадавшего, журналисты хотят сделать посмешищем. Советники у министра были негодные.

Только глупые люди могли рекомендовать ему делать неуклюжие заявления, которые сильно вредили его имиджу. Там, где надо было промолчать, Павел Сергеевич «высовывался» и вызывал на себя кинжальный огонь некоторых недолюбливавших его газет. Там, где надо было сделать выверенное во всех отношениях заявление о том, что он является законопослушным гражданином и строжайшим образом исполнит решение суда, Грачев, наоборот, бросал совершенно ненужный вызов суду…

Иногда министр совершал поступки, которые были больше присущи бездарным московским певичкам, испытывающим дефицит внимания прессы к себе: они постоянно искали повод, чтоб вляпаться хоть в какой-то скандал, но лишь бы быть на слуху. У меня создавалось впечатление, что Павел Сергеевич иногда так «заводился», что не просчитывал последствия своих заявлений.

Я был ошарашен, когда министр сообщил агентству «Интерфакс», что в день вызова в суд будет находиться в командировке в Греции. Это мгновенно вызвало в некоторых СМИ новые желчные реплики с явным намеком на то, что-де П.С. «умышленно прячется от правосудия за границей».

Все это вызвало раздражение в окружении Ельцина, которое дало понять Павлу Сергеевичу, что надо найти способ нескандального выхода из положения. Ему откровенно намекали, что для фаворита президента, который дал ему титул «самого сильного министра», неприлично быть объектом критики.

Дошло до того, что в ситуацию вмешался сам Ельцин: он приказал Грачеву отложить поездку в Грецию и урегулировать отношения с судом.

У нас на Арбате многие высказывали опасения, что судебная тяжба Грачева с «МК» продлится не один месяц, а в ходе ее могут всплыть такие побочные факты, что вопрос об освобождении Грачева от должности созреет в аккурат к пику президентской выборной кампании. Таким образом, ссора министра с «МК» приобретала серьезный политический оттенок.

Думаю, что по этой причине Павел Сергеевич тогда в весьма резкой форме отчитал своих придворных советников за то, что они избрали неверную тактику разрешения конфликта.

Грачев наверняка не исключал, что в ходе слушаний в суде пресса получит возможность ознакомиться с доводами Поэгли о том, почему он посчитал военного министра России вором. Журналист «МК», как и его адвокат Генри Резник, основательно подготовились к судебным слушаниям. Они располагали увесистой кипой документов, несущих в себе такой разоблачительный заряд, после взрыва которого Грачев из пострадавшего мог превратиться в подсудимого.

Ходили разговоры о том, что в тех документах речь шла не только о «Мерседесе», приобретенном для Грачева в ЗГВ на деньги, предназначенные по указу Президента РФ для строительства жилья военнослужащим (такое правонарушение тянуло на серьезное уголовное дело), но и содержались другие компрометирующие материалы.

Советчики Грачева искали выход из положения: опасность погрязнуть в разоблачительных судебных разбирательствах с «МК» была очень реальной. Один из наиболее приближенных к министру генералов, начальник Главного управления воспитательной работы МО Сергей Здориков, приступил к реализации плана «выхода из кризиса»…

Здориков, судя по всему, сумел подобрать ключи к главному редактору газеты «Московский комсомолец» Гусеву. Павел Николаевич был приглашен в знаменитую баню (о, эти бани!) придворной Таманской дивизии, где, говорят, и проходил поиск консенсуса.

По замыслу инициаторов этой акции процесс припари-вания Гусева должен был завершиться торжественным вручением ему комплекта камуфляжной войсковой формы. Но порученец главного армейского воспитателя забыл подарок в своем рабочем кабинете, что вызвало яростный генеральский гнев.

Хотя давний сослуживец, работавший в аппарате генерала Здорикова, по большому секрету сообщил мне, что ящик с амуницией для Гусева был якобы забыт в ГУВРе специально.

По его версии, главного редактора «МК» после баньки должны были привезти на Арбат в состоянии приличного подпития, чтобы расширить круг свидетелей. Просачивалась информация и о том, что теплый вечер в бане Таманской дивизии и момент вручения подарка главному редактору «МК» были даже тайно сняты на видеопленку.

Таким образом, по замыслу идеологов акции Гусев оказывался «на крючке». Следовательно, уже тогда можно было ожидать, что конфликт «МК» и министра скоро пойдет на убыль и стороны снимут претензии друг другу. Более того, разрабатывался трогательный сценарий примирения сторон, в ходе которого Грачев и Гусев должны были официально принести искренние извинения друг другу. Один — за то, что в свое время высказал циничную версию о самоподрыве Дмитрия Холодова на «чеченской игрушке», а другой — за «необоснованные обвинения» военного министра в воровстве и других прегрешениях.

Все остальное затем можно было увидеть на экране телевизора. «Историческое» примирение в прямом московском эфире проходило в не запланированное программой время, в час пик и длилось почти полчаса. А если учесть, что 1 минута (в самое смотрибельное время) стоила в октябре 1995-го почти 1500 долларов, то легко представить, за какую сумму инициаторами спектакля был выкуплен 30-минутный «прайм-тайм». За мыльную оперу платил тот, кто больше в ней был заинтересован…

Забегая вперед, скажу, что, когда Павла Гусева летом 1997 года во время телепередачи на «РЕН-ТВ» журналисты попросили объяснить, в чем заключался секрет его столь неожиданного примирения с Грачевым осенью 1995 года, он поначалу категорически отказывался отвечать на этот вопрос. И лишь когда его «достали», с ухмылкой обронил: дескать, если вам так хочется знать секрет, то можете считать, что ГРУ сняло фильм о том, как главный редактор занимался в бане гомосексуализмом (правда, не уточнил с кем).

Слухи о теплых отношениях главного армейского воспитателя генерала Здорикова и главного редактора «МК» в середине октября 1995 года стали обрастать еще более сенсационными подробностями. Гусев публично признался: «Министерство обороны не единожды предлагало мне выехать в войска».

Гусев и Здориков на самолете МО совершили путешествие в 14-ю армию в Приднестровье. Там их тепло принял командир Оперативной группы генерал Валерий Евневич. Гусева в Приднестровье интересовала не только жизнь бывшей армии А. Лебедя. Он проявлял «живой интерес» к некоторым сенсационным байкам недоброжелателей Александра Ивановича о «заговоре», якобы готовившемся бывшим командармом (по всей видимости, в этом тоже заключалась одна из целей появления предводителя «МК» на берегу Днестра). Генерал Евневич намекал, что владеет определенной информацией по «заговору» — спецслужбы ПМР, с которыми у Лебедя сложились очень натянутые отношения, представили в штаб Оперативной группы некоторые документы, оказавшиеся на поверку чистой липой.

Было ясно, что внимание Гусева к компрометирующей Лебедя информации связано с предстоящими парламентскими и президентскими выборами. Понятно, что было очень заманчиво заглянуть в таинственное досье на одного из лидеров Конгресса русских общин и кандидата в президенты.

Судя по поведению генерала Евневича, ему, как и Здо-рикову, отводилась одна из ударных ролей в примирении Грачева с «МК». Он оказал не только царский прием Гусеву в Тирасполе, но и лично прибыл на вечер поминовения Дмитрия Холодова в «МК» 17 октября 1995 года. Свое появление в Москве Евневич объяснил очередным отпуском, хотя только очень наивные могли поверить в то, что генерал только и мечтал о том, чтобы уже первые часы отпуска провести в газете, которая 365 дней в году несла Грачева по кочкам и уже одно название которой еще недавно вызывало у министра обороны резкое повышение кровяного давления…

Надо было иметь большое мужество явиться на вечер поминовения Холодова в редакцию, руководство которой утверждало, что именно на военных падает страшная тень причастности к убийству Холодова…

Главный редактор «МК» уже и после театрального примирения с Грачевым по-прежнему упорно твердил: «Я знаю, что Диму Холодова убили профессионально обученные люди в мундирах. Страшный грех — обвинить человека в убийстве, но, говоря о Министерстве обороны, я не ошибался: если в твоем «хозяйстве» могут существовать подразделения убийц, знаешь ты об этом или нет, вина и подозрения падают и на тебя».

Разве не понятно, кого именно имел в виду Гусев? Но если, по его убеждению, вина и подозрения падают на людей в мундирах, то во имя чего произошло примирение?

Возникал и еще один вопрос: о каких «подразделениях убийц» говорил Гусев? Что он недоговаривал? Почему боялся открыто сказать о том, про что уже давно говорит половина Москвы? О том, что одна из версий убийства Димы связана с подразделением спецназа, в котором не однажды бывал в свое время Дима и где, по той же версии, обнаружил «взвод киллеров», тайно проходивших подготовку за крутые деньги некоторых мощных московских банков.

Но если Гусев намекал на это публично, то о каком примирении с министром обороны могла идти речь?

Помню, в то время стал популярным в Генштабе изобретенный кем-то из наших юмористов каламбур: «Как Гусев с помощью Грачева на деньги Воробьева (тогдашнего главного финансиста МО. — В.Б.) хотел клюнуть Лебедя».

Такая вот «птицеферма»…

СУД

24 октября, за день до начала суда между Грачевым и Поэгли, в газете «Московский комсомолец» появилась статья ее главного редактора Павла Гусева под заголовком «Прямой эфир — коварная вещь».

«Образцом лицемерия» назвал статью Гусева в «МК» один из старших офицеров Таманской дивизии, принимавших участие в организации теплой встречи главного редактора в соединении.

А вот впечатления самого Гусева:

«…Я был желанным гостем в Таманской дивизии. От меня не скрыли всех — немалого масштаба — проблем, которыми живут сейчас солдаты и офицеры Приднестровья. И на разных уровнях, в разных географических точках я видел, что помимо всех болезней, которыми заражено сегодня наше общество, сохранила армия и такие понятия, как долг перед Родиной и офицерская честь. И увидел приличных людей в погонах, которым происходящее в стране не безразлично».

После выхода телепередачи о публичном примирении Гусева с Грачевым ведущий журналист «МК» Александр Минкин по поводу странных манипуляций своего шефа сказал:

— И для сотрудников «МК», и для наших читателей это было шоком. Каждый чувствовал, что его предали, и никто не понимал — зачем?

На этот вопрос еще предстоит дать ответ коллективу «МК».

…25 октября Грачев на суд явился. Генерал Здориков позаботился, чтобы в зале суда сидело немало его подчиненных в гражданской одежде. Встретив министра еще у входа в здание, они с добросовестностью хорошо оплаченных клакеров дружно скандировали:

— Павел Сергеевич, мы с вами!

— Павел Сергеевич, мы победим!

Когда через несколько часов Грачев покинул зал, клакеры понеслись следом за ним, так же дружно крича лозунг:

— Павел Сергеевич, мы победили!

И мне трудно было понять, утверждение это или вопрос…

С первых же минут суда стало ясно, что прислуга сильно «накачала» министра по части новой тактики поведения. Грачев сразу же принес извинения суду за то, что в одном из интервью назвал его «судилищем». Это судье явно понравилось.

Затем началась языковая казуистика — споры о том, кто и как понимает слово «вор», которым Поэгли обозвал Грачева.

Я внимательно следил за тактикой мудрого судебного волка, адвоката Генри Резника. И все ждал, когда же он ударит из орудий главного калибра — материалами уголовного дела по «Мерседесу». Но Резник медлил. Наверное, он хотел понять, в каком направлении. противник хочет нанести главный удар, и давал ему сосредоточиться на участке прорыва. Я знал, что у Резника есть и другие серьезные козыри для игры с Грачевым. И он потихоньку начал приоткрывать их.

Грачев настаивал на том, что журналист без суда не мог назвать его вором. Это было верно. Следовательно, Резнику и Поэгли надо было доказать обратное. И Резник ринулся в атаку.

Из протокола суда:

«…Резник. Чем вы объясняете, что назвали ложью и вымыслом опубликованные документы?

Грачев. Мне нечего сказать.

Резник. Кто принял решение о покупке “Мерседесов”? Грачев. Я.

Резник. Вы объясняли приобретение “Мерседесов” неким распоряжением ездить на иномарках. Чье распоряжение?

Грачев. Правительства.

Резник. Почему же Черномырдин ездит на “ЗИЛе”? Судья. Вопрос снят.

Резник. На деньги, уплаченные за два “Мерседеса-500 SEL”, можно построить два 16-квартирных дома. Вы согласны, что, истратив деньги, предназначенные на жилье для офицеров, на покупку “Мерседесов”, вы обворовали 32 офицерских семьи?

Грачев. Не согласен…».

Это и был критический момент суда. Судья больше не дала Резнику развить атаку.

Адвокат с мировым именем пасовал. Я не понимал, почему Резник отступил, не сказал о нескольких указах Ельцина, которые строго предписывали министру тратить полученные от продажи войскового имущества деньги исключительно на строительство жилья для бездомных офицеров ЗГВ.

Я не понимал, почему Резник молчал о том, что Грачев лукавил, когда говорил, что «Мерседесы» приобретены на основании решения правительства. Ранее на допросе в Генпрокуратуре он заявлял, что ему разрешил Ельцин и что машины были куплены на средства, вырученные от продажи «резиновой крошки». Следователи не обнаружили и документальных доказательств утверждению Грачева, что разрешение на покупку машин дал лично президент.

При весьма странных обстоятельствах уголовное дело № 92621 было прекращено. В МО и Генштабе многие объясняли это тем, что у руля Генпрокуратуры в то время был Алексей Ильюшенко — приятель Грачева. Ильюшенко, кстати, не один раз посещал ЗГВ и, по рассказам некоторых очевидцев, уезжал оттуда «не с пустыми руками». Уж кого-кого, а Генпрокурора Матвей Бурлаков всегда встречал по первому разряду…

Грачев суд выиграл.

Его победа у многих асов юриспруденции вызывала большие сомнения. Вот мнение известного адвоката Дмитрия Штейнберга:

— Статья 5 Уголовно-процессуального кодекса РСФСР, а именно ее 6 пункт действительно предусматривает возможность прекращения дела по примирению потерпевшего с обвиняемым. Но только по делам, возбужденным в суде по жалобам потерпевших. Однако статья 27, часть 3, говорит о том, что дело, возбужденное прокурором, а именно Генеральная прокуратура возбудила дело по факту оскорбления в средствах массовой информации, не может быть прекращено даже после примирения сторон…

Пройдет не так много времени — и решение суда будет отменено. Похоже, что для Грачева это было пустяковой неприятностью: он никак не отреагировал. А для Поэгли такой поворот дела послужил утешением, вскоре дополненным тем, что на конкурсных торгах он сумел выкупить тот самый одиозный «Мерседес», который доставил много нервотрепок его старому и новому хозяину…

«ИНФОРМАЦИОННОЕ ВАТЕРЛОО»

Развитие событий на Северном Кавказе, приведшее к чеченской войне, особенно ярко высветило новые грани отношений между властью, прессой и армией.

В Генштабе уже полным ходом шла разработка плана войсковой операции, но ни в Кремле, ни в правительстве, ни в Совете безопасности никто и пальцем не шевельнул, чтобы скоординировать эту работу со средствами массовой информации. Ею начали активно заниматься уже после начала войны. И многое тут намеревались делать в стиле советских времен, когда Кремль управлял прессой так же легко, как министр обороны армией. Однако на сей раз сильно поржавевшая информационная машина долго не заводилась.

Пожалуй, самая большая ошибка заключалась в том, что не был учтен принципиально новый характер СМИ в многопартийном обществе.

Если в недавние советские времена Кремль командовал ВСЕЙ прессой, то теперь его власть распространялась лишь на ЧАСТЬ редакций и агентств. Но и при этом деятельность даже управляемых СМИ заблаговременно не была согласована. Кремль слишком поздно обнаружил, что в стране нет органа, который отвечал бы за решение таких вопросов, и поручил их Госкомпечати (о том, что из этого вышло, я еще расскажу).

Были и другие серьезные факторы, которые негативно влияли на спешно формируемую систему информационного прикрытия действий нашей Объединенной группировки на Кавказе. Генштаб разрабатывал план военной операции в условиях политического раздрая в обществе. Впрочем, и в руководстве армии не было единства: раскол в рядах высшего генералитета привел к отставке целой группы известных военачальников.

Общий драматизм ситуации заключался в том, что расчет Кремля на возможность усмирения взбунтовавшейся республики с помощью жестокой военной силы под видом «наведения конституционного порядка» изначально был авантюрным. Однако ни протесты парламента и политических партий, ни открытое отвержение войны народом, ни разлад в рядах армейского командования не смогли предотвратить трагедию.

Наши дивизии и части подкрадывались к границам Чечни, сомневаясь в правоте приказов, которые отдали им президент и министр обороны. Двойственные чувства в душах офицеров и солдат порождала и пресса: одни СМИ яростно протестовали против зреющей войны, другие, ангажированные Кремлем, безудержно, но малоубедительно вдохновляли военных «до конца исполнить долг». Ко всему этому добавлялась изощренная и мощная чеченская контрпропаганда, которую активно поощряли и поддерживали иностранные спецслужбы.

Чеченские агитаторы еще задолго до того, как прогремели первые выстрелы, развернули целеустремленную и эффективную информационную войну против России и ее армии и все полтора года прочно держали инициативу в своих руках. Москва же противопоставляла всему этому разлаженную, «стреляющую в разные стороны» информационную машину, беспомощность и неразворотливость войсковых спецпропагандистов.

Преступная глупость войны вынуждала «кремлевские рупоры» чаще всего пользоваться малоэффективными аргументами — лукавыми лозунгами и примитивной ложью…

Еще месяца за три до начала войны Минобороны и Генштаб совместно с другими силовыми ведомствами России начали секретную операцию, главная цель которой заключалась в усилении так называемой антидудаевской оппозиции нашими военными специалистами, оружием и техникой. Офицеры ФСК в ряде соединений Московского военного округа активно вербовали наемников из числа офицеров и старослужащих солдат.

В контрактах, которые подписывали наши волонтеры, говорилось, что в их обязанность входит «обслуживание боевой техники в экстремальных условиях». Подразделения контрактников Кантемировской танковой дивизиии и Солнечногорского гарнизона перевозились на машинах на Чкаловский аэродром, а оттуда самолетом доставлялись в Моздок. Затем под покровом ночи на вертолетах или окольными дорогами на бронетехнике личный состав перемещался в Надтеречный район Чечни, где концентрировались вооруженные отряды оппозиции, представлявшие собой сборище плохо обученных людей, многие из которых и не помышляли воевать с земляками: одни были чем-то вроде дудаевских шпионов-перебежчиков, другие, получив оружие, часто исчезали в неизвестном направлении.

Операция, имевшая целью создать в Чечне мощную ан-тидудаевскую вооруженную «колонну», проводилась до того неуклюже, что уже в самом ее начале информация о секретных телодвижениях наших спецслужб в подмосковных гарнизонах попала в печать. Один за другим в газетах начали появляться разоблачительные материалы. Всплыли подробности вербовки наемников в Кантемировской танковой дивизии (вплоть до того, что открыто указывалось, какое именно управление ФСК занималось этим и под чьим руководством).

Затем появились статьи о том, что в знак протеста подал в отставку командир дивизии генерал Борис Поляков — он не соглашался с тем, что его подчиненных противозаконно (и якобы без ведома командования соединения) загоняли в «горячую точку». Вскоре в газетах промелькнуло сообщение, что между командованием дивизии и высокопоставленным кремлевским чиновником генералом Александром Котенковым возник на этой почве серьезный конфликт (по этой причине подразделение контрактников, уже прибывшее на Чкаловский аэродром, было возвращено в расположение соединения). Котенков был вынужден жаловаться начальнику Генштаба генерал-полковнику Михаилу Колесникову.

Пресса начала мусолить эту тему. Грачев публично отрицал факты нашей военной помощи антидудаевской оппозиции. Пресс-служба Минобороны в унисон министру сделала официальное заявление: ни наших солдат, ни нашей боевой техники в Надтеречном районе Чечни нет.

А через несколько дней после этого заявления газета «Сегодня» рассказала о прибытии наших военнослужащих в Надтеречный район. И в подтверждение этому поместила снимок наших добровольцев. Вскоре Грачев был вынужден признать эти факты…

Что ни день — новая засветка «тайной» операции в прессе.

Даже не посвященные в ее детали арбатские офицеры уже догадывались, что Центр намеревается завалить режим Дудаева с помощью силовых операций «изнутри и снаружи». Но и среди силовых министров не было согласия: одни на заседаниях Совета безопасности подстраивались под Ельцина и высказывались за «решительные меры», другие (в том числе и Грачев) говорили о том, что еще далеко не все политические методы урегулирования конфликта исчерпаны. Но Павел Сергеевич кардинально изменил эту свою позицию, после того как Верховный выразил недовольство ею, заявив, в частности, что пришла пора «действовать смело и радикально». Николай Егоров поддержал Ельцина язвительной репликой:

— Наши генералы уже не могут одолеть каких-то пастухов…

Чеченская разведка в Москве работала блестяще: уже через три часа после заседания СБ России (последнего перед войной) чеченские информаторы по своим каналам передавали в крупнейшие агентства мира такие сведения, о которых многие еще не знали даже в ГРУ и ФСК: «Стенограммы выступлений на СБ не велись, решение о вводе войск в Чечню принималось келейно, с множеством нарушений федеральных и международных законов, без консультаций Ельцина с лидерами поддерживающих его политических партий».

Чеченцы в своих сообщениях из Москвы резонно напоминали читателям, слушателям и зрителям, что именно на этой почве у Ельцина произошла первая и очень серьезная размолвка с Егором Гайдаром, открыто заявившим о своей оппозиции Кремлю, после того как к чеченским границам были брошены российские танки. Весьма резко свое несогласие с Ельциным и СБ высказывал Явлинский.

Не из Кремля и не из российских СМИ, а из материалов радиоперехватов передач иностранных радиостанций, непрерывно осуществляемых ФАПСИ (Федеральным агентством правительственной связи и информации), генералы и офицеры Генштаба узнавали о том, что в ходе обсуждения силового варианта разрешения конфликта с Чечней президент «выкручивал Грачеву руки», что генерал Андрей Николаев якобы воздержался от голосования на СБ, что самым активным сторонником «войны против пастухов» был Николай Егоров.

Армия готовилась к операции, слыша за спиной яростные разборки политиков: одни настаивали на том, чтобы Ельцин искал политический выход из кризиса и сел за стол переговоров с Дудаевым, другие подталкивали Кремль к применению силы против непокорной республики.

За несколько дней до начала войны по Генштабу пошли разговоры, что Грачев и командующий войсками Северо-Кавказского военного округа генерал-полковник Алексей Митюхин во время встреч с Дудаевым убеждали его не призывать народ к оружию и попытаться найти мирный выход из положения. Дудаев ответил, что «уже поздно». И признался, что самая большая обида у него на Ельцина, который так и не соизволил встретиться с ним с глазу на глаз.

— Если бы Борис Николаевич хоть раз пригласил меня в Кремль, а тем более сам приехал в Чечню, все было бы по-другому, — говорил-Дудаев, — а сейчас я не могу взять назад слова, которые дал своему народу. Он меня не поймет.

Мосты были сожжены.

В ночь на 11 декабря 1994 года в штабном вагончике на краю Моздока Грачев поставил свою подпись под словом «Утверждаю» на оперативной карте. Он сделал на ней единственную поправку: на час позже сдвинул время начала операции. И сказал при этом генералу Митюхину:

— Пусть бойцы побольше отдохнут. День будет тяжелый…

Уже к концу первого дня войсковой операции стало ясно, что пресс-служба Президента России была не осведомлена даже об элементарных вопросах организации ее информационного обеспечения. Об этом можно было судить по характеру вопросов, которые чиновники из Кремля задавали начальнику Управления информации Минобороны, дежурным офицерам. Они, например, долго выясняли, каков порядок поступления информации в Минобороны и Генштаб из войск, есть ли у нас «ответственные люди», которые «обеспечивают правильное построение информационной стратегии и тактики». Высокопарная заумность их слов и наивные вопросы указывали на то, что эти люди беспомощны.

Уже после войны бывший пресс-секретарь Ельцина Вячеслав Костиков признался:

— События в Чечне выявили полную неадекватность планирования, принятия решений и их реализации. В информационной сфере была проявлена полнейшая некомпетентность и безграмотность. Пресс-служба президента была полностью отключена от информации по Чечне. Пресс-служба Совета безопасности самоустранилась. Правительство попыталось латать информационные пробоины от точных попаданий дудаевской пропаганды, но эти меры были не подготовлены, грубы и вызвали лишь раздражение в СМИ. Меня поразило, что в преддверии ввода войск в Чечню никто не удосужился собрать главных редакторов крупнейших газет, конфиденциально проинформировать их об истоках чеченского кризиса, о целях и договориться о взаимодействии. Неудивительно, что даже в дружественной президенту и правительству прессе начался полный разнобой оценок. В результате информационная и психологическая война с Чечней (я не касаюсь военно-политических аспектов этой трагедии) при наличии у России таких информационных гигантов, как ИТАР-ТАСС, РИА «Новости», двух государственных телевизионных каналов и мощнейшего в мире радио, была полностью и позорно проиграна. Большинство информационных выпусков оказались заполненными сведениями со ссылкой на источники в Чечне. Это было настоящее «информационное Ватерлоо»…

Эти признания Костикова на редкость точны и правдивы.

Переваривая эти признания, я вспоминал, с каким алчным стремлением многие десятки наших информационных чиновников рвались к высоким начальственным креслам, когда шла их дележка, и какая безнадежная профессиональная их импотентность вдруг открылась Кремлю, когда настал час серьезной работы.

На Совете безопасности в конце ноября 1994 года уже был утвержден план силового варианта «восстановления конституционного порядка». А средства массовой информации, которые, казалось бы, должны были активно формировать общественное мнение в соответствующем направлении, вели безудержные дискуссии, надо или нет вводить войска в Чечню.

Этот раздрай был недобрым знамением.

Потом будет много разговоров: мол, Ельцина подставила его свита, в которой Егоров и Шахрай наиболее активно подталкивали президента к роковому решению. Словно у Бориса Николаевича не было своей головы на плечах…

Когда пришло время включиться в дело армейской идеологической машине, многие на Арбате увидели, что она стала похожей на ржавый трактор.

До 1991 года в Главном политическом управлении Советской Армии существовало управление спецпропаганды, в обязанности которого входило информационное и психологическое противодействие противнику. В управлении работали высококлассные специалисты. Затем в ходе реформирования ГлавПУра многих из них уволили, перевели в другие подразделения. Функции управления спецпропаганды были переданы в ГРУ.

Идеолог такого новшества — военный советник президента генерал Дмитрий Волкогонов был противником терминов «информационная война» и «психологическая война» и настаивал на том, чтобы агрессивное слово «война» было заменено на более спокойное — «оборона». Дмитрий Антонович считал, что таким образом в условиях потепления международного климата мы создадим новый облик спецпропаганды. Противостоять этой пустой идеологической казуистике никто не мог: боялись попасть в немилость такому «признанному авторитету», как Волкогонов, находившемуся на короткой ноге с Верховным.

Когда начала вызревать чеченская заваруха, между Главным управлением воспитательной работы и ГРУ пошла дискуссия о том, кто и в какой степени должен заниматься информационным прикрытием силовой акции на Северном Кавказе. Руководство ГРУ явно не горело желанием ввязываться в это дело, мотивируя свою позицию тем, что подразделение его спецпропагандистов не предназначено для проведения информационных акций на территории своей страны, да еще и против «нестандартного» противника.

Руководство ГУВРа, в свою очередь, кивало на гээруш-ных спецпропагандистов. Дело дошло до того, что в этот спор пришлось вмешиваться руководству Генштаба.

Почти по тому же сценарию пошла дискуссия и между Минобороны и МВД. Сначала спорили о том, чьи войска должны играть решающую роль при проведении силовой операции. Затем пошла другая свара — можно ли использовать войска МО для боевых действий на территории собственной страны — даже для так называемого «наведения конституционного порядка». Многие в МО и ГШ считали, что это — функция войск МВД.

Долгое время было непонятно, кто играет главную роль в управлении информационной работой непосредственно в районе боев. По этой причине на начальном этапе войны главным считался мобильный пресс-центр Минобороны, затем все переиначили и отдали приоритет сотрудникам пресс-службы правительства, фамилии их мне не удалось запомнить по той причине, что они уже вскоре оттуда умотали, перепоручив все свои функции одному из старших офицеров Управления информации МО. Наш офицер при этом остался наедине с кучей проблем: не было транспорта, не было факса, не было прямой связи с Москвой. Все эти проблемы приходилось решать на ходу.

Работа мобильного пресс-центра стала более-менее налаженной лишь тогда, когда его возглавил представитель Управления информации МВД полковник Владимир Ворожцов. С ним появились московский прямой телефон, факс, кинокамера, видеомагнитофон, съемочная группа.

Когда в 1996 году на коллегии Минобороны России обсуждались военные уроки Чечни и зашла речь об информационном обеспечении боевых действий, начальник Генерального штаба Михаил Колесников угрюмо сказал:

— Мы проиграли информационную войну Дудаеву со счетом одиннадцать — ноль. Колесников признал, что к решению этой задачи «Генштаб и Минобороны оказались не готовыми».

Сидящие в зале четыре десятка высших генералов дружно кивали головами в знак согласия.

Элементарное информационное прикрытие войсковой операции наше военное ведомство было не в состоянии организовать.

Не были отработаны даже простейшие вопросы — обеспечение личного состава задействованных на Кавказе войск газетами.

Долгое время не вылезавший из районов сосредоточения частей Грачев (после того как наслушался жалоб солдат и офицеров на отсутствие информации) был вынужден связаться с начальником Генерального штаба по телефону и потребовать от него наладить доставку газет в Объединенную группировку.

В тот день было воскресенье, на хозяйстве в нашем Управлении информации был мой сослуживец полковник Владимир Коржавых. Генерал Колесников приказал ему связаться с руководством Главного управления воспитательной работы МО и добиться, чтобы уже к вечеру в Моздок самолетом были переправлены по две тысячи экземпляров «Красной звезды» и «Российской газеты».

— И так должно быть каждый день! — раздраженно сказал в заключение НГШ.

Если начальник Генштаба лично занимается такими вопросами, это значит, что дальше плыть некуда…

Распоряжение НГШ было немедленно передано дежурному по ГУ В Ру. Сидя в кабинете Коржавых, я слышал его телефонный разговор и уже представлял, как засуетятся «воспитатели» — не каждый день им дает распоряжения сам начальник Генштаба. Тем более по вопросу, какой они обязаны решать без чьих-либо напоминаний и указаний.

Однако я сильно ошибался.

Через два часа один из старших офицеров ГУВРа позвонил полковнику Коржавых и стал выяснять, в чьи функциональные обязанности входит доставка газет в Объединенную группировку. И заключил: поскольку ваш департамент называется Управлением информации и печати, то вам и карты в руки.

Еще примерно час Коржавых убеждал несговорчивого «воспитателя» в том, что контроль за доставкой прессы на передовую в функциональные обязанности нашего управления не входит. Это святая задача ГУВРа.

Через полтора часа тот же офицер ГУВРа вновь позвонил Коржавых и стал допытываться, кто будет оплачивать редакциям «Красной звезды» и «Российской газеты» две тысячи экземпляров газет сверх тиража. Ему было сказано, что это головная боль его начальства.

Еще через два часа офицер ГУВРа очень радостно сообщил, что приказ начальника Генштаба не может быть выполнен, поскольку в выходной день редакции «Красной звезды» и «Российской газеты» не работают.

Такая вот была канитель.

Доставку газет с великим трудом удалось наладить лишь дня через три. За это время не один десяток офицеров и генералов у нас на Арбате схватился за сердце.

По такой же тяжелой бюрократической схеме прорабатывалась и доставка радиоприемников в действующую группировку.

Решение элементарных вопросов информационного обеспечения уже вышедших к линии фронта частей шло со скрипом. И я с завистью вспоминал время, когда нашей армейской пропагандистской машиной управляли классные организаторы-профессионалы, которые, наверное, застрелились бы, если бы узнали, что министр обороны и начальник Генштаба уже дошли до того, что лично хлопочут о доставке газет на передовую.

Растерянность и беспомощность руководства информационно-воспитательных структур МО были еще одним доказательством того, что они в результате псевдореформ почти полностью пришли в негодность.

Пока в Минобороны долго соображали, каким образом доставить газеты в боевые порядки частей, на головы наших солдат и офицеров густо сыпались чеченские листовки и газеты, в которых ясно и доходчиво объяснялось, что ввод войск в республику — преступная кремлевская авантюра, что вся Чечня от мала до велика взяла в руки оружие и что многие русские солдаты найдут смерть на этой земле.

Пока в Минобороны и Генштабе мозговали, каким образом наладить радиоинформирование наших частей, чеченские пропагандисты входили в наши радиосети, лезли на наши войсковые частоты, выгоняли на горные высоты громкоговорящие установки и яростно обрабатывали «оккупантов».

Каждое их слово глубоко впивалось в мозги наших солдат и офицеров и порождало в них сомнение в правоте того дела, за которое они взялись.

Обращение Президента России, которое было доставлено в группировку с большим опозданием, не вызывало у наших людей никакого интереса — его пачками продрогшие на холоде солдаты бросали в костры или использовали по другому назначению.

Когда чеченцы захватили первых наших пленных, они заставили их писать письма родителям, однополчанам, выступать по радио и телевидению. Один наш плененный солдатик, размазывая слезы по грязным щекам, жалобно говорил в телекамеру:

— Мамочка, забери меня отсюда, я хочу домой!

Кассеты с этим и другими эпизодами чеченцы в огромных количествах вскоре стали распространять по России через свои диаспоры, которые были почти в каждом городе с населением от 50 тыс. человек.

Узнававшие своих сыновей матери и отцы бросали все и через всю страну неслись в Чечню, прорывались через линию фронта и искали плененных детей в чеченских вооруженных отрядах.

Почти все аналогичные приемы чеченцев стреляли в «десятку».

А наши воспитатели и спецпропагандисты квело и с большим опозданием начали рассеивать над чеченскими позициями и селениями листовки с примитивными текстами лишь после того, как получили втык от Грачева.

К тому времени у многих наших офицеров и солдат уже сильно сдали нервы — пошли случаи применения оружия против мирного населения. Следователи военных прокуратур начали допросы подозреваемых в уголовных преступлениях.

В боевых порядках наших частей замелькала листовка:

«Солдаты и офицеры Российской армии!

Помните! В соответствии с Указом Президента Российской Федерации, вас направили в Чеченскую Республику для установления Конституционного порядка, а не для карательных акций.

Помните! Вы действуете на территории Российской Федерации и подчиняетесь ее законам.

Помните! Подавляющая часть населения видит в вас спасательную (так в тексте. — В.Б} силу, призванную обеспечивать законность и правопорядок. Поэтому проявляйте выдержку и не поддавайтесь на провокации. Отдельные случаи нелояльности по отношению к вам не могут служить оправданием для применения оружия с вашей стороны.

К сожалению, уже имели место случаи обстрела жителей, оказавшихся на пути продвижения боевых колонн. Не допускайте повторения этих инцидентов — они могут подорвать доверие к вам и спровоцировать ответные действия.

Помните! Каждый случай применения вами оружия в невоенной обстановке будет расследоваться российской военной прокуратурой и не останется без последствий.

Помните! Ваша главная задача — защитить мирное население от произвола незаконных бандформирований Дудаева.

Помните! В Чечне вы представляете Россию. Не уроните ее чести в глазах многонационального (так 8 тексте. — В.Б.) народа Чеченской Республики».

Все чаще командиры уличали своих подчиненных в воровстве и мародерстве. По этому поводу бойцы шутили:

— Баран, отваливший от стада на 20 метров, считается диким!

Да, бывало, что измученные голодом солдаты пытались и таким способом добывать еду.

Чеченцы ловко использовали эти факты для того, чтобы вбить клин между частями Минобороны и МВД. Когда в селение заходила армейская колонна, чеченцы распускали провокационные слухи о грубости и воровстве эмвэдэшников. Они якобы врывались в дома, переворачивали все вверх дном, палили из автоматов по шкафам и погребам, забирали скотину и птицу, издевались над людьми. Появлялась колонна подразделения МВД — то же самое рассказывалось о частях МО.

А Кремль и правительство лихорадочно пытались выправить положение на фронте информационной войны.

От председателя Госкомпечати Сергея Грызунова потребовали монополизировать распространение всей официальной информации о боевых действиях в Чечне. Для этого был создан Временный информационный центр (жалкое подобие Совинформбюро образца 1941–1945 годов).

Московские журналисты сразу же остроумно прозвали Центр ВРИЦем и были во многом правы. ВРИЦ часто искажал информацию, передергивал факты. А порой — просто врал.

Офицеры Управления информации и печати Минобороны полковники Виталий Лаптев и Павел Норенко, прикомандированные к ВРИЦу, рассказывали мне, как гражданские информационщики «варили кашу». Когда был подбит российский военный вертолет, один из сотрудников ВРИЦа превратил его в вертолет… дудаевской армии. То же самое было с количеством убитых и раненых. Из Чечни поступала информация — уничтожен российский танк. ВРИЦ сообщал — подбит танк боевиков…

Вот почему с первых дней работы ВРИЦа ни одна из серьезных редакций не верила ему и сама занималась добычей правдивой информации.

Уже после начала войны в Минобороны поступила правительственная шифровка, в соответствии с которой Управление информации и печати МО РФ не имело права самостоятельно сообщать в СМИ какие-либо сведения о ходе операции. Эти сведения надо было направлять во ВРИЦ.

Создавалась совершенно дурацкая ситуация, при которой головная организация была напрочь отрезана от самостоятельного информирования общественности. Телефоны дежурной службы Управления информации МО накалялись от звонков российских и иностранных журналистов. А мы откровенно врали людям, говоря им, что «не располагаем информацией», хотя перед дежурным лежала самая свежая сводка Центрального командного пункта Генштаба.

Такую сводку мы обязаны были ежедневно направлять во ВРИЦ. Но перед тем как она попадала туда, ее визировало генштабовское руководство. Происходили забавные фокусы: прежде чем передать очередную сводку на ЦКП Генштаба, оперативный дежурный Объединенной группировки в Чечне визировал ее у своего начальства. Начальство это было хорошо ученое и понимало, что если передать в Москву всю правду о количестве погибших и раненых, уничтоженных единиц бронетехники, то там сделают вывод: если большие жертвы, командиры плохо организуют боевые действия. И потому урезало данные о потерях, которые передавались на Арбат.

На Арбате, в свою очередь, руководствовались той же логикой: большие жертвы — плохо управляем армией. И тоже урезали данные о потерях, прежде чем они попадали во ВРИЦ. А во ВРИЦе тоже занижали данные о потерях. Таким образом происходило многоступенчатое искажение правды о войне. Но ложь была не только с минусом, но и с плюсом. Особенно это проявлялось тогда, когда шли сообщения о количестве погибших или плененных «дудаевских боевиков», захваченного или уничтоженного оружия.

Я уже не удивлялся, когда, например, в сводке, поступившей в Генштаб из Чечни, сообщалось, что уничтожена банда, в которой было 10 человек, а на следующий день в газетах обнаруживал, что к этой цифре каким-то образом «прирос» еще один ноль. А если, например, по нашим позициям наносила внезапный удар группа чеченцев, включавшая примерно 20 человек, то кому-то этого казалось мало, и российского читателя информировали о сражении с двумя сотнями головорезов.

Поначалу даже не был налажен порядок посещения российскими и иностранными журналистами наших действующих частей. Многие из них добывали информацию так, как считали нужным. Часто случалось, что с утра московский газетчик брал интервью у одного из наших командиров в штабе Объединенной группировки, а вечером делал то же в штабе дудаевской армии. Некоторым журналистам в течение дня удавалось побывать по обе стороны фронта и нередко их оценки происходящего зависели от внимания армейского начальства, количества выпитого спиртного или съеденных шашлыков в месте ночевки дудаевского отряда…

Корреспондент газеты «Московский комсомолец» Юлия Калинина или репортер НТВ Елена Масюк добирались до штаба Д. Дудаева и брали у него интервью, а в это время наши офицеры на Арбате все чаще раздраженно задавали вопрос: почему такое «интервью» у чеченского лидера не может взять офицер ФСК или ГРУ?

А по конфиденциальным каналам со всего мира в Генштаб и МИД поступала информация о том, что лидеры и правительства многих десятков стран все чаще и резче высказывают свое негативное отношение к политике Кремля на Кавказе. От одного из знакомых офицеров, служащих в Кремле, я узнал, что посол Великобритании в России Эндрю Вуд явился в Кремль и попросил объяснить, «что происходит».

Убедившись, что деятельность ВРИЦа неэффективна, Кремль и кабинет министров приняли решение изменить организацию информационной работы по освещению ситуации в Чечне. В Управление информации Минобороны поступила конфиденциальная телеграмма, в которой говорилось:

«В соответствии с постановлением правительства РФ службы Временного информационного центра переданы в распоряжение вице-премьера правительства РФ Сергея Шахрая. Теперь информацию о событиях на территории Чеченской Республики будет распространять Пресс-служба правительства РФ, которой руководит Валентин Сергеев».

Однако эта реформация нисколько не улучшила качество информационной работы. Менялись ее дирижеры — фальшь оставалась…

Во время войны ложь и правда становятся сестрами. И тогда информационная война (как составная часть реальной) становится особенно кощунственной. Любое понятие о нравственности исчезает: торжествует циничный принцип — для достижения цели все средства хороши.

Чеченское телевидение показывало передачи «о зверствах русских солдат» с душераздирающими рассказами родственников пострадавших, с соответствующими съемками, подлинность которых невозможно было доказать.

Управление военной контрразведки ФСК РФ Документ

«10 января 1995 г.

По оперативным данным контрразведки, продолжают иметь место факты бесчинства чеченских боевиков в отношении мирных жителей Грозного. 6 января с.г. на одной из улиц города зафиксирован факт сожжения боевиками ребенка 5–7 лет. Причем бандиты совершили убийство в форме солдат российских войск. Убийство записывалось ими на видеопленку. По этому факту Федеральная служба контрразведки располагает свидетельскими показаниями очевидцев убийства…»

Кассеты с видеоматериалами нередко попадали в руки иностранных журналистов, которые с большой охотой пользовались таким материалом.

Попадали такие материалы и в наши части. И порой случалось так, что чеченские пропагандисты побуждали наших офицеров и солдат к безоглядной мести.

В штаб одного из наших авиационных полков попала чеченская пленка: кинокамера запечатлела момент гибели российского вертолета. Пылающая боевая машина разбивается о землю… Обгоревшие трупы летчиков… Хорошо видимый бортовой номер…

Вскоре звено боевых российских вертолетов внезапно ушло на боевое задание.

И мало кто знал, что целью его была месть чеченцам…

Наши специалисты-информационщики часто не использовали выгодные возможности даже там, где они были очевидны. Например, захваченные в плен пакистанский и иорданский наемники были быстро переправлены в тыл наших войск. Но, вместо того чтобы представить российским телезрителям этих иноземцев, взять у них интервью, нашим репортерам лишь дали возможность снять документы наемников, что, естественно, резко снизило эффект и доказательность передачи.

Длительное время на экранах телевизоров командиры чеченских отрядов, уничтоживших сотни наших солдат и офицеров, появлялись в десятки раз чаще, чем российские командиры.

Таковы законы информационной войны: каждая из противостоящих сторон старается утаивать поражения и раздувать даже крохотные победы. Выпячивается лишь то, что выгодно.

Имея доступ к генштабовской информации о количестве убитых и раненых среди наших военнослужащих, я вскоре убедился, что нельзя верить тем данным, которые ежедневно сообщались в наших и чеченских СМИ. Из Москвы звучало: «Жертв среди российских военнослужащих нет». А на столе дежурного по ЦКП лежала сводка о гибели десяти военнослужащих с нашего блокпоста.

Чеченцы, в свою очередь, сообщали: «Наши отряды уничтожили более трех десятков оккупантов».

Чеченцы таким образом навязывали российским зрителям и слушателям свое видение ситуации, часто передергивая факты и придавая им выгодную для себя окраску. Но даже и при этом убедительно выглядел их самый главный аргумент: российские войска пришли на их родную землю с мечом, и противодействие им будет беспощадным (такую информационную агрессивность — да нашим бы СМИ, когда банды Басаева и Хаттаба летом и осенью 99-го терзали Дагестан).

Рассказывая об этом, я вспоминаю и об опыте информационной работы американцев во время операции «Буря в пустыне». Там официальные представители Минобороны несколько раз в день давали журналистам оперативную информацию о ходе боевых действий, а наш генштабист генерал Иванов стал регулярно выступать по телевидению только через полгода после начала войны.

Офицеры Генштаба, которые занимались координацией деятельности Минобороны и МИДа, обратили внимание на то, что только после начала чеченской войны наше внешнеполитическое ведомство «проснулось» и стало лихорадочно прощупывать позицию Запада в отношении военной акции Москвы на Кавказе.

Американцы долго размышляли, затем очень нехотя и туманно заявили, что это «внутреннее дело России». Немцы были более конкретны и в дипломатичной манере дали понять Кремлю, что он слишком рискует международной репутацией. Еще более жесткими были англичане — они в своей холодной британской манере намекнули МИДу РФ, что «договариваться легче, чем воевать».

Но что услышала Россия со Смоленской площади? Что международное сообщество «выражает солидарность с решительными действиями российских властей по сохранению территориальной целостности государства».

В мои служебные функции входила обязанность готовить для министра аналитические записки, в том числе и по реакции иностранных властей на нашу войну в Чечне. Особенно много информации по этому вопросу можно было почерпнуть из материалов радиоперехвата — иностранные радиостанции часто предоставляли слово своим политикам.

На основе их мнений и была составлена очередная аналитическая записка Грачеву. В ней отмечалось:

«Анализ освещения чеченской войны в иностранных СМИ позволяет сделать вывод: решение президента и Совета безопасности РФ о вводе войск в ЧР в целом негативно воспринято мировой общественностью».

После того как моя записка на пути к министру побывала на столе начальника Управления генерала Владимира Косарева и пресс-секретаря Грачева Елены Агаповой, этот вывод из документа исчез.

Уже вскоре после ввода наших войск в Чечню Минобороны и Генштаб узнали, что некоторые иностранные спецслужбы под шумок войны развернули широкомасштабную операцию, направленную против укрепления позиций Москвы на Кавказе.

Наша разведка в Польше уже в январе 1995 года сообщила в Генштаб, что в Кракове начал действовать чеченский информационный центр, который под видом организации гуманитарной помощи «развернул активную пропагандистскую деятельность с ярко выраженной анти-российской направленностью». Причем средства на создание этого информационного центра брались в польских банках, где были открыты солидные счета.

Аналогичная информация нашей агентуры вскоре поступила в Генштаб и из других стран, в частности из Литвы. В Каунасе, например, приступила к работе радиостанция «Свободный Кавказ», которая вещала на значительную часть России, доставая до самой Чечни (сила передатчиков была такой, что их нельзя было полностью заглушить даже мощными армейскими средствами).

«Свободный Кавказ» вел передачи на нескольких иностранных языках, и это опять-таки указывало на то, что чеченские пропагандисты получили весомую кадровую, организационную и финансовую помощь Запада (по некоторым данным, со стороны Турции и Саудовской Аравии).

Судя по материалам радиоперехватов ФАПСИ, которые поступали в Генштаб, информационно-пропагандистская деятельность «Свободного Кавказа» была четко скоординирована с работой многих мировых информационных агентств и радиостанций. Они активно разносили по миру заявления официальных лиц Чеченской Республики, дополняя их комментариями откровенно антироссийского толка.

Необычайно широко многие западные информагентства комментировали обращение Дудаева в Организацию Объединенных Наций с просьбой «оказать содействие в разрешении противоречий между Москвой и Грозным». Все это способствовало формированию негативного отношения мирового общественного мнения к России.

Дипломатические попытки Москвы переломить такое положение выглядели вяло и беспомощно. Мир относился к ним недоверчиво и прохладно. Образ маленькой и свободолюбивой республики, на которую навалилась грубой военной силой «великодержавная» Россия, был создан и вызывал не только симпатии на Западе, но и растущее беспокойство. Дело дошло до того, что Европарламент принял специальную резолюцию «О положении в Чечне», в которой России предъявлялись очень серьезные претензии в связи с «военной интервенцией».

Активное содействие мировых СМИ распространению заявлений чеченских официальных лиц и сообщений дудаевских пропагандистов было хорошо скоординированным, «кооперативным» ведением информационной войны против России.

Во время пребывания в Турции министр иностранных дел Чечни сделал громкое заявление о том, что «чеченские повстанцы, значительно ослабив мощь Российской армии, сделали стратегический подарок армиям НАТО. И в связи с этим Чеченская Республика обращается к руководству Североатлантического блока оказать ей немедленную помощь». Это заявление в тот же день растиражировали все крупнейшие информационные империи мира.

Информационной сплоченности и солидарности западных СМИ с Чечней Россия ничего серьезного не могла противопоставить. Ее государственные структуры проявляли растерянность, страшно запаздывали с принятием необходимых контрмер. В самом центре Москвы стало активно действовать информационное агентство «Чечен-пресс», которое превратилось в опорный пункт ведения пропагандистской войны Дудаева против Кремля. Но это агентство наши спецслужбы «свернули» с большим опозданием.

Таким образом, мы с самого начала вчистую проигрывали информационную войну Дудаеву. Кремль, правительство, Совет безопасности, Минобороны и Генштаб выглядели совершенно беспомощно. Вместо разумно налаженной и четко действующей системы противодействия чеченцам, которые даже из откровенной лжи умели делать мощные «информационные бомбы», с арбатской колокольни я видел лишь бестолковую суету вокруг заржавелой государственной пропагандистской телеги.

А когда чиновники в России не умеют работать, они придумывают блистательные оправдания своим провалам. Кто-то из них убедил Ельцина, что все наши поражения в информационной войне идут оттого, что Дудаев «купил» многие наши СМИ, которые-де теперь добросовестно отрабатывают заказ. И Ельцин в это поверил. В одном из своих выступлений он сказал:

— Мне известно, что не без участия чеченских денег функционирует ряд средств массовой информации России.

Заявление было сенсационным, и многие журналисты стали осаждать ФСК с просьбой фактами подтвердить заявление Ельцина. Контрразведчики многозначительно молчали…

…А телефоны дежурного по Управлению информации МО день и ночь продолжали звонить. Дежурный упорно переадресовывал журналистов во ВРИЦ. Дежурный по ВРИЦу часто отправлял их обратно, поскольку были такие вопросы, на которые могло дать ответы только руководство военного ведомства.

Был такой случай. Вскоре после начала войсковой операции в Чечне в СМИ промелькнуло сообщение о том, что Грачев снял с должности командующего войсками Северо-Кавказского военного округа генерал-полковника Алексея Митюхина и нескольких его замов. За подтверждением этой информации многие российские и иностранные журналисты стали обращаться к нам в МО. Минобороны долго молчало, что, естественно, вызывало раздражение у газетчиков (что часто тоже было причиной неблагожелательного тона в освещении военной кампании).

Мы были в совершенно дурацком положении.

Начальник Управления информации генерал Владимир Косарев несколько раз прорывался к начальнику Генштаба за получением объективных сведений, но возвращался ни с чем.

Когда же Косарев в очередной раз обратился к НГШ с просьбой подтвердить или опровергнуть кадровые перестановки в СКВО, генерал Колесников сказал ему, что «все это чепуха на постном масле».

Получив такой комментарий, Косарев распорядился подготовить опровержение, в котором сообщения некоторых СМИ о смещении верхушки СКВО подавались как провокационные, имеющие целью внести раскол в ряды руководящего командного состава (я участвовал в подготовке документа). Это опровержение Управления информации вскоре появилось во многих СМИ.

А уже на другой день начальник Генштаба подтвердил Косареву, что командующего СКВО генерал-полковника Алексея Митюхина министр все-таки освободил от должности (причина, правда, не конкретизировалась). Пока мы в пресс-службе мучительно искали выход из дурацкого положения, «Свободный Кавказ» уже радостно трубил на всю Европу, что ранее переданное им сообщение о смещении Митюхина и разброде среди высших генералов МО и СКВО, «подтверждено самим руководством российского Генштаба».

Но и это еще не все.

Многие генералы и офицеры МО и Генштаба были искренне убеждены, что Митюхин снят из-за серьезных просчетов в организации операции. Я тоже пребывал в таком же глубоком заблуждении. И только после войны, просматривая личное дело генерала Митюхина и заключения врачей госпиталя имени Бурденко, я обнаружил, что командующий в то время не то что командовать, ходить не мог из-за обострившейся болезни позвоночника.

Но «утка» о его отставке по другой причине уже летала по миру.

Мы легко могли бы «обрезать ей крылья», но не имели для этого указаний начальства. Самое печальное, что начальство часто либо держало на скудном информационном пайке руководство пресс-службы, либо по недопониманию важности непрерывного информационно-пропагандистского противодействия противнику «задвигало в сейф» сведения, которые не подлежали оглашению в СМИ, но их должны были обязательно знать те, кто непосредственно работал с прессой.

В информационной войне, как и в дипломатии, надо очень много знать, чтобы точно действовать. Тут, как и в боевых операциях, есть наступление и маскировка, ложные маневры и свои «точечные удары», эффективность которых прежде всего зависит от надежной разведки цели. К сожалению, приходится признать, что по части вынюхивания секретных сведений, которые умело «разыгрывались» в СМИ, чеченцы часто оставляли нас с носом.

Они, например, считали одним из самых заклятых своих врагов Николая Егорова, бывшего главу президентской Администрации, одного из вдохновителей войны в Чечне. И потому различными способами непрерывно отслеживали его действия, чтобы с помощью полученных сведений вбить клин между Егоровым и генералитетом. Они неведомо как пронюхали, что Егоров «имел зуб» на отстраненного от должности генерала Митюхина, который сильно повздорил с ним еще в начале войны. Более того, они проведали о вещах, про которые не знало даже руководство ГШ.

И вот уже наиболее жадным на кремлевские сенсации московским редакциям подбрасывается информация: Егоров в своем письме секретарю Совета обороны РФ Батурину сообщал, что бывшего командующего СКВО нежелательно назначать на новую должность, поскольку он-де «проявлял нерешительность» в начальный период войны. Читатели, получив такую информацию, делают очевидный вывод: между Кремлем и генералитетом серьезный разлад.

Наша пресс-служба снова выступает с опровержением «провокационных слухов». Признаюсь, как на духу: я с чистосердечным возмущением готовил этот текст для СМИ по заданию начальника. А через некоторое время давний сослуживец, окопавшийся на Старой площади, положил мне на стол копию письма Егорова Батурину. В нем было то, что я с такой бешеной яростью искренне «опровергал»…

Пока мы старательно лукавили или замалчивали истину, медлили с разоблачением слухов, некоторые наши СМИ и чеченские пропагандистские источники стали активно муссировать сообщения о том, что в «высших командных эшелонах Российской армии начался раздрай».

И в этом было уже немало правды.

Глупая война неизбежно вызывает разлад в командирских рядах. Первым таким симптомом стал отказ заместителя Главнокомандующего Сухопутными войсками генерал-полковника Эдуарда Воробьева возглавить Объединенную группировку, оказавшуюся в тяжелом положении. Некоторое время на Арбате (да и в газетах) циркулировало мнение, что-де Воробьев отказался принять группировку по той причине, что был категорически против силового варианта решения проблемы.

Однако истинная причина отказа Воробьева могла быть и в другом: он отлично видел (а может, и предвидел), что «чеченская партия» обречена, и не рискнул брать ответственность за ее спасение.

Еще один конфликт Грачева по той же причине произошел с его замом — генерал-полковником Георгием Кондратьевым. Еще один замминистра — генерал-полковник Борис Громов — открыто заявил о своем неприятии силового решения конфликта с Дудаевым. Вслед за Громовым о такой же позиции объявил и третий замминистра — генерал-полковник Валерий Миронов.

Было ясно, что кризис в нашем высшем военном руководстве — реальный факт. А наше Управление информации из кожи вон лезло, пытаясь убедить прессу, что слухи об этом — злобная клевета.

Всех несогласных генералов наказали выдворением за пределы Арбата. Это дало чеченской пропаганде еще один весомый повод говорить о «разложении» в российском военном руководстве.

Сообщения об этом в прессе производили удручающее впечатление на войсковых офицеров. В частях шли дискуссии о том, правильно или неправильно поступил Кремль, бросив войска на усмирение Чечни. Когда воюющие войска превращаются в дискуссионный клуб, высказывая сомнения в действиях власти, это становится предвестием военных поражений.

Невозможно победить в войне, в том числе и в информационной, если в основе ее лежит политическая авантюра. Она неизбежно порождает в людях сомнения и споры. Начинают грызться между собой уже не только высшие генералы, но и закадычные друзья-единомышленники.

…Корреспондент «Красной звезды» полковник Владимир Гавриленко — мой стародавний друг. За 30 лет знакомства мы с Володей ни разу не поссорились. Когда в офицерской компании выпускников родной альма-матер отмечали юбилей поступления в училище, чеченская война была в разгаре. Умолчать о ней во время пирушки не удалось. Володя в то время опубликовал в «КЗ» небольшую заметку, в которой осуждал действия властей Ингушетии, воспротивившихся тому, что у них российские командиры не попросили разрешения, когда повели свои колонны на смену в Чечню.

Я был против такой его позиции и считал, что президент Ингушетии Руслан Аушев был абсолютно прав, когда высказал Москве протест. Володя доказывал, что Ингушетия — Россия и потому не обязательно-де «испрашивать разрешения у кого-либо, идя по собственной земле».

Мой контраргумент: ничего бы от Кремля не отвалилось, если бы он даже крохотную Ингушетию поставил в известность о своем намерении. Слово за слово — спор. За спором — ссора. Когда пришло протрезвление, пришлось просить извинения.

Глупая война способна поссорить и закадычных друзей…

А мы продолжали «играть в войну».

Однажды в «Красной звезде» появилось разгневанное коллективное письмо военнослужащих, воюющих в Чечне. Письмо было обращено к российским средствам массовой информации и содержало просьбу «не стрелять в спину».

Потом выяснилось, что это яркое эпистолярное произведение за несколько часов по указанию начальства Главного управления воспитательной работы сочинил один из офицеров. Но «коллективное письмо» не оказало должного влияния на прессу, и она продолжала гнуть свое.

Могла ли Москва выиграть информационную войну у Дудаева, если бы даже ее пропагандистская машина рабо-, тала идеально? Убежден, что нет. В информационной войне нельзя победить, если сама реальная война несправедлива.

Самые изощренные формы и методы ведения информационной войны, самые лучшие ее специалисты, самая современная техника не помогут добиться победы, если у власти, народа, армии и прессы не будет полной убежденности в правоте своего дела.

У нас не было такой убежденности.

Мы были обречены на поражение.

УРОКИ БЕЗ ВЫВОДОВ

Вскоре после окончания чеченской войны из правительства в Генштаб поступило указание разработать предложения по созданию специальной государственной структуры, предназначенной для осуществления информационного прикрытия военных акций. Такие предложения были разработаны: мы подали идею сформировать при правительстве межведомственный координационный комитет информационного обеспечения силовых операций. Но идея эта заглохла.

Чиновники в кабинете министров считали, что комитет должен работать «на общественных началах», т. е. быть нештатным, не требующим дополнительных расходов государственных средств. Получалось, что информационные операции как часть государственной политики тоже надо осуществлять «на общественных началах». Почти по такой же схеме предлагалось создать в Генштабе специальную группу информационного прикрытия действий войск в экстремальных ситуациях. И снова дальше разговоров дело не пошло…

О том, что Кремль и правительство не сделали практических выводов из уроков информационной войны в Чечне, стало понятно сразу, как только НАТО в марте 1999 года начал бомбардировки Югославии. И хотя Россия не была непосредственным участником военного конфликта, позиция ее высшей исполнительной власти не получила эффективного информационного прикрытия ни в стране, ни за рубежом. У нас по-прежнему не было для этого ни специального органа, ни системы, ни стратегии и тактики.

Война в Югославии показала, что Россия, как и в период чеченской войны, не имеет механизма, с помощью которого четко, наступательно и последовательно власть могла бы осуществлять централизованную государственную информационную политику внутри страны и за ее пределами. Самое мощное наше информационное оружие — телевидение, и то использовалось безалаберно. Отсутствие четкой информационной политики и привело к тому, что некоторые наши телекомпании в конце концов превратились в составную часть информационной машины НАТО на территории России.

Как и ведущие телекомпании стран Североатлантического альянса, основные российские телеканалы упорно раздували очень выгодный для НАТО миф о «сербском геноциде в Косово», хотя ни разу (подчеркиваю — ни разу!) этот геноцид «живьем» не был показан на наших экранах. Да, мы видели тысячи беженцев из Косово, слышали их слезные причитания и рассказы о зверствах сербов, которые оставались за кадром и выступали в роли привидений. А в это время агенты СВР и ГРУ докладывали в Москву, что «геноцид» умышленно инспирировался НАТО, военные советники которого были задолго до начала операции «Союзническая сила» заброшены в Косово и подстрекали местных албанцев к бегству из родных очагов (не случайно Вук Драшкович назвал это «самой большой в мире массовкой с американской режиссурой»)…

90 процентов времени российских телерепортажей из Югославии были посвящены страданиям албанских беженцев и 10 — последствиям натовских бомбардировок сербских населенных пунктов. Россия почти каждый день видела пресс-конференции в штаб-квартире НАТО в Европе и слышала комментарии пресс-секретаря альянса и его генералов, а командиры и солдаты сербской армии словно не существовали для российских тележурналистов.

Невозможно было понять, на чьей же мы стороне «воюем» и на чью мельницу льем «информационную воду»? Хотя в это время президент, премьер правительства и министр иностранных дел возмущались «варварством натовской военщины» и высказывали соболезнование народам Югославии…

Необъективность телепередач российских журналистов справедливо получила негативную оценку сербских спецслужб, которые в условиях войны резко усилили цензуру (а мы бы делали иначе?). По этой причине даже у тележурналистов главного российского телеканала — Общественного телевидения — возникли серьезные трения с сербами. А группа журналистов НТВ вообще была выдворена за пределы страны…

Телекомпания НТВ, как и другие российские СМИ, входящие в так называемую «информационную империю Гусинского» (НТВ, журнал «Итоги», газета «Сегодня» и др., объединенные в так называемый «Медиа-Мост»), на мой взгляд, часто сбивали с толку миллионы зрителей и читателей (вольным или невольным?) подыгрыванием НАТО и логическими перекосами в подаче материалов из Югославии.

Зачастую идеологическая линия передач и статей «Медиа-Моста» мало чем отличалась от материалов ударных информационных сил НАТО — таких, скажем, как радио «Свобода» или «Голос Америки». Разве только тем, что их русские редакции более тонко и изощренно прислуживали военно-политической стратегии НАТО. Радио «Свобода», густо опутавшее своими электронными сетями Россию, почти непрерывно и примитивно разбавляло свои передачи антиюгославской пропагандой с «российской приправой».

Вот тульская тетка с дикцией хмельной провинциальной доярки всуе бормочет в микрофон имя Льва Толстого — она «вспомнила» письмо писателя, в котором он призывал «не любить сербов, а любить весь мир». Вот уральский коммерсант, бизнес которого в Югославии лопнул, нещадно ругает Милошевича, из-за которого якобы и начались все его беды…

Меня особенно поражало то, что в Россию по нашим разведканалам непрерывно поступала выгоднейшая для подкрепления политики Кремля и правительства информация, но она соответствующим образом не обрабатывалась и не передавалась в отечественные и зарубежные СМИ. Всего лишь один пример.

Еще в начале апреля Москва располагала сведениями разведки о том, что на южной границе Югославии произошла страшная трагедия: там сербскими силами ПВО были сбиты сразу два военных вертолета НАТО, в которых находилось 19 американских спецназовцев и пилот одного из Е-117А (катапультировавшийся после попадания ракеты в машину). Все, кто был в вертолетах, погибли. Уже вскоре их тела были переданы представителям министерства обороны США в Албании, а затем переправлены за океан. Там погибших с традиционными почестями, но без широкой огласки похоронили.

Однако эта информация так и не попала ни в российские, ни в зарубежные СМИ (что могло стать сильной «отрезвляющей» информационной пилюлей для американского общественного мнения). Пресс-служба НАТО устами Джемми Шеа продолжала упорно и лицемерно убеждать мир, что никаких потерь со стороны вооруженных сил блока нет. Эту ложь подхватывали и старательно тиражировали многие российские СМИ.

Россия упускала колоссальные возможности с помощью точно выверенных информационных «выстрелов» гасить пожар югославской войны и в выгодном для себя и югославов направлении формировать общественное мнение. Наши разведорганы за границей поставляли в Москву идеальные для ведения информационного контрнаступления сведения об уничтожении уникальных памятников старины и зреющей экологической катастрофе в Югославии, о секретных маневрах натовских дипломатов и спецслужб, о тайных планах командования блока, об усилении массового протеста против войны в странах альянса, но все это и на 10 процентов не получило выхода в наших СМИ. Зато был широко разрекламирован маразматический блеф о «перенацеливании» российских ядерных ракет на страны НАТО…

Как и в период чеченской кампании, информационное противодействие Москвы своим оппонентам часто велось «по законам дурдома». Сегодня пресса сообщала, что Москва отозвала своих послов из стран — закоперщиков войны в Югославии, а завтра уже новая весть — отправляет их обратно. Наш президент — Верховный Главнокомандующий сегодня заявлял по телевидению, что Россия может пойти на оказание военной помощи югославам, а завтра высказывал недовольство «нервными заявлениями некоторых военных», которые точь-в-точь повторили его же слова…

Сегодня разгневанная Москва выпроваживает из страны пресс-секретаря НАТО в России Алексея Шахтахинского, а завтра крупнейшие российские СМИ публикуют его пространное интервью, в котором он ловко «впаривает» миллионам наших соотечественников мысли и выводы, выгодные прежде всего пропагандистской машине НАТО. А Милошевич в тех же наших СМИ предстает в облике, который и Гитлеру не снился…

В нашем арсенале так и остались невостребованными многие «информационные бомбы», с помощью которых Россия имела все возможности изрядно потрепать примитивные натовские редуты лжи и существенно повлиять на ход событий в Югославии и вокруг нее.

Еще до начала операции НАТО Кремль располагал сведениями, что между Клинтоном и разведуправлением Минобороны США произошла серьезная размолвка по поводу прогнозирования последствий ударов по сербам. Кремль имел информацию и о том, что некоторые европейские страны (в частности, Швейцария и Австрия) активно противились предоставлению воздушного коридора для натовских самолетов, что срывало секретный план НАТО, в соответствии с которым альянс ставил задачу втянуть в войну на своей стороне практически все государства Европы и таким образом сформировать выгодный для себя политический фон «мировой поддержки силовой операции».

И даже самые опытные российские специалисты по информационным технологиям никак не могли взять в толк: каковы же главные цели, принципы, идеология, замыслы и позиции высшей российской государственной власти в отношении югославской войны? Разброд, непоследовательность, беспомощность, пассивность.

Но вот когда надобно спасти президента от импичмента или «замочить» его политических противников, наши немощные и квелые, безынициативные и нелогичные ангажированные СМИ чудесным образом преображаются: неукротимая агрессивность и безудержные пропагандистские трюки, самый вонючий компромат и четкая скоординированность, изощренность и напористость, едкая желчность комментариев и возмущение такое, что слюни репортеров брызжут сквозь телеэкран. Таким «информационным войнам» и американцам у нас можно поучиться…

С РОДИОНОВЫМ

Когда Родионов в день своего назначения министром обороны был у Ельцина в Кремле, тот посоветовал ему:

— Игорь Николаевич, не повторяй ошибок Грачева, не светись слишком часто в прессе.

Он прислушался к рекомендации президента. И в этом сильно отличался от своих предшественников: Шапошников и Грачев сразу после своего назначения на пост министра провели пресс-конференции.

А Родионов долго отказывался от публичной встречи с журналистами (с июля по октябрь 1996 года). И немалый резон в этом был. Что мог сказать прессе глава военного ведомства, который еще не успел как следует изучить положение дел не то что во всей армии, а в Минобороны и Генштабе?

К тому же Игорь Николаевич был напрочь лишен свойственного многим большим военачальникам честолюбия. Я давно заметил: пустота, бахвальство и ложь обожают покрасоваться на телеэкране. Ум, скромность и честность не любят без толку светиться. Однажды Родионов сказал мне:

— Я на эти телекамеры смотрю, как на пулеметы…

Уже шел третий месяц службы Родионова на Арбате, а на его счету не было даже кратенького комментария для прессы.

Мне пришлось в то время испытать немало неприятных минут в общении с московской и иностранной журналистской братией. Редакционные просьбы о встрече с министром ежедневно поступали по телефону и факсу. А мне приходилось заниматься самым противным делом пресс-секретаря — вежливо отказывать. Министр не давал согласия:

— У меня дел по горло. Вот что-нибудь путевое сделаем, тогда и будем раздавать интервью.

Некоторые московские журналисты, которые при Грачеве были избалованы легким доступом к министру, получив отказ, потихоньку начали Родионова «прикладывать». Недостаток информации о его работе порой компенсировался выдумками или желчными репликами по поводу «медленного реформирования армии» (одна из них появилась в «Известиях» на 45-й день службы Родионова на Арбате).

Нашлись и такие журналисты, которые с большим пристрастием стали ворошить тбилисские события 1989 года. В то время И.Н. был командующим ЗакВО и оказался «крайним», на него Кремль пытался свалить свои грехи.

На Съезде народных депутатов, где обсуждались итоги расследования тбилисской трагедии, Собчак обличал Родионова, а командующий, защищая себя, должен был о многом умалчивать. Сказать всю правду — значило перед всей страной «заложить» Горбачева и Шеварднадзе, сказать, кто, когда и какие давал распоряжения, а потом умывал руки.

Если бы Родионов на съезде нардепов сказал всю правду про Михаила Сергеевича, тот никогда бы не стал президентом СССР…

Некоторое время не подпускал журналистов к Родионову и начальник аппарата министра генерал-лейтенант В. Козлов. Его аргументы поначалу убедительно воздействовали на меня: Виктор Иванович показывал мне график работы министра, в котором было «вбито» столько мероприятий и встреч, что в их плотный ряд, как говорится, лезвия нельзя было вставить.

И только спустя два с лишним месяца после назначения Родионова удалось с трудом уговорить его дать интервью известному югославскому журналисту Лозански накануне встречи министра с главами военных ведомств НАТО в норвежском городе Бергене. Целесообразность интервью обосновывалась тем, что в Норвегии должен был обсуждаться вопрос о позиции России в международной миротворческой акции на территории бывшей Югославии.

Перед нашим отлетом в Берген несколько журналистов, представляющих ведущие российские газеты и информационные агентства, просили их взять с собой в Норвегию. Это был первый визит министра за рубеж, Козлов беспокоился о его четкой организации и во избежание каких-либо непредвиденных накладок не решился дать добро журналистам, хотя от Минобороны требовалось лишь предоставить им место в самолете.

Наш просчет имел и другой аспект: Грачева во время зарубежных визитов сопровождала обычно как минимум дюжина «элитных» московских репортеров, которые уже отлично знали, как надо отблагодарить министра за привилегию вместе с ним побывать за кордоном. Эта традиция была нарушена, что и вызвало обиду у военных репортеров.

И возмездие последовало быстро: визит Родионова в Норвегию и его результаты наша обиженная невниманием пресса откровенно саботировала. И упрекать ее было нельзя.

После Бергена критика Родионова в СМИ усилилась. Я понимал, что несу личную ответственность за формирование имиджа министра в прессе (к тому же многие журналисты все яростнее упрекали меня за неправильно выбранную тактику). Генерал Козлов придерживался прежней точки зрения: «Не надо отвлекать министра от работы».

Убедить его, что налаживание взаимопонимания с прессой для Родионова не менее важная работа, чем любая другая, мне не удавалось. Все мы были новыми людьми в команде министра, притирались друг к другу, врастали в должности и, стараясь не допускать ошибок, добросовестно совершали их…

В конце сентября 1996 года на совещании со своими помощниками — полковниками Н.Дерябиным, Ю.Ждановым и А.Лучаниновым — мы пришли к выводу, что необходимо радикально изменить отношение министра к СМИ. А для этого от меня требовалось нарушить установленные правила: прежде чем идти к Родионову со своими предложениями, надо было согласовать их с Козловым. Но тогда все возвратится на круги своя.

Прорвавшись к Родионову без санкции Козлова, я убедил его в том, что надо в ближайшее время провести пресс-конференцию для российской и иностранной прессы, посвященную состоянию армии и перспективам ее реформирования.

Первая пресс-конференция Родионова состоялась в МО 1 октября 1996 года. На ней присутствовало почти 100 представителей СМИ, что было рекордом для Минобороны. Игорь Николаевич после обстоятельного рассказа о положении дел в войсках и первоочередных задачах реформы почти два часа отвечал на вопросы.

После этого критический тон прессы заметно смягчился. Чтобы развить наметившийся информационный прорыв, я предложил Родионову дать несколько интервью ведущим российским телепрограммам. Он согласился.

И вот когда начала уже просматриваться система в работе министра со СМИ, стали происходить странные вещи. Некоторые компании, программы и издания, ранее подавшие заявки на встречу с министром, сообщили в пресс-службу, что от своих былых намерений отказываются. Это настораживало.

За годы работы на Арбате мне удалось перезнакомиться и установить приятельские отношения с большинством военных обозревателей газет всех политических направлений.

И потому не стоило большого труда у них выведать, что «сверху прошла команда не раскручивать Родионова». Снова стали появляться критические материалы по поводу того, что министр «слишком медленно разворачивает военную реформу».

И никакие контраргументы не помогали, даже те, что если Грачев за четыре года не смог реформировать армию, то как может Родионов реформировать ее за четыре месяца. Но такая критика мало задевала министра. Он продолжал ездить по войскам и изучать обстановку, чтобы выверить жизненность той концепции, которая разрабатывалась в МО и ГШ.

Родионов мечтал о том, что обсуждение концепции военной реформы на Совете обороны с участием Верховного Главнокомандующего станет историческим событием в жизни Вооруженных сил. И потому готовился к нему с особым тщанием. Не только министру, многим на Арбате уже опротивели бесконечные разговоры о плане переустройства армии, который много раз обещал, но никак не мог утвердить президент.

И даже когда проект концепции реформы в МО был готов, заседание СО в очередной раз откладывалось. Вскоре после того, как проект был отправлен с Арбата в Совет обороны, в печать стали просачиваться критические реплики кремлевских чиновников о том, что руководство МО и ГШ «со старыми мерками подходит к реформе». Все это создавало у гражданских и военных людей не лучшие представления о сути задумок Родионова. Но вступать в полемику с людьми за кремлевской стеной министр не хотел. Он считал, что такие споры вокруг реформы в «высших кругах» неприлично выносить на публику. Уже не только сама реформа, но и споры вокруг нее становились частью политических игр Кремля против Родионова.

А обстановка в армии ухудшалась. Особенно в связи с продолжающимися задержками денежного содержания. В газету «Красная звезда» валом валили письма из гарнизонов, в которых офицеры и члены их семей не стеснялись в выражениях, подвергая критике президента, правительство, Минфин из-за своей убогой жизни. И эта жизнь упорно прорывалась на газетные полосы. Однажды «Звездочка» опубликовала целую полосу писем читателей под заголовком «Так жить нельзя». То был гневный крик и зубовный скрежет армии. Когда Родионов прочитал все письма, он приказал доставить ему сотню газет и с ними на следующий день отправился на заседание правительства. Там он раздавал газеты членам кабинета министров и приговаривал:

— Чтобы знали, как живет армия.

Уже на следующий день из Кремля министру позвонил Чубайс (он в то время был главой Администрации президента) и попросил Родионова «попридержать слишком раздухарившуюся газету». Родионов ответил ему:

— Я не могу закрыть рот газете, которая пишет правду.

Так ни до чего и не договорились. К тому времени я уже знал, что «Звездочку» в президентской пресс-службе обозвали «антиправительственным рупором».

Вскоре министр приказал мне пригласить к нему на беседу главного редактора «Красной звезды» капитана первого ранга Владимира Чупахина. Зачем — не говорил.

Мы с Чупахиным ломали голову, пытаясь предугадать, что нас ждет. Владимир Леонидович волновался. Утром признался мне, что перелистал все газеты за последний месяц.

В назначенное время я представил Чупахина министру. Игорь Николаевич встал из-за стола, улыбнулся и сказал:

— Знаете, зачем я вас вызвал?

— Никак нет, товарищ министр!

— Затем, чтобы лично пожать вам руку и поблагодарить вас и всю команду «Звездочки» за хорошую работу. Спасибо всем за то, что пишете правду. Потому газету армия и Россия стали читать. Продолжайте в том же духе. Желаю удачи.

Пользуясь моментом, я напомнил министру о проблеме, которая давно меня возмущала: главный редактор центрального органа Минобороны и его заместители не имели постоянного пропуска в кабинет министра и крайне редко приглашались на заседания коллегии МО. В тот же день вопрос с пропуском был решен.

Самая большая трудность в отношениях министра с журналистами заключалась в том, что он не умел им врать. Знание истинного положения дел в армии выжигало ему душу, и Родионову все труднее удавалось сдерживать себя от замалчивания правды. В конце концов однажды он в телекамеру произнес слова, которые вызвали бурю возмущений в Кремле:

— Я министр разваливающейся армии и умирающего флота…

Это признание было его приговором самому себе.

Во времена Родионова я пытался реформировать пресс-службу Минобороны так, чтобы пресса стала активным помощником военного ведомства в строительстве новой армии. Было много проектов нашей информационной политики, было много споров. А все между тем сводилось к простой и одновременно трудной задаче — служить прессе.

Было у нас немало теоретиков информационной работы, которые носились по высоким кабинетам с десятками концепций, схем организационно-штатной структуры пресс-службы, талдычили заумные слова об информационной политике МО, но все это мгновенно отступало на второй план, когда в комнате дежурного раздавались звонки и журналисты спрашивали:

— Сколько боеголовок должно остаться у России после СНВ-1?

— Правда ли, что генерал Рохлин отказался от звания Героя России?

— Какая сегодня зарплата у министра?

— Сколько сегодня дезертиров в армии?

— Был ли пожар на Центральном командном пункте РВСН?

Я считал, что на любые вопросы мы обязаны оперативно давать людям исчерпывающие и честные ответы, соблюдая лишь требования о неразглашении военных секретов.

Но такая точка зрения не находила поддержки у некоторых (наиболее ленивых) сотрудников пресс-службы МО:

— Мы не справочное бюро! Мы обязаны только порекомендовать журналисту, к кому ему лучше обратиться за консультацией по интересующему его вопросу.

Когда-то мы применяли и такой диспетчерский метод. А в результате получалось, что министр обороны называл журналистам одну численность личного состава армии, начальник Генштаба — другую. Или в Генштабе называли одну численность оставшихся ядерных боеголовок, а в Главном штабе РВСН — другую. Было много и других серьезных разнобоев в информации, которую журналисты получали в МО, Генштабе, центральных и главных управлениях.

Вот почему во избежание таких казусов нужно было добиться централизации информационной работы МО, собрать и упорядочить огромный информационно-справочный материал, охватывающий все сферы жизни армии и деятельности ее руководства. Сама жизнь подсказывала, что пресс-службе необходим огромный банк официальных данных, которые в любой момент и в считанные минуты дежурная служба могла бы предоставлять журналистам. Но что было в жизни?

Звонит военный обозреватель газеты и спрашивает у дежурного по пресс-службе:

— Какое количество наших военнослужащих-миротворцев задействовано сегодня в «горячих точках» на территории бывшего СССР?

Дежурный офицер рекомендует прислать факсом вопрос и обнадеживает репортера, что «через недельку, возможно, получите ответ».

А человеку до сдачи материала час остался. Да и ему-то всего лишь одна цифра нужна! Он, естественно, возмущается. Сотрудник пресс-службы говорит ему:

— Что поделаешь, такие у нас требования.

Звонок из какого-то детского журнала:

— Скажите, пожалуйста, как зовут кота министра обороны?

Дежурный офицер сухо отвечает:

— Вы что, издеваетесь?

И, чертыхнувшись, бросает трубку. А я знаю, что теперь корреспондент наверняка «оттянет» нашу пресс-службу в своем материале. Наверное, на его месте я бы поступил так же. А ведь стоило снять трубку внутренней связи, позвонить в приемную министра и узнать, что кота министра зовут Федором.

И я опять твержу на совещании в общем-то банальные вещи: что пресс-служба должна СЛУЖИТЬ ПРЕССЕ. И чем лучше будем делать это, тем шире сумеем реализовать именно ту информационную политику, которая отвечает интересам Минобороны и Генерального штаба.

Вряд ли кто из моих подчиненных не знает, что от качества нашей работы очень во многом зависят даже оттенки в оценках, которые будут даны в статьях на военную тему.

Да, бывают такие вопросы, на которые нельзя ответить мгновенно или даже через час. Но отвечать обязательно надо. Через час, через два, через день…

Самый обидный журналистский упрек для меня, когда я в очередной раз слышу:

— Что толку от вашей пресс-службы? Когда ни позвонишь, ответ один и тот же: «Сведениями не располагаем»… Если вы никакими сведениями не располагаете, то на хрена вы тогда нужны?!

В свое время бывший начальник пресс-службы полковник Юрий Мамчур хотел даже повесить в дежурке огромный плакат со словами: «Категорически запрещается говорить журналистам: «Информацией не располагаем»».

Когда журналистам не хватает информации, они пользуются слухами или фантазируют. Из-за этого в СМИ почти два года разгуливала ложь о числе наших военнослужащих, погибших в Чечне. Цифры назывались разные, и ни одна из них не была правдой. Руководство МО и Генштаба заставляло нашу пресс-службу постоянно опровергать «дезу». Но ведь и само правды не говорило.

Управление информации несколько лет подряд категорически опровергало отсутствие коррупции в Западной группе войск, а в это время следователи полным ходом раскручивали там уголовные дела. Главная военная прокуратура РФ уже вела следствие по двум десяткам генералов, уличенных в финансовых, квартирных и иных махинациях, а мы упорно доказывали прессе, что все это «не соответствует действительности». Утайки, передержки, блеф, а нередко и ложь, были неотъемлемой частью нашей информационной работы.

МАНИЛОВЩИНА

После того как министром обороны стал Игорь Сергеев, начался новый этап реформирования информационной работы, в котором роль своеобразного идеолога играл первый заместитель начальника Генерального штаба генерал Валерий Манилов. Он еще при Родионове оказался на этой высокой должности при весьма странных обстоятельствах, в которых не смог разобраться даже министр. Его назначение в Генштаб было неожиданным и загадочным.

Многие в ГШ знали, что до прихода на Арбат Манилов служил в Совете безопасности. Когда же там летом 1996 года появился Лебедь, устроивший «великий кадровый шухер», Манилов оказался одним из немногих генералов СБ, удержавшихся в кресле. В то время мне и довелось встретиться с ним на Старой площади, в его рабочем кабинете, где мы долго и обстоятельно беседовали об информационной работе.

Валерий Иванович говорил со мной тоном аксакала, любящего поучать малоопытных юнцов (хотя стаж моей работы в прессе, начиная с дивизионки и кончая центральным военным журналом, был намного больше, чем у генерала). Манилов с многозначительным видом наговорил кучу банальностей, и мне стоило больших усилий корчить физиономию внимательного и восторженного слушателя.

Он производил впечатление неглупого и много знающего человека (хотя информированный и умный человек — не одно и то же). Еще с того времени, когда в 1991 году мы познакомились с ним на Арбате, сильно бросалось в глаза, что и манера говорить с людьми, и заметная привычка «светиться» рядом с большим начальством выдавали в нем «карьерного генерала». Люди такого типа, мне кажется, больше всего заботятся о том, какое место они занимают при «дворе» и какое впечатление производят на начальство и подчиненных.

А неплохо подвешенный язык, хорошо усвоенные великосветские манеры тертого столичного аппаратчика и некоторый артистизм производят сильное впечатление на косноязычных генералов, которым еще труднее складно изъяснять свои мысли на бумаге.

Весть о том, что бывший сотрудник «Красной звезды» и бывший спичрайтер маршала Шапошникова вдруг оказался на командном мостике Генерального штаба, где издревле не любят «варягов» и тем более не служивших на соответствующих штабных или командных должностях, удивила многих не только у нас на Арбате.

Некоторые журналисты центральной прессы попытались выяснить детали прохождения президентского указа о назначении Манилова в ГШ через положенные инстанции (и даже интересовались — была ли подпись Ельцина подлинной). Копнувшая глубже других газет «Комсомольская правда» по этому поводу многозначительно заметила, что «Манилов взял Генштаб без боя»…

О нем писали в СМИ вот так:

«Манилов был полезным человеком: он не только мог говорить сложноподчиненными предложениями (что в Минобороны, в сущности, редкость), он мог их писать… Сейчас Манилов — главный теоретик военной реформы. И, как рассказывают в Генштабе, автор всех публичных выступлений маршала Сергеева…»

Называть Манилова «главным теоретиком реформы» было, конечно, огромной натяжкой, примерно такой же, если утверждать, что Ленин был одним из основателей «советской школы футбола».

Хотя, на мой взгляд, Валерий Леонидович стремился создавать впечатление, что он играет одну из ключевых реформаторских ролей на Арбате.

Его функциональная ниша в Генштабе, наверное, не только мне была долгое время непонятной — он с одинаковым рвением решал вопросы разработки концепции военной реформы «под ядерным зонтиком» и занимался проблемами совершенствования информационной политики в Минобороны и Генштабе.

При Манилове, который оказывал большое влияние на начальника пресс-службы МО генерала Анатолия Шаталова и курировал вопросы информационной работы, было допущено немало серьезных просчетов.

Прежде всего это было связано с кадровой перетряской в пресс-службе и подбором специалистов по непонятным принципам. Профессиональные военные журналисты оказывались не у дел, а на их место назначались люди, слабо разбирающиеся в секретах информационных технологий. Очевидной нелепостью было и то, что на должность куратора группы военных корреспондентов был назначен офицер, который и дня не работал в прессе.

По совершенно непонятным причинам был смещен с должности исполняющего обязанности начальника Воен-ТВ полковник Александр Островский, а на его место назначен, на мой взгляд, весьма средний, но амбициозный специалист — отставной полковник Виталий Серебряков, который тут же вознамерился провести активную кадровую чистку, обосновывая ее низким профессионализмом подчиненных (программа «Армейский магазин» действительно была, да и остается, лубочно-уродливым творением, рассчитанным на примитивный вкус). Но и у сотрудников Воен-ТВ были серьезные претензии к своему руководителю по той же части.

Серебряков стал рисовать красивые прожекты будущих программ, и, по мере того как шло время, становилось ясно, что его грандиозные намерения не соответствуют возможностям. Он, на мой взгляд, оказался человеком с хорошо развитой коммерческой хваткой…

Уже вскоре после назначения Шаталова был перекрыт единственный канал поддержания оперативной связи Минобороны со средствами массовой информации. Круглосуточное дежурство офицеров было прекращено. Российские и иностранные корреспонденты лишились возможности получить даже элементарную справку по телефону пресс-службы. Это сразу же вызвало бурю негодования в СМИ и, естественно, весьма отрицательно отражалось на характере публикаций об армии.

Дефицит информации сразу же вызвал переизбыток домыслов, слухов, кривотолков и дезинформации. Предвидеть именно такой поворот событий мог бы и непрофессионал. Просчет был настолько очевидным и, более того, политически опасным, что уже через месяц Шаталов был вынужден признать несостоятельность принятого решения и вернуть все на круги своя. Так бывает всегда, когда за реформы берутся амбициозные дилетанты.

Очередной этап информационных псевдореформ разрушал даже тот скромный, но драгоценный опыт, который накапливался на Арбате в последнее десятилетие. У меня все чаще складывалось впечатление, что реформы эти шли по двум путям — активный поиск источников личных доходов некоторых руководителей и сворачивание информирования общества о деятельности военного ведомства.

Взяточничество в нашей пресс-службе было давней тайной болезнью. Еще в «дореволюционные» времена многие иностранные журналисты, обращавшиеся в Минобороны за помощью, хорошо усвоили, что получение нужной военной информации стоит денег. Для них в пресс-службе были установлены негласные таксы на посещение гарнизонной гауптвахты, Центра подготовки космонавтов, Центрального командного пункта Генштаба, Ракетных войск стратегического назначения и т. д. Минимальной была такса в 200 долларов (гауптвахта или военкомат). Максимальной — 1000 долларов (ЦКП ГШ).

Чтобы меня никто не уличил в том, что я сочиняю байки, рекомендую посмотреть «Белую книгу», выпущенную в Японии в 1992 году. Там можно найти и фамилии наших арбатских мздоимцев.

С коммерческой стороны решил начать реформирование военных СМИ и генерал Шаталов. Его идеи об акционировании некоторых редакций и типографий военного ведомства вызвали бурный протест со стороны творческих коллективов, что серьезно осложнило отношения между руководством МО, Генштаба и прессой. Против идей Шаталова в российских СМИ развернулась бурная кампания протеста, что вынудило руководство Минобороны спешно отказаться от планов акционирования.

Оно было чрезвычайно опасным, в частности, по той причине, что контрольный пакет акций мог оказаться в руках подставных фирм, владельцами которых могли быть иностранные спецслужбы.

Одно из изданий писало о Шаталове: «Знаменит он тем, что под флагом военной реформы решил приватизировать всю военную печать, включая издательство и типографию «Красной звезды». Шаталов направил на имя министра обороны докладную записку, в которой издательство объявлялось убыточным. А раз так, его-де надо приватизировать…»

После вспыхнувшего скандала министр пресек опасные «реформаторские» попытки своего пресс-секретаря.

За первым громким провалом информационной реформы вскоре последовал второй. 24 декабря 1997 года директиву министра обороны № 21 «Об упорядочении работы с представителями средств массовой информации» подписал начальник Генштаба генерал армии Анатолий Квашнин. К этому самому скандальному и невежественному творению за всю историю пресс-службы МО приложил руку и генерал Шаталов. Директива по целому ряду требований ставила прессу в унизительное положение, а самое главное — грубейшим образом противоречила Закону о СМИ (что особенно сильно подчеркивало дилетантизм тех, кто ее разрабатывал).

И опять шум в прессе. Да еще похлеще прежнего.

В Центральном доме журналиста состоялась пресс-конференция протеста против Д-21. Ее участники осудили «информационный геноцид против СМИ», который собиралось устроить МО.

На пресс-конференции появился и начальник Воен-ТВ.