Жало

Не. Знаете, у человека есть предел удивлению. И я свой перешел. Несколько раз и с запасом.

— А второе.

— А второе, — ласково проговорила Ханна, — я не сказала, что ты должен озвучить свой выбор. Главное, чтобы ты его сделал. Спасибо. Нет, попытка не думать о белом медведе не считается.

Я вздрогнул. Из-за границ видимости, из-за невидимого вставала тьма, проглатывая пустыню. Очертания Ханны размывались.

— Что?

— Нормальный выбор. Наверно, большинство разумных существ со условно-свободной волей поступили бы так же. Но все равно требовалось подтверждение. Что ж, ты его дал, и реконструкцию можно схлопывать. Спасибо, Костя. Это были приятные истории, правда.

Тьма наползала. Пустыня таяла, теряя детализацию. Все звуки слились в бессвязный глухой гул.

Рев света из-за границ нереальности.

— Постой! — крикнул я во мрак. — Еще минуту! Пожалуйста!

Я и не ждал, что мне ответят. Но тьма дрогнула, собралась в силуэт Ханны. Она ожидающе смотрела на меня.

— Костя?

— Скажи, — торопливо выговорил я. — Скажи… мы можем еще… ну, вернуться? Когда-нибудь?

Она пожала плечами.

— Конструкт бесконечен в пределах своего собственного пространства и времени. Возможно, однажды твои память и личность снова ему понадобятся. Возможно, однажды они понадобятся кому-то внутри реальности — в одном из бесконечности циклов. Не знаю, Костя. Контур распадается. Я не в состоянии сравнить мощность бесконечностей. Мой ответ — может быть.

Я положил руки ей на плечи.

— Последний вопрос.

— Говори.

— Овод. А кто создал тебя?

Овод снова тихо рассмеялся.

— Кто же еще, Костя? Где-то там, в глубине бесконечностей, за завесой Вселенной-цензора, в замкнутости замкнутостей. Там, где нет разницы между подключением и сотворением, там, где нельзя сказать, что есть начало и конец. Может, потому что самой Вселенной нужны были глаза, что смотрели бы на нее?

Но это были вы, Костя. Ведь нет никого больше. Во всех мириадах времен, меж всеми галактиками — нет никого, кроме вас.