Жар-птица (кто предал российскую демократию)

ВВЕДЕНИЕ

Это было в декабре 1991 года. Из охотничьего домика в Беловежской пуще мне предстояло совершить телефонный звонок, который должен был изменить жизни миллионов людей. Подробность, которая сегодня может показаться удивительной: в моём распоряжении не было ничего, кроме обычной проводной линии для связи с державой, которую большинство моих соотечественников десятилетиями считали главным врагом. Глядя на густой сосновый лес за окном, я понимал, что меня сначала соединят с Белым домом в Вашингтоне, а затем и с самим президентом Соединённых Штатов Джорджем Бушем. У меня было две важных новости для него. Первая: его бывшего противника в холодной войне, Советского Союза, больше нет, а на его месте теперь двенадцать независимых государств. И вторая новость: только Россия унаследует и будет контролировать советский ракетно-ядерный потенциал, который даже сегодня мог бы уничтожить Америку.

В тот момент я мог только догадываться, как это изменит мир. Советские люди моего поколения постоянно чувствовали, что цивилизация находится на грани полного уничтожения. За время холодной войны Советский Союз и противостоящий ему Запад добились такого равенства ядерных арсеналов, что ситуация оценивалась термином «гарантированное взаимное уничтожение» (англ. — mutual assured destruction). Аббревиатура для этого термина — MAD (англ. — безумный) — полностью соответствовала его смыслу.

Тогда, в 1991 году, да и в последующие несколько лет я очень надеялся, что мир отойдёт от края пропасти. Но, к сожалению, спустя тридцать три года можно сказать, что ядерное безумие MAD по-прежнему угрожает нашей цивилизации. Россия, заняв место СССР, вновь проводит политику конфронтации с Западом и остаётся опасным игроком на международной арене.

Рождение новой — демократической — России, как казалось, обещало мировому сообществу новое светлое будущее и конец холодной войны. По крайней мере, это было моей мечтой. Как первый министр иностранных дел демократической России я видел свой долг в том, чтобы мечта стала реальностью. Ради этого и работал.

Некоторые критики впоследствии упрекали меня в наивности. Но на самом деле я не был наивен. Просто сопротивление реакционных сил оказалось сильнее нас. Об этом, собственно, и пойдёт речь в этой книге. Есть знаменитая сказка про Жар-птицу, которая принесёт счастье тому, кто её поймает. Но на пути к счастью надо пройти через тяжелейшие испытания. Я с самого начала чувствовал, что гнался за Жар-птицей. И не раскаиваюсь. Ведь лёгкого пути просто не было и не будет.

Сегодня трудно даже поверить, насколько многообещающими были первые контакты между Соединёнными Штатами и демократической Россией. Президенты Джордж Буш и Борис Ельцин всего через месяц после рождения нового государства подписали декларацию, в которой говорилось: «Россия и Соединённые Штаты не рассматривают друг друга как потенциальных противников. Отныне отношения будут строиться на основе дружбы и партнёрства». В документе прямо указывалось на основу такой перемены: «общая приверженность демократии и экономической свободе».

Продвижение вперёд шло стремительно — на следующей встрече 16–17 июня 1992 года президенты договорились сократить стратегические ядерные арсеналы почти на две трети. Согласованные сторонами сокращения всерьёз уменьшили российское превосходство в тяжёлых ракетах наземного базирования и резко сократили американский перевес в ракетах морского базирования и стратегических бомбардировщиках. Эти прорывные решения были закреплены в Договоре о сокращении стратегических наступательных вооружений (СНВ-2), подписанном двумя президентами в январе 1993 года. Договор СНВ-1, напомню, был подписан за два года до этого президентами Бушем-старшим и Михаилом Горбачёвым.

Для Соединённых Штатов с этого начались десятилетия процветания, чему в значительной мере способствовали «дивиденды мира», полученные с окончанием холодной войны. Однако Россию ждала другая участь. При переходе от советской системы к капитализму россиянам пришлось пережить много экономических и внутриполитических потрясений.

Сегодня Россия навязывает миру новую холодную войну. Российская агрессия в Украине, из-за которой от Москвы отвернулся весь цивилизованный мир, самое очевидное тому подтверждение.

Но и до февраля 2022 года действия России на международной арене последовательно отбрасывали страну в прошлое. Военная операция в Грузии, аннексия Крыма и военные действия в Донбассе, поддержка режима Асада, провокации в мировом киберпространстве… При этом все президенты США с конца девяностых начинали свой срок с намерением улучшить отношения с Россией, которая при этом продолжала вести себя вызывающе. Когда они покидали свой пост, отношения оказывались даже хуже, чем они были в начале.

Как мы пришли к такому положению вещей? Американцы и русские справедливо задают себе вопрос: что случилось и есть ли надежда на то, что отношения улучшатся в предстоящие месяцы и годы? В этой книге я попытаюсь ответить на эти вопросы.

Находясь на своём посту, я был свидетелем первых признаков нараставшей враждебности российской бюрократии по отношению к новому российскому порядку (или беспорядку, каким он часто тогда казался). Как министр иностранных дел я был убеждён, что жёсткое противодействие демократическим реформам и прозападной внешней политике связаны между собой и неудача одной из них приведёт к неудаче обеих. Время подтвердило моё предположение.

Несмотря на всё, что произошло впоследствии, я и сегодня верю в слова, обращённые мной к более чем миллиону моих соотечественников, вышедших на улицы в августе 1991 года в знак протеста против путчистов:

«Я убеждён, что демократическая Россия должна стать таким же естественным союзником демократической Америки, каким её врагом был тоталитарный Советский Союз».

Я родился не в России, а в Бельгии, и всю жизнь расплачивался за это случайное обстоятельство. Моё место рождения — Брюссель, штаб-квартира НАТО, часто вызывало подозрения в советские годы, что осложняло мне жизнь. А дело в том, что мой отец, Владимир Михайлович Козырев, два года (с 1949 по 1951) работал инженером в советском торговом представительстве в Бельгии. Через три месяца после моего рождения наша семья вернулась в Москву, где я и вырос. Бельгию я снова увидел только в сорокалетнем возрасте.

Историю моей семьи можно считать советским ответом на американскую мечту. Мой отец был десятым ребёнком в крестьянской семье. Выжившие четверо братьев и сестра один за другим уехали из деревни в Москву, получили образование, нашли в городе работу. Братья сделали карьеру: двое дослужились до полковников Советской армии, один — до должности главного инженера на крупном оборонном предприятии в Свердловске. И братья, и сестра отца, как и он, были членами партии.

Мама, Евгения Михайловна, была учительницей и тоже членом партии. Только уже во взрослом возрасте я сообразил, что день её рождения, 24 декабря, совпадает с рождественским сочельником.

В нашей семье Рождество не праздновали. Ни 25 декабря, ни 7 января. Пасха отмечалась, но только как возможность собрать гостей на традиционные праздничные блюда. Мама прекрасно их готовила.

Подавая на стол, она обычно с благодарностью вспоминала свою покойную бабушку, которая научила её этим рецептам и передала кулинарную традицию. Только позднее я смог оценить ироническую особенность этой культурной преемственности: получалось, что у начала православного обычая стояла девочка из провинциальной еврейской семьи. Но тогда это для меня ничего не значило. Никакой связи с иудаизмом, как и с православием, у меня не было. В детстве я не слышал ни про синагогу, ни про Тору.

Во всех моих официальных документах, от свидетельства о рождении до паспорта (в Советском Союзе в нём указывалась национальность наряду с гражданством), я, как и мои родители, числился русским. Но по наследству мне достался типичный еврейский нос. Так что со времён детских драк я слышал среди прочих оскорблений в свой адрес: «еврей».

Примерно в то же время, когда я узнал о своих еврейских корнях, я осознал тот факт, что быть даже наполовину евреем в Советском Союзе непросто. И хотя большинство русских не антисемиты, я был убеждён, что мой нос должен ограничить размах моих амбиций. Надо сказать, что мои стартовые возможности в СССР и без еврейских корней были не слишком благоприятными. Родители никогда не входили в советскую пархозноменклатуру. Между тем я хотел поступить в едва ли не самый элитный в то время вуз — Московский государственный институт международных отношений. Шансов попасть туда прямо со школьной скамьи у меня, в отличие от отпрысков советских начальников, не было. Несколько легче было поступить абитуриенту с рабочей биографией — для таких даже в МГИМО была особая квота.

Вот почему после средней школы я пошёл работать наладчиком на крупный завод. Одновременно участвовал, как тогда говорили, в общественной работе. Это тоже повышало шансы на поступление. Впрочем, моя общественная работа не была формальной и доставляла мне удовольствие. Мы ставили смешные сценки и показывали их на конкурсах художественной самодеятельности. В результате я получил рекомендацию в МГИМО.

Спустя пять лет я окончил институт с отличием и с помощью отца одного из моих сокурсников был принят на работу в министерство иностранных дел СССР.

У большинства моих коллег были высокопоставленные родственники, и поначалу они опережали меня в карьерном росте. Я надеялся, что моя кандидатская диссертация, посвящённая созданию механизма принятия решений в Организации Объединённых Наций, поможет мне занять более высокую должность. Наконец мне представилась возможность проявить себя на совещании коллегии МИД, куда меня вызвали подменить заболевшего секретаря коллегии, и сказали сидеть тише воды, ниже травы. Заседание проводил сам министр иностранных дел СССР Андрей Громыко. Мои коллеги, делавшие записи передо мной, ужасно мучились, потому что уже очень немолодой и больной Громыко говорил отрывочными предложениями, из которых трудно было составить связанный текст. Просматривая свои записи, я решил, что единственно правильный путь — выбрать ключевые слова и построить на их основе высказывания, которые будут соответствовать тому, что должно быть сказано советским министром в соответствии с политикой партии. Это понравилось. Но на коллегии должны были присутствовать гораздо более высокопоставленные сотрудники. И моя карьера стала расти как на дрожжах.

Мне удалось вступить в партию в двадцать лет, ещё в институте, — я очень этим гордился, главным образом потому, что мои старшие товарищи за меня проголосовали.

Мои первые впечатления от «вражеской державы» относятся к осени 1975 года. Я был направлен на работу в советское представительство ООН в Нью-Йорке в качестве младшего сотрудника. Я сразу влюбился в этот город и использовал любую возможность, чтобы свободно побродить по улицам, разглядывая небоскрёбы, витрины магазинов, машины… Иногда заходил в недорогие китайские ресторанчики. Всё это казалось роскошью в сравнении с серой и скудной жизнью в СССР.

Скоро я понял, что эта «роскошь» была доступна не только «горстке богатых капиталистов», как нас убеждали в Советском Союзе, а большинству американцев. А бедные и бездомные, которых регулярно показывали по советскому ТВ, составляли в США ничтожное меньшинство. Было очевидно, что даже средние американцы имели такой уровень жизни, о котором большинству советских людей не приходилось и мечтать. Оказалось, капитализм имеет колоссальные экономические преимущества перед социализмом, что прямо противоречило тому, чему меня учили в Советском Союзе, — это стало для меня шоком и откровением.

Однажды весенним воскресным утром я купил в книжном магазине роман «Доктор Живаго» Бориса Пастернака. Устроился на солнечной скамейке в Центральном парке и начал читать. Просидел там до темноты. А потом… оставил книгу на скамейке, так как боялся брать её с собой в советскую миссию, где я жил. Как известно, Пастернак не смог издать свой роман в СССР и переправил рукопись на Запад.

Книга взволновала меня. И честно говоря, я не сразу понял, почему она была запрещена в Советском Союзе, а её автор подвергся настоящей травле. Никакого антикоммунизма в романе я не обнаружил. Этот вопрос не давал мне покоя несколько дней. И только потом я понял, что преступление Пастернака состояло в том, что его книга воспевала личную свободу и право человека на независимость от государства. Этого писателю простить, конечно, не могли.

Так, постепенно, я растерял все иллюзии относительно политического устройства, при котором жили советские люди. Я знал, что не могу стать перебежчиком. И не из верности системе, а потому, что такой шаг разрушил бы жизнь моих родственников на родине. Вместо этого я превратился в так называемого внутреннего диссидента, отвергающего советскую систему, но никогда не выступающего открыто. Я всегда восхищался Андреем Сахаровым и немногими другими открытыми диссидентами, но чувствовал, что не могу стать с ними рядом, потому что бороться с системой, по моему убеждению, было безнадёжно.

Когда Михаил Горбачёв пришёл к власти в 1985 году и начал перестройку, реформы поначалу касались только экономики. По сути, это была попытка улучшить советскую плановую систему с помощью рыночных инструментов. Мне показалось, что это значило не больше, чем открыть окно в душной комнате. Я глубоко сомневался, что в дальней перспективе он серьёзно намерен бросить вызов системе и изменить её.

Скоро стало ясно, что Горбачёв хотел и обновить советскую систему, и понизить уровень её конфронтации с Западом, что позволило бы повысить шансы СССР в экономическом соревновании. Состояние экономики в стране неуклонно ухудшалось, и она стала сильно зависеть от экспорта на Запад сырой нефти и других минеральных ресурсов. Страна была не в состоянии прокормить себя, и в 1984 году импорт зерна с Запада, который увеличивался с конца 70-х, побил все рекорды. В то же самое время государственный долг резко вырос, и поддерживать колоссальные расходы на оборону становилось всё тяжелее. Когда Горбачёв встретил сопротивление советской бюрократии, он прибегнул к наиболее опасному для неё оружию — гласности, открытой дискуссии, и приоткрыл «железный занавес». Я думаю, он сам был искренне удивлён результатом. Оружие, которое он применил против своих противников внутри советской системы, оказалось смертельным для самой этой системы. Коммунизм просто не мог существовать без тотального контроля, основанного на устрашении.

Так как Горбачёв хотел стать уважаемым мировым лидером, в министерстве иностранных дел была создана специальная группа для отслеживания реакции в мире, в частности в Соединённых Штатах, на нововведения советского лидера во внутренней и внешней политике и информирования Кремля. Команду возглавлял мой начальник Владимир Петровский, и я входил в её состав. Вместе с парой молодых коллег мы старались писать наши доклады с максимальной прямотой и честностью (насколько это могло позволить наше осторожное начальство). Мы неоднократно писали, что одного ослабления напряжённости с Западом недостаточно. Хрущёв и Брежнев тоже пытались это сделать, но их усилия всегда подрывались неприглядными действиями КГБ.

Горбачёву предстояло доказать, что его перестройка касается политики не только внешней, но и внутренней.

Когда началась подготовка важнейшего выступления Горбачёва на Генеральной Ассамблее ООН, назначенного на 26 сентября 1989 года, наша группа предложила, чтобы он поддержал Декларацию ООН по правам человека, которая провозглашала в числе прочего принцип свободы слова. Мы считали, что это могло стать ключевым моментом в речи советского лидера. Но главный партийный идеолог и соратник Горбачёва Егор Лигачёв зарубил наше предложение. Нам передали, что он назвал его очередной «формулировочной диверсией».

Однако на этом подковерная борьба не закончилась. Ситуацию переломил министр иностранных дел СССР Эдуард Шеварднадзе, которому удалось убедить Горбачёва включить слова о поддержке Декларации в своё обращение к ООН. Шеварднадзе, как и Лигачёв, был назначенцем Горбачёва, но оппонентом Лигачёва в политбюро. За пышную седую шевелюру и замечательную способность лавировать среди партийных бюрократов, проводя политику разрядки с Западом, его за глаза называли «белым лисом».

К свободе слова мы вернулись при подготовке следующего доклада Горбачёву. Мы отметили, что упоминание Декларации было встречено на Западе с одобрением, но не без сомнения. Давление на прессу продолжалось. К нашему удивлению, Горбачёв согласился публично поддержать принцип свободы слова и ограничить цензуру. Мы были воодушевлены: слова, произнесённые советским лидером за океаном, теперь должны были превратиться в дела в нашей собственной стране. Но мы, конечно, понимали, что Лигачёв и его товарищи постараются ограничить применение провозглашённых Горбачёвым свобод.

Летом 1989 года я написал статью, в которой предложил сотрудничество с Западной Европой и Соединёнными Штатами вместо поддержки стран-изгоев, например, диктаторского сирийского режима на Ближнем Востоке. Вышедшая в журнале «Международная жизнь» статья получила отклик, а затем была перепечатана в The Washington Post и других крупных изданиях по всему миру. Это принесло мне первое признание на международной арене.

Статья предсказуемо привлекла внимание моего начальства и вызвала острую критику со стороны крупных партийных чиновников дома и зарубежных «товарищей», особенно на Кубе и в Югославии. Министр иностранных дел Шеварднадзе наперекор им назначил меня главой престижного управления международных организаций МИД СССР. Я был самым молодым начальником управления, и передо мной открывалось светлое будущее в министерстве иностранных дел Советского Союза.

Но летом 1990 года Борис Ельцин победил на выборах народных депутатов СССР от Москвы и скоро стал председателем Верховного Совета РСФСР. Вокруг него формировалась команда демократически настроенных политиков. Как только я это понял, я стал добиваться назначения министром иностранных дел Российской Федерации. Тогда это был скорее декоративный пост, без реальной власти и ответственности, обычно на него распоряжением министра иностранных дел СССР назначался какой-нибудь посол преклонного возраста перед выходом на пенсию. Но после избрания Ельцина это назначение перешло в компетенцию Верховного Совета РСФСР.

Позднее Ельцин рассказал мне, что выбор предстояло сделать из нескольких кандидатов, включая Анатолия Адамишина и моего начальника Владимира Петровского, уважаемых и способных дипломатов. Вначале он рассматривал меня в качестве заместителя одного из них. Однако группа демократически настроенных депутатов настояла на включении моей кандидатуры в список для прямого голосования на октябрьской сессии 1990 года. Главный посыл моего выступления перед депутатами и суть ответов на многочисленные вопросы состояли в том, что мы должны продвигать реформы. Это совпадало с убеждениями большинства моих слушателей. В отличие от курса Советского Союза на ограниченное сближение с Европой и США, я прямо заявил о потенциальном союзе с наиболее развитыми странами Запада и равноправных отношениях с Китаем, Японией и другими соседними странами, что могло бы создать благоприятные условия для внутреннего социально-экономического развития. Мои ответы, должно быть, произвели впечатление на депутатов, и я получил большинство голосов. Добившись назначения на пост министра иностранных дел РСФСР, я вошёл в ельцинскую команду реформаторов.

Поначалу Ельцин присматривался ко мне, держал на расстоянии. Думаю, я завоевал его доверие, только когда организовал его успешный визит в Прагу летом 1991 года. Его предыдущие зарубежные поездки, включая довольно скандальное посещение Соединённых Штатов в 1990 году, складывались до тех пор не очень удачно. В ходе того визита в США Ельцин провёл слишком много времени со знаменитым американским «Джеком Дэниелсом», за что подвергся резкой критике в прессе. Поэтому он буквально пришёл в ужас, когда президент Вацлав Гавел предложил ему прогуляться в знаменитую пражскую пивную, где он некогда любил посидеть со своими товарищами-диссидентами. Убеждая Ельцина принять приглашение, я чуть не лишился своей должности. Я заверил его, что приглашение Гавела — это не намёк на любовь Бориса Николаевича к выпивке, а глубоко символичный жест доверия российскому лидеру. Президент последовал моему совету просто ограничить выпивку и хорошо провёл время в пивной. Через несколько дней я смог показать ему вырезки из газет, в которых эпизод с посещением пивной оценивался весьма положительно.

Поездка в Прагу оказалась важным делом, однако события, развернувшиеся позже тем летом, стали намного более важными для страны и всего мира.