Жар-птица (кто предал российскую демократию)

Глава 1 Путч. Советские танки против российского Белого дома

Девятнадцатое августа 1991 года. Обычное утро. Одна неожиданность: вместо утренней разговорной программы по всем телеканалам идёт балет «Лебединое озеро». Тот самый, который традиционно предварял в эфире сообщения о смерти советских руководителей. С 1982 года — трижды. Те, кто в этот ранний час оказался перед телевизором, сразу поняли: в стране что-то происходит.

Михаил Горбачёв в свои шестьдесят выглядел слишком здоровым, чтобы последовать за предшественниками — Брежневым, Андроповым и Черненко. Тогда что же? Ответ дали экстренные выпуски новостей. Диктор объявил, что Горбачёв заболел и находится на даче в крымском Форосе. Власть перешла к новому советскому руководству — Государственному комитету по чрезвычайному положению, члены которого обещали «советским трудящимся» восстановить социалистический «закон и порядок».

Во время этого объявления я был уже в машине на пути в город с госдачи, находившейся в пятнадцати километрах от Москвы, в Архангельском. Президент России Борис Ельцин занимал дом неподалёку от меня, здесь же жили другие российские руководители. Этот посёлок служил неформальным местом встреч для команды российского президента и членов его правительства. По пути я заметил признаки необычной активности на местном посту ГАИ. Рядом с постом стояли бронетранспортёры, автоматчики и люди в серых плащах, в которых безошибочно можно было определить сотрудников КГБ.

Ого! Какие контрастные чувства в одно серое утро понедельника, отметил я про себя. Сначала восхищение — «Лебединое озеро», русская классика во всей красе. Теперь страх — советская репрессивная машина во всей силе. Какие сияющие вершины и зияющие бездны…

«Едем дальше или разворачиваемся?» — спросил меня побледневший водитель. Я понимал, что он чувствовал, и постарался говорить предельно спокойно: «Поехали, нет проблем». И тут же понял, что мы едем по обычному маршруту к маленькому обшарпанному особняку министерства иностранных дел Российской Федерации, который находился вдали от Белого дома, где размещалось российское правительство и Верховный Совет. Я попросил водителя изменить маршрут и ехать в Белый дом. Не было сомнений, что главные события будут разворачиваться именно там.

Подъехав на Краснопресненскую набережную около 8:30 утра, я, как обычно, дружески поддразнил молодого милиционера у входа: «Привет, командир! Что у тебя сегодня в кобуре на завтрак?» Он ответил неожиданно серьёзно: «Сегодня пистолет. Нам надо вас охранять». Милиционеров было совсем немного, и надежды на то, что они способны защитить нас, конечно, не было.

В пустом здании я встретил председателя парламентского комитета по законодательству Сергея Шахрая. С иронической усмешкой он поздравил меня с тем, что государственный переворот, которого мы ожидали от сторонников жёсткой линии уже почти десять месяцев, произошёл, и, разумеется, мы к нему оказались не готовы.

— Ты говоришь «переворот», — ответил я. — А я бы сказал — просто новое советское руководство.

Действительно, все путчисты занимали руководящие должности. Во главе ГКЧП стоял вице-президент Геннадий Янаев, предложенный на эту должность самим президентом СССР Михаилом Горбачёвым и под его давлением одобренный депутатами только при повторном голосовании. Кроме Янаева, членами ГКЧП были премьер-министр СССР Валентин Павлов и главы важнейших советских силовых ведомств: председатель КГБ Владимир Крючков, министр обороны Дмитрий Язов и министр внутренних дел Борис Пуго.

— Мы должны потребовать публичного выступления Горбачёва, как бы он ни был болен. Если он не может этого сделать, пусть врачи обнародуют диагноз. Иначе это переворот! — не согласился со мной Шахрай. — Сейчас я позвоню Ельцину. Он на даче с несколькими помощниками. Они работают над заявлением с осуждением переворота. Посоветую ему вернуться в Москву. Будем надеяться, что его, как и нас, никто не остановит. Ты что предлагаешь?

— Я думаю, моему министерству надо обзвонить западные посольства и средства массовой информации и попросить их представителей прибыть сюда, скажем, к 10:30. К этому времени Ельцин будет либо в Белом доме, либо под арестом. В любом случае мир должен услышать от нас, что происходит.

Шахрай позвонил на дачу Ельцина и поговорил с Геннадием Бурбулисом, в то время ближайшим помощником российского президента. Наши предложения были одобрены. Я немедленно перезвонил в своё министерство и с удовлетворением обнаружил, что все ключевые сотрудники на месте и готовы выполнить свою работу без долгих объяснений. Штат министерства был невелик — около шестидесяти человек. Союзное министерство иностранных дел располагало тысячами дипломатов и служащих, которые тоже делали свою работу, но только для наших политических противников.

К десяти часам в здании на Краснопресненской набережной собрались все российские руководители. Удивительно, но никого из них на пути в Белый дом не задержали. В том числе президента России Бориса Ельцина.

По предложению Геннадия Бурбулиса мы направились в его кабинет на встречу с группой сторонников из числа политиков-демократов. Их возглавлял академик Юрий Рыжов, известный физик и искренний сторонник демократических реформ в России.

Рыжов был ярким человеком. Позднее Ельцин предлагал ему пост премьер-министра, Рыжов отказался. Но через некоторое время согласился стать послом России во Франции, где много лет прекрасно работал. А тогда, 19 августа 1991 года, Юрий Алексеевич просто пришёл в пустой Белый дом и обзвонил своих единомышленников. В результате собралось не менее тридцати учёных, юристов, журналистов. К вечеру к нам присоединился и всемирно известный виолончелист Мстислав Ростропович, который срочно прилетел из-за границы в Москву. Тот факт, что рядом оказались такие выдающиеся люди, был очень важен для нас. Они верили в нашу правоту и нашу победу. Мы не имели права обмануть их надежды.

Другой момент, который отпечатался в памяти, — разговор в кабинете вице-президента России Александра Руцкого. Руцкой был человеком военным, неудивительно, что мы застали его за проверкой пистолета. Он сказал, что берёт на себя оборону Белого дома. Я помнил, как многих демократов удивил выбор Ельцина в пользу Руцкого. Полковник, герой афганской войны, с весьма смутными политическими взглядами. Но в дни путча Руцкой вёл себя очень достойно. Чего не скажешь о его поведении в дальнейшем. Амбиции и дешёвый популизм в конце концов превратили его в противника президента и привели в лагерь коммунистов и национал-патриотов.

Не могу не добавить, что Руцкой, как и другой советский генерал, Леонид Ивашов, в 1991-м тоже резко критиковавший меня за прозападную политику, в 2023 году открыто выступил против военной операции в Украине. При всех спорах с ними я всегда в душе предполагал, что у обоих есть некий, хоть и во многом по-советски превратно понимаемый, но искренний патриотизм. И теперь рад, что не ошибся.

После Руцкого я зашёл в кабинет премьер-министра России Ивана Силаева. Бывший министр авиапромышленности СССР, он был для Ельцина и его команды компромиссной фигурой. Верховный Совет одобрил его после того, как более последовательные кандидаты-демократы, включая Шахрая, были отвергнуты. Можно было предположить, что Силаев не захочет рисковать. Тем не менее в то августовское утро он осудил путч, а правительство единогласно одобрило соответствующую резолюцию. Большинство российских министров были людьми Силаева, и его позиция имела для них решающее значение. Правда, на следующий день Силаев неожиданно покинул Белый дом, сославшись на семейные обстоятельства.

Подъехал председатель Верховного Совета России Руслан Хасбулатов. Как и Руцкой, он в скором будущем из сторонника Ельцина превратился в его непримиримого оппонента, но в тот момент Хасбулатов был с нами. Он публично осудил путч и не покидал Белый дом до нашей победы.

Несмотря на то, что руководство России проявило такое единство, я понимал, что шансов в силовом противостоянии у нас очень мало. Ни президент Российской Федерации, ни её правительство, ни парламент не обладали никакой властью. Силовики подчинялись союзному руководству. А у нас был только моральный авторитет.

Из окна кабинета Силаева я наблюдал, как сверкающие «мерседесы» и БМВ, бывшие тогда ещё редкостью в Москве, подвозили западных дипломатов и журналистов ко входу в Белый дом. Сначала мне показалось странным, что все они подъезжают с правой от меня стороны. Я посмотрел налево и всё понял. По мосту через Москву-реку медленно ползли колонной по одному боевые танки. До этого москвичи видели их только в дни военных парадов по случаю государственных праздников. Контраст между лакированным блеском чисто вымытых лимузинов и этими запылёнными чудовищами выглядел символичным. Он как будто бы олицетворял выбор, который до сих пор стоит перед Россией: идти вперёд к демократии западного типа или вернуться назад к милитаристскому авторитаризму.

В комнату вбежал охранник: «Пожалуйста, возьмите автоматы на складе!» Силаев отреагировал мгновенно: «Нет! У нас будет другое оружие. Мы выйдем к прессе и расскажем правду о происходящем».

По пути к залу пресс-конференций кто-то вспомнил старую шутку о человеке, который звонит в КГБ, чтобы заявить: его улетевший попугай говорит исключительно от своего имени. Никто не засмеялся — слишком велико было напряжение. Зал оказался почти полон. Войдя в него, я увидел дипломатов из западных стран. Польша, Венгрия и другие центрально- и восточноевропейские государства, до недавнего времени находившиеся в сфере советского влияния, были представлены послами. Память о том, как советские танки подавляли демократические революции в их собственных странах, ещё была свежа, они быстрее остальных поняли остроту ситуации и поспешили выразить нам поддержку.

Ельцин зачитал заявление, осуждающее путч и призывающее к возвращению Михаила Горбачёва. Потом он обратился к нам с вопросом: как могло случиться, что заговорщики ввели танки в Москву, но не помешали ему провести пресс-конференцию? Ответ был единодушен: путчисты не посмели применить силу против первого в истории всенародно избранного лидера России спустя всего два месяца после выборов.

Последовали вопросы журналистов. Через некоторое время Ельцин попросил меня продолжить без него и вышел. Позже CNN и другие мировые новостные агентства передали видео — Ельцин пожимает руки солдатам, взбирается на танк и зачитывает обращение российского руководства. Фотография российского президента, стоящего на броне танка, была опубликована в СМИ по всему миру и стала символом гражданского сопротивления диктатуре.

В это же время небольшие, но быстро растущие группы стали собираться вокруг Белого дома, чтобы нас поддержать. За несколько часов они полностью окружили здание живой стеной. Мы ощущали растущую поддержку общества. Однако танки не уходили, и правительственное здание оставалось в осаде. Машины не могли подъехать к зданию или выехать из него. Мы понимали, что одержать победу будет нелегко, по верили, что шанс у нас есть.

Лидеры советских республик хранили молчание. Исключением были главы Литвы, Латвии и Эстонии, которые обратились к Западу за защитой и признанием их суверенитета. Однако крупнейшие столицы Запада явно не торопились и были очень осторожны в комментариях.

Ельцин предпринял шаги, которые должны были застраховать нас на случай трагического развития событий. Он направил своего старого друга Олега Лобова в Свердловск (ныне Екатеринбург), где они когда-то вместе работали в обкоме партии, чтобы подготовить резервную площадку для правительства, на случай если заговорщики вытеснят нас из Москвы. Лобов должен был возглавить правительство в изгнании.

Я был отправлен в Европу с поручением представлять позицию законного президента и правительства Российской Федерации за пределами страны. В документе, который я получил перед поездкой, не было упоминания о правительстве в изгнании, потому что это могло быть использовано против нас, если бы мы были задержаны до пересечения советской границы. Я предлагал, чтобы поехал председатель парламентского комитета по международным делам Владимир Лукин. Как депутат Верховного Совета он мог рассчитывать на неприкосновенность и гарантированно доехать до аэропорта и пересечь границу. Однако кто-то, кажется Шахрай, сказал Ельцину: по принятому в международных делах обычаю министр иностранных дел мог без специальных полномочий объявить о создании правительства в изгнании в случае свержения законной власти в его стране.

«Скажите официальным лицам и прессе, что президент Российской Федерации наделил вас всеми необходимыми полномочиями, чтобы объявить о создании правительства в изгнании, — напутствовал меня Ельцин перед отъездом. — Так эти безумцы будут знать, что даже если они убьют меня, борьба продолжится».

Я ответил, что доверие президента — честь для меня. И добавил, что не думаю, что мы дойдём до необходимости говорить о правительстве в изгнании. При этом я понимал, что такое предуведомление будет полезным. Я собирался сделать это конфиденциально, чтобы не появились сомнения в нашей победе. Все, включая преступников в Кремле, должны почувствовать нашу решимость вернуть Горбачёва и отдать под суд путчистов. Ельцин согласился.

В разговоре с Ельциным я упомянул Горбачёва, прекрасно сознавая возможную реакцию, и поэтому почти не удивился эмоциональному ответу президента.

— Я знаю, что Горбачёв вам нравится больше, чем я. Мне не раз говорили об этом. Но не забывайте, что вы едете в качестве посланника президента и правительства Российской Федерации. Почему мы всё время должны призывать к возвращению Горбачёва? Это Шахрай начал. И я согласился упомянуть Горбачёва на пресс-конференции. Но людям нет до него дела. Они поддерживают президента России.

— Согласен. И мы с Шахраем тоже не питаем иллюзий по поводу Горбачёва, — сказал я. — Мы все знаем разницу между ним и первым всенародно избранным президентом России. Однако на Западе многие доверяют Горбачёву. Мы должны призвать к возвращению Горбачёва и выступить как защитники закона. Это обеспечит нам международную поддержку.

— Возможно, вы правы. Сначала надо разбить заговорщиков, а затем сделать так, чтобы Горбачёв не смог их или таких же клоунов, как они, снова назначить, — Ельцин был погружён в свои мысли и разговаривал как бы сам с собой.

— Я восхищаюсь вашим мужеством, Борис Николаевич, — сказал я ему на прощание. Он встал, и мы обнялись. «Нужный человек оказался в нужном месте и в нужное время, чтобы изменить историю», — подумал я, выходя из кабинета.

Пока я ждал машину, чтоб добраться до аэропорта, я позвонил своему другу Аллену Вейнстейну, тогда президенту вашингтонского Центра за демократию (позднее он стал Архивариусом Соединённых Штатов, то есть главой Национального управления архивов и документации). Я описал ему ситуацию в России, а он рассказал о несколько растерянной реакции Запада.

Аллен предложил мне написать комментарий для мировых СМИ. Я согласился. За пятнадцать минут мы прямо по телефону набросали главные тезисы, надеясь, что нас не разъединят. На основе этих набросков Вейнстейн написал статью, и утром 21 августа она вышла в качестве редакционной в The Washington Post. Это было первое прямое обращение из мятежного российского Белого дома к американской публике. Заголовок говорил сам за себя: «Поддержите нас».

Около полуночи я покинул Белый дом. У меня в памяти осталась поразившая мое воображение картина. На площади собрались десятки тысяч людей, внешне атмосфера была скорее весёлая, чем тревожная. Парни и девушки в джинсах Made in USA смешались со своими ровесниками в военной форме, стоявшими у танков. Гражданские угощали военных бутербродами, иногда они вместе пели песни. При этом все думали о том, что будет дальше. Военные ждали приказа и не знали, каким он окажется. Гражданские не знали, рискнут ли люди в погонах открыть огонь, если получат такой приказ. А если рискнут? Несмотря на внешнее спокойствие, воздух был наэлектризован.

Я позвонил домой, жена Ирина сказала, что наша одиннадцатилетняя дочь Наташа переночует у одноклассницы. Её родители сами предложили убежище, догадываясь, в какой опасности находится моя семья. Той ночью я понял, за каких людей мы боремся.

Мой друг и помощник, молодой дипломат Андрей Шкурко отвёз меня в Шереметьево на личной машине. По дороге мы прикидывали, как мне избежать ареста в аэропорту. Московские гэбэшники, решили мы, будут действовать по простой схеме. Раз мне как министру положено проходить через вип-зал, значит, там меня и будут ждать. И скорее всего, они решат, что лечу я в Лондон — я был уверен, что они прослушивали наши телефонные разговоры с британским посольством. Но на самом деле я летел в Париж, так как билетов в Лондон не было. И в вип-зал я не пошёл, встал в очередь на обычную регистрацию. Наш расчёт оказался верным. Гэбэшники меня так и не вычислили — об этом мне позже рассказали коллеги из министерства иностранных дел СССР.

Несмотря на то, что моя виза и направление вылета не совпадали, пограничники беспрепятственно пропустили меня на паспортном контроле — похоже, они были за нас. Во всяком случае мне так показалось, и я всегда буду вспоминать их с признательностью. Революция начинается, когда люди в форме чувствуют то же, что и все остальные. Это единство и делает радикальные перемены возможными.

Не успел я занять своё кресло в самолёте, как ко мне подошла стюардесса и тихо сказала: «Вы российский министр? Мы узнали вас. Вы летите в командировку? Мы так и подумали. Добро пожаловать!» В течение трёх часов полёта меня обслуживали по-королевски.

Когда началась подготовка к посадке, уже сам командир экипажа подошёл ко мне и спросил, встречает ли меня кто-нибудь у трапа самолёта. Я оценил скрытое значение этого вопроса, который несведущему человеку мог бы показаться простой вежливостью. Но я-то знал, что согласно международному праву, воздушное судно является территорией «страны флага», то есть той страны, где оно зарегистрировано. Пока я не перешагну порог самолёта, я буду находиться на территории Советского Союза. Поэтому гипотетически советские агенты (особенно обладающие дипломатическими паспортами) могли бы войти и удерживать меня в салоне в качестве заложника, не допуская ко мне французских представителей и требуя моего возвращения обратным рейсом. Примерно так они поступали, когда пытались помешать советским перебежчикам.

Видимо, и командир слышал о подобной тактике. Я сказал ему, что определённо не рассчитываю встречаться с советскими представителями в Париже, тем более у выхода из самолёта. Но буду рад, если меня встретят французские официальные лица, как это принято в случае визитов на высоком уровне. «Хорошо, — понял мой замысел командир. — В таком случае мы не откроем дверь, пока французские официальные лица не подойдут к порогу. Если появится кто-то другой, думаю, могут возникнуть технические проблемы с этой дверью. Знаете, её давно уже пора отремонтировать. Не беспокойтесь, мы всё сделаем, как надо». И опять я подумал, что путч, да и вся советская система, были обречены.

Когда мы приземлились, сотрудник протокола французского МИДа вместе с группой людей, очевидно охраной, встретил меня прямо у дверей лайнера. С тех пор они неотступно сопровождали меня.

Французы помогали во всём: от организации встреч с послами США и некоторых других стран до проведения пресс-конференций. Однако беседы, проведённые во французском МИДе, меня скорее разочаровали. Я чувствовал, что мои собеседники морально и эмоционально на моей стороне, но официально они занимали уклончивую позицию. Это меня не удивило. Отправляясь в Париж, я не питал иллюзий, понимая, что Запад, несмотря на симпатии к российским демократам, поведёт себя осторожно. Судьба России будет решаться в России, а не в США или Франции.

Французы честно признались мне, что пока они ведут переговоры со мной, в соседней комнате находится пара высокопоставленных советских дипломатов. И та делегация представляет совершенно отличную от моей оценку событий, разворачивающихся в Москве.

— Собственно, вы их всех знаете, господин Козырев. Возглавляет их ваш бывший начальник Владимир Петровский, — сказал мне один из французских коллег. Я считал Петровского своим учителем и высоко ценил его профессионализм. «Неужели он отказался от своих принципов ради карьеры?» — подумал я. И почувствовал тошноту. То же самое чувство я испытал через много лет, когда мои бывшие заместители и друзья Сергей Лавров и Виталий Чуркин, один в качестве министра иностранных дел и другой как представитель России в ООН, стали защищать российское вторжение в Украину.

— Хотите встретиться с советскими коллегами или предпочитаете подождать здесь ещё минуту-другую, пока они пройдут по коридору? — продолжил француз.

— Пожалуй, я лучше выпью ещё одну чашечку кофе и подожду, пока они уйдут, — сказал я. Француз понимающе кивнул:

— Похоже, это единственный пункт, по которому вы, русские, пока пришли к согласию.

Я понял, что Петровский и компания тоже предпочитают не сталкиваться со мной.

Советские спецслужбы обошлись без дипломатии. Как только я приехал в свой отель (это был Hôtel de Crillon на площади Согласия), мне позвонили. Намеренно изменённый голос напомнил мне, что у КГБ длинные руки даже в Париже, а тем более в Москве, где оставалась моя семья. Последнее замечание заставило меня вздрогнуть.

Это была ночь на 21 августа. В Москве все с напряжением ждали штурма Белого дома. Военные подтянули свежие подразделения, защитники Белого дома готовились к сопротивлению. Всё происходящее транслировало CNN и другие мировые телеканалы. Я всю ночь смотрел трансляцию и комментировал события в прямом эфире из офиса BBC в Париже.

В какой-то момент я сказал, что происходящее в Москве очень похоже на события в Вильнюсе в январе того же года. Тогда советские военные, подавляя выступления демократических сил, захватили телевизионную башню, погибли люди… Я воспользовался эфиром, чтобы сказать: мировое сообщество должно немедленно признать независимость балтийских государств. Мой призыв был только отчасти эмоциональной реакцией в критический момент. На самом деле курс на уважение независимости балтийский республик был важной частью политики Ельцина. За последние восемь месяцев он и члены его правительства не раз встречалось с новыми демократическими властями этих республик и поддерживали их.

В марте министр иностранных дел Эстонии (позднее её первый президент) Леннарт Мери приезжал в Москву, и мы подписали декларацию о дружественных отношениях между Российской и Эстонской республиками. Подобные соглашения были также достигнуты с Латвией и Литвой. Все документы включали обязательства балтийских республик защищать права русского меньшинства в своих странах. Подписав их, Россия первой установила официальные отношения с этими государствами, которые в 1940 году были оккупированы СССР согласно условиям заключённого им с фашистской Германией так называемого пакта Молотова — Риббентропа.

Я понимал, что мои публичные комментарии — часть важной работы, которую мне поручено выполнять. Но наблюдать со стороны за событиями в Москве было невероятно трудно. Тем не менее я верил, что моя миссия помогает российским демократам выстоять в борьбе с ГКЧП.

Естественно, я не только комментировал ситуацию для СМИ. Мы встретились с министром иностранных дел Франции Роланом Дюма, а потом и с президентом страны Франсуа Миттераном. Разговор с Миттераном был непростым. Я уже знал, что президент Франции фактически признал ГКЧП. Не поддержал, но отнёсся к путчу как к неизбежности, видимо, опираясь на свои представления о русском народе как о покорном любой жёсткой руке. В начале разговора Миттеран показался мне холодным и немного высокомерным. Но потом разговор стал более дружелюбным. Надо сказать, что вскоре президент Франции признался в прессе, что был рад провалу путча. После этой встречи мы с Франсуа Миттераном встречались не раз, и у меня была возможность оценить его глубокий интерес к российской истории и заинтересованность в контактах с Россией. К сожалению, у Бориса Ельцина отношения с Миттераном складывались непросто. Они были слишком разными. Французский президент был изысканным интеллектуалом, а российский — народным лидером, не чуждым популизма. Понять друг друга им было трудно.

В Париже я также встретился с послом Соединённых Штатов и получил приглашение выступить на встрече министров иностранных дел НАТО, намеченной на 23 августа в Брюсселе.

А потом мне позвонил друг из российского Белого дома и сообщил, что путч провалился. Надо ли описывать чувства, которые в этот момент переполняли меня? Это была наша победа. Вечером я вылетел в столицу Бельгии. Таким оказался мой второй визит в город, где я родился. Несмотря на плотный график, хозяева любезно показали мне больницу, где рожала моя мама.

Перед отъездом я встретился с бельгийским министром иностранных дел, а затем и с государственным секретарём США Джеймсом Бейкером. На следующее утро газеты вышли с большой фотографией, на которой мы обнимаемся и улыбаемся, позируя перед камерами. Бейкер высоко поднимает руку со знаком победы. На меня произвело большое впечатление знание Бейкером советских общественноэкономических проблем и его искреннее желание помочь нам в их решении. Я предложил развивать новое партнёрство между Россией и Америкой. Что до будущего Советского Союза, оно, сказал я, теперь зависит от двух вещей. Первое — от желания Горбачёва порвать со своими друзьями-коммунистами. И второе — от способности Горбачёва и Ельцина подняться над своими амбициями и вместе работать над проведением политических и экономических реформ. Я не верил, что всё это возможно, но с Бейкером своими опасениями делиться не стал.

Как бы там ни было, нам выпал уникальный исторический шанс.

Прилетев в Москву, я сразу же отправился на многотысячный митинг на Манежной. Выступающие один за другим призывали к решительным реформам — единственной надёжной гарантии от возврата к прошлому. Меня подтолкнули к микрофону. К тому времени в моей жизни уже был некоторый опыт выступления на митингах, но ничего подобного мне испытывать не приходилось. Когда ты видишь сотни тысяч лиц, обращённых к тебе, трудно формулировать мысли. Не менее трудно контролировать свой голос, чтобы не кричать, но быть услышанным. Я понял, что от меня, как и от других ораторов, ждали выступления о прекрасном будущем, а не о текущем моменте.

«Граждане свободного мира! Сегодня мы заслужили право называть себя так. Мы только что отразили грубую попытку вернуть нас назад в унизительное положение за железным занавесом. Больше нет и никогда не будет свободного мира где-то там снаружи и другого мира здесь внутри. Мы научимся жить в том же свободном мире, где живут другие. Во внешней политике демократическая Россия должна стать таким же естественным союзником демократических Соединённых Штатов и других западных стран, каким их естественным врагом был Советский Союз. Ясно, что потребуется время и тяжёлый труд, чтобы воплотить такой образ новой России. Но мы должны держаться своего курса и не предавать свои принципы».

Буря аплодисментов встречала каждую мою фразу.

После митинга я прошёл несколько кварталов до парковки в сопровождении западных и восточноевропейских послов и нескольких журналистов, которые тоже были на митинге. Они хотели знать, что реально сможет сделать российское руководство. Горбачёв оставался президентом Советского Союза, и союзное министерство иностранных дел по-прежнему подчинялось ему. А значит, правительства других стран будут вынуждены работать в партнёрстве с ними. Дипломаты и журналисты ждали моих комментариев.

— Теперь, — сказал я, выдавая желаемое за действительное, — Горбачёв и Ельцин будут работать вместе, и президентские команды последуют их примеру.

После митинга я поспешил в Белый дом, в кабинет Ельцина. Он поднялся со своего кресла в дальнем конце кабинета и обнял меня.

— Я говорил вам, что ждать недолго, — сказал он. И быстро перешёл к делу, — нам необходимо обдумать сильные ходы, чтобы закрепить наше лидерство во внешней политике.

— Если речь о сильных ходах, думаю, есть один…

Тут Ельцин быстро поднял руку, и на его лице появилось хитрое выражение: — Я знаю, что вы собираетесь предложить. В Париже вы говорили о полном признании балтийских государств.

— Вы читаете мои мысли…

— Некоторые внешнеполитические эксперты, — продолжил он, стараясь выглядеть сурово, но на самом деле с удовольствием, — полагают, что это было с вашей стороны слишком — обещать такое, не посоветовавшись с президентом.

— Я просто выразил своё мнение, зная, что у российского президента, в отличие от советского, хватит силы, чтобы совершить такой шаг.

«Хорошенькое дело, — подумал я. — Эти „некоторые внешнеполитические эксперты“ опять за своё. Теперь они докладывают обо мне, представляя мои действия как поспешные и обвиняя меня в нарушении субординации». Я понимал, что истинной мишенью оппонентов была моя прозападная политика, которую они хотели изменить, избавившись от меня.

— А сейчас, Андрей Владимирович, — наставительно произнёс Ельцин, — делайте то, что вам велит президент. Через час я жду в этом кабинете представителей трёх прибалтийских республик, — он сделал паузу, чтобы насладиться произведённым эффектом. — Да, я пригласил их, чтобы объявить об официальном признании Российской Федерацией этих республик в качестве независимых государств. Пожалуйста, подготовьте всё необходимое и возвращайтесь вместе с ними.

В этот момент я его просто обожал. Тут же бросился звонить своему заместителю Андрею Колосовскому. Андрей был моим полным единомышленником. Он, вслед за мной, отказался от перспективной карьеры в союзном МИДе и присоединился к команде Ельцина. Когда начался путч, он находился в отпуске за границей и, несмотря на мои рекомендации сидеть тихо, вернулся в Москву первым же рейсом 19 августа.

— Привет, шеф! — услышал я голос Андрея за спиной, как только взялся за телефонную трубку.

— Привет! Есть хорошая новость. Ты удивишься, когда узнаешь, какое поручение я только что получил от президента.

— Как раз хотел вам сообщить, что поручение, о котором вы говорите, было выполнено минуту назад. Проекты указов президента Российской Федерации об официальном признании трёх балтийских государств находятся в этой папке. Представители Литвы, Латвии и Эстонии ждут в приёмной. СМИ готовы запечатлеть это историческое событие.

Андрей отличался не только твёрдыми принципами, но и отличным чувством юмора.

Приглашённые гости догадались: предстоит нечто очень важное. Мы вместе с ними вошли в кабинет. Ельцин встал и жестом предложил нам с Андреем встать рядом с ним. Голос его звучал торжественно:

— Высокие представители, я пригласил вас сегодня, чтобы объявить, что президент Российской Федерации принял решение официально признать Литву, Латвию и Эстонию суверенными и независимыми государствами. Сейчас я подпишу соответствующие указы и вручу вам копии.

Он вернулся за стол и медленно подписал каждую страницу. Ему была свойственна привычка подписывать указы на месте в присутствии официальных лиц и журналистов — медленно и торжественно. Поставив подпись, он поднял и показал всем свою авторучку.

— Этой ручкой я подписывал указы и документы во время путча. Сейчас я подписываю ей документы о признании независимости ваших стран. Можете оценить символичность этого, — заявил Ельцин. Он хорошо чувствовал моменты высокого драматизма и любил играть на сцене истории. В этот момент у него это хорошо получилось, и я восхищался им.

Последовала торжественная и эмоциональная церемония. Один за другим представители балтийских государств говорили об исторической важности этого решения для построения демократического общества с равными правами для всех своих граждан — независимо от национальности.

— Как этот акт признания повлияет на позицию Михаила Горбачёва? — спросил латвийский дипломат.

— Если у него есть мозги, он немедленно последует нашему примеру. В противном случае Советский Союз опять окажется в хвосте событий, — резко ответил Ельцин.

В последующие несколько дней признания независимости балтийских государств пошли лавиной. Руководители бывших советских республик один за другим выступали с официальными заявлениями.

Советский Союз сделал это только через две недели, 8 сентября 1991 года.

Двадцать третьего августа президент СССР и всё ещё генеральный секретарь ЦК КПСС Михаил Горбачёв выступил на встрече с народными депутатами России. В ходе обсуждения Борис Ельцин сказал ему, что подписал указ «О приостановке деятельности компартии РСФСР». Горбачёв в своей привычной манере попытался уйти от этой темы, Ельцин настаивал. В результате он был вынужден поддержать приостановку деятельности компартии до выяснения её роли в подготовке путча. Депутаты стоя аплодировали президенту России.

Через два дня я был приглашён в кабинет премьер-министра на короткое заседание правительства. Почти все министры получили новые поручения. Некоторые должны были заменить своих советских коллег, поддержавших путч и потерявших свои посты. Некоторым, включая меня, были указаны новые адреса для размещения офисов и персонала.

Министерство иностранных дел Российской Федерации переводилось в здание на Старой площади, которое до недавнего времени занимал международный отдел ЦК КПСС. На входе милиционеры сурово попросили меня показать документы, но, увидев их, радостно приветствовали. Переезд в здание ЦК КПСС придавал мне новые силы, но было в этом что-то сюрреалистичное. Для многих поколений советских граждан это огромное серое здание недалеко от Кремля ассоциировалось со всевластием партии. Неудивительно, что все, кто входили в эти двери, испытывали дрожь. Теперь я ходил по пустым коридорам и кабинетам. Ещё недавно сверхсекретные документы валялись буквально под ногами, превращённые в мусор ветром истории. Более семидесяти лет советская власть тратила сотни миллионов долларов, предпринимая огромные усилия для поддержки революционных движений по всему миру. Наверное, когда-то некоторые из большевистских лидеров искренне верили, что помогают «пролетариату» в борьбе за свободу и равенство. Однако сначала Сталин, а затем и его наследники цинично использовали коммунистические партии и революционеров по всему миру как послушную им пятую колонну в глобальной конфронтации с Западом. Одни из этих организаций усилиями Москвы превращались в террористические группировки, другие были такими с самого начала.

Я хорошо знал это место, потому что провёл здесь шесть месяцев как стажёр на последнем курсе института. Я был переводчиком с английского, испанского и португальского языков у «братских» коммунистов, в основном пожилых функционеров. Исключением были гости из бывших португальских колоний — Анголы, Мозамбика и Гвинеи-Бисау. Большинство из них были молодыми и горячими, они недавно вышли из боёв и искренне боролись за освобождение своих стран от колонизаторов. Мне тогда нравилось, что в этой справедливой борьбе они рассчитывали на нашу помощь.

Для меня, студента МГИМО, стажировка в международном отделе ЦК, конечно, была престижной. В отличие от многих моих однокурсников, детей партийных функционеров, которые предпочитали проходить практику в советских посольствах в западных странах. В течение нескольких месяцев после путча я не раз проводил экскурсии по прежде недоступным кабинетам Старой площади. И надо признать, получал от этого особое удовольствие.

Вскоре после путча президент Ельцин исчез из публичного поля. У меня тоже не было к нему доступа. Мне это казалось странным, пока один из личных помощников президента, который работал с ним уже несколько лет, не сказал, чтобы я не беспокоился. Для Ельцина, объяснил он, это обычная модель поведения — он впадал в депрессию после выплеска энергии во время кризиса. Позднее президент сообщил прессе, что берёт отпуск и проведёт его в Сочи.

Вернувшись в Кремль, российский президент некоторое время по-прежнему избегал публичной активности. Похоже, у него, как и у Горбачёва, не было ясного видения того, что необходимо сделать для окончательного демонтажа советской системы. Одно стало ясно — эти два человека не могли работать вместе. Оба были слишком увлечены борьбой друг с другом.

После провала августовского путча я не питал иллюзий относительно ближайшего будущего. Было очевидно, что демократия вряд ли легко придёт на смену рухнувшему коммунистическому режиму. Горбачёв оказался не способен возглавить реформы, но и Ельцин явно терял темп. На смену общественному подъёму пришло разочарование.

Одной из центральных проблем оставалась реформа КГБ. Ключевые кадры комитета уже давно отбросили коммунистическую идеологию как бесполезный анахронизм. На самом деле многие в организации мечтали избавиться от партийной опеки. Чекисты были готовы сменить красный коммунистический флаг на российский триколор и даже принять некоторые рыночные и либеральные реформы, но только при одном условии: закулисный контроль за всем, что происходит в стране, должен остаться в их руках.

Однажды я спросил Ельцина, почему в последний день путча он остановил тысячи протестующих, собиравшихся взять штурмом главное здание КГБ, и заблокировал российских демократов, которые хотели по примеру Восточной Европы демонтировать тайную полицию и провести люстрацию.

Он ответил:

— КГБ — единственная работающая структура, оставшаяся от старого режима. Конечно, она была преступна, как и все остальные. Но, если бы мы её разрушили, могли бы получить полный хаос.

У меня было противоположное мнение, но я промолчал.

Вспоминаю и о других разговорах вскоре после путча. Один из советских диссидентов, отсидевший пять лет в колонии, пришёл ко мне, чтобы поделиться своей тревогой.

— Ельцин, — сказал мой гость, — был достаточно хорош, чтобы выступить против путча. Но он не разогнал КГБ, и это о многом говорит. Когда он получит реальную власть, он не воспользуется ей для построения демократических и рыночных институтов, необходимых для преобразования страны. Поэтому вы — Шахрай, Бурбулис, другие молодые люди в российском руководстве, — должны выдвинуть нового лидера и потребовать отставки Ельцина.

— Для меня это слишком большая задача, — дипломатично ответил я. По сути, это было предложение нового, пусть и более мягкого, переворота. Я не мог его поддержать, хотя разделял сомнения моего собеседника в отношении Ельцина и его опасения относительно КГБ.

Второй разговор был с моей матерью. У неё случился сердечный приступ в день путча, и я хотел подбодрить её, уверяя, что благодаря победе над ГКЧП уже многое достигнуто:

— Страна уже никогда не будет таким же тоталитарным монолитом, каким она была на протяжении семидесяти лет. Есть хороший шанс превратить её в современное общество.

У неё были сомнения:

— Ты всегда жил в мире иллюзий. Да, были какие-то надежды после путча, что дела пойдут лучше. Но они быстро исчезают. Не раз уже эта страна отвергала перемены и тех, кто их защищал. Просто слишком многие из тех, кто сегодня у власти, хотят сохранить её любой ценой. А обычные люди подвержены инерции: они привыкли бояться всего нового.

— Поверь мне, — продолжала она, — Ельцин плоть от плоти и тех и других, и в этом секрет его сохранения у власти до сих пор и его выживания в будущем. Я знаю этот тип с юности, когда сама была партийной активисткой. Его программа очень далека от твоей и таких же, как ты. Он просто использует вас в борьбе за власть и скоро выбросит вон. А я вижу, что ты не повернёшь назад. Поэтому будь осторожен и помни о своей семье.

Я вспоминаю оба эти разговора каждый август в годовщину поражения ГКЧП.

Российская пресса и сегодня отмечает годовщину путча, но всё более сдержанно и скептически. Все путчисты были амнистированы в феврале 1994 года постановлением государственной думы. Член ГКЧП Василий Стародубцев впоследствии стал губернатором Тульской области. Главу КГБ Владимира Крючкова можно было видеть во время инаугурации президента Путина…

Иногда я спрашиваю себя, выступил бы я против путча в августе 1991 года, если бы мог предвидеть будущее. Без сомнения, да. Победа над путчистами стала высочайшей точкой морального и политического подъёма граждан моей страны. Она показала демократический потенциал общества и создала тем самым важный прецедент. Через несколько месяцев была поставлена точка в истории СССР. На постсоветском пространстве возникли новые независимые государства. На пути к демократии их ждали серьёзные испытания. Не все с ними справились.

Глава 2 Новая Россия рождалась в борьбе

После поражения путча президент СССР и его правительство стали быстро терять власть. И напротив, полномочия лидеров новых независимых государств становились всё более обширными. Советское государство разваливалось на глазах, порождая огромную неопределённость, риски и возможности, что ставило политиков перед тяжёлым, а иногда и судьбоносным выбором. Я понимал всю сложность ситуации и теоретически мог бы отстраниться от проблем, которые возникали в отношениях между постсоветскими республиками. Тем более что до декабря 1991 года советское руководство оставалось легитимным. Но я считал, что взаимоотношения России с новыми независимыми государствами очень важны. И как министр иностранных дел России серьёзно занимался ими. Для меня было очень важно, чтобы процесс установления новых отношений между Россией и другими республиками (неважно, выберут ли они объединение с Россией или независимость) был мирным, дружественным и основанным на международном праве.

Одной из причин путча, как известно, было недовольство «ястребов» проектом нового Союзного договора, который главы республик и президент СССР должны были подписать 20 августа 1991 года. Заговорщики считали, что проект подрывает центральную власть и ставит под угрозу их карьеры. Но в результате путчисты сами разрушили и то и другое. Фактически это они окончательно похоронили Советский Союз.

Уже до попытки переворота правительства пятнадцати республик обладали в глазах населения намного большей легитимностью, чем центральная власть Горбачёва. Прямые всенародные выборы депутатов, а позже и президентов, прошли в республиках в 1990–1991 годах. Между тем сам Горбачёв так и не рискнул пройти через процедуру прямых выборов. Он был избран президентом на съезде народных депутатов СССР, что, конечно, сильно ударило по репутации. Особенно на фоне всенародной избирательной кампании Бориса Ельцина.

Процесс обретения независимости начал набирать обороты ещё до путча, а после него стал необратимым. Декларация о государственном суверенитете Российской Республики была почти единогласно одобрена Съездом народных депутатов РФ в июне 1990 года. Однако за этим видимым единством скрывались серьёзные политические противоречия, которые в дальнейшем не раз раскалывали российскую власть.

Демократически ориентированные депутаты составляли в высшем законодательном органе России — съезде — около пятидесяти процентов. Они голосовали за принятие документа о суверенитете, чтобы покончить с властью Коммунистической партии, учредить частную собственность и свободу слова. То есть сделать всё то, чего не смог сделать Горбачёв и его правительство. Мы считали, что, если наши реформы будут успешными, Россия сможет увлечь за собой и остальные республики. В результате удастся сохранить союз республик на новой демократической основе.

Коммунисты и националисты, в свою очередь, видели в декларации о суверенитете ступеньку к возрождению «великой России». По их мнению, Российская Федерация должна была вернуть себе территории, исторически принадлежавшие Российской империи, а также некоторые новые земли, ныне плотно населённые этническими русскими. Полуостров Крым, переданный Украинской Советской Социалистической Республике центральными властями в 1954 году, отвечал обоим этим критериям и был первым в списке притязаний националистов. Популярность в России таких идей больше всего отпугивала постсоветские государства и удерживала их от вступления в новый союз.

Демократы доказывали, что опасность имперских амбиций ярко подтверждалась событиями в Югославии, которая, как и Советский Союз, была многонациональным социалистическим государством. Правительство Милошевича в Белграде выбрало путь грубого насилия для осуществления своей мечты о замене коммунистической Югославии «Великой Сербией», спровоцировав кровавые войны со своими соседями. К тому времени, когда нам надо было решать, как поступать при распаде Советского Союза, болезненный урок был очевиден. Меня, например, не отпускал югославский кошмар, и я поклялся, что он не повторится в России.

Большинство сторонников Ельцина, как и я, хотели мирно превратить Советский Союз в свободную федерацию (как Соединённые Штаты или Германия) или жёсткую конфедерацию (как Швейцария или ОАЭ), сохранив единое государство. Российская Федерация должна была играть решающую роль в этом процессе, но только как объединитель равных участников — primus inter pares, — ясно и решительно отказавшись от любых имперских амбиций. Однако такая возможность оказалась под угрозой уже в начале сентября 1991 года после неудачного публичного комментария одного из членов команды Бориса Ельцина.

Пресс-секретарь президента России Павел Вощанов заявил в одном из интервью, что нерусские республики, провозгласившие независимость, столкнутся с мощными требованиями россиян изменить границы в пользу России. Как только я узнал об этом, спешно послал Ельцину служебную записку, указывая, что не только границы между советскими республиками, но фактически все существующие в мире границы были проведены произвольно. Но это не может быть поводом к их пересмотру. Миллионы людей, не только русских, но и украинцев, и казахов, и людей других национальностей жили и живут на обширных территориях по соседству со «своими» республиками. Безупречную границу, которая удовлетворила бы все этнические общности, провести невозможно. Споры по поводу территориальных претензий автоматически приведут к конфликту и войне. Мы должны подтвердить свою верность принципу нерушимости границ, закреплённому в Заключительном Акте, подписанном в 1975 году в Хельсинки всеми европейскими странами, а также Соединёнными Штатами и Канадой. Советский Союз тоже подписал этот документ, и любой его преемник должен выполнять его обязательства. Решение нужно было принять раз и навсегда: ящик Пандоры ни при каких обстоятельствах открывать нельзя. Идея в той или иной ситуации поддержать территориальные претензии одной бывшей советской республики к другой, — писал я президенту, — должна быть исключена из нашей политики.

Ущерб от имперского заявления пресс-секретаря президента нарастал с каждым часом, проходившим без официального опровержения со стороны российской власти. Поэтому, говорилось в моей записке, министерство иностранных дел Российской Федерации выпустит официальный пресс-релиз с разъяснением: заявление Вощанова не представляет позицию России, а отражает только его личную точку зрения, российский президент и правительство твёрдо придерживаются принципов Хельсинкского акта в целом и принципа нерушимости границ в частности.

У министерства было всего две машины. Одну из них я послал с запиской в администрацию Ельцина, а другую, с пресс-релизом, — своему другу в информационное агентство «Интерфакс» для немедленной публикации. Я, конечно, рисковал, действуя от имени президента до его одобрения, но посчитал, что риск того стоит. Если бы Ельцин принял другое решение, я бы подал в отставку и выступил бы против его решения публично. Слава богу, этого не случилось. Когда позже один из корреспондентов спросил Ельцина про границы, он ответил: «Россия придерживается Хельсинки и нерушимости границ».

Однако урон уже был нанесён. Пресс-релиз российского министерства иностранных дел появился через два часа. К этому моменту заявление Вощанова уже разошлось в СМИ постсоветских республик и везде вызвало возмущение, особенно в Украине, которая в официальном заявлении осудила российские имперские амбиции и угрозы.

В своих дискуссиях с депутатами парламента и в публичных интервью я в то время много и подробно говорил о проблеме границ. Я считал, что теоретически этот вопрос можно поднимать между соседями, но только после того, как на практике будет достигнуто политическое равенство и мы сможем прийти к добровольной интеграции (или дезинтеграции). Европа демонстрировала хорошие исторические примеры. В 1957 году входивший в состав Франции Саар, регион, бывший веками причиной кровавых войн, после референдума стал частью Германии. Но это произошло только потому, что обе страны были зрелыми демократиями и близкими союзниками и референдум проводился после исчерпывающей свободной и справедливой дискуссии. Моя позиция состояла в том, что мы могли бы вернуться к судьбе, скажем, Крыма, но только после того как построим демократию и в России, и в Украине.

Помимо имперских амбиций сохранению единого государства в том или ином формате мешало отсутствие лидера, который мог бы довести эту идею до реализации. Горбачёв и его команда оказались неспособны адаптироваться к переменам. Ельцин после путча тоже не решался брать на себя лидирующую роль, отчасти из опасения быть обвинённым в разрушении государства, отчасти потому, что у него не было своего плана.

Как-то в откровенном разговоре с Ельциным один зарубежный гость указал на растущую безответственность со стороны советского правительства и пассивность российской власти. Ельцин ответил, что это Горбачёв ничего не делает и при этом ревниво реагирует на инициативы российского президента. «Так что не надо меня подталкивать!» — раздражённо бросил он. Он был явно не готов воспринимать упрёки на свой счёт и хотел от них отмахнуться.

Присутствуя при этом разговоре, я подумал, что Союз обречён, в том числе из-за соперничества этих двух, действительно выдающихся, лидеров: они никогда не смогут договориться, и это будет тормозом для любых преобразований на территории СССР.

Только в конце октября 1991 года Борис Ельцин перешёл к решительным действиям. В одном из интервью он заявил, что министерство иностранных дел СССР надо преобразовать в некий центр по координации политики постсоветских государств, в то время как полномочия министерства иностранных дел Российской Федерации (и, соответственно, других республиканских министерств) должны резко увеличиться. Я быстро обзвонил моих коллег в республиках, их реакция была достаточно позитивной. Похоже, это был сильный шаг к сохранению единого государства. Разумеется, союзный МИД решительно отверг эту идею.

Я попытался убедить своего бывшего начальника, а теперь второго человека в МИД СССР Владимира Петровского в необходимости таких реформ. Приводя доводы в пользу предложения Ельцина, я сказал, что готов уступить свой пост министра иностранных дел России кому-нибудь из союзного министерства. И в этом случае могу поехать послом в Соединённые Штаты или какую-то другую страну.

Через несколько дней в разговоре с Ельциным я уловил какое-то раздражение по отношению ко мне. Я спросил у него, что я сделал не так, и вдруг он взорвался. Всю жизнь, сказал он, ближайшие к нему люди ранили его наиболее глубоко. Он никогда не ожидал, что я могу предать его, тем более в такое тревожное время.

Моё непритворное изумление на время прервало его тираду — было ясно, что я не имею понятия, о чём он говорит. Оказалось, ему передали из союзного министерства иностранных дел, что я якобы просил должность посла в США. Когда я пересказал ему наш реальный разговор с Петровским, он снова взорвался. На этот раз его негодование вызвало умышленное извращение моих слов и неприглядная попытка дискредитировать меня.

— Борис Николаевич, — сказал я, — позвольте мне быть с вами откровенным. Я пришёл в правительство Российской Федерации не для того, чтобы сделать дипломатическую карьеру. Наоборот, я отказался от этой карьеры по политическим соображениям. Я вижу в вас настоящего лидера демократических перемен и хочу помогать вам. Поэтому я всегда буду верен первому свободно и всенародно избранному президенту России. Если я когда-нибудь подумаю об отставке или по какой-либо причине изменю свою позицию, я приду к вам и прямо скажу об этом. И я уйду только с вашего согласия. Если вы хотите перевести меня или уволить, просто скажите — и я приму это без проблем. В этих исторических преобразованиях все заменимы, кроме избранного лидера, и у него должна быть свобода манёвра.

— Хорошо, — ответил он, — пусть это будет договорённостью между нами — вы скажете мне первому, и я скажу вам первому.

Мы скрепили договор рукопожатием. Ему нравились подобные джентльменские соглашения, и он обставлял их несколько театрально. Наше соглашение твёрдо выполнялось на протяжении почти шести лет. Оно поддерживало меня в моменты огромного политического давления, когда коридоры власти или СМИ полнились слухами о моём увольнении. Время было такое, что многие из моих коллег узнавали о своей отставке из утренних газет.

В октябре 1991 года Ельцин решительно взялся и за экономику. Он привлёк к работе команду экономиста Егора Гайдара и поручил им подготовить программу перехода к рынку. По предложению Геннадия Бурбулиса эта команда позже вошла в российское «правительство реформ».

Егору Гайдару шёл четвёртый десяток. На первый взгляд он выглядел как рано располневший «ботаник», погружённый в академические изыскания. Неудивительно, что многие ошибочно полагали, что он оторван не только от реальной экономики, но и от реальной жизни. Его дед, отец и даже тесть были знаменитыми советскими писателями. Сам Егор работал сначала в научных институтах, потом в партийных изданиях — журнале «Коммунист» и газете «Правда». Его манера речи была наукообразной и малопонятной для человека без высшего образования. Вскоре после своего назначения в правительство он поехал на завод с намерением объяснить политику реформ. Отвечая на вопросы рабочих о росте цен, он пустился в пространные рассуждения о «кривой инфляционных ожиданий». А говоря о религиозных взглядах, определил себя как агностика, безо всяких дальнейших разъяснений. Неудивительно, что рабочая аудитория не приняла нового вице-премьера. И на первых порах, и позже Гайдару мешало его неумение говорить с широкой публикой, доносить до людей свои идеи. Но, безусловно, он был убеждённым реформатором и смело взялся за создание в России новой рыночной экономики.

К сожалению, большинство членов правительства, приведённых Гайдаром, недооценивали важность политической поддержки реформ и вели себя как технократы, обладающие чрезвычайными полномочиями для решения экономических проблем. Они редко снисходили до подробных объяснений — не только перед широкой публикой, но и в парламенте.

В вопросах внешней политики у нас с ними были расхождения. Они в целом поддерживали мои усилия, направленные на большую открытость по отношению к Западу. Но при этом рассматривали постсоветские республики как экономическое бремя и препятствие на пути быстрого прогресса в более развитой России. Я не считал это правильным.

В октябре 1991 года Горбачёв тоже попытался выйти из политического тупика. Он организовал новый раунд переговоров об обновлённом Союзе с президентами республик. При этом он полагал, что такой Союз возможен на прежних, согласованных до путча, условиях. Однако 25 ноября Ельцин заявил, что время для образования федерального государства уже прошло — в этом его поддержали лидеры остальных республик. Ельцин привёл свой самый важный политический аргумент: не могло быть федерации или конфедерации без Украины. Прямое всенародное голосование — стать независимой или остаться в Союзе — было намечено в Украине на 1 декабря. Никакое решение не могло быть принято до получения результатов референдума.

К утру 2 декабря мы знали, что исход украинского референдума превзошёл все ожидания. Несмотря на то, что одну треть украинского населения составляли этнические русские, жившие в промышленных областях, соседних и тесно интегрированных с Россией, более восьмидесяти процентов всего населения проголосовало за независимость.

Я был рад, что Украина отвергла старую систему и таким образом похоронила её окончательно. Но нового Союза, советского или нет, не могло быть без Украины. Поэтому ответ на простой вопрос: что будет дальше с нашей родиной, нужно было дать до того, как её распад станет неконтролируемым, хаотичным и потенциально насильственным.

Я направил Ельцину проект заявления, признающего волю народа Украины и выражающего готовность России установить новые межгосударственные отношения с этой страной. Заявление было немедленно одобрено президентом и опубликовано как выражение официальной позиции Российской Федерации. Зная, что в окружении Ельцина были люди, советовавшие ему не признавать результаты референдума, я был удивлён и обрадован его решительной реакцией. У него был отличный политический инстинкт, и он умел делать правильный исторический выбор.

Спустя несколько лет я спросил Леонида Кравчука, который был в момент референдума президентом Украины, что могло бы случиться, если бы Российская Федерация не признала голосования за независимость и таким образом развязала бы советскому правительству руки для подавления «украинского бунта». Кравчук ответил, что не исключал такого поворота событий и понимал, что ответом Москве будут не мирные манифестации. К тому времени 90 процентов личного состава Вооружённых сил республики принесли официальную присягу на верность Украине. Высшее военное командование выражало верность украинскому правительству и всенародно избранному президенту Украины. «Если бы Москва попыталась применить силу, мы бы ответили силой, — сказал он. — У нас не было бы иного выбора».

А тогда, в декабре 1991 года, мы думали о том, как вовлечь Украину в соглашения, призванные заменить собой Советский Союз. Прямые официальные переговоры привлекли бы огромное внимание прессы и ограничили бы поле для манёвра и пробного обмена взглядами. Некоторая напряжённость возникла уже на ранней стадии выбора места встречи. Кравчук, было очевидно, не захочет лететь в Москву, это выглядело бы как вызов к «большому брату». Помимо того, он не мог вести переговоры с Ельциным в Москве, игнорируя Горбачёва. Если бы Ельцин полетел в Киев, российская пресса могла преподнести это как признак слабости России. Поэтому наилучшим выбором представлялась «случайная» неофициальная встреча Ельцина и Кравчука в каком-нибудь третьем месте.

Хорошая возможность для этого открылась во время намеченного заранее визита Ельцина в Беларусь. Ельцин до этого посетил Украину и Казахстан и подписал с ними двусторонние договоры о дружбе и сотрудничестве, давно пора было сделать то же самое и с Беларусью.

Договорились со Станиславом Шушкевичем, председателем белорусского парламента, и Вячеславом Кебичем, премьер-министром республики, о том, что они пригласят Кравчука провести выходные с ними и Ельциным. Чтобы подчеркнуть неофициальный характер встречи, решено было организовать её в охотничьих угодьях Беловежской пущи.

Мы разработали гибкий поэтапный подход, по которому Россия сначала постаралась бы выстроить наиболее тесные федеративные отношения с Беларусью. Затем эти две страны совместно вовлекли бы в союз Украину, ослабляя, в случае необходимости, предложенную форму интеграции до конфедерации или, как последнее средство, до содружества. В любом случае централизованный и объединённый контроль за ядерным оружием, где бы оно ни было размещено, должен был сохраняться. Чтобы это не выглядело как чисто славянское объединение, три республики могли бы пригласить в новый союз все остальные постсоветские государства.

Однако инцидент, который произошёл в Минске, чуть было не поставил крест на наших планах.

Мы прилетели в столицу Беларуси рано утром и после возложения венков к Могиле Неизвестного солдата отправились в здание парламента. Торжественная речь Ельцина на специальной пленарной сессии, которую в прямом эфире транслировало белорусское телевидение, началась с заверений в дружбе между двумя народами. Затем президент России вспомнил славные эпизоды нашей общей истории. Ельцин был в ударе. Не раз его речь прерывали овации. Внезапно я поймал обеспокоенный взгляд Бурбулиса. Ельцин демонстративно отложил в сторону подготовленный текст и сказал, что у него в запасе есть особенный подарок для «наших белорусских братьев». Мы с Бурбулисом переглянулись, слишком хорошо зная любовь Ельцина к незапланированным и опасным импровизациям.

— Как вы знаете, — торжествующе продолжал Ельцин, — в Кремле сейчас находится кабинет не только президента Советского Союза, но и кабинет президента России, и кто из них там в гостях — это государственная тайна.

Эти слова произвели смешанный эффект. Они подтверждали дальнейшее ослабление нелюбимого Горбачёва и центральной советской бюрократии. Однако у слушавших, очевидно, возникло подозрение, что Россия просто собирается заменить союзный диктат на свой собственный. Зал молчал в ожидании разъяснений.

— В кремлёвских архивах я нашёл документ, которому сотни лет и который я сейчас вам передам. Он сможет положить начало вашим собственным государственным архивам. Это указ русского царя. Он подтверждает, что Россия веками испытывала искренние братские чувства к Белоруссии.

С этими словами Ельцин обернулся к своему помощнику и взял у него старинный документ с размашистой царской подписью. Депутаты пришли в замешательство. Ельцин, очевидно, ожидал, что его широкий жест примут с большим энтузиазмом. Для пущего эффекта он стал читать документ, написанный на старославянском, вслух. И тут все поняли, что царский указ отмечал победу русских войск над армией Речи Посполитой, которая в то время занимала территорию сегодняшней Польши, Прибалтики и Беларуси. Более того, царь, празднуя победу, обещал никогда не оставлять территорию, которая позже стала называться Белоруссией, без защиты и управления со стороны Российской империи.

Зал взорвался криками негодования. Некоторые депутаты, поднявшись со своих мест, громко требовали объяснений. Шушкевичу с трудом удалось успокоить аудиторию, чтобы позволить президенту России закончить своё выступление.

Когда позже в тот же день мы спросили у Шушкевича, можем ли мы рассчитывать на поддержку нашего предложения о сохранении Союза на новой демократической основе, он ответил уклончиво.

Сказал, что убедил депутатов воздержаться от комментариев для прессы, а государственную телекомпанию — не показывать в повторе речь Ельцина.

На следующий день, уже в Беловежской пуще, Шушкевич снова уклонился от прямых оценок наших предложений, зато президент Украины Кравчук наотрез от них отказался. По его мнению, ни федерация, ни конфедерация с Россией была невозможна. Даже самый компромиссный из наших вариантов — альянс (наподобие НАТО, но с намного лучше интегрированными вооружёнными силами и всеми ядерными вооружениями под объединённым командованием) плюс общий рынок — был встречен негативно.

Вечером за ужином Бурбулис всячески старался защитить идею хоть какого-то единства. Он напомнил слова Киплинга — «мы одной крови» — и, заметив, что они произвели впечатление, несколько раз повторил их. Егор Гайдар подчёркивал выгоды экономического сотрудничества. Я указывал, что ядерные вооружённые силы нельзя разделить без запредельно высоких внутренних и внешних рисков. После долгой дискуссии мы, несмотря ни на что, решили попробовать написать устраивающий всех проект соглашения и утром представить его президентам для рассмотрения.

Российская команда — Егор Гайдар, Сергей Шахрай, я — и белорусский министр иностранных дел Пётр Кравченко сели за работу. Помощники Кравчука отказались к нам присоединиться. Они боялись быть втянутыми в обсуждение документа, который мог обязать Украинскую Республику участвовать в новом союзе. Но пока мы работали ночью, они не раз заходили в наш домик и интересовались, как продвигается документ.

Мы начали с перечисления того, что должно было остаться неизменным: в первую очередь централизованный контроль за ядерным арсеналом; открытые границы для населения во всех направлениях и экономическое сотрудничество. Основная трудность состояла в том, что декларация должна была объявить о прекращении существования Советского Союза как государства и члена международного сообщества. Одновременно три республики провозглашали себя суверенными государствами и полноправными участниками международных отношений.

Я считал, что такое заявление нельзя было делать в Беловежской пуще, потому что не все члены Союза там присутствовали. На мой взгляд, мы могли только составить проект договора, приемлемого для трёх присутствующих республик, а затем призвать остальные республики собраться на конференцию и присоединиться к нам.

Сергей Шахрай раскритиковал мой подход как чреватый рисками в дальнейшем и настоял на праве трёх республик распустить Союз сразу. Он выдвинул исторически обоснованный довод. Четыре суверенных субъекта образовали в 1922 году СССР: Российская Федеративная Республика, Беларусь, Украина и Закавказская Федерация. Поскольку Закавказская Федерация уже прекратила своё существование, оставшиеся три республики имели законное право пересмотреть своё прежнее решение.

В школьных учебниках истории мы читали о том, как республики, бывшие суверенными государствами, добровольно объединились в СССР, но воспринимали это как ещё одну сказку, которые так любила советская пропаганда. Все знали, что Советский Союз как централизованное государство всегда управлялся железной рукой Коммунистической партии, армии и КГБ. И вдруг старая сказка дала нам реальное основание действовать легитимно. И так изменился ход истории.

Мы закончили проект документа к утру. Украинцы внимательно прочитали текст и сочли его приемлемым. Тем не менее они сказали, что представят текст президенту как проект, составленный двумя другими делегациями. Эта крайняя осторожность хорошо иллюстрировала фундаментальную трудность стоявшей перед нами задачи.

На следующий день собрался узкий круг, в который вошли президенты и премьер-министры, а также Геннадий Бурбулис, занимавший в тот момент пост государственного секретаря РФ. Участники собрания ещё раз перечитали проект. Их самое существенное изменение касалось наименования нового объединения: слово «Содружество», которое мы предлагали, было расширено до «Содружества независимых государств». После этого документ был одобрен.

Короткая церемония подписания прошла после полудня. Настроение было деловое и приподнятое. По окончании церемонии лидеры решили позвонить президенту СССР Михаилу Горбачёву и проинформировать его о том, что произошло. Я предложил также позвонить президенту США Джорджу Бушу.

— Зачем нам звонить американцам? — спросил один из участников. — Мы должны думать о внутренней реакции. Сторонники жёсткой линии в Москве могут оценить то, что мы сделали, как государственную измену. А американцы выступают за сохранение статус-кво — Советского Союза.

— Да, американцы за Союз, потому что они боятся дестабилизации. Их, как и нас, пугает пример кровавой гражданской войны в Югославии, — ответил я. — Больше всего они озабочены тем, что будет с нацеленными на них ядерными ракетами. Поэтому сегодняшнее решение мирно заменить разваливающийся Советский Союз Содружеством независимых государств и сохранить ядерное оружие под объединённым контролем — это хорошая новость для них. Кроме того, их может оскорбить, если они получат эту информацию не от нас, а из утренних газет, тем более что эти сообщения могу быть не совсем точны. А если это приведёт к ядерному кризису?

Было решено сделать два звонка. Шушкевич как хозяин встречи взял на себя разговор с Горбачёвым. Ельцин, которому предстояло взять контроль над ядерным оружием, должен был позвонить Бушу.

Шушкевич сразу же поднял трубку прямого кремлёвского телефона. Аппарат правительственной связи был установлен в охотничьем хозяйстве много лет назад для удобства партийных функционеров, которые любили прилетать сюда на выходные пострелять медведей и оленей. Голос со стальными нотками ответил, что президент Горбачёв будет извещён о запросе на разговор и порекомендовал Шушкевичу подождать у телефона. Пауза явно затягивалась.

Меня попросили установить связь с президентом США. К счастью, в моём блокноте оказался номер телефона Государственного департамента в Вашингтоне. Секретарь ответила, что сейчас воскресенье, время к вечеру, и ей не до глупых шуток.

— Пожалуйста, подождите! — почти закричал я. — Я звоню из Советского Союза по поручению президента России Бориса Ельцина. Жизненно важно, чтобы он поговорил с президентом Бушем! Позвольте мне объяснить!

Я глубоко вдохнул и постарался получше объяснить, что Россия это уже не то же самое, что Советский Союз, и разницу между двумя президентами: Горбачёвым, о котором она слышала, и Ельциным, о котором не знала. После подробных расспросов она связала меня с кем-то ещё. Прошло не меньше тридцати минут, пока меня соединили с тем, кто, похоже, имел полномочия организовать разговор на высшем уровне. Но простой и вполне естественный вопрос — куда мне перезвонить, когда президент Буш будет готов взять трубку, — чуть было не погубил все мои усилия.

— Простите, но дело в том, что мы звоним не из Москвы, — я старался звучать спокойно и уверенно, хотя был близок к панике. Я знал, что телохранитель Ельцина отослал администратора и больше никто в доме не знает телефонный номер резиденции. — Это довольно удалённое место, — сказал я собеседнику, — и, боюсь, займёт немало времени узнать региональный код и сам номер. Пожалуйста, вы не могли бы оставаться на связи, пока президент не откликнется?

— Я вас правильно расслышал, господин Козырев, что господин Ельцин имел исторически важную встречу с другими лидерами… в этом месте… Как, вы сказали, оно называется?

— Встреча началась в Минске, столице Республики Белоруссия, два дня назад, — ответил я. — Затем лидеры решили провести выходные в более непринуждённой обстановке, и мы сейчас находимся недалеко от Минска, в Беловежской Пуще.

— И там вы только что договорились заменить СССР чем-то другим, и это так важно, что господин Ельцин должен срочно проинформировать президента Буша. Я вас правильно понял, господин Козырев?

— Именно так. Я знаю, что это звучит странно, но так делается история, если позволите мне это выражение.

— Окей, я попрошу оператора поддерживать связь, пока я не сообщу президенту. Я вернусь к вам как можно скорее.

Через несколько минут два президента начали свой исторический разговор.

Это был первый из ключевых звонков. Звонок президенту СССР, дозвониться до которого удалось нескоро, оказался вторым. Потом Горбачёв и оппозиционная пресса изображали эту последовательность как доказательство непатриотичности беловежской группы и её зависимости от американцев. Эти лживые обвинения повлияли в дальнейшем на сверхчувствительность Ельцина к любым намёкам на американское превосходство, даже в процедурных вопросах.

У нас, понятно, не было английского переводчика, а у них русского, учитывая воскресный день и срочность разговора. Я выступил в этой роли. Мне было ясно, что Бушу и его помощникам надо слышать голос Ельцина, чтобы убедиться, что это он, и судить о его настроении по интонации. Поэтому я сначала давал трубку президенту, а потом переводил беседу.

Когда Ельцин взял трубку, я понял, что он сильно волнуется. Каждое предложение он начинал с обращения: «Глубокоуважаемый господин президент Буш!» Бывший секретарь обкома партии, он имел ограниченный международный опыт, плюс, как мне казалось, в нём жило традиционное для советских людей чувство — странная смесь из недоверия к Западу и преклонения перед ним.

— Зовите его Джордж. Вы встречались раньше. Тон этого разговора должен быть чуть дружелюбнее и человечнее, — шептал я Ельцину. — Вы звучите так напряжённо и официально, что он может испугаться. Вы просто информируете друга о важном шаге и рассчитываете на его понимание.

Похоже, совет помог. Ельцин быстро сменил тон:

— Дорогой Джордж, мы приняли трудное, но неизбежное решение заменить Советский Союз на новое содружество государств. Я хотел быть уверен, что, когда это будет публично объявлено, это не станет для тебя сюрпризом. Мы рассчитываем на твоё понимание и будем на связи.

После этого Буш также зазвучал более свободно:

— Да, Борис, я знаю, это тяжело. Ты должен найти решение в соответствии с волей людей, избравших тебя. Я благодарю тебя за звонок и желаю тебе и другим лидерам всего наилучшего. Я рад, что вы собираетесь поступить с Горбачёвым справедливо. Да, будем поддерживать связь.

Подписанный документ, учреждавший Содружество независимых государств, был фактически смертным приговором Советскому Союзу. Для всех нас это был очень эмоциональный момент. Однако мы верили, что поступаем правильно, и относились к потенциалу Содружества с осторожным оптимизмом.

Я говорю об осторожном оптимизме, потому что у демократических реформ в каждой из постсоветских стран были серьёзные противники. В России их было достаточно много. И мы ожидали их сопротивления. Когда мы летели обратно в Москву, кто-то в шутку предложил заключить пари, что нас не собьют по приказу какого-нибудь «ястреба» — например, командующего средствами ПВО под Москвой. Желающих не нашлось. Но мы никогда не забывали о том личном и политическом риске, который добровольно приняли на себя.

Когда наш самолёт приземлился в Москве, мы испытали большое облегчение, увидев среди встречающей нас группы министра обороны СССР маршала Евгения Шапошникова. Участники беловежской встречи предусмотрительно назначили Шапошникова главнокомандующим новообразованного Объединённого командования стратегическими силами СНГ, и именно в этом качестве Шапошников встречал Ельцина и всех нас в аэропорту, выражая свою лояльность.

А если бы он выбрал другой вариант и приехал с группой спецназа — как министр обороны Советского Союза, — чтобы арестовать несколько человек, которые только что подписали соглашение о прекращении существования СССР? Теоретически это был вполне реальный вариант. Шапошников не принимал участия в демократическом движении и не был известен как реформатор. К счастью, он оказался честным и здравомыслящим офицером, который осознал, что Советский Союз исторически обречён. России повезло, что во главе Объединенных вооружённых сил в тот критический момент оказался порядочный и ответственный человек.

Спустя несколько месяцев Ельцин назначил министром обороны Российской Федерации бывшего десантника генерала Павла Грачёва. Как и вице-президент Руцкой, Грачёв был награждён звездой Героя Советского Союза за участие в афганской войне. У Грачёва, в отличие от Шапошникова, был вкус к бюрократической интриге и материальным благам. Рядом с президентом, который был существенно старше, он умело играл роль восхищённого ученика. В частной обстановке он называл его «отец». Во время дружеских ужинов Ельцин говорил мне, как он ценит молодого министра обороны. Он рассказывал, что знает его с июня 1991 года, он тогда посещал его десантную бригаду. И, конечно, много раз вспоминал, что именно Грачёв отказался штурмовать Белый дом 19 августа 1991 года, несмотря на приказ вышестоящего командования. Вскоре после назначения Грачёва Шапошников ушёл в отставку с поста командующего Объединенными вооружёнными силами и перешёл в руководство «Аэрофлота». Для офицера, прослужившего всю жизнь в ВВС, это было естественное продолжение карьеры после отставки.

Вернувшись в Москву, я с головой погрузился в работу сразу на трёх фронтах. Первый — взаимодействие со СМИ. Текст соглашения о создании СНГ был сразу же передан в «Интерфакс». Второй фронт — работа с Верховным Советом. Мы немедленно направили законодателям официальное письмо, содержавшее текст соглашения и просьбу о его ратификации. Третий фронт — диалог с главами других постсоветских республик. Им всем было направлено приглашение вступить в Содружество. Они нуждались в информации и разъяснении относительно того, что произошло в Беловежской пуще, но предварительная реакция в целом обнадёживала. Большинство выражали облегчение по поводу разрешения затянувшегося кризиса.

Сначала не все политики, да и просто люди, понимали природу нового альянса. Некоторые полагали, что он обладал настолько широким набором полномочий — общее командование ядерными силами, единая валюта, единые границы, координация во внешней политике, — что по сути являлся новым союзным государством. Тем более что президент СССР по-прежнему находился в Кремле и даже вновь назначил министром иностранных дел Советского Союза Эдуарда Шеварднадзе. Очевидно, он рассчитывал на его высокий авторитет в международной и внутренней политике, заработанный министром в 1987–1991 годах.

Шеварднадзе стремился к сотрудничеству с Западом, но постоянно подвергался давлению и даже прямой травле со стороны кремлёвских «ястребов». Когда я пришёл к нему попрощаться в октябре 1990 года, после назначения министром иностранных дел Российской Федерации, я почувствовал, каким одиноким и загнанным он себя ощущал. Всего через два месяца после этого он публично предупредил об угрозе государственного переворота в СССР и подал в отставку. Запоздалое возвращение Шеварднадзе в МИД (теперь его должность называлась министр внешних сношений СССР) в ноябре 1991 года было для меня загадкой. Неужели он не видел, что Советский Союз рушится? Позже, когда он стал президентом Грузии, я спросил его об этом. Он ответил, что не мог отказать в этой просьбе своему старому другу Горбачёву.

Может быть, за согласием Шеварднадзе стояло нечто большее, чем просто дружеские чувства. Он хотел быть рядом с Горбачёвым, чтобы поддержать первого и последнего президента СССР в исторически критическую минуту.

А минута была действительно критически историческая. Президент СССР стоял перед выбором: согласиться с ходом событий или поддаться искушению и обратиться к армии и КГБ с требованием применить силу для сохранения Советского Союза. Едва ли это могло бы изменить ход истории, но кровопролитие было вполне возможно. Он этого не сделал. Надо отдать ему должное. И не только за это. Он искренне пытался реформировать отжившую советскую систему. К сожалению, в созидательной работе по строительству обновленной страны он был не слишком успешен, проявляя непоследовательность и нерешимость. Его уникальная роль как руководителя государства состояла не только и не столько в том, что он сделал, сколько в том, чего он не сделал. В отличие от предшествующих советских правителей и царей, он наотрез отказался проливать кровь собственного народа для удержания власти. В этом он проявил железную волю, последовательность и решительность. И в этом его великая историческая заслуга.

Но вернусь к реакции на создание СНГ. Как я уже сказал, многие посчитали это вариантом Советского Союза. Другие увидели в СНГ инструмент для отстранения от власти Горбачёва и советской бюрократии и замены их на Ельцина и его команду. Были даже те, кто настаивал: новое государство должно быть основано на панславянской идее, и отказывал среднеазиатским или закавказским республикам в праве на присоединение к СНГ. Такая неоднозначная реакция, естественно, вызвала беспокойство за рубежом.

Мы были вынуждены многократно публично объяснять, что Содружество — это не государство. Напоминали, что по настоянию Украины в документе было заявлено: вся деятельность государственных органов бывшего Советского Союза должна быть немедленно прекращена. Следующая фраза подчёркивала, что новое Содружество не будет иметь признаков нового государства. Более того, чтобы преодолеть подозрение в отношении Москвы других государств — членов СНГ, в соглашении устанавливалось, что новые координирующие органы будут размещены не в столице России, а в Минске. Подчёркивалось, что новая группа государств объединялась на добровольной, неэтнической, нерелигиозной основе и открыта для вступления других республик. Действительно, например, президент Казахстана Нурсултан Назарбаев был с самого начала приглашён в Минск и в Беловежскую пущу. Он пообещал прилететь, но потом предпочёл не появляться там, пытаясь сохранить за собой возможность политического выбора, поскольку Горбачёв обещал ему должность премьер-министра Советского Союза.

Вообще-то всё было ясно из текста соглашения, однако нам приходилось повторять его основные тезисы ещё и ещё раз.

Беловежским соглашениям ещё предстояло преодолеть самый важный барьер — ратификацию парламентами России, Украины и Беларуси.

Голосование в Верховном Совете России было событием особой исторической и политической важности. В случае отрицательного результата не только легитимность Бориса Ельцина как президента была бы серьёзно подорвана и возникла бы угроза российским демократическим реформам. На карту было поставлено нечто большее — от исхода голосования в Москве зависела судьба всего постсоветского пространства.

Большинство депутатов, похоже, понимали серьёзность ситуации. Однако на обсуждение итоговой резолюции ушло три часа и полемика была бурной. В коротком и энергичном вступительном слове Ельцин ясно дал понять, что у Содружества независимых государств есть одна альтернатива — неконтролируемый и потенциально катастрофический процесс распада Советского Союза. Он напомнил про безуспешные попытки создать федерацию, затем конфедерацию суверенных государств… После них стало очевидно, что содружество — единственно возможная форма интеграции, которая устраивает большинство бывших советских республик. Упускать такую возможность нельзя. Он описал СНГ как перспективную структуру для сотрудничества и реинтеграции новообразованных государств на прочной основе равенства и свободы выбора.

Выступление Ельцина задало позитивный тон всей процедуре. Его поддержали другие ораторы.

Когда пришла моя очередь, я как министр иностранных дел представил дополнительные аргументы в пользу содружества и ответил на множество вопросов. Два из них затрагивали темы, особенно важные для меня. Один вопрос касался легитимности СНГ. Я воспользовался случаем и сообщил депутатам, что Европейское сообщество и Соединённые Штаты приняли наши объяснения и приветствовали образование СНГ как выражение свободной воли и законного выбора народов бывшего СССР.

Второй вопрос был связан с будущим СНГ. Я постарался объяснить депутатам, что от них будут зависеть отношения между Россией и её соседями. Если они будут привержены курсу реформ, проявят уважение и признают равенство всех членов Содружества, Россия станет привлекательным партнёром в процессе реинтеграции. Но если реформы у нас провалятся и Россия поддастся имперским амбициям, тогда и Содружество окажется непрочным.

Процедура завершилась почти единодушным голосованием за ратификацию Беловежских соглашений. Это было очевидным подтверждением общего желания покончить с эпохой Советского Союза и создать условия для новой демократической России. Короткое время спустя депутаты единогласно проголосовали за изменение официального названия страны. Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика, РСФСР, превратилась в Российскую Федерацию, Россию.

Не менее бурно проходило обсуждение Беловежских соглашений и в Верховной Раде Украины 12 декабря 1991 года. В ходе дискуссии депутаты обратили внимание на две важных для страны позиции — гарантированный роспуск всех федеральных структур и нерушимость границ. По решению Рады эти принципы были зафиксированы в дополнениях к Беловежским соглашениям, которые прилагались к акту о ратификации.

При обсуждении в парламенте Беларуси был поднят вопрос о закреплении нейтрального статуса республики.

По понятным причинам все республики стремились упрочить свою новообретённую независимость. Отчасти это было реакцией на противоречивые сигналы из Москвы. Они исходили не только от Горбачёва, но и от Ельцина, который многократно публично заявлял, что взял под свой контроль центральные властные структуры в Москве и, в частности, «ядерный чемоданчик». Всё это вызывало в бывших советских республиках тревогу.

Показательно, что российский президент решил остаться в Кремле, хотя демократы из его окружения предлагали ему занять кабинет в Белом доме. Их логика была понятна. Кремль был символом авторитарного государства, в то время как Белый дом после путча стал символом победы демократии. Предлагалось освободить Кремль от государственных учреждений и превратить его в исторический памятник, открытый для публики. Ельцин не поддержал эти предложения. Меня это беспокоило. В его решении я увидел приверженность внешним атрибутам власти и желание продемонстрировать всем свою победу над Горбачёвым. Не об этом надо было бы заботиться лидеру, который взял на себя ответственность за демократические реформы в стране.

В конце концов все страны, подписавшие Беловежские соглашения, ратифицировали их через демократические парламентские процедуры. И это было принципиально важно. Оставалось ждать реакцию остальных постсоветских государств.

Прошло несколько дней, и независимость провозгласил Казахстан, который взял на себя инициативу созвать встречу на высшем уровне всех бывших советских республик в своей столице Алма-Ате. Саммит состоялся 21 декабря. В нём приняли участие лидеры одиннадцати республик. Кроме балтийских государств, встречу проигнорировала Грузия. Её лидер Звиад Гамсахурдиа заявил, что независимость его страны не нуждается в подтверждении и что СНГ представляет собой слишком тесную интеграцию с Россией и другими бывшими советскими республиками.

При подготовке к саммиту пришлось решать ряд довольно сложных задач. Сразу было ясно, что лидеры республик не хотят играть в Содружестве второстепенную роль. Такая опасность, как казалось им, существовала. Страны, инициировавшие создание СНГ, могли претендовать на роль «старших товарищей».

Надо было думать о такой формуле, которая гарантировала бы всем участникам СНГ равное положение. И тогда я вспомнил о процедуре создания ООН. Как известно, Польша отсутствовала на церемонии подписания Хартии Объединённых Наций и присоединилась к ней только около месяца спустя. Однако эта страна числится среди стран — основателей ООН. С этим согласились все другие участники. «Польский прецедент» был использован при подготовке проекта соглашения, которое предлагалось подписать в Алма-Ате. В нём было специально оговорено, что любое государство, которое вступает в СНГ сейчас или в будущем, считается его членом-основателем с равными правами. Главы всех заинтересованных республик согласились с таким порядком и подписали соответствующий протокол, который стал неотъемлемой частью Беловежских соглашений. Это позволило другим республикам принять Беловежские соглашения с достоинством.

Другой проблемой при подготовке Алма-Атинского саммита были взаимоотношения России с внешним миром. Перейдёт ли статус великой державы, несущей обязательства ядерного государства и занимающей постоянное место в Совете Безопасности ООН, к России? И если да, то при каких условиях?

Вскоре после подписания Беловежских соглашений я позвонил государственному секретарю США Джиму Бейкеру, министрам иностранных дел Великобритании — Дугласу Херду — и Франции — Ролану Дюма, чтобы обсудить с ними эту проблему. Мои собеседники считали, что по закону все республики имели равные права как наследники Советского Союза и теоретически могли бы разделить его активы и обязательства между собой — или по взаимному согласию на дипломатической конференции, или через процесс международного арбитража. Но как именно разделить законные обязательства бывшего единого образования, его участие в договорах и место в ООН и наделить ими в равной мере все страны-наследники? Ни у меня, ни у моих собеседников сходу не было ответов на эти вопросы.

Опыт решения подобных юридических головоломок был, пожалуй, только у британцев. Они сталкивались с похожими проблемами, когда сначала создавали, а потом демонтировали свою империю. В нашем разговоре министр иностранных дел Великобритании Дуглас Херд напомнил, что Лондон использовал концепцию «государства-продолжателя». В нашем случае таким «государством-продолжателем» могла бы стать Россия, приняв на себя обязательства СССР по договорам и его дипломатические функции, включая членство в ООН и в Совете Безопасности. Для этого не нужно было никакого формального решения международной конференции. Но было критически важно, чтобы ни одна великая держава не поставила под вопрос этот статус.

Мои западные коллеги в принципе соглашались, что ядерный и ооновский статус должен перейти к России, но только с согласия бывших республик Советского Союза и стран — членов ООН.

Президент Ельцин согласился добиваться для России статуса государства-продолжателя, и мы с американским, английским и французским министрами иностранных дел стали готовить осуществление этого плана. Нам также нужно было одобрение Китая (или как минимум его нейтральная позиция) — единственной незападной страны — постоянного члена Совета Безопасности. Я пригласил китайского посла и заверил его в нашей решимости развивать добрососедские отношения с его страной и попросил его о поддержке. Я почему-то верил, что Китай не создаст проблем, и не ошибся: Пекин быстро дал положительный ответ.

Тем временем нам нужно было закрепить статус России как страны-продолжателя через одобрение странами СНГ. На саммите в Алма-Ате республиканские лидеры, а теперь главы независимых государств должны были рассмотреть все вопросы, касающиеся наследования. Они решили сделать это на весьма важном заседании в узком кругу и довольно быстро ратифицировали предварительно согласованные экспертами решения об учреждении важнейших органов Содружества, включая советы глав государств и глав правительств и Объединённое военное командование стратегическими силами. Документы по стратегическим силам подтверждали, что практический контроль и обслуживание всех ядерных вооружений, где бы они в то время ни находились, будет осуществляться Россией и управляться штабом из Москвы.

Бóльшую часть времени, однако, участники обсуждали неотложные экономические проблемы уже с участием своих премьер-министров. Экономики всех стран находились в плачевном состоянии. Это не было секретом. И тем не менее участники встречи испытали сильные чувства, когда узнали, что у советского правительства не было валютных и золотых резервов, зато скопился огромный международный долг. В этой ситуации они довольно легко согласились, что Россия возьмёт на себя обслуживание всего долга СССР, а взамен получит бóльшую часть советских активов. Детали подлежали разработке при дальнейшем рассмотрении. Таким образом, республики избегали дефолта по советскому долгу и могли свободно вступать в международные финансовые и торговые отношения, что было жизненно важно для восстановления их разрушенных экономик.

Допуск в зал заседаний, где совещались высшие руководители, был ограничен. На него не пригласили даже министров — только узкий круг помощников. Два-три раза меня и моих коллег вызывали для предоставления объяснений или статистических данных, которые были известны только тем, кто имел допуск к советской статистике в Москве.

Я воспользовался одним из таких вызовов и попросил Ельцина поднять вопрос о месте постоянного представителя в Совете Безопасности ООН. Мы обсуждали это заранее, и он хорошо понимал, какие тут могут возникнут проблемы. Ельцин осмотрительно перешёл к этой теме сразу после эмоциональных дискуссий о финансовом наследии Советского Союза.

Российский президент заметил, что для преодоления финансовых сложностей республики должны поддерживать друг друга как на внутренней арене, так и в их многообразных отношениях с внешним миром. Вступив в мировые финансовые организации, особенно в Международный валютный фонд и Всемирный банк, новые независимые государства смогут делать заимствования на международных рынках. «В этой ситуации, — сказал Ельцин, — очень важно всем постсоветским государствам добиваться вступления в ООН».

Он напомнил, что Украина и Белоруссия являются членами — основателями ООН изначально.

Другие республики, включая Россию, по процедуре должны будут подать заявления на вступление как новые государства. Сообщение о том, что Россия, в отличие от Украины и Беларуси, не является членом ООН, поразило всех своей нелепостью. Было видно, что никому из лидеров это раньше не приходило в голову, и сейчас они готовы принять любое разумное решение. У президента России такое решение было.

«Давайте согласимся, — предложил Ельцин, — что Украина и Белоруссия должны использовать свой членский статус в ООН, чтобы помочь другим вступить в организацию как можно быстрее». Он подчеркнул привилегированное положение двух государств и апеллировал к их моральному обязательству помочь остальным. «Что касается России, продолжал он, — она сможет взять на себя бремя обязательств Советского Союза, вытекающих из международных договоров, включая Хартию ООН. Таким образом, она также останется членом всемирной организации, но как „страна-продолжатель“.

Такое решение никак не ущемляет права новых независимых государств».

Это предложение было с облегчением поддержано всеми участниками саммита как самый лёгкий и безболезненный выход из неловкой ситуации. Но всё оказалось не так просто. Кто-то вспомнил, что процедура предполагает наличие проекта документа, подготовленного экспертами, который должен быть вынесен на обсуждение. Но именно этого мы хотели избежать. Я предвидел неминуемое сопротивление со стороны Украины и Белоруссии, и знал по опыту, что белорусский министр иностранных дел Пётр Кравченко готов спорить часами по поводу текста любого документа. Но саммит заканчивался, время было позднее, все устали…

Я шепнул Ельцину, что проект резолюции, касающейся ООН, уже есть, хотя он и не был роздан вместе с остальными проектам. Это был краткий текст на полстраницы, который легко можно было прочитать вслух и принять без голосования. Ельцин сходу понял мой замысел, и его реакция была быстрой — верный своей склонности к импровизации, он объявил, что я подготовил текст, но по ошибке не распечатал его в достаточном количестве копий, за что ему, Ельцину, сейчас приходится извиняться. Несмотря на это, он верит в то, что ошибка его министра иностранных дел не должна помешать главам государств принять правильное решение.

Голос Ельцина звучал так раздражённо, что, казалось, он готов был уволить меня на месте из-за моей мнимой ошибки. И эта ставка сыграла — никто не хотел проблем, меня хорошо знали, и я был в тёплых отношениях со многими из присутствовавших. Кроме того, все участники встречи хотели закончить её на оптимистической ноте хотя бы в международных делах, внутренние были в слишком плачевном состоянии. Все быстро согласились, что нехватка бумажных копий — не проблема, и подготовленный мной документ был принят после прочтения вслух.

Сразу же после заседания Кравченко и его коллеги из украинской делегации попытались убедить своих начальников оспорить резолюцию как некорректно принятую. Но ужин был уже накрыт, и главы государств настроились праздновать, а не спорить. Тем более что само по себе решение казалось всем здравым и правильным.

Но в тот момент мы ещё не знали, как поведёт себя ООН. Успех наших усилий зависел от избранного генерального секретаря ООН Бутроса-Гали и уходящего главы ООН Хавьера Переса де Куэльяра. Оба фактически поддержали нашу позицию. Бутрос-Гали просто приказал сменить табличку с надписью USSR в Совбезе ООН на другую — Russian Federation. Это был один из редких моментов в истории, когда судьба великой державы зависела от решения генерального секретаря. Как правило, сам высший руководитель ООН зависит от постоянных членов Совета Безопасности, имеющих право вето при его назначении.

На нашей стороне оказался и постоянный представитель Советского Союза при ООН Юлий Воронцов. Он мог или заблокировать усилия Российской Федерации стать государством — продолжателем Советского Союза, или наоборот, «уволить» СССР из всемирной организации, что он и сделал. Опытный дипломат, он сразу воспринял нашу идею, когда я объяснил её суть по телефону. После смены таблички Воронцов спокойно занял место Российской Федерации и выступил на заседании Совета Безопасности уже как постоянный представитель России, сделал это как само собой разумеющееся, будто речь шла о пустяке. Если бы он отказался это сделать и возразил против замены, вопрос наследования превратился бы в международную проблему. После того как Воронцов показал пример, за ним последовали советские послы во всём мире, присягнув на верность России. Российская Федерация беспрепятственно заняла своё законное место великой державы.

Итак, 21 декабря 1991 года главы восьми новых независимых государств подписали в Алма-Ате протокол, по которому все они становились членами СНГ и признавали легитимность роспуска Советского Союза. А уже 23 декабря Европейский Союз и всё международное сообщество в соответствии с решением глав государств — наследников СССР и участников СНГ официально признали Россию как государство — продолжателя СССР, ядерное государство и постоянного члена Совета Безопасности ООН.

В соответствии с нашим запросом Европейское сообщество и США выразили также свою готовность признать другие бывшие советские республики, как только эти государства «предоставят гарантии» приверженности демократии, защиты прав меньшинств, поддержки нераспространения ядер-ного оружия и уважения нерушимости границ.

Как министр иностранных дел я мог видеть своими глазами, с какой надеждой лидеры по всему миру воспринимали трансформацию России. Это было очевидно во время визита Бориса Ельцина в Италию 17 декабря 1991 года. Визит был запланирован намного раньше, но неожиданно превратился в первую зарубежную поездку президента Российской Федерации как главы независимого государства. Ельцина приветствовали как уважаемого лидера великой страны, решительно двинувшейся по пути реформ. Поменять пришлось лишь немногие детали протокола, а Декларация о дружеских отношениях, которую подписали президенты России и Италии, осталась неизменной. В то время Вашингтон и многие другие европейские столицы всё ещё вели переговоры с президентом СССР Михаилом Горбачёвым и его министерством иностранных дел. Наша поездка продемонстрировала прозорливость итальянских дипломатов и политиков, которые предвидели, с кем в ближайшем будущем им придётся вести дела в Москве.

Красота римской исторической архитектуры покорила Ельцина, который, как известно, был профессиональным строителем. Наши итальянские коллеги постоянно говорили о демократических реформах в России, подчеркивали, что это шанс вдохнуть новую жизнь в культурное и духовное наследие России как части европейской цивилизации. Во время короткой прогулки по центру Рима мы с Ельциным говорили о том, насколько же нелепы заявления русских националистов, считающих, что демократия западного типа, тесные связи с Америкой или членство в НАТО наносят ущерб культурной идентичности народов.

Нас принял папа Иоанн Павел II, урождённый Кароль Юзеф Войтыла. Ельцин выразил понтифику глубокое почтение. Прощаясь с нами, папа постарался к официальному протоколу добавить какой-то неформальный жест, адресованный каждому члену нашей маленькой группы. Он подошёл ко мне, задержал мою руку в своих ладонях, посмотрел мне в глаза и повторил несколько раз по-русски: «Я знаю, я знаю… Благослови вас Бог».

За день до отлёта в Италию, 16 декабря, Ельцин подписал указ, по которому все министерства Российской Федерации, включая моё, должны были взять под контроль советские министерства. Начиная с этого дня Горбачёв с горсткой помощников в кремлёвских кабинетах оставались единственным осколком советской системы. Из Рима я позвонил Эдуарду Шеварднадзе. Он собирал свои личные вещи и был готов к отъезду. «Завтра, — сказал он, — вы должны прийти на Смоленскую площадь и руководить министерством». Я выразил благодарность за его вклад в изменение внешней политики Советского Союза. Вскоре после отставки он уехал в Грузию, раздираемую межэтническими конфликтами, чтобы стать главой этой страны. Его смелое решение вызвало у меня большое уважение. Он легко мог выбрать другую жизнь, скажем, стать профессором в любом респектабельном западном университете. Но он предпочёл трудную судьбу.

Вернувшись в огромное здание МИДа после более чем годового перерыва, я испытывал сложные чувства. Часто, проходя мимо сталинской высотки на Смоленской площади, где начиналась моя карьера, я честно признавался себе, что мне недостаёт не только комфорта, сопутствующего высокой должности в могущественном учреждении, но и профессионального удовлетворения, которое я получал от дипломатической работы в ООН. Но ни одной секунды, даже в напряжённые часы путча, я не сожалел о своём выборе.

Я знал министерство изнутри и полностью сознавал, с какими масштабными трудностями мне придётся столкнуться. Самой большой проблемой была обманчиво простая картина мира в головах советских дипломатов, в которой были только мы и они, наши враги на Западе. Люди с такими взглядами вряд ли смогли бы простить мне участие в Беловежских соглашениях.

Большинство политиков из демократического лагеря предлагали разрушить старую структуру и уволить большинство сотрудников министерства.

Я не разделял эту точку зрения. Советские дипломаты были опытными профессионалами и свободно владели иностранными языками. Заменить их было непростой задачей. Они долгие годы были моими коллегами, и я должен был дать им шанс. Когда я сообщил Ельцину о моём решении, он с неохотой согласился, произнеся: «Это ваш выбор. Если потом вы пожалеете об этом, вам некого будет винить, кроме себя самого».

Я собрал высший эшелон сотрудников министерства и объявил им, что время неопределённости прошло, попытки «ястребов» толкнуть нас на ошибочный исторический путь провалились вместе с путчем. Теперь перед нами открывается возможность поставить свой профессионализм на службу демократической России, а прежние враги — западные демократии — станут новыми друзьями. Перед нами стояла беспрецедентная задача — установить дипломатические связи с бывшими советскими республиками. Я предложил ускоренное продвижение по службе тем дипломатам, кто пожелает переключиться на это новое перспективное направление.

Девятнадцатого декабря открылась встреча министров стран — членов НАТО. Ей предстояло учредить Североатлантический совет по сотрудничеству, которому надо было наладить контакты с Советским Союзом и странами Восточной Европы. Приветствуя эту идею, мы считали необходимым прояснить два обстоятельства. Первое. Советского Союза больше нет, и, соответственно, нет главной причины противостояния Востока и Запада. Как и европейцы, мы считаем НАТО важным компонентом безопасности всей Европы. На это указывалось в документе, только что подписанном в Риме. Мы предлагаем альянсу выстраивать отношения сотрудничества с Россией и другими республиками. И второе. Мы должны выработать собственное отношение к альянсу не как к противнику, а как к партнёру в обеспечении общей безопасности. Борис Ельцин подписал письмо генеральному секретарю НАТО. Оно начиналось с тезиса: реформы в России создали беспрецедентные возможности для взаимного доверия между нашей страной и НАТО, основанного на общих ценностях. Само по себе это утверждение было знаковым разрывом с традиционной советской позицией, которая опиралась на тезис о противоположности двух систем — социализма и капитализма, России и Запада.

«Сегодня мы не просим принять Россию в члены НАТО, но рассматриваем это как нашу долгосрочную цель», — написал Ельцин в письме генеральному секретарю НАТО — одной из первых политических деклараций новой России. Великий исторический момент не обошёлся без абсурда. Текст письма, переданный прессе, содержал техническую ошибку: слово «не» было пропущено в английском переводе. Выглядело это так: «Сегодня мы просим принять Россию в члены НАТО, но рассматриваем это как нашу долгосрочную цель». Мы внесли поправку, но ошибка помогла привлечь дополнительное внимание к этому документу и его значению, которое, по сути, было тем же самым, с «не» или без него.

Письмо было передано НАТО Николаем Афанасьевским, который ранее был первым в истории представителем СССР в альянсе. Как это ни удивительно, но западные дипломаты были настолько плохо информированы о переменах в Москве и загипнотизированы «горбиманией», что действия Афанасьевского в новом качестве шокировали их. «Ещё до окончания четырёхчасового заседания, — сообщала газета The New York Times, — господин Афанасьевский поразил министров иностранных дел заявлением о том, что его страны больше нет и он получил указание удалить все упоминания о Советском Союзе из финального коммюнике, которое уже было роздано прессе».

В значительной мере плохая осведомленность Запада была результатом целенаправленных усилий Горбачёва и назначенного им после путча министра иностранных дел Бориса Панкина. Оба вели дела так, как будто ничего не изменилось, и игнорировали растущую самостоятельность республик, желающих, чтобы их интересы принимались во внимание и во внешней политике. Замена в последний момент Панкина на Шеварднадзе уже не могла ничего изменить. Пользовавшийся авторитетом на Западе Горбачёв активно лично участвовал в международных встречах, очевидно, полагая, что дипломатические успехи помогут укрепить его позиции в собственной стране. На практике, однако, зарубежное представление одного актёра только усиливало раздражение в стране, шедшей к катастрофе.

Североатлантический совет по сотрудничеству был временным ответом на устремления тех посткоммунистических государств, которые хотели вступить в альянс как можно скорее. В Совете они видели нечто вроде «подготовительного класса» перед вступлением в члены НАТО. Альянс не мог ни принять неподготовленных кандидатов, ни навсегда закрыть перед ними двери.

Госсекретарь США Джеймс Бейкер нанёс визит в Москву 20 декабря. Довольно странно, но он провёл примерно равное время в отдельных переговорах с Горбачёвым и Ельциным, который был уже единственной реальной властью в столице. Бейкер заверил российского президента, что Североатлантический альянс готов пройти свою половину пути навстречу России в поисках общей основы для сотрудничества, и пообещал продолжить обсуждение необходимых шагов с другими странами — членами НАТО. Ельцин и я говорили Бейкеру о решимости России вести СНГ по пути демократии на основе хельсинкских принципов нерушимости границ и территориальной целостности, развития рыночной экономики и интеграции с Западом, в частности с его влиятельнейшими международными институтами, такими как МВФ, Всемирный банк и НАТО. Ельцин также заверил Бейкера, что он будет контролировать «ядерный чемоданчик» и займёт пост Верховного главнокомандующего. Евгений Шапошников, предполагалось, будет командовать Стратегическими силами Содружества. Американцы согласились, что ядерное вооружение Советского Союза должно остаться под контролем одной страны, и ей могла быть только Россия. Нераспространение ядерного оружия было признано общим приоритетом. Оставалось убедить три республики, которые сохраняли ядерное оружие на своей территории — Украину, Белоруссию и Казахстан, — избавиться от него как можно скорее. Бейкер намеревался добиваться этого в переговорах с лидерами этих стран и выполнил своё намерение в Киеве, куда отправился из Москвы.

Зима 1991–1992 года обещала стать тяжёлой. Бывшие советские республики входили в неё с пустыми полками магазинов и тотальным дефицитом, оставленным им союзным правительством. Уличные протесты в декабре 1991 года продемонстрировали, насколько сильно страдало население новых независимых государств и как много народ ожидал от новой власти.

Поэтому мы обрадовались, когда Бейкер предложил начать немедленные поставки помощи, чтобы помочь людям пережить зиму.

Гуманитарная помощь, предоставленная впоследствии Соединёнными Штатами и другими западными странами, была щедрой, но результаты этой помощи редко доходили до обычных граждан, включая моих родных и друзей. Рассказы о коррупции и использовании помощи не по назначению стали появляться в прессе. Казалось, что порядки прошлого не изменились при новой российской власти. МИД получал ежедневные сводки из западных посольств в Москве, описывающие сомнительные действия российских правительственных организаций, получавших и распределявших помощь среди населения.

На основе этой информации мы подготовили несколько докладов о распределении помощи и недостатках в её организации, которые я вручал лично Ельцину, Бурбулису, Гайдару и парламентским лидерам. Несмотря на это, проблемы оставались, обнажая низкую эффективность правительства.

Это дало шанс председателю Верховного Совета России Руслану Хасбулатову и вице-президенту Александру Руцкому потребовать себе полномочий для контроля и оперативного управления распределением помощи. Правительство отвергло оба требования, сославшись на свои прерогативы как исполнительной ветви власти. Оппонирующие друг другу стороны использовали прессу для взаимных обвинений в особых корыстных интересах, стоящих за позицией каждой из них.

Линии политического раздела скоро оформились более чётко. Демократы стремились защищать правительство даже против обоснованной критики и разумного парламентского контроля. Консерваторы заняли обвинительную позицию и начали группироваться вокруг лидера парламента и вице-президента.

Коррумпированная советская бюрократия, беспрепятственно переходящая в новую российскую систему, легко манипулировала новыми лидерами, играя на их слабостях и разногласиях. У многих вызывало отвращение, когда глава какого-нибудь управления, ещё несколько месяцев назад носивший в кармане партбилет, отчитывался о своих усилиях по внедрению новых рыночных механизмов в своей сфере ответственности. Такие борцы за рыночную экономику часто имели родственников, занимавших места в парламенте, в то время как их деловые партнёры возглавляли частные фирмы с эксклюзивными контрактами на распределение иностранной помощи.

Чем больше опытные бюрократы возвращали своё влияние, тем чаще они прибегали к русской националистической риторике. Некоторые правительственные организации стали отвечать на обвинения в неэффективном распределении помощи утверждениями, что львиная доля ответственности за это лежит на самом Западе. По их мнению, доноры возвещали о своей щедрости, а значимой помощи не оказывали.

Но больше всего российскую бюрократию злили требования западных доноров указывать конечных получателей помощи. Хотя это была вполне оправданная предосторожность, бюрократы утверждали, что это приводит к искусственным задержкам и что продукты и медикаменты к моменту прибытия в Россию оказываются просроченными. В этой ситуации их якобы уничтожают и отчитаться за них невозможно. При этом не было никаких сомнений в том, что и просроченная продукция продавалась через те же сомнительные частные фирмы.

Самые большие объёмы поставок доходили до адресатов в основном через неправительственные организации или прямые контакты на местном уровне. В некоторых случаях эта помощь сыграла очень важную — даже жизненно важную — роль и помогла людям в бывших советских республиках пережить зиму 1991–1992 года. Спустя много лет я встречал врачей и учителей в моём избирательном округе в Мурманске в других отдалённых местах по всей России, которые выражали благодарность за западную помощь в начале девяностых годов. Однако широкомасштабные бюрократические злоупотребления, сопровождавшиеся злобной пропагандистской компанией, значительно подпортили общественный имидж западного гуманитарного содействия.

В ответ на доклады моего министерства об узких местах, потерях и нецелевом использовании поставок некоторые ведомства стали обвинять министерство в защите Запада вместо защиты интересов России. Эти обвинения использовались парламентской оппозицией для публичных нападок на министерство иностранных дел и на меня лично. Разумеется, реальной мишенью была политика сотрудничества с Западом и продолжение реформ западного типа в целом. С тех пор бюрократия продвигала через парламент и прессу утверждения о том, что Ельцин и я делали политические уступки американцам в обмен на якобы испорченные гуманитарные поставки.

Я пытался привлечь внимание правительства и лично Егора Гайдара к проблемам, связанным с гуманитарной помощью. Но им было не до этого. Я чувствовал, что экономистам в правительстве не хватало политического опыта. Они искренне пытались приспособить чистую экономическую теорию к задаче реформирования общества, недооценивая важность политической стратегии и распространения правильной информации. Чем и пользовалась оппозиция, обвиняя новую власть в отсутствии патриотизма и сговоре с Западом.

…Двадцать шестого декабря 1991 года я ехал в Кремль. Когда машина пересекала Красную площадь, мой помощник обратил внимание на крышу президентского здания. На месте советского красного флага с серпом и молотом на ветру развевался российский триколор. Когда я вошел в кабинет Ельцина, там уже были Бурбулис и Коржаков. Мне объяснили, что Горбачёв произнёс прощальное телеобращение к народу из своего кабинета и покинул его. Скоро туда переедет Ельцин. Мы подняли бокалы за окончательное прощание с Советским Союзом и его последним лидером и за начало новой эры.

Тридцатого декабря 1991 года в Минске состоялась первая регулярная встреча лидеров стран СНГ. В новой штаб-квартире ещё не хватало помещений и технической поддержки для приёма одиннадцати делегаций на высшем уровне. Некоторые правила и процедуры пришлось устанавливать на месте, что ещё больше усиливало неразбериху. Но всё же преобладал дух нового партнёрства. Начали работу важнейшие органы Содружества, приняты решения, направленные на политическое, военное и экономическое сотрудничество между странами СНГ. В основном это были декларации о намерениях, но поскольку они были единогласно одобрены главами новых правительств, можно было надеяться на их серьёзное развитие в будущем.

Тридцать первого декабря я отложил дела, чтобы пойти с семьёй в Большой театр на балет «Щелкунчик». Я смотрел на сцену, а краем глаза наблюдал за моей одиннадцатилетней дочерью, разделяя её волнение. Я по-детски болел за силы добра, которым противостояли силы зла. Возможно, потому, что такое же противоборство мы наблюдали в реальной жизни. Вот только добрых волшебников рядом с нами не было. Можно было надеяться только на себя. И тем не менее я встречал Новый год с оптимизмом и большими надеждами.