Жар-птица (кто предал российскую демократию)

Эпилог

Надеюсь, прочитав эту книгу, читатель убедился, что в начале девяностых реформаторскому движению в России удалось взлететь на огромной волне народной поддержки. К сожалению, уже с середины десятилетия оно утратило энергию и даже повернуло вспять. Почему?

Часто приходится слышать, что русские в принципе отличаются от европейцев и органически не приемлют демократию и рыночную экономику. Я очень хотел бы, чтобы моя книга стала весомым аргументом против этих утверждений.

Я сознаю, конечно, что даже непосредственные участники исторических событий часто различаются в своих взглядах на них. Не раз с этим сталкивался. Например, участники подписания Беловежских соглашений на конференции в Гарварде, посвящённой 25-летней годовщине этого события, представили разные версии даже ключевых моментов.

И все-таки я надеюсь, что мое изложение событий очень близко к реальному. Не в последнюю очередь потому, что я старался показать их через поступки, сомнения, столкновения людей. Я старался избегать чёрно-белых оценок, потому что в жизни не так часто встречаешь абсолютное добро или абсолютное зло.

Если какая-то высшая сила и управляет событиями, то она это делает через поступки людей. Из своего опыта знаю, что люди часто встают перед выбором, который влияет на ход событий, а иногда и резко меняет его в намеченном или, наоборот, в совершенно неожиданном направлении. Попытка путча 1991 года является тому особенно драматичным примером. «Ястребы» обещали спасти Советский Союз, а вместо этого отправили его на свалку истории.

Подводя черту этим воспоминаниям, я позволю себе сделать несколько выводов.

Прежде всего, настаиваю: провал реформ в России не был неизбежен. Мы потерпели неудачу по целому ряду причин. Среди них — советская биография Бориса Ельцина, которая в кризисных ситуациях тянула его назад. К сожалению, демократы, к которым я отношу и себя, не смогли действовать самостоятельно, не преодолели соперничество между собой и не выдвинули нового лидера. Это было нашей главной ошибкой и основной причиной поражения демократии в России. Мои друзья-реформаторы и я — мы разделяем ответственность за эту неудачу.

В годы реформ народ был изнурён экономическими трудностями и предан политиками, не желавшими, а скорее — неспособными идти вперёд. Властные структуры контролировались глубоко укоренившейся бюрократией, спецслужбами и растущей буржуазией, а не гражданским обществом.

В девяностые так и не было установлено никакого демократического гражданского контроля над КГБ. КГБ поменял имя (теперь это ФСБ и СВР), но суть его в новой России осталась прежней. Это поражало меня всякий раз, когда я имел дело с этими ведомствами или его представителями. То же самое произошло с армией и с милицией (ныне — полицией).

Первый российский президент продолжал опираться на силовые ведомства, хотя все они насаждали враждебность к Америке и к НАТО. Это было для них принципиально важно. Если бы не было расширения НАТО, они бы нашли другой предлог для антиамериканской и антизападной пропаганды. Даже если бы НАТО самораспустилась, остались бы ещё Пентагон и ЦРУ, которых можно было бы держать за врагов. Образ Запада как врага служил предлогом для оправдания власти силовиков над обществом. Ельцин пошёл у них на поводу, и вскоре стал сам использовать антизападную риторику. Так он рассчитывал компенсировать потерю популярности и отвлечь внимание от своей растущей неспособности руководить страной.

Надежды на то, что предприниматели станут новой позитивной силой в модернизации и развитии страны, быстро сошли на нет. Многие представители этого класса были бывшими правительственными чиновниками и советскими директорами заводов. Бюрократическое управление экономикой было фирменным знаком советского государства и осталось преобладающим в новой России, несмотря на реформы. Их половинчатый характер и незавершённость были на руку тем, кто сохранял позиции или связи в государственном аппарате. Среди новобранцев капитализма наиболее выдающимися и успешными стали молодые предприниматели, которые смогли вписаться в эту бюрократическую систему и играть по её правилам.

Противоречивая программа приватизации позволила старой и новорусской элите захватить государственные активы. Большинство этих бизнесменов получали особенно большую выгоду от теневой и полутеневой торговли природными ресурсами, особенно нефтью. Держатель актива продавал сырьё по низким внутренним ценам или обменивал по бартеру какому-то аффилированному посреднику, который затем экспортировал его на западные рынки по намного более высокой цене и откатом возвращал деньги источнику. Бывшие сотрудники КГБ и других силовых ведомств принимали активное участие в таких бизнесах, обеспечивая защиту, что закладывало их будущую экономическую и финансовую базу.

Результатом стало возникновение российских олигархов и вопиющее экономическое неравенство. Рост богатства немногих контрастировал с тяготами большинства. В народном сознании эти перемены произошли под знаменем капитализма, демократии и прозападной внешней политики. Подъём олигархов нанёс огромный ущерб этим понятиям в глазах рядовых россиян.

К 1993 году коррумпированная военно-полицейская бюрократия в переплетении с новой олигархией достигла достаточной критической массы, чтобы приступить к пошаговому захвату власти. С одной стороны, новый правящий класс зависел от торговли с Западом и предпочитал хранить свои деньги в западных банках, но с другой, он отчаянно пытался уменьшить западную конкуренцию своим отечественным активам. Он видел угрозу Запада не только в том, что тот поддерживал права человека и демократию, но и в его более высоком уровне конкуренции и прозрачности. Новые русские бизнесмены хотели иметь нефтедоллары, высококачественные западные товары, роскошные особняки в Лондоне, Нью-Йорке и Париже, и в то же время они отвергали равноправное сотрудничество с Западом и западные ценности. В том числе потому, что не смогли бы преуспеть экономически, соблюдая западные стандарты.

В 1996 году президент Ельцин назначил главу Службы внешней разведки Евгения Примакова министром иностранных дел с целью изменить мою «прозападную» внешнюю политику. В 1999 году он же назначил директора ФСБ Владимира Путина главой правительства, обеспечивая ему отличную стартовую позицию на очередных президентских выборах. Уже тогда, в 99-м, Ельцина обвиняли в том, что он с помощью Путина хотел гарантировать безопасность себе и своей семье. Сторонники Ельцина отвергали эти обвинения, заявляя, что Путин образца 1999 года был прозападным демократом. Думаю, они не заметили (или сделали вид, что не заметили) всё большей опоры Кремля на коррумпированную бюрократию, олигархов и наследников КГБ. Выбор Путина преемником был неслучаен, базовые скрепы его режима, не в последнюю очередь — идеология враждебности демократическому Западу — складывались с середины девяностых. В итоге сама идея демократии оказалась дискредитированной. Замечу также, что объективно этому способствуют и попытки некоторых сторонников реформ замолчать в широких публичных дискуссиях негатив второй половины девяностых из-за стремления идеализировать Ельцина как историческую фигуру.

Выходец из КГБ, Путин очень быстро начал укреплять властные и силовые структуры советского типа, поставив бывших офицеров КГБ на влиятельные должности. Политическая система в России уже давно не имеет ничего общего с теми идеалами, за которые мы боролись в начале девяностых. Экономика окончательно возвращается под контроль государства, а значит — бюрократии. Сегодня Кремль контролирует все важнейшие отрасли: прежде всего нефтегазовый комплекс, энергетику и оборонную промышленность. Судебная система, без которой немыслимы демократия и цивилизованный рынок, подмята Кремлем. И, разумеется, он контролирует СМИ — от традиционного ТВ до интернет-ресурсов.

На этом фоне растёт социальное расслоение. Один процент населения России владеет семьюдесятью пятью процентами богатств страны. При этом государственная пропаганда подогревает ностальгию по советским временам. Это помогает направить недовольство рядовых россиян на реформаторов девяностых. Как будто бы не Путин находится у власти уже третье десятилетие — достаточное время, чтобы исправить любые возможные ошибки предшественников.

Советское наследие давит на российскую внешнюю политику, которая, по сути, сегодня опирается на стереотипы холодной войны. Всё, с чем я боролся в девяностые — антиамериканизм, неприятие НАТО, вмешательство в дела соседних государств, — всё это вновь на вооружении российских властей.

По сути, победила партия войны, против которой я выступил во время противостояния в Кремле жарким летом 1992 года. Только теперь эта партия действует не в конфликте с зарождающейся демократией, как в начале девяностых, а как неотъемлемая часть воинственного авторитарного режима, воплощения агрессивного национализма и милитаризма. Агрессия, скрытая и открытая, превратилась в средство удержания власти.

Используя старые и новые подрывные средства, включая кибер- и информационное оружие против демократий в Америке и Европе и против стремящихся к демократии Украины и Грузии, Кремль вновь вступил на тропу холодной войны.

Моя карьера в советском МИДе совпала с президентством Рональда Рейгана. Первым делом он выступил против СССР политически — как против «империи зла», и подкрепил эти слова размещением в Европе ракет «Першинг-2», чтобы противостоять советским ракетам СС-20, которые Кремль рекламировал как неуязвимые. Это был сильный шаг. Именно в ответ на него советские вожди стали искать пути к диалогу. Горбачёв заговорил о новом политическом мышлении вместо угроз в адрес Запада и не только свернул интервенцию в Афганистане, но и ослабил железную хватку в восточноевропейских странах-сателлитах. Эти перемены открыли путь для диалога, и стороны договорились о значительных сокращениях вооружений. Берлинская стена пала. Твёрдость в политике таким образом доказала свою эффективность.

Защитники Путина на Западе приводят доводы в пользу «большой сделки». Они предполагают, что, если ему дать «на откуп» пространство бывшего СССР в обмен на сотрудничество с Западом в других очагах напряжённости, это принесет позитивный результат. Уверен, что такая политика стала бы не только предательством по отношению к миллионам людей в этих регионах, но и близоруким повторением политики умиротворения, которая уже не раз в истории приводила к катастрофическим результатам.

Амбиции Кремля далеко не ограничиваются пределами бывшего СССР. Из первой пятёрки стран — получателей российской зарубежной помощи за последние десять лет только одна находилась в его границах. Четыре остальных — это Куба, Венесуэла, Сирия и Северная Корея. А кибероперации против демократии носят глобальный характер.

Размахивая ядерной дубинкой, Путин делает ставку на создание образа самого сильного мирового лидера. При этом под его руководством экономика страны стагнирует и сейчас составляет менее одной десятой экономики США. Тем не менее он претендует на то, чтобы разговаривать с Вашингтоном с позиции силы. Сегодня популярный при коммунистическом режиме лозунг Кремля «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» звучал бы как «Автократы, за мной против свободного мира!»

Апологеты Кремля и их западные единомышленники любят говорить, что Америка унизила Россию после развала СССР, а расширение НАТО разбило наивные надежды ранней ельцинской администрации на добрососедские отношения с Западом. Это прямое искажение фактов. Администрация Клинтона действительно не оказала Ельцину достаточной помощи для перехода к свободной рыночной экономике и не нашла должного понимания с ним по ключевым вопросам внешней политики, особенно в вопросе расширения НАТО. Однако Вашингтон был далёк от того, чтобы унижать или отталкивать Россию. В целом США и Запад оказали значительную политическую и экономическую помощь России и предложили бывшему противнику партнёрство с НАТО, основанное на общих демократических ценностях. Москва отвергла это и повернулась спиной к партнёрству, используя в качестве предлога ошибки отдельных политиков и дипломатов в Вашингтоне.

Партнёрство, а затем союз с Западом — это не уступка ему, а трудная задача на годы вперед. Как говорил Черчилль, «Демократия — наихудшая форма правления, если не считать всех остальных». Избравшие её страны не идеальны и весьма различны, политические настроения и правительства в них меняются регулярно. С этим приходится считаться. Надо учиться сотрудничать и спорить. Идеализация этих партнёров почти так же вредна, как и их демонизация. Но все другие гораздо хуже.

Другая ложная идея, которую регулярно навязывают общественному мнению, чтобы объяснить агрессивность Кремля сегодня, состоит в том, что России и русским судьбой назначено быть недемократичными и империалистическими. На самом деле русская культура и идентичность всегда были связаны с Европой. Мечта о том, что когда-нибудь мы будем «жить как люди», глубоко укоренена в русской душе. Как какие люди? Китайцы? Северные корейцы? Конечно, как европейцы: при демократии, с более высоким уровнем жизни.

Сегодня интересы режима более, чем когда-либо противоречат настоящим национальным интересам России. А они состоят в том, чтобы догнать другие европейские страны, которые после Второй мировой войны отказались от устаревших исторических трактовок своих национальных интересов. Вместо того чтобы в сотрудничестве с Украиной преодолевать тяжёлое советское наследие, строить современное общество и двигаться в Европу,

Россия втянута в преступную кровавую войну с этой страной. И это в то время, когда эпоха колониальных войн в Европе давно отошла в прошлое!

Например, Франция и Германия прекратили соперничать за дополнительные территории в Европе. Вместо этого, наряду с другими европейскими странами, они нашли свой национальный интерес в построении сотрудничества и открытого общества. Новые демократии в бывших советских сателлитах в Центральной Европе последовали их примеру. Не НАТО наступает и расширяется за их счёт, а они вступают в НАТО, которая обеспечивает мир и безопасность на европейском пространстве, веками страдавшем от войн, причина которых — не только и даже не столько агрессия со стороны России, сколько внутренние конфликты между населявшими его народами. Об этой роли НАТО в Западной и Центральной Европе хорошо бы помнить тем, кто любит задавать вопрос, почему НАТО не самораспустилась, когда распался Варшавский договор. Потому что Варшавский пакт был навязан Советским Союзом, чтобы крепче держать так называемые социалистические страны в подчинении, в то время как НАТО была и остаётся добровольным союзом, цель которого — обеспечение безопасности его членов. Абсурдно даже думать, что этот союз благополучных стран хотел бы напасть на огромную Россию, обладающую ядерным оружием. Зачем? Чтобы захватить природные ресурсы, которые еще Советский Союз охотно поставлял на Запад?

Я уже был свидетелем того, как русские поднялись с колен, чтобы построить в стране демократию. Это случилось в конце восьмидесятых годов, когда они избрали Бориса Ельцина президентом и демократически настроенных представителей в парламент — с народным мандатом на проведение реформ в европейском духе. Они стояли живой стеной вокруг российского Белого дома в августе 1991 года и победили. На плечах той победы Россия успешно следовала своему реальному национальному интересу — сотрудничала с соседними и наиболее развитыми странами, прежде всего с Америкой, в начале девяностых годов. Я горжусь той политикой, которая всё ещё остаётся в памяти народа как обещание на будущее.

Российскую демократию не удалось создать в 1990-е годы потому, что её предали те, кто ей клялся в верности, но спасовал перед трудностями политической борьбы и риском потерять обретённую власть. Они предпочли сделку с нереформиро-ванными силовыми структурами, управленческой бюрократией и олигархами, используя для оправдания привычные антизападные и националистические политические установки.

Эта книга, надеюсь, поможет реформаторам, которые придут нам на смену в России, а также их американским и всем западным друзьям избежать прошлых ошибок.

Рано или поздно Россия присоединится к семье европейских народов, избравших мир вместо войн, будущее вместо прошлого, взаимное уважение вместо имперских амбиций.

Рано или поздно русский народ снова поднимется и заявит свои права на Россию, которой он достоин.