Жар-птица (кто предал российскую демократию)

Глава 10 Шоу Билла и Бориса

Натовская повестка доминировала и в 1995 году. Уроки из драматичных столкновений с нашими западными партнёрами — моего в Брюсселе и ельцинского в Праге — оказались противоречивыми.

В начале января 1995 года российская пресса была полна пессимизма по поводу будущего взаимоотношений России и НАТО. Только немногие комментаторы в «Коммерсанте» и «Известиях» выражали сожаление по поводу разлада и призывали Россию попытаться сделать свой шаг навстречу альянсу, потому что НАТО — хоть и сложный, но ценный стратегический партнёр. Это соответствовало моей оценке и вселяло надежду. Однако в целом общественное мнение смещалось в противоположном направлении.

Антинатовские настроения доминировали не только в публичной сфере, но и в кремлёвских кабинетах. Силовые ведомства начали переписывать свои оперативные и долгосрочные планы, исходя из предположения, что США и НАТО представляют собой перманентную угрозу — взгляд, хорошо знакомый с советских времён.

Эта политическая динамика не ускользнула от внимания западных обозревателей. Третьего января 1995 года Джон Торнхилл написал в авторитетной The Financial Times: «Политические настроения в Москве заметно поменялись за последние недели. Президент Борис Ельцин становится всё более изолированным и непопулярным, он отдалился от своих бывших либеральных сторонников и всё больше полагается на администрацию и „силовых министров“ — обороны, внутренних дел и безопасности».

Между тем главы силовых ведомств, большинство президентских советников и члены Президентского совета пугали Ельцина тем, что разъярённый электорат проголосует на думских выборах в декабре и на президентских в июне за оппонентов Кремля.

В Америке российский отказ от присоединения к программе «Партнёрство во имя мира» был расценен как поражение американской дипломатии, и Вашингтон хотел отыграться. В начале 1995 года США сделали предложение: американцы не будут делать никаких публичных шагов к расширению НАТО до президентских выборов в России. В обмен на это и, возможно, на некоторые другие уступки, Россия должна подписать программу «Партнёрство во имя мира». Началась торговля. Ельцин хотел получить хорошую цену за подписание документа. Его позиция была более выгодной, чем позиция Клинтона. Американцам присоединение России к «Партнёрству» нужно было немедленно, а до президентских выборов в России было ещё полтора года.

Я был поражён тем, что базарная торговля о времени присоединения России к «Партнёрству» заменила обсуждение важнейшего вопроса по существу. Окончательное решение теперь зависело не от осознания национальных интересов страны, а от расчётов Ельцина как политика, подыгрывающего националистам в отчаянной борьбе с коммунистами продлить свою власть.

С этого момента для меня вопрос об отставке был решён. Оставалось понять, как и когда. Я хотел сделать свою отставку политически значимой, публичным актом несогласия и протеста против поворота Кремля от сотрудничества к враждебности по отношению к Западу. И стал искать подходящий момент, чтобы мой шаг привлёк наибольшее внимание.

Однако два неожиданных предложения, от которых я не мог отказаться, помешали моей немедленной отставке. Одно было от Ельцина, другое — от Соединённых Штатов.

Ельцин сделал предложение во время нашего перелёта из Псковской области в Москву. Мы обсуждали внутреннюю политику, в которой всё большее влияние приобретали националисты и коммунисты. Демократы тем временем вели себя сдержанно, выжидая, пока Ельцин решит, будет ли он баллотироваться на следующих президентских выборах. Ельцин тянул, а мы теряли динамизм и привлекательность. Осторожно подведя разговор к избирательной кампании, я предложил назначить её руководителем кого-то из близких помощников президента. Ельцин обдумал мои слова, затем сказал:

— Вы знаете, что я не хотел избираться на новый срок. Нужен кто-то помоложе, со свежим умом…

Я узнал традиционный аппаратный стиль — Сталин и другие советские лидеры использовали этот приём, чтобы проверить лояльность своих помощников.

— Однако вы правы: борьба будет тяжёлая, и никто их тех, кому я могу доверять, не сможет победить. Люди вроде Немцова или Явлинского всё ещё слишком молоды и неопытны, чтобы переиграть старых волков типа Зюганова и Жириновского.

Он вздохнул и снова сделал паузу.

Я удержался от возражений, которые уже готовы были вырваться наружу. Те, кого он назвал, были молодыми, но уже опытными политиками, к тому же этот ряд можно было бы продолжить. Почему не дать другим политикам демократического толка шанс? Но я трусливо сказал:

— Я не вижу альтернативы вашей кандидатуре.

— Вы профессионал, Андрей Владимирович, во всём, что вы делаете. Почему бы вам не возглавить мою кампанию? На предварительном этапе вы можете сочетать это с работой в МИДе, а когда стартует официальная кампания, в феврале-марте следующего года, мы посмотрим, как это лучше сделать.

Меня приятно удивило это предложение, и я пообещал сделать всё возможное, чтобы не подвести президента. Я старался успокоить свою совесть, рассуждая, что, возможно, это назначение позволит мне возродить демократическую повестку предыдущей избирательной кампании Ельцина. Окружение Ельцина противилось такому подходу, и, наверное, поэтому президент избегал обсуждать политическую направленность кампании, считая это преждевременным. В целом моя активность в этой новой сфере ответственности была встречена без энтузиазма.

Однако была ещё одна важная причина, чтобы остаться на посту министра иностранных дел на весь 1995 год. Она возникла в виде неожиданного предложения от Уоррена Кристофера.

Я встретился с Кристофером в начале января 1995 года в Женеве, и у меня создалось впечатление, что он, наконец-то, готов серьёзно отнестись к моей озабоченности по поводу взаимоотношений России и НАТО. Мы согласились начать предварительный диалог о стратегическом партнёрстве, которое могло бы перерасти в настоящий альянс,

устойчивый к политическим штормам. Такой союз позволил бы сделать расширение НАТО не только приемлемым, но и желательным для России. В этом новом уравнении каждый очередной член НАТО становился бы новым союзником не только для Запада, но и для России. Я с радостью сообщил Ельцину об этом благоприятном повороте событий. Его реакция оказалась сдержанной и даже скептической. Тем не менее он согласился, что нам не следует отказываться от возможности испытать добрую волю американцев, и поручил мне проработать конкретное предложение, согласованное с министерством обороны и Федеральной службой контрразведки. Это было обычной практикой при подготовке подобных документов.

Однако оба ведомства настаивали на том, что Вашингтону нельзя доверять и любой диалог о партнёрстве с НАТО будет опасным и контрпродуктивным. Генералы с советским менталитетом, окопавшиеся в силовых ведомствах, особенно в аппарате Совета Безопасности, не желали отказываться от образа НАТО как врага. Их мотивация была очевидна: чем страшнее враг, тем больше военный бюджет и реальнее шансы дослужиться до больших звёзд на погонах.

Я понимал, что в продвижении инициативы Кристофера у меня не будет союзников, поэтому решил донести свои предложения до президента окольным путём. Я рассчитывал на его инстинкт реформатора, который он не раз демонстрировал. Во избежание процедурных сложностей я оформил новую позицию как очередную попытку реализовать поручение президента — добиться возможного компромисса с НАТО.

Я сформулировал четыре условия, которые, на мой взгляд, нам имело смысл выдвинуть, начиная переговоры на новом этапе. Мои предложения предусматривали:

Начало подлинной совместной работы по созданию новой структуры всеобъемлющей европейской безопасности, в которой НАТО как военный альянс будет важным игроком наряду с ОБСЕ, ЕС, СНГ и другими организациями. Ни НАТО, ни какая-либо другая организация не должна претендовать на исключительность или доминирование.

Учреждение постоянного механизма для политических консультаций, исключающего взаимные сюрпризы и обеспечивающего совместное принятие решений.

Установление такого же порядка в военной сфере. Обе военные машины должны учиться сотрудничать, чтобы преодолеть своё историческое отчуждение и стать союзниками. Разумеется, этот процесс будет намного сложнее и длительнее, чем создание политического механизма. По этой причине следует предусмотреть переходный период, возможно, с взаимными гарантиями военных, что они не будут продвигать свои базы или вооружения, особенно ядерные, в сторону друг друга во время переходного периода.

Военно-промышленное сотрудничество в создании, производстве и торговле современными вооружениями и оборудованием на открытом и расширенном рынке НАТО.

Ельцин посчитал целесообразным прощупать намерения Вашингтона на основе этих четырёх пунктов и дал мне соответствующее поручение.

Реакция Кристофера была положительной. Все пункты, по его мнению, были приемлемы, хотя требовалась значительная работа, чтобы наполнить их практическим содержанием. Вдохновлённый результатом, я сказал Ельцину, что теперь к нашим консультациям нужно постепенно привлекать других членов НАТО, чтобы американцы потом не смогли дать задний ход под тем предлогом, что они не могут говорить за весь альянс. Он ещё раз перечитал все пункты, ещё раз уточнил, есть ли положительные сигналы от Кристофера и произнёс всего одно слово: «Хорошо».

В середине февраля я познакомил членов думского комитета по внешней политике с этими четырьмя пунктами. Ответ был нейтральным, и это меня ободрило.

Ещё больше меня воодушевили быстрые ответы от европейских стран — членов НАТО. Многие из них, включая Великобританию, Францию и Германию, удивили нас своим серьёзным подходом к новому диалогу, который сосредоточился на политическом консультационном механизме как относительно простой и быстро достижимой цели. Остальные пункты также были признаны важными элементами для построения партнёрства между Россией и НАТО.

К началу марта мы начали обсуждать, как зафиксировать четыре пункта и другие элементы новых отношений в соглашении. Я хотел, чтобы это был союзный договор Россия — НАТО. Вашингтон предпочитал декларацию или хартию с таким же содержанием и в равной степени обязывающую, но не требующую долгой процедуры ратификации шестнадцатью странами — членами НАТО и российским парламентом. Европейские министры на встрече в Каркассоне в середине марта выдвинули предложение о договоре между НАТО и Россией.

В результате огромных усилий нам наконец удалось добиться от Запада серьёзных шагов к выстраиванию партнёрских отношений с Россией. Но чем лучше развивался наш диалог с НАТО, тем больше негодования это вызывало в Кремле. Мои ближайшие сотрудники чувствовали это ежедневно. Нас также беспокоило, что Уоррен Кристофер мог столкнуться с такой же, пусть и менее жёсткой оппозицией со стороны «ястребов» в Вашингтоне. Поэтому мы предложили американцам обменяться посланиями между нашими президентами. Это могло стать официальным одобрением уже достигнутого прогресса и открыть путь для дальнейшей работы.

Надо сказать, что у наших противников в Москве хорошо работали «разведисточники» в МИДе, и силовики настойчиво убеждали Ельцина, что Вашингтон просто применяет отвлекающий манёвр, чтобы прикрыть расширение НАТО. К сожалению, Соединённые Штаты дали основания для такой интерпретации. Американские дипломаты продолжали настаивать на подписании нами рамочного соглашения по «Партнёрству» и торговались о цене, которую были готовы заплатить Ельцину за этот формальный акт. Но российский президент признавал торг только на своём уровне — с президентом США.

Со своей стороны, Клинтон, видимо, понимал, что ему придётся встретиться с Ельциным, чтобы заполучить его подпись. Не в последнюю очередь именно поэтому президент США принял наше приглашение на празднование 50-летия победы в Великой Отечественной войне. Его советники наивно полагали, что сам факт приезда в Москву Клинтона будет достаточной компенсацией для Ельцина, и он подпишет «Партнёрство».

Я предполагал, что формального визита будет недостаточно, и направил свои усилия на то, чтобы Ельцин сосредоточился на консультациях по существу отношений Россия — НАТО. Этот важнейший вопрос, считал я, должен был полноценно обсуждаться двумя президентами во время пребывания Клинтона в Москве. Я с интересом прочитал в номере The Washington Post от 17 апреля 1995 года слова известного американского журналиста Роберта Д. Новака: «Самый важный совет, который могут дать Биллу Клинтону его профессиональные дипломатические советники: не обнимайтесь с Борисом! Публичное зрелище двухнедельной давности, когда министр обороны лебезил перед российским министром обороны, поднимая тост за здоровье Павла Грачёва, мясника Чечни, привело в ужас сотрудников госдепа. Они не хотят повторения такого зрелища».

Кристофер попросил меня прилететь в Вашингтон на переговоры по поводу предстоящего саммита. Для начала на меня решили воздействовать с помощью лёгкого шантажа. Мне объявили, что встреча с Клинтоном (которая была обычной дипломатической любезностью) возможна только в том случае, если Кристофер доложит о готовности Москвы подписать «Партнёрство». После обмена мнениями с Ельциным я объявил американцам, что президент России поддерживает подписание «Партнёрства», но при условии, что окончательная шлифовка соглашения состоится в телефонном разговоре между двумя президентами.

В результате я встретился и с Кристофером, и с Клинтоном, но был разочарован. Существенные задачи по формированию новых отношений между Россией и Америкой и между Россией и НАТО американцы обошли вниманием. Мой недавно воскресший оптимизм относительно возможности реального российско-американского партнёрства почти испарился.

В игре на поле властных интриг американцы не имели шансов против бывших советских аппаратчиков. Я аплодировал Ельцину, который от души выпил за ужином перед намеченным телефонным разговором с Клинтоном и повесил трубку, когда американский президент захотел подробнее задержаться на теме «Партнёрства».

* * *

Не думаю, что умышленно, но получилось так, что во время торжеств в честь Дня Победы Клинтон всё время ходил по пятам за Ельциным и был похож на провинциального родственника в ожидании обещанного подарка. После шантажа в Вашингтоне я не испытывал сочувствия к американскому президенту, но ситуация казалась мне тревожной и малопредсказуемой.

В Москве американцы опять попытались использовать меня в своих целях. Сразу после публичной церемонии на Красной площади Строуб Тэлбот шепнул мне, что формула «Партнёрства» работает прекрасно и сейчас мне нужно объявить о том, что я готов подписать официальный протокол во время встречи министров иностранных дел НАТО в конце мая. Я совершенно не собирался этого делать и сказал Тэлботу примерно следующее: «В неформальной обстановке Ельцин мог допустить какой-то намёк на наше согласие подписать „Партнёрство“, но это нельзя считать официальной позицией». И объяснил, что не стану ничего сейчас уточнять у президента — в данный момент он, как хозяин, принимает приглашённых им мировых лидеров, и было бы неприлично его от этого отвлекать. Напомню, в Москву приехали лидеры нескольких десятков стран.

После встречи президентов, на которой присутствовали Тэлбот и помощник Ельцина по внешней политике Дмитрий Рюриков, Строуб повторил свою попытку. Я предложил ему сверить собственные впечатления от слов российского президента с впечатлениями Рюрикова. Как выяснилось, Рюриков не подтвердил решимость Ельцина немедленно подписать «Партнёрство» — Тэлбот был разочарован. Клинтону пришлось прикладывать новые усилия, чтобы уговорить своего российского коллегу.

В конце концов Ельцин дал мне через Рюрикова указание подписать «Партнёрство».

Цена, которую пришлось заплатить Клинтону за наше согласие, впечатляла. На пресс-конференции по итогам саммита Ельцин заявил об ускоренном повышении своего статуса до действительного полноправного участника на следующей встрече «Большой семёрки». Большего прозападные демократы не могли и просить. Их оппоненты тоже могли быть удовлетворены: Клинтон в своей речи заявил, что Договор по обычным вооружённым силам в Европе следует изменить, учитывая озабоченность России. Мало того, президент США публично подтвердил, что внутренние решения альянса по расширению ещё не дошли до этапа согласования процедур или времени принятия новых членов. «Ястребы» увидели в заискивающем тоне Клинтона подтверждение тому, что Кремль может сыграть жёстко.

Клинтону пообещали, что «Партнёрство» будет подписано 31 мая на конференции министров иностранных дел стран НАТО в Ноордвейке в Нидерландах. Однако, даже скрепив сделку рукопожатием, Ельцин попытался увернуться и отложить её исполнение. Он принял решение, что Совет безопасности России, молчавший месяцами под надзором секретаря и старого друга президента Олега Лобова, созывается 24 мая на полномасштабное заседание, посвящённое взаимоотношениям с НАТО.

Лобов был простодушным аппаратчиком, с которым у меня завязались дружеские отношения ещё с августа 1991 года, когда мы оба выполняли важные поручения российского президента. Сейчас он испытывал неловкость, по долгу службы помогая «ястребам» свалить меня. При этом он чувствовал, что у Ельцина пока нет решения, поэтому предусмотрительно сохранял нейтральную позицию. Именно от Лобова я узнал о настроениях силового блока во главе с Примаковым. Настроение можно описать как мстительное и реваншистское. Но при этом — по мнению Лобова — ситуация не была однозначной.

Опытные аппаратчики, силовики были сориентированы на «начальника», хорошо усвоив принцип «заходи к шефу со своим мнением, а уходи с его». Для начала они обрушились на меня с критикой за отказ согласовать с ними представленный мной проект резолюции СБ. Выполняя свою роль координатора, Лобов как секретарь Совета постарался поправить ситуацию, но в итоге просто доложил президенту, что мой проект не был согласован с другими членами СБ.

Когда я подошёл к трибуне, чтобы представить свою позицию, Ельцин сказал: «Как-то все в этом зале против вашего подхода. Черномырдин недавно твёрдо высказался против расширения НАТО и „Партнёрства“, если это просто прихожая для новых членов. Кажется, что это консенсусное мнение».

Налёт театральности в его поведении вывел меня из равновесия. У меня мелькнула мысль: вот скажу сейчас, что неосоветская политика по отношению к НАТО нанесёт вред России и подам в отставку. Но торопиться с этим не стал.

Мне показалось, что Ельцин просто хочет выпустить пар перед тем, как принять непопулярное решение, — с таким образцом поведения его ближайшие помощники были знакомы. Дело в том, что Черномырдин как премьер-министр не занимался внешней политикой или проблемами безопасности. Цитирование его слов в принципе не имело значения и уж тем более не означало, что «ястребы» победили. Поняв суть происходящего, я подыграл Ельцину, сказав, что мой подход не расходится с черномырдинским, поскольку оба они имеют в основе один источник — предыдущие директивы Ельцина.

Большинство членов Совета Безопасности ожидали, что я буду выступать за подписание «Партнёрства». Как же они были удивлены, когда услышали, что я не считаю подписание само по себе важной целью, но готов сделать это 31 мая, если президент этого хочет в соответствии с соглашением, которого он, очевидно, достиг с Клинтоном во время празднования Дня Победы в Москве. Это напомнило Ельцину о том, что на кону стояло его слово и что подписание не моя инициатива.

— Андрей Владимирович, — обратился ко мне президент, — сядьте вместе с другими членами Совета Безопасности и включите их точки зрения в итоговый доклад, чтобы я мог принять решение. Не надо капризничать или завидовать. Есть много интересных идей, которые нельзя упустить.

Позже, ещё раз обдумывая этот эпизод, я пришёл к трезвому выводу: сегодня я ещё могу с чистой совестью оставаться во главе российской дипломатии, защищая линию на сотрудничество с Западом, но завтра политический поворот неизбежен. Лобовое столкновение двух противоборствующих курсов было лишь вопросом времени, и сторонники поворота рано или поздно одержат победу, не оставив мне другого выбора, кроме отставки.

Приближался период летних отпусков, и, вероятно, у меня есть время до начала осени — размышлял я. Осенью я смогу начать свою кампанию по переизбранию в думу. По новой российской конституции думский мандат уже нельзя совмещать с работой в кабинете министров, что предполагало мой отказ от министерской должности до декабря.

* * *

Я хотел, чтобы подписание программы «Партнёрство во имя мира» стимулировало содержательную работу по построению отношений между Россией и НАТО. Но Ельцин заблокировал такую возможность. Незадолго до моего отлёта в Нидерланды президент приехал в министерство на встречу с моими ближайшими помощниками, в основном заместителями министра. Накануне мы с ним обговорили детали этого мероприятия, он дал понять, что его визит будет формальностью. Пожатие рук под телекамеры и короткий обмен мнениями… И, конечно, я был застигнут врасплох, когда утром он буквально ворвался в зал, где собрались участники встречи, и после торопливого формального приветствия отпустил прессу и обратился прямо ко мне.

— Почему вы, Андрей Владимирович, ведёте переговоры по условиям, на которых мы можем допустить членство в НАТО или расширение НАТО? Кто вам это разрешил? Я не разрешал. Это не могло быть согласовано и с другими ведомствами. Это поспешные шаги, и они ведут в неверном направлении.

— В соответствии с вашими директивами мы ведём предварительные и конфиденциальные консультации не по условиям расширения, а по альтернативе поспешному расширению. Я доложу вам по этому вопросу позже, — сказал я, заметив, как побледнели мои заместители.

— Я не знаю, о какой альтернативе вы говорите. Наши соперники в НАТО воспринимают ваши инициативы как признак слабости нашей позиции и как предложение поторговаться о цене за расширение, — сказал он, успокаиваясь. Увидев, как поднялись мои брови на его последних словах, он, как бы защищаясь, добавил:

— Есть недвусмысленная информация на этот счёт из надёжных источников, очень близких к людям, с которыми вы разговариваете в Вашингтоне. Мы обсудим позже с глазу на глаз, но сейчас я хочу, чтобы все здесь запомнили, что Россия — президент России — против НАТО, против его расширения, и мы не собираемся вести переговоры ни о каких условиях нашего согласия, просто потому что мы не согласны.

Когда Ельцин упомянул об источниках, я понял, откуда взялась эта вспышка гнева. Во время моих утренних докладов по понедельникам он часто ссылался на противоположную «информацию из других источников», обычно подтверждавшую «грехи» государственного департамента или моего министерства. Большинство этой «информации» на поверку оказывались неточным изложением событий или ложной интерпретацией их политического смысла. Когда я узнал, что тридцатиминутная встреча по понедельникам с Евгением Примаковым предшествовала моей, таинственный «источник» перестал быть секретом. У меня с президентом уже не раз случались сложные объяснения по поводу предвзятого характера информации, полученной от Примакова. В этой ситуации я предложил, чтобы мы с Примаковым регулярно встречались для сверки своих докладов перед встречей каждого из нас с президентом. Примаков не возражал. Мы договорились, что будем по очереди ездить в ведомства друг друга на рабочий обед. Евгений Максимович вёл себя дружелюбно, но при этом делился информацией скупо, на согласование позиций шёл неохотно.

Возмущение Ельцина во время визита в министерство и его ссылки на «надёжные источники» подтвердили мои догадки о том, чья фамилия скрывается за словами «надёжные источники».

***

31 мая 1995 года на церемонии подписания «Партнёрства» в Гааге я ограничился парой протокольных любезностей и передал меморандум генеральному секретарю НАТО. Документ требовал внимательного и незамедлительного прочтения.

Напомню, что моя формула взаимоотношений Россия — НАТО всегда была такой: «Сотрудничество — да, поспешное расширение — нет». Меморандум же содержал другую формулу: «Условное сотрудничество — да, расширение — нет». В документе говорилось: «Решение о расширении НАТО на восток привело бы Россию к необходимости соответствующей корректировки своего отношения к «Партнёрству ради мира»». Поскольку НАТО не собиралась отказываться от идеи расширения, по сути, российский меморандум означал «нет» и для сотрудничества, и для расширения.

Более того, меморандум содержал призыв к НАТО изменить свою природу и превратиться «из военного альянса в политический». Как на него отреагировали наши партнёры? Очень просто — они этот призыв проигнорировали. Между тем он заслуживал серьёзной реакции. Этот тезис доказывал, что российские «ястребы» отрицают само право НАТО на существование. Если Варшавский договор был распущен, так же следует поступить и с НАТО — такой была их логика. Подобные оценки со временем возобладали во всех эшелонах российской власти. Отсюда — стратегия Кремля на подрыв и развал НАТО любым способом.

В конфиденциальной беседе я обратил внимание Кристофера на эти опасные аспекты. Я не хотел, чтобы эти поправки ассоциировались с моим именем. Более того, на мой взгляд, было важно, чтобы Запад разглядел в них знак перемен в российской внешней политике. В разговоре с Кристофером я попытался настоять на немедленной встрече двух глав государств для обсуждения отношений НАТО с Россией. Иначе, сказал я, подписание рамочного документа о «Партнёрстве» ознаменует собой не начало новой главы в нашем партнёрстве, а его конец. Вашингтон моё предостережение проигнорировал. Нашим американским коллегам казалось, что Клинтон выполнил своё обещание, и, по сути, начал процесс расширения НАТО, обеспечив одновременно присоединение России к «Партнёрству». Таким образом они успокаивали свой электорат, Конгресс США и европейских союзников Вашингтона. На бомбу замедленного действия, которая стараниями московских «ястребов» была заложена в документе, они не обратили внимания.

Зато тревожные моменты не ускользнули от внимания западной прессы. The International Herald Tribune 31 мая написала, что «госсекретарь США Уоррен М. Кристофер во главе официальных лиц НАТО приветствовал… решение России присоединиться к программе „Партнёрство во имя мира“ и оценил это как „начало новой эры“ в отношениях с Москвой. Между тем его российский коллега Андрей Козырев предупредил НАТО, что новые соглашения о сотрудничестве окажутся под угрозой, если альянс продолжит осуществление своих планов по приёму новых членов в Восточной Европе… Но г-н Кристофер сказал, что расширение НАТО остаётся неотъемлемой частью нашей стратегии».

В российской прессе заявление Кристофера о расширении НАТО как неотъемлемой части стратегии Запада вызвало бурю. Кремль воспринял его как прямое оскорбление. Добиваясь подписи Москвы под рамочным документом «Партнёрства» и одновременно игнорируя её возражения против расширения, Вашингтон, как утверждали многие российские политики, в очередной раз продемонстрировал своё неуважение к России и пренебрежение её интересами. Естественно, свою долю критики за подписание программы «Партнёрства» получил и я. В том числе от ближайших помощников Ельцина, которые пользовались репутацией либералов и демократов. Рассказывая об этих событиях в книге «Эпоха Ельцина», президентские помощники (Георгий Сатаров, Юрий Батурин, Михаил Краснов) напоминают свою оценку истории с «Партнёрством». Они, в частности, пишут, что поведение США выглядело так, будто американцы были победителями в холодной войне, «которым полагались трофеи, значительная экспансия и даже гегемония в мире». И в качестве примеров приводят взаимоотношения с НАТО и боснийский кризис. Спустя годы, а книга вышла в 2006 году, они продолжают обвинять меня в потворстве американцам и в том, и в другом случае. Эти оценки были мне известны тогда, в 95-м, и я понимал, что остался во властных коридорах в одиночестве. Тем не менее я продолжал отстаивать свою позицию: фундаментальные национальные интересы России состоят в создании союза с Западом. Да, я всегда так думал и до сих пор убежден в этом. Но уже в 1995-м я осознавал, что, оппонируя растущей волне антизападных настроений, веду себя по-донкихотски.

После подписания рамочного документа «Партнёрства» важнейшая тема отношений Россия — НАТО свелась к лицемерной болтовне с обеих сторон. Дипломатические любезности, особенно на саммитах Билл — Борис, использовались для прикрытия расхождений в реальной политике и были адресованы внутреннему потребителю. Так продолжалось и при Евгении Примакове и Мадлен Олбрайт, которые пришли на смену Кристоферу и мне. Двадцать седьмого мая 1997 года к соглашению о «Партнёрстве», которое выполнялось так же неохотно, как и подписывалось, был добавлен «Основополагающий акт» между НАТО и Россией. После возвращения с пышной церемонии подписания на саммите НАТО Борис Ельцин в своём радиообращении к россиянам назвал подписанный акт попыткой «минимизировать негативные последствия расширения НАТО». На мой взгляд, этот новый документ выглядел скорее как основополагающий акт управляемой враждебности, а не сотрудничества.

Тогда же, в 1995 году, события в Боснии опять выдвинулись на первый план.

В начале 1995 года Контактная группа по Боснии предложила модернизированный план для мирных переговоров. Боснийские сербы его отвергли и атаковали зоны, которые находились под защитой ООН. В ответ НАТО в конце мая нанесла очередные воздушные удары. Но когда сотни мирных жителей-мусульман и даже миротворцы ООН были взяты боснийскими сербами в заложники и использованы в качестве щита, НАТО была вынуждена приостановить бомбежки. Политическая позиция европейских стран по отношению к боснийским сербам резко ужесточилась.

Несомненно, сербские экстремисты надеялись на защиту от возмездия со стороны своих «православных братьев». Имелись многочисленные доказательства того, что не только послания и посланцы, но и военное снаряжение направлялось за моей спиной в Сербию и Боснию различными нетрадиционными способами. Оглядываясь назад, я склонен думать, что Ельцин, по крайней мере, был в курсе этих «гибридных» операций и, вероятно, разрешал их проведение при условии, что они остаются тайными. Путин, придя к власти, продолжил и расширил такой вид вмешательства.

Как сербские, так и российские «ястребы» считали дни до момента, когда Москва отбросит прозападную внешнюю политику и твёрдо выступит против американской и натовской стратегии доминирования на Балканах и в мире.

* * *

Несмотря на это, до середины лета 1995 года мне удавалось поддерживать у Милошевича конструктивный настрой. Он продолжал блокаду боснийских сербов, что сдерживало их агрессию. Это усиливало нашу роль в международной Контактной группе по Боснии и в европейской политике в целом, и я старался выжать из этого максимум пользы для продолжения прозападной политической линии.

Пик моих усилий пришёлся на начало июня, когда я встретился в Лондоне с премьер-министром Великобритании Джоном Мэйджором и министром иностранных дел Дугласом Хердом. Они согласились вернуться к идее фундаментального соглашения по НАТО. Херд также подчеркнул необходимость для России и Запада работать вместе в Боснии, потому что надежды добиться успеха поодиночке не было. Он считал, что России и НАТО необходим консультационный механизм, который позволял бы не только информировать друг друга, но и тесно сотрудничать в сфере безопасности — речь шла уже не только о Боснии.

Когда мы встретились с президентом, я изложил суть разговоров в Лондоне и понял, что мои старания не произвели никакого впечатления. Тем не менее я упрямо продолжал убеждать его в правильности своей линии. Напрасно. Не сработал даже такой аргумент: альтернативой «лондонскому варианту» — убеждал я его — будет конфронтация с НАТО и её потенциальными новыми членами, то есть большинством восточноевропейских стран.

В конце концов вялая реакция президента заставила меня использовать самый прямолинейный довод. Я сказал, что Россия в любом случае не сможет блокировать расширение и, попав в изоляцию, ничего не выиграет, а потерять может многое. Последующее за этим национальное унижение — сказал я президенту — будет использовано националистами и прочими «ястребами» для усиления своих позиций. Это — подчеркнул я — не может быть приемлемо для первого избранного президента России, которого эти политические силы всегда будут ненавидеть как разрушителя советской империи. Они просто воспользуются уступками, поаплодируют развороту в политике и продолжат бороться за реванш.

Похоже, президент был огорошен моим агрессивным тоном. Перехватив его встревоженный взгляд, я закончил на более дипломатичной ноте.

Резюмируя, напомнил, что через несколько дней состоится саммит «Большой семёрки» в Галифаксе и позитивный диалог о будущем отношений Россия — НАТО поможет ему больше, чем открытая конфронтация с западными странами.

— Возможно, вы правы, — сказал Ельцин, — но нам обоим было бы хорошо выслушать и другие мнения при подготовке к встрече в Галифаксе. Приходите завтра в 11 утра на мою встречу с членами Президентского совета. Мои помощники говорят, что есть важные свежие идеи.

По сути, совещание с членами президентского совета было повторением заседания Совета безопасности, которое состоялось 24 мая. Андраник Мигранян был основным докладчиком. То, что помощники Ельцина выбрали такого человека мне в оппоненты, само по себе говорило о настроениях, царящих в Кремле. Мигранян высказал мнение, что Россия совершила большую ошибку, присоединившись к «Партнёрству». Его аргументы: это не остановило расширение альянса — раз, НАТО создаёт силы быстрого развёртывания для использования в бывшей Югославии в обход Совета Безопасности ООН — два, США нанесли воздушные удары без консультаций с Россией — три. Мигранян раскритиковал мое заявление, в котором я допускал, что российские войска могут присоединиться к силам быстрого реагирования в бывшей Югославии.

— Возможно, мне теперь придётся дезавуировать это заявление в Галифаксе. Я скажу, что мы против оказания давления через использование силы! — воскликнул Ельцин, глядя на Миграняна, и немедленно добавил, повернувшись ко мне. — Наша позиция по Боснии остаётся неизменной.

Президент жёстко обошёлся со мной, сыграв на публику, и из-за этого я чуть было не взорвался. При этом он ясно давал мне понять, что в действительности не собирается ничего менять, по крайней мере в ближайшее время, подчёркнуто подтвердив ранее одобренную позицию. А она, как мы оба знали, не исключала возможности участия России в международных силах в Боснии, поскольку это была единственная альтернатива полному исключению из важнейшего политического процесса в Европе.

— Мы проанализируем ситуацию и только потом примем решение, — сказал я спокойно.

После ещё целого ряда нападок Миграняна Ельцин объявил заседание закрытым. Затем он обратился ко мне в обычной деловой манере с вопросом, нет ли каких-нибудь новостей, необходимых ему для подготовки к Галифаксу.

Прежде чем я успел ответить, он добавил:

— Я разочарован этим заседанием. Они надоели мне и, честно говоря, стали раздражать. На самом деле, у них никаких свежих идей, ничего подходящего для предстоящей встречи. Разве нет?

— Это была не моя идея пригласить их, — сухо ответил я. — Как вы знаете, я регулярно выслушиваю их на консультативном совете по внешней политике в министерстве, и они никогда не говорят ничего нового. Если в советское время НАТО называли «инструментом агрессии американских империалистов», сейчас её осуждают за то, что она служит «американскому доминированию». Это очень удобно тем, кто хорошо понимает в советской пропаганде, и намного легче, чем попытаться разобраться, как сотрудничать с Западом. Да, есть трудности и разногласия с Америкой и с НАТО, но, отвергая их как стратегических партнёров и по старинке демонизируя их, мы никуда не придём — только к самоизоляции. Ничего другого нельзя ожидать в Галифаксе, если президент России последует только что услышанным рекомендациям.

— Расслабьтесь, — сказал Ельцин, потрепав меня по плечу. — Поехали в клуб пообедаем.

Это обезоружило меня, и я почувствовал, что мой личный контакт с президентом восстановлен. Я был уверен, что в Галифаксе он будет проводить приемлемую для меня как министра внешнеполитическую линию.

***

Через несколько недель армия боснийских сербов захватила зону под защитой ООН в мусульманском анклаве Сребреница, оттеснив голландских миротворцев. Не обошлось без многочисленных жертв среди мирного населения. Трагедия широко освещалась в СМИ. При этом на Западе к сербам отнеслись с негодованием, а в России с симпатией — их зверства преуменьшались, а мусульмане обвинялись в провоцировании нападения. На фоне тревожных сообщений о том, что сербы готовятся захватить ещё одну «зону безопасности» ООН в Горажде и увеличить давление на Сараево, премьер-министр Великобритании Джон Мэйджор созвал международную конференцию. Цель: достичь соглашения о более широком использовании боевой авиации НАТО и — в качестве последнего средства — наземных сил, чтобы остановить сербскую агрессию. Как и другие страны, Россия была представлена министрами обороны и иностранных дел.

Конференция проходила весьма хаотично. После короткого совместного заседания министров иностранных дел попросили подождать рекомендаций их военных коллег, собравшихся отдельно, чтобы оценить положение в зоне боевых действий. Когда закончился долгий перерыв на кофе, пошёл слух, что министры обороны пришли к консенсусу, согласившись на жёсткий военный ответ в случае нападения на Горажде, Сараево или любую другую зону безопасности. Мало того, решение предполагалось объявить вскоре на пресс-конференции, созванной Джоном Мэйджором в качестве председателя. Я бросился к своему британскому коллеге и сказал ему, что никакое решение не будет поддержано российской делегацией, если Павел Грачёв не проконсультируется со мной и мы оба не доложим нашему президенту. Мне было сказано, что, по всей видимости, Грачёв достиг полного взаимопонимания со своим американским коллегой Биллом Перри. В любом случае, мне обещали проект решения, «основанного на военном совещании», немедленно.

Вскоре я увидел Грачёва, который сообщил, что у него состоялась очень продуктивная встреча с его другом Биллом Перри и что он ждёт соединения с Ельциным по мобильной связи. Через несколько минут он взял трубку, и по выражению лица я понял, что он разговаривает с президентом. Я не слышал, что он говорил и что отвечал ему президент, но Грачёв быстро потерял уверенный вид, который имел всего несколько минут назад. Он передал телефон мне, и я проинформировал президента о том немногом, что знал, подчеркнув, что британцы пообещали передать мне заранее проект решения. Ознакомившись с ним, мы сможем доложить полную картину и запросить инструкции: поддержать документ или нет.

— Да, конечно, вы должны получить проект, и мы обсудим, что с ним делать. Пожалуйста, проследите, чтобы Павел Сергеевич, у которого меньше дипломатического опыта, действовал соответственно. Вы одна делегация и должны говорить единым голосом по моему указанию, как обычно. В любом случае мы не согласны на военные действия НАТО. Это моё указание вам обоим.

Я напомнил ему его предыдущие решения. Россия уже согласилась, что войска альянса могут быть использованы для поддержки миротворцев ООН в случае просьбы генерального секретаря ООН после консультации с Советом Безопасности.

— Да, — сказал Ельцин. — Эта позиция остаётся неизменной, но НАТО не должна получить никаких дополнительных полномочий. Никаких воздушных ударов по сербам. Никаких бомбёжек.

Последние слова явно означали отход от предыдущей позиции.

— Странно, — пробормотал Грачёв с озадаченным видом. — В Москве он просил меня не вступать в конфронтацию, избегать изоляции…

Он замолчал, затем обратился ко мне.

— В нашей группе все были за жёсткие действия, все осуждали боснийских сербов. Я приводил им фактические доводы против, но они их не убедили.

Мне пришлось признать, что, несмотря на некоторые оговорки со стороны Греции и Испании, настроение министров иностранных дел было таким же: сербы зашли слишком далеко, и их нужно остановить. Другой силы для этого, кроме НАТО, нет. И Джон Мэйджор решил огласить это мнение в заявлении председателя без официального одобрения на пленарном заседании. Грачёв и я проинформировали наших британских коллег о том, что Россия возражает против использования силы в отношении боснийских сербов. Проекта решения я, увы, так и не получил.

Российский министр обороны отправлялся в Лондон, имея за плечами опыт хороших личных отношений с Биллом Перри, и Кремль с Белым домом ожидали от них чуда. Грачёв также рассчитывал на особые отношения с Ельциным, чтобы получить одобрение своих договорённостей с Перри. Момент истины наступил, когда он получил последнее указание от президента, которое не оставляло шансов для согласия с Перри и европейскими министрами обороны. И тем не менее я был рад, что Павел прилетел в Лондон, и благодарен ему за искренние усилия избежать конфронтации с Западом. Но понимал, что конфронтация уже неизбежна. Когда это стало очевидным, Грачёв перестроился. Он превратился в стойкого противника НАТО, борца с натовским вмешательством в Боснии и применения сил против боснийских сербов.

На совместной пресс-конференции с Грачёвым в Лондоне я заявил, что совещанию «не удалось достичь всеобщего консенсуса». А Грачёв добавил: «Мы отвергли применение авиаударов… Предложение по силам быстрого реагирования также было отвергнуто нашей стороной».

Строуб Тэлбот пишет в своих мемуарах, что «на лондонской конференции в июле русские на самом деле отказались от своих прав на предотвращение бомбёжек». Очень странное утверждение. Возможно, Строуб, не присутствовавший на конференции, находился под впечатлением завышенных ожиданий от сотрудничества Грачёва и Перри. Вашингтону также во что бы то ни стало нужно было представить решение бомбить боснийских сербов как результат «лондонского консенсуса». Тэлбот таким образом выдал желаемое за действительное.

Статья в The Guardian, посвящённая этим событиям, вышла с подзаголовком «Политика Москвы поощряет боснийских сербов думать, что им всё сойдёт с рук». Почему-то именно этот подзаголовок подтолкнул меня к окончательному решению уйти в отставку. Западные интриги вызывали у меня не меньшее отвращение, чем российские, но политика Кремля стала для меня неприемлемой.

Вернувшись в Москву, я стал искать возможность для откровенного разговора с Ельциным в спокойной обстановке. Для меня было важным, чтобы мы поняли друг друга и приняли общее решение: или продолжить работу вместе — на что, похоже, почти не оставалось шансов, — или расстаться на достойных условиях. Похоже, предчувствуя, к чему идёт дело, Ельцин избегал встреч со мной один на один. При этом относился ко мне с неизменным дружелюбием и даже теплотой, когда я по его приглашению принимал участие в совместных ужинах Президентского клуба.

Тем летом Ельцин проводил отпуск на государственной даче в Сочи в окружении своей большой семьи — с двумя дочками и внуками. Грачёв и я с нашими семьями занимали дачи по обе стороны от ельцинской. Это был лучший летний отпуск из всех четырёх, что я провёл на этом черноморском курорте, наслаждаясь ежедневной игрой в теннис и плаванием в море. Учась виндсёрфингу недалеко от берега, я чуть не столкнулся с Борисом Немцовым, тогда нижегородским губернатором, который пытался освоить водные лыжи. Так получилось, что каждый из нас был силён в том виде, которому другой пытался научиться, и мы отлично провели время. Он учил меня виндсёрфингу, а я помогал ему с лыжами.

Десять лет спустя Немцов, который стал непримиримым оппонентом президента Путина, был убит рядом с Кремлём. Через несколько дней The Washington Post напечатала мою статью, посвящённую памяти Бориса, с осуждением агрессивного кремлёвского режима.

А тем летом 1995 года Ельцин два или три раза приглашал Грачёва и меня на семейные ужины, и моя дочь Наташа подолгу проводила время с его внуками. Она полюбила «дедушку Бориса» и особенно «бабушку Наину», которые от души баловали детей.

Тему предстоящей отставки нужно было деликатно затронуть в семье. Однажды вечером, когда Наташа вернулась от Ельциных, мы пошли прогуляться по парку.

— Мы хорошо проводили последние четыре года на этом курорте, — начал я. — Это было время, когда я делал всё, что мог, для страны и человека, в семье которого ты сейчас была.

Предчувствуя, куда я веду, она перебила меня:

— Он просто классный! Этим летом я лучше узнала его. В последнее время он выглядит уставшим. Говорят, что болен. Он очень добр к нам. И тебя любит. Я вижу это по тому, как он говорит о тебе, папа. Конечно, он не говорит со мной о политике… Я знаю, что перспективы изменились, я читала об этом в Америке… Но ты всегда говорил, что решение остаётся за ним, он ведь первый избранный президент.

Я честно ответил на её незаданные вопросы:

— Да, он историческая личность, и он заслуживает моего безоговорочного уважения как первый избранный руководитель России, но похоже, он принял решения, с которыми я не согласен. Поэтому я не смогу с чистой совестью помогать их исполнению. Мы с ним обсудим это, и я всё ещё надеюсь убедить его изменить своё мнение. Однако я чувствую, что эта глава моей жизни подходит к концу. Думаю, это наше последнее лето на даче в Сочи. Ничего страшного, перемены добавляют острых ощущений в жизни.

Через несколько дней мы попрощались с сочинской дачей и разлетелись в разных направлениях.

Наташа вернулась в Нью-Йорк, где уже начались занятия в школе, а я отправился в Манилу на ежегодную встречу министров стран АСЕАН. Ельцин остался в Сочи. Я по-прежнему ждал шанса поговорить с ним. Срочной необходимости не было, но тучи сгущались. Мы получали сообщения, что НАТО уже на практике готовится к расширению. И хотя полноценное членство восточноевропейских государств откладывалось на несколько лет, эти новости были приняты в Москве как непосредственная угроза национальной безопасности. Но дальше риторики дело пока не шло.

Все изменилось 30 августа, когда мой отпуск закончился, а НАТО приступила к широкомасштабным бомбардировкам в Боснии в ответ на второй случай массовых убийств в зоне безопасности. Это стало началом военно-воздушной кампании, которая месяц спустя охладила сербские горячие головы, вынудила их снять осаду с Сараева, сформировать с Белградом единую команду для переговоров и начать под руководством Милошевича мирные переговоры на основе предложений Контактной группы. Несмотря на то что Россия столько сделала, чтобы образумить Милошевича и превратить его в ключевую фигуру боснийского урегулирования, вся слава достались Соединённым Штатам и их специальному переговорщику Дику Холбруку. Россия практически самоизолировалась, решительно выступив против бомбардировок НАТО. Мои противники в Кремле и пресса изобразили операцию как наступление под руководством американцев, которое в итоге было направлено против самой России.

Ельцин, ещё до возвращения из Сочи в Москву, оценил действия НАТО как «казнь боснийских сербов». Правительство Черномырдина сделало специальное заявление с обвинением НАТО в геноциде. Затем дума одобрила постановление с требованием к президенту немедленно пресечь агрессивные действия НАТО и отказаться от санкций против Сербии. Ни одна парламентская фракция, включая сторонников Гайдара и Явлинского, не удержалась от безусловного осуждения НАТО и солидарности с боснийскими сербами как жертвами.

В лучших советских традициях Кремль и дума обвинили мировое общественное мнение и прессу в подчинении американо-натовскому заговору и занялись поиском козла отпущения. 13 сентября Джон Торнхилл написал в The Financial Times под заголовком «Козырев может заплатить своей должностью за Балканы»: «Российский министр иностранных дел умело играл дипломатическую роль, представляя приемлемое лицо России за границей и безобидное лицо западных интересов у себя в стране.

Но по мере того, как разрыв между западными и российскими интересами расширялся, ему становилось всё труднее что-то сделать».

Точнее было бы сказать «стало невозможно что-то сделать».

* * *

Через несколько дней после начала бомбардировок меня вызвали в Сочи. В гостиной ельцинской дачи я увидел Грачёва и посла России в Великобритании, моего бывшего заместителя Анатолия Адамишина.

Ельцин безотлагательно перешёл к делу, начав с Югославии.

— Бомбёжки НАТО стали новым вызовом для России, и, по-видимому, наша реакция оказалась запоздалой и слабой. Анатолий Леонидович Адами-шин был свидетелем недавнего заседания так называемой Контактной группы и возмущён, что участники проигнорировали наше требование сейчас же прекратить удары. Я тоже возмущён, как и дума, и все в России! Россия не может играть роль беспомощного бедного родственника в Европе.

День начинался, как и предсказывали утренние новости: согласно некоторым источникам, президент собирался провести важное совещание по Югославии в Сочи, отправить в отставку Козырева и назначить министром иностранных дел Адами-шина, ветерана советской дипломатии, привычного к жёсткому языку, который Запад понимает. Примерно в этом направлении всё и развивалось.

Ельцин пригласил Адамишина и Грачёва высказаться первыми. Оба выразили возмущение действиями НАТО: бомбёжками боснийских сербов и игнорированием России. Оба заявили, что пришло время положить всему этому конец, если потребуется, с помощью жёстких мер. Ельцин торжествующе посмотрел на меня:

— Что вы скажете, Андрей Владимирович?

Следуя указаниям президента, сказал я, Грачёв и я на лондонской конференции, а затем я на лондонском заседании Контактной группы с помощью нашего умелого посла в Великобритании сделали то, что ждал от нас президент. Мы дали ясно понять НАТО, что воздушные удары неприемлемы и Россия не может допустить, чтобы её позицию игнорировали. Однако наш голос был единственным. Европейское общественное мнение не разделяет наше убеждение в агрессивной природе НАТО. Все новые демократии и страны СНГ участвуют в программе «Партнёрство во имя мира». Хотя некоторые и высказали оговорки по поводу воздушных ударов, большинство из них приветствует решимость НАТО остановить то, что мировое общественное мнение рассматривает как варварство, творящееся в самом центре Европы. Все воюющие стороны в бывшей Югославии совершали преступления. Это понятно, но боснийских сербов считают злейшими преступниками, а русских — их защитниками. Такое негативное восприятие может только усилиться в результате непрекращающихся российских угроз воспрепятствовать усилиям НАТО.

Я подчеркнул, что пустые угрозы особенно контрпродуктивны, если вы хотите что-то остановить, — это всеобщий закон. Так же, как и пустые обещания, когда вы хотите чему-то способствовать. Далее я перешёл к предложениям Грачёва и Адамишина:

— Пока я услышал два предложения по практическим мерам. Павел Сергеевич намекнул на некоторые шаги военного характера, которые, на мой взгляд, нуждаются в детальном анализе под политическим углом. Но для начала давайте посмотрим на карту. Бывшая Югославия отделена от России другими странами, некоторые из них являются членами НАТО, а другие стучатся в ее дверь. Они смогут заблокировать любое движение войск или снабжение через свою территорию или воздушное пространство. Поэтому, даже если бы эти военные шаги были признаны желательными, возможность их осуществления очень невелика. Анатолий Леонидович, в свою очередь, предлагает выйти из состава Контактной группы в знак протеста против политики НАТО. По-моему, это только поможет миру игнорировать Россию. Если имеются силы, желающие выдавить нас из европейской политики, это будет им на руку. То же самое можно сказать о требовании думы выйти из «Партнёрства».

По мере того как я говорил, выражение лица Ельцина менялось от гневного к раздражённому и, наконец, озадаченному.

— Есть другие мнения о практических шагах? — он оглядел нас. После паузы он объявил совещание продуктивной попыткой мозгового штурма и закрыл его. Выходя из комнаты, он попросил меня и Грачёва остаться для индивидуальных разговоров, что оказалось обычным дружеским обедом.

Я был в панике: опять у меня не будет возможности для содержательного обмена мнениями. Я думал, как бы кратчайшим образом выразить то, что было у меня на уме. Мы стояли небольшой оживлённой группой со стаканами скотча в руках, и я просто сказал Ельцину (только в этот момент вдруг заметив, как он сильно сдал), что хочу переизбираться в думу по своему мурманскому округу осенью.

Он всё понял: должности в думе и в правительстве больше нельзя было совмещать, и моё намерение идти на выборы было равнозначно просьбе об отставке в конце года.

— Почему? — спросил он тоном учителя, встретившего возражение со стороны любимого, но упрямого ученика. — Мне казалось, вам нравится работать с президентом. Конечно, дело ваше. Но вы помните, что однажды вы мне обещали принять такое решения только после консультации со мной? В любом случае, ещё слишком рано. Поговорим об этом позже, ближе к выборам.

Когда пришла моя очередь поднять тост, я предложил Грачёву выпить за честь и привилегию работать с первым избранным президентом России.

В тот день я вздохнул с облегчением. Мои отношения с президентом были прочными. Наш договор выдержал испытания невзгодами: если он захочет избавиться от меня, скажет мне первому. Со своей стороны, я ясно заявил о своих намерениях. Если он окончательно выберет неосоветский уклон во внешней политике, я буду избираться в думу и автоматически освобожу свою министерскую должность.

Поэтому я не слишком расстроился, когда на пресс-конференции Ельцин подверг критике МИД за его неспособность помешать натовским ударам и ещё за какие-то менее важные вещи.

— Исправьте свои ошибки и найдите мирное решение в бывшей Югославии, — сказал он, обращаясь к министерству и ко мне.

Я воспринял это как попытку спасти лицо, обвинив дипломатов в ошибке, которую совершил президент, упрямо боровшийся против воздушных ударов, что на его беду привело к тому, что Россию просто-напросто проигнорировали. Ещё со времён Бурбулиса — Гайдара между членами ельцинской команды существовало общее соглашение принимать на себя основное бремя критики, направленной против Ельцина, из-за его уникальной роли в управлении страной. По этой причине реформаторы обычно не отвечали президенту публично, даже если он несправедливо критиковал их или увольнял. Так действовал и я.

Два дня спустя, на нашей обычной утренней встрече в понедельник он даже не упомянул о своих резких замечаниях, сосредоточившись вместо этого на перспективах балканского урегулирования. Это подтвердило мою догадку о том, что его публичные комментарии были вызваны попыткой сохранить лицо. Перед уходом я сказал ему, что, хотя это и нормально — возлагать на МИД часть ответственности за дипломатические неудачи России, справедливо будет также призвать к ответственности тех президентских помощников и те ведомства, что пытались подтолкнуть политику в предсказуемо рискованном направлении. Например, на той же пресс-конференции, где президент обвинил МИД, он допустил возможность создания Россией военного блока в ответ на расширение НАТО. Однако в действительности было слишком много желающих либо стать членами, либо сотрудничать с альянсом, включая все бывшие социалистические страны и советские республики. Китай и Индия, любимые альтернативы Примакова, проводили сбалансированную политику, но конфликтовали между собой; было бы смешно даже предлагать военно-политический блок кому-нибудь из них или обеим странам вместе. А кто ещё есть для анти-НАТО?

— Вы знаете, зачем всё это говорится, — раздражённо ответил он. — Что касается критики, то вам не следует принимать её слишком близко к сердцу.

* * *

Вспоминая этот разговор в Кремле в последующие дни, я подумал, что Ельцин скоро устанет от таких споров и примет решение о моём будущем. Тем временем я почувствовал себя свободным от ответственности за проведение внешней политики России и занялся текущими делами.

Всё это время я сохранял очень хорошие личные отношения с Ельциным, часто встречался с ним за столом в Президентском клубе, но он старательно избегал любых серьёзных дискуссий. Первого октября я послал ему официальное письмо, прося его согласия на моё отсутствие в министерстве в течение двух дней каждую неделю до выборов в связи с проведением в Мурманске кампании по моему переизбранию в думу. Зарегистрированный кандидат имел по закону право отсутствовать на рабочем месте, но был обязан согласовать даты с работодателем. Не дожидаясь ответа, 6 октября я отправился в Мурманск и начал свою кампанию, оставаясь по-прежнему связанным с Ельциным нашей личной договорённостью.

Реформаторски настроенный губернатор Мурманской области Евгений Комаров неожиданно предложил идею, которая раньше никогда не приходила мне в голову.

— Почему бы вам не подумать о более масштабной избирательной кампании? Я уверен, что многие вам симпатизируют, и не только здесь. В стране всё ещё немало демократов и реформаторов. Это правда, что они перешли к обороне, но у сильного лидера были бы хорошие шансы мобилизовать их и победить. Я говорю о вашей собственной национальной кампании, не ельцинской.

— Это слишком сомнительная идея. Во-первых, я связан своим согласием стать координатором кампании президента. Во-вторых, я иду на выборы в думу. Давайте посмотрим, чем эти два дела закончатся.

Когда я вернулся в Мурманск через неделю, Комаров опять поднял эту тему, но предложил выйти из машины, чтобы обсудить её на свежем воздухе. Очевидно, он опасался, что в машине нас могут подслушивать. Я отмахнулся рукой от этого предложения. После падения коммунизма был принят закон, запрещавший тайное прослушивание без решения суда. Ещё более возмутительным было бы прослушивание избранного губернатора и избранного депутата думы. Это означало бы возврат к советской практике, о чём, конечно, мечтали некоторые ветераны спецслужб, но они бы не посмели делать это в демократической России. По крайней мере пока, подумал я. И мы продолжили разговор в машине.

— Я поговорил с рядом моих коллег-губернаторов на совещании, которое состоялось несколько дней назад, и их предварительная реакция была многообещающей: они бы могли рассматривать вас как своего кандидата.

— Звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой, — ответил я. — Но то, что я сказал в прошлый раз, остаётся неизменным. Я сосредоточусь на моей думской кампании здесь, и после этого рассмотрю остальные варианты.

Спустя три часа я вернулся в Москву. Президент должен был приземлиться вскоре после меня, поэтому я решил подождать его в зоне прилета правительственного терминала во «Внуково». После обычных рукопожатий он пригласил меня вместе с группой высших должностных лиц, часть из которых сопровождала его в поездке, а другая приехала встретить в аэропорту, в небольшую комнату, где, как обычно, были накрыты столы с напитками и бутербродами. Он был напряжён и быстро опрокинул несколько рюмок коньяку. Присутствующие обменивались шутками и анекдотами и дружно смеялись. Внезапно Ельцин перестал смеяться и пристально посмотрел на меня.

— Почему бы нам не выпить за нового президента России, Андрей Владимирович? — сказал он напряжённым голосом, и шумная веселящаяся компания немедленно умолкла.

— У нас есть президент, — сходу нашёлся я. — И я предлагаю поднять бокалы за то, чтобы он остался!

Все встали и подняли рюмки.

— Неет! — почти зарычал Ельцин. — Я имею в виду нового президента, которого изберут в будущем году.

— Я тоже имел это в виду, — ответил я. — У нас есть президент, и новый нам не нужен. Выборы только подтвердят это.

Раздался рёв одобрения — гости подумали, что инцидент исчерпан. Однако Ельцин не собирался на этом останавливаться.

— У меня есть другая информация. Новым президентом будет Козырев! — веско произнёс он.

Никто не двигался, все поняли, что он не шутит. Секунду я тоже не мог пошевелиться.

— Обычно я не спорю с президентом, — сказал я, выдавливая из себя улыбку. — Но не на этот раз. Я предлагаю пари на бутылку виски. Идёт, Борис Николаевич?

— Так нечестно, Андрей наверняка выиграет! Если вы примете пари, Борис Николаевич, я тоже хочу спорить. Я тоже люблю виски, — сказал Грачёв.

Теперь все рассмеялись, и многие предложили поставить на победу Ельцина. После ещё нескольких рюмок Ельцин встал и нетвёрдой походкой, опираясь на руку Грачёва, направился к выходу.

— Что за странная фантазия?! Почему он так говорил с вами? — спросил меня глава администрации президента Сергей Филатов, не ожидая получить ответ, но явно выражая симпатию. Я пожал плечами. Когда Ельцин впервые заговорил о новом президенте, я тоже пришёл в замешательство. Затем я вспомнил о беспокойстве Комарова по поводу возможного прослушивания его машины. Похоже, губернатор был прав.

Около недели спустя незнакомец с закутанным шарфом лицом поймал меня за руку на улице Мурманска и сказал:

— Я вас уважаю, вы заслуживаете того, чтобы знать правду. Вот копия сообщения, полученного Ельциным от сотрудника службы безопасности из Мурманска 6 октября.

Он дал мне листок бумаги и, едва дождавшись, когда я прочту его, выхватил обратно из моих рук.

— Знакомый текст, да?

С этими словами он исчез. Текст на самом деле был мне знаком: это была запись двух моих разговоров в машине Комарова. В некоторых местах в тексте были пропуски с комментарием «звуковые помехи». Самые большие помехи случились как раз на том месте, где я в ответе ссылался на свои обязательства, связанные с кампанией Ельцина. Сотрудники спецслужб не только подслушивали политика, избранного народом, они изменили запись в нужном им смысле. Теперь имелось доказательство, что Ельцин получал детальные и политически пристрастные разведданные, объём которых рос, не только из-за границы, но также и внутри страны, и внимательно следил за ними.

Мои худшие предположения относительно эволюции режима и президента получили веские основания.

В этой ситуации у меня не было шансов. И я решил прибегнуть к тому же средству, что и в 1992 году, — общественному мнению, хотя на этот раз

больших надежд на значительную реакцию у меня не было. Тем не менее я пригласил молодого журналиста Владимира Абаринова помочь мне в решении этой задачи.

20 октября газета «Сегодня» опубликовала его интервью со мной. Позволю себе его процитировать.

«Вопрос. В начале 1992 года вы предупреждали о „реванше аппаратчиков“. Создаётся впечатление, что сегодня они уже победили?

Ответ. Силы, которые извлекали выгоду из гонки вооружений и конфронтации с Западом, никуда не делись и постоянно пытаются взять реванш и вновь захватить власть с помощью бюрократии, политических партий и думы. Конфронтация ведёт в никуда, но она отвечает узким корпоративным интересам.

Вопрос. Через два дня президенты России и США встретятся в Америке. Это будет первый саммит на фоне такой интенсивной антиамериканской и антизападной кампании в России. Вы обеспокоены?

Ответ. Да, мы испытываем давление… Я продолжаю настаивать, что Запад является таким же естественным союзником демократической России, каким он был врагом Советского Союза… Нет „двух Ко-зыревых“. Если в 1991 году я хотел, чтобы наблюдателям СБСЕ было позволено поехать в прибалтийские республики (которые стали жертвой нападения советских войск), то сейчас я выступаю за то, чтобы наблюдатели СБСЕ были допущены в Чечню, потому что соблюдение прав человека это не исключительно внутреннее дело».

За три года до этого моё публичное предупреждение об аппаратчиках-реваншистах попало в заголовки большого количества газет и информационных агентств почти сразу же, как было опубликовано. На этот раз даже либеральная газета «Сегодня» не попыталась сделать это главным материалом, поместив интервью на девятой странице, посвящённой международной политике.

Также, в отличие от предыдущей ситуации, оппозиционные силы не замедлили нанести ответный удар и сделали это открыто.

В день, когда было опубликовано интервью, после обеда Ельцин провёл пресс-конференцию, посвящённую разным темам. Это было воскресенье, я собирал вещи, готовясь сопровождать президента в Соединённые Штаты, куда мы вылетали на следующий день, поэтому смотрел пресс-конференцию по телевизору. Кто-то из журналистов поинтересовался, улучшилась ли работа МИДа после его критики президентом. Ответ Ельцина прозвучал огорчённо и в то же время резко: министр иностранных дел не поправил свой курс, он не справляется со своей работой, он потерял авторитет в зарубежных столицах, которые не обращают внимания на интересы России, он утратил доверие своих коллег в правительстве, которые отказываются согласовывать с ним позиции по международным вопросам. И резюмировал: задача — найти мне подходящего преемника.

Я внимательно посмотрел вечерние новости. Отчёты о президентской пресс-конференции были сделаны в язвительном духе: раз за разом телеканалы повторяли короткий эпизод, когда Ельцин, входя в зал, ущипнул миловидную женщину-стенографистку, сидевшую за маленьким столиком, — та в ужасе подскочила на стуле. Также телеоператоры фокусировали внимание на странных жестах Ельцина и его невнятной речи, а комментаторы гадали: он пьян или болен — или и то и другое?

Заявления, касавшиеся меня, были поданы в такой же манере. Игнорируя политический контекст, в том числе и предстоящий в Америке саммит, большинство репортёров изощрялись в грубых формулировках и злорадствовали по поводу взбучки, которую получил один из фаворитов президента. Комментариев по существу было немного, и они ограничились короткими ремарками о том, что перемены во внешней политике и кадровые решения в МИДе ожидаются не первый день.

Перед сном я ещё раз взвесил имеющиеся варианты. Можно было на следующее утро не ехать в аэропорт и вместо этого созвать пресс-конференцию, на которой объявить об отставке, обосновав её неосоветским переворотом во внешней и внутренней политике. Такой вариант политически поставил бы меня во главе либеральной повестки, пресса наверняка дала бы моему шагу циничное объяснение. Но в результате я бы невольно ослабил и без того хрупкое демократическое движение и подорвал позиции президента накануне важного саммита. Внутренний голос профессионального дипломата подсказывал: займись личными проблемами и отстаивай правоту после того, как выполнишь должным образом свои дипломатические обязанности.

Второй вариант — поехать в аэропорт и поговорить с президентом. На пресс-конференции он, возможно, был не в форме и сказал больше, чем сказал бы в другом настроении, как это с ним частенько бывало. Если он публично даст обратный ход — а там будет полно прессы, — тогда можно будет принимать решение после его возвращения. Это также даст время, чтобы оценить реакцию мурманских избирателей и учесть её при выборе будущего курса.

Я мысленно вернулся к первому варианту. Предположим, меня ждёт успех, и я моментально стану героем демократов, раздражённых поведением Ельцина. А что дальше? Соперничать за лидерство в одной из маргинализированных либеральных партий, ослабленных амбициями их лидеров? Перспектива не очень привлекательная. Настоящее возвращение могло состояться только в ходе президентской гонки. Тут расклад сил был такой. Генерал Александр Лебедь, бывший командующий 14-й армией в Молдове, набирал силу как потенциальный кандидат в президенты от националистов и силовых структур. Я со своим опытом работы во власти мог бы занять место его главного оппонента от демократов и поддерживающих их избирателей. Мог бы? Меня мучили сомнения, в том числе связанные с моим неславянским профилем. А может быть, я просто струсил. Я выбрал второй вариант.

В аэропорту Ельцин пожал мне руку, как и другим.

— Я надеюсь, вы не приняли слишком близко к сердцу то, что я вчера сказал, Андрей Владимирович? Мои вчерашние слова были вызваны раздражением по другим причинам.

— Как раз, наоборот, принял. И я сомневаюсь, нужно ли мне лететь или разумнее прямо сейчас просить об отставке. И, если я лечу с вами, я прошу вас сообщить об этом прессе сейчас.

Ельцин обратился к репортёрам и повторил то, что только что сказал мне, показательно оставаясь вполоборота ко мне, чтобы я его услышал.

— Разумеется, Козырев должен лететь со мной. Это очень важная поездка, и он министр иностранных дел.

Затем он повернулся в противоположную сторону, как бы меняя тему и обращаясь к другой группе репортёров. Я не слышал, как он добавил:

«Пока». Узнал об этом только на следующее утро из выпуска новостей CNN в Нью-Йорке.

Я думаю, Ельцин был навеселе на протяжении всего визита. Строуб Тэлбот в своих мемуарах подробно описывает его эксцентричное поведение. Не менее подробно он описывает и поведение Клинтона, который подыгрывал бахвальству Ельцина, в том числе на итоговой пресс-конференции. «Клинтон таким образом, — писал Тэлбот, — старался избежать неприятного для него серьёзного разговора о взаимоотношениях с Россией накануне американской президентской гонки. Особых успехов тут не было. Я почувствовал нечто вроде удовлетворения от того, что не мне одному ради успеха международного сотрудничества пришлось терпеть буйство и грубость на публике моего шефа».

А успех у саммита определенно был. Ельцин согласился направить российские подразделения для участия в миротворческих силах, которые действовали под руководством США, хотя формально считалось, что под контролем НАТО. Участие в операции отвечало интересам Москвы: благодаря этому решению роль России в мирном урегулировании на Балканах стала более заметной.

По возвращении в Москву Ельцин слёг с сердечным приступом и был госпитализирован прежде, чем нам удалось переговорить. Выбора у меня не было — и я обнародовал свою позицию в телеинтервью.

«На протяжении месяцев, — сказал я, — мы двигались в сторону конфронтации с Соединёнными Штатами — я был против этого. И вот, после встречи с американским президентом, президент России публично заявил: „Нет, партнёрство не умерло, мы решительно намерены продолжать его!“ Я подчеркнул, что если бы мы стабильно строили партнёрство, то такая сцена была бы не нужна и мы смогли бы добиться на саммите большего. Я был готов остаться министром, если курс на партнёрство будет восстановлен и мы будем проводить его не только на саммитах, но и в ежедневной практике».

Девятого ноября мне разрешили навестить Ельцина в больнице. Он был физически слаб, но в суждениях более здрав, чем всё последнее время. Он говорил на почти забытом к этому времени языке лидера-реформатора. Мне казалось, что мы вернулись в 1991–92 годы. Президент согласился, что сейчас, когда разрушительное воздействие югославского кризиса на европейскую и внутреннюю российскую политику стало ослабевать, мы можем вернуться к партнёрству с Западом по широкому спектру вопросов, включая НАТО. Мы вновь говорили как единомышленники.

Признаюсь, мне было трудно и даже неловко в этой дружелюбной атмосфере перейти к обсуждению собственного будущего. Но деваться было некуда. Когда я это сделал, президент спокойно и устало сказал, что понимает мои чувства, потому что сам много раз сталкивался с незаслуженной критикой и даже с оскорблениями. Пока он говорил, я достал и положил на кофейный столик, стоявший между нами, два листа бумаги. Один я вручил ему. Другой, моё прошение об отставке, я оставил на столике так, чтобы он мог его видеть. Он прочитал первый документ, подписал его знаменитым каллиграфическим почерком «Одобряю. Борис Ельцин» и вернул мне.

— А это заберите, — приказал он, взглядом указывая на второй документ на столе. — С этим всё, не так ли? — сказал он, глядя мне прямо в глаза.

— Почти, — сказал я, но осёкся, увидев, как усталость снова появилась в его глазах. — Я уже занял слишком много вашего времени сегодня. Я очень благодарен за ваше внимание и понимание, Борис Николаевич. Я просто счастлив, что увидел того самого президента, кого я знаю и люблю с 1991 года.

Похоже, ему понравились мои последние слова. Когда доктор упрекнул меня в том, что я задержался дольше дозволенного, Ельцин улыбнулся.

Бумага, подписанная президентом, гласила, что он подтверждает проводимый во внешней политике курс и выражает мне поддержку «в проведении политики и в координации её осуществления с другими правительственными структурами». Я передал её первому помощнику президента Виктору Илюшину и моему пресс-атташе. Это немедленно попало в заголовки российской прессы.

Однако скоро моя эйфория сошла на нет. Илюшин не передал документ с подписью президента кремлёвскому пресс-секретарю, который впоследствии не смог ни подтвердить, ни опровергнуть факт существования этой бумаги, когда его спросили об этом журналисты. Ельцин проводил бóльшую часть времени в больнице и, в отличие от большинства других должностных лиц, добивавшихся встреч, мне более не было позволено встретиться с ним. Тем временем дела шли как обычно: мои предложения, касающимся партнёрства с Западом, редко доходили до президента, их тормозили сотрудники аппарата, требовавшие, чтобы я согласовал их с другими ведомствами.

США и другие члены НАТО тщетно посылали нам сигналы — они были готовы к углублению сотрудничества с Россией. В этой ситуации я считал своим долгом объяснять обществу, что миролюбивые инициативы Запада блокируются на нашей стороне. Мне казалось важным зафиксировать этот факт, поскольку любимым аргументом моих оппонентов было утверждение: это Москва хочет партнёрства, а НАТО его блокирует. Я решил ещё раз обратиться к прессе, чтобы изложить ситуацию.

Первого декабря 1995 года газета «Известия» напечатала моё интервью с журналистом Леонидом Млечиным, в котором я прямо сформулировал свою позицию: «До настоящего времени у нас нет решения по фундаментальному вопросу: мы стремимся к партнёрству или к конфронтации с НАТО? Мой ответ ясен: возражая против расширения НАТО, мы должны продолжать выстраивать с ней партнёрские отношения. Каково наше важнейшее возражение против него? Что он с нами не консультируется.

Однако это мы сами отказываемся выстроить механизм для консультаций и взаимного доверия!»

Я также ещё раз заявил о своём намерении уйти в отставку и объяснил политические причины такого решения. Я не стал скрывать, что это является катастрофой для карьерного дипломата. Строитель или инженер, пришедший в политику, может вернуться потом к своей основной профессии. Моя же профессия была слишком политической для этого.

Чего я не сказал в интервью, так это того, что я был связан словом, данным Ельцину.

* * *

В 1995 году моя мурманская кампания за место в думе была ещё сложнее, чем в 93-м. Избиратели были безразличны к политике. Несмотря на президентскую критику моего прозападного курса, которая попала в заголовки российской и мировой прессы, мне только изредка задавали вопросы по внешней политике. Очевидно, рейтинг одобрения Ельцина был так низок, что к его словам не относились серьёзно. Много критики высказывалось в адрес партии «Выбор России», её неразрывно связывали с олигархическим капитализмом, признаки которого становились всё отчетливее. Мой независимый статус беспартийного кандидата снова помог мне. Большинство вопросов относились к моим возможностям пролоббировать региональные интересы в московских ведомствах. Это касалось распределения бюджетных трансферов, получения субсидий для региона и так далее. Конечно, людей тревожило негативное отношение ко мне президента, они опасались, что я не смогу из-за этого выполнить свои предвыборные обещания. Поэтому я считал уместным сохранять некий налёт таинственности относительно моей будущей должности. Многие мурманчане верили, что в нашей стране возможно всё, включая нарушение российской конституции, а значит, не исключено, что, получив депутатский мандат, я сохраню министерский пост.

Меня часто спрашивали, почему я не вступаю в новую партию власти — «Наш дом — Россия» — во главе с премьером Черномырдиным. Избиратели не без оснований полагали, что членство в ней укрепит мои лоббистские возможности. Но, на мой взгляд, эта партия, которую тут же прозвали «Наш дом — Газпром», была фактически воссозданием бюрократического ядра КПСС, только красные марксистские знамёна заменили на «патриотические». Для меня это было неприемлемо.

Несмотря на победу в Мурманске с огромным преимуществом, перспективы моего будущего в парламенте выглядели мрачными. Только одна из демократических партий, «Яблоко» Григория Явлинского, преодолела пятипроцентный барьер, необходимый для того, чтобы быть представленной в Думе, в которой доминировали коммунисты (плюс близкие к ним депутаты от Аграрной партии) и ЛДПР Владимира Жириновского. Почти от отчаяния я продолжал настаивать на правильности либерального курса. Отвечая на вопросы корреспондентов 19 декабря, я доказывал, что, несмотря на слабые результаты демократического крыла, ни наши зарубежные партнёры, ни мы не должны впадать в панику и терять надежду. Моя победа в одномандатном округе в Мурманске, регионе с крупнейшей военно-морской базой, показала, что россияне не отвергают ни идею партнёрства с Западом, ни внутренние реформы. Что до моего будущего, я пообещал обсудить его с президентом в ближайшие несколько дней.

25 декабря 1995 года. Ельцин на своей государственной даче, выглядит плохо — домашние тапочки и похожий на пижаму костюм. Старый больной человек. Всё — начиная с приветственного поцелуя Наины Иосифовны, открывшей мне дверь, до ельцинского костюма — свидетельствует о неформальной и дружеской обстановке.

— Давайте просто поговорим, как старые друзья, — с теплотой произносит Ельцин.

— Благодарю вас за это предложение, — охотно отвечаю я. — И буду откровенен с вами, Борис Николаевич. Несмотря на результаты думских выборов, я верю по-прежнему, что остаётся возможность для продолжения политики сотрудничества с Западом и реформ внутри страны. Такая повестка способна принести вам победу в вашей президентской кампании, которая скоро должна стартовать. Восхищаюсь вами и ценю вашу дружбу, но я не тот человек, который может быть полезным в проведении другой политической линии. Сейчас, когда я избран в думу, станет легче: мне нужно только выполнять наказ избирателей, без особых объяснений. Я не хочу ослабить вашу позицию по отношению ко всем этим безумным коммунистам и националистам. Уходя из правительства, я не предаю вас, Борис Николаевич.

— Я в этом не сомневаюсь! — воскликнул он и через паузу добавил: скажите, что вас беспокоит.

В конце концов это ведь политика президента; я президент, и я не изменился.

Вся обстановка встречи говорила о возможном новом предложении. Думаю, если бы я признал какие-то технические ошибки, попросил о небольшом одолжении, вроде назначения себе ещё одного заместителя и, что самое важное, обозначил бы согласие с новым политическим курсом, скорее всего, я смог бы остаться в должности. Так в чём же была проблема?

Я сделал успешную дипломатическую карьеру в советской системе. И, казалось, для меня не было ничего легче, чем вернуться к обычному советскому недоверию по отношению к Западу. Если старая система балансировала на грани войны с Соединёнными Штатами и НАТО, новая будет балансировать на рубеже политической конфронтации с тем же самым врагом. Да, я хорошо знал правила игры по-старому, но не мог растоптать собственную мечту о коренных переменах в нашей стране. Я гнался за Жар-птицей, а должен был радоваться пойманной курице?

Эти мысли одолевали меня весь последний год и сейчас промелькнули в голове с быстротой молнии. Я продолжил.

— Меня беспокоит стратегия, Борис Николаевич. — Его лицо потемнело, но я продолжил. — Её целью должно быть всеобъемлющее соглашение о союзе с НАТО. Однако мы видим взрыв антинатов-ской риторики. Это портит внутриполитический климат к выгоде неосоветских сил и готовит почву для унижения России в 1997 году, когда завершится процесс расширения НАТО. Расширение уже неизбежно, как стопроцентный прогноз дождя, и мы можем либо запастись зонтиком — зонтичным соглашением о союзе — или промокнуть.

Он почти не слушал последнюю часть моего монолога: вопрос о НАТО для него не подлежал обсуждению. Я остановился, и он сказал, словно размышляя вслух:

— Мы ошиблись, да?

Я энергично кивнул, в отчаянной надежде, что он имеет в виду нашу антинатовскую стратегию.

— Мне кажется, нам просто не хватило опыта, — продолжил он. — Иначе как бы мы могли проголосовать за ооновские санкции против Сербии в 1992 году?

Моя надежда рухнула.

— Я по-прежнему уверен, Борис Николаевич, что голосование в Совете Безопасности было отрезвляющим сигналом для Милошевича. Мы разговаривали с ним несколько дней назад на мирной конференции в Париже, и он очень высоко оценивает нашу роль. Я сказал ему, что скоро будет другой министр иностранных дел, более «просербский», но что ему не следует поддаваться искушению применять силу в Косово. Держать Милошевича под контролем — самая сложная задача нашей дипломатии на ближайшие несколько лет. И опять: этого можно достичь только в сотрудничестве с Западом.

Иллюзий у меня уже не было. Никто ещё не осмеливался читать лекции Ельцину, а тем, кто пытался, это не сходило с рук. Но я сполна использовал свой последний шанс сказать ему то, что, по моему мнению, было правильно.

— Что-нибудь позитивное для выборов есть в вашем арсенале? — его голос напрягся.

— Есть очевидные и простые вещи. «Большая семёрка» готова официально объявить себя «Большой восьмёркой», приняв Россию в статусе полного члена летом 1996 года, но объявлено об этом будет весной. Кроме того, члены этого престижного клуба уже приняли ваше приглашение провести весной в Москве чрезвычайную встречу, посвящённую ядерной энергии. Это станет не только проявлением уважения к России и её президенту, но и признанием наших достижений в области высоких технологий. Весной Совет Европы наконец примет Россию в свои ряды как полноправного члена. И последнее, но не менее важное, — главы государств СНГ просят вас председательствовать в Содружестве в следующем году. Предстоит несколько важных двусторонних мероприятий с этими странами, с которыми нас объединяет общее прошлое.

Я видел, что мои слова произвели на него впечатление, но он не хотел этого показывать. Странная мысль пришла мне в голову: все эти позитивные результаты проклятой «прозападной политики» присвоит себе безупречный патриот Евгений Примаков, который уверяет, что жёсткость в отношениях с Западом более продуктивна. И фактически западные демократические клубы будут приветствовать кремлёвского лидера после того, как он под влиянием бюрократии и силовиков окончательно откажется от попытки установить демократию.

Давая понять, что время, рекомендованное врачами для деловой встречи, вышло, Наина Иосифовна присоединилась к нам, чтобы выпить чашку чаю и немного поговорить о моей дочери Наташе, которая, похоже, ей искренне нравилась, и о своих внуках.

Прощаясь, я попросил Ельцина ответить мне по поводу будущей работы как можно скорее.

— Да, я помню и выполню наш уговор. Дайте мне ещё немного времени. В любом случае, мы ещё поговорим, перед тем как решение будет принято, — сказал он.

* * *

На следующее утро я отправил в Кремль заявление о бессрочном отпуске и передал помощнику заявление об отставке, чтобы он в нужный момент мог его отправить президенту. 7 января раздался звонок, и Ельцин сказал, что будет лучше, если я поработаю в думе, хотя, разумеется, мы останемся друзьями. «Полностью согласен, Борис Николаевич!» — ответил я с почти невежливым энтузиазмом: неопределённость длилась слишком долго. После этого я позвонил в мой офис, попросил помощника отправить заявление, налил стакан виски и попробовал обдумать следующий этап моей жизни.

И уже в сотый раз я вспомнил чаепитие с Ельциным у него на даче. Как я и подозревал, оно оказалось нашей последней встречей. То, что я увидел, произвело на меня гнетущее впечатление — старый больной человек, с трудом справляющийся даже с ограниченными официальными обязанностями. При этом — мечтающий об избирательной кампании и об ещё одном сроке во главе одной из самых беспокойных стран в мире, страны, отчаянно нуждающейся в динамичном лидере, полном решимости провести всеобъемлющие реформы, которые сейчас застряли на полпути.

Невыносимо было видеть, что теперь политическая повестка Ельцина свелась к выживанию на вершине бюрократической пирамиды. Эта странная конструкция была смонтирована из остатков системы, которую он однажды захотел разрушить. В этом он был похож на бóльшую часть российских граждан, оказавшихся между двух миров — опустошённых сложностями переходного времени и не желающих ни повернуть назад, ни двигаться вперёд.

***

Ельцинская страница в книге моей жизни была перевёрнута. Не в его привычках было возвращаться к отставным помощникам, особенно ближайшим, казалось, ему было необходимо было вырвать их из своего сердца раз и навсегда. Я тоже не был готов оставаться в команде Ельцина образца 1996 года.

Думские перспективы были не намного лучше — там преобладали коммунисты, популистская банда Жириновского и черномырдинские центристы-лоббисты. Единственная партия демократического направления, «Яблоко», мне не подходила, хотя я давно знал Явлинского как преданного реформатора. Однако его соперничество с Гайдаром и другими демократическими лидерами, осложнённое симптомами звёздной болезни, подтолкнуло его к союзу с полулиберальными «шестидесятниками». Такими, как Владимир Лукин или Анатолий Адамишин, и другими политическими персонажами, которые были совсем не в моём вкусе. Если бы мне пришлось выбирать партию, я бы предпочёл «Выбор России», но она не преодолела пятипроцентный барьер. Избранный как беспартийный кандидат, я решил занять место в задних рядах, среди политически разношёрстной и неорганизованной группы независимых депутатов, мнение которых в дискуссиях не имело веса.

Вскоре я получил болезненное подтверждение моим пессимистическим ожиданиям в сфере не только политического влияния, но и финансовых возможностей депутата думы. В отличие от Америки, бывшие члены правительства в России не могут рассчитывать на доходы от публичных выступлений или издания книг — этот рынок у нас не развит. Я получал предложения от некоторых олигархов, но, если бы я принял одно из них, пришлось бы либо уйти из думы, бросив народный мандат, либо лоббировать частные интересы, злоупотребляя парламентским статусом и компрометируя его. Ни то, ни другое меня не привлекало. Тем не менее некоторое время я поддерживал дружеские отношения с некоторыми бизнесменами, которые симпатизировали реформам, и пользовался их безвозмездной поддержкой. Таких, как Олег Бойко и Владимир Гусинский.

Разговаривая с крупным бизнесом, я поражался упрощённому пониманию политики, которое разделяли многие из его представителей, в том числе молодые и успешные банкиры. Они думали, что могут купить всё, включая политиков, генералов и избирателей. И они решили поддержать переизбрание Ельцина, назначив Анатолия Чубайса, по сути, руководителем избирательной кампании (хотя должность его называлась скромно: «руководитель аналитической группы избирательного штаба). Оба эти решения хорошо иллюстрируют логику богатых «новых русских». Они почти не скрывали своих надежд на то, что слабым Ельциным, в случае его избрания при их финансовой поддержке, можно будет управлять в своих деловых интересах и что Чубайс, только что уволенный Ельциным, будет так им благодарен за своё политическое возвращение, что поможет им управлять президентом.

Тем из них, кто интересовался моим мнением, я сказал, что считаю такую стратегию ошибочной. Прежде всего Россия нуждалась в продолжении радикальных демократических и рыночных реформ. Нужно было пройти непростой путь до того времени, когда права частной собственности будут надёжно обеспечены, а с властью бюрократии и спецслужб будет покончено. Иначе все эти постсоветские состояния будут недолговечны и ненадёжны. Для этой задачи нужно найти молодого реформатора, а не обессилевшего ветерана, при всём моем уважении к Ельцину. Им может стать Явлинский или Немцов, или кто-то ещё. Шансов поднять рейтинг любого из молодых реформаторов было намного больше, чем поднять катастрофически низкий рейтинг Ельцина.

На эти аргументы мне отвечали, что в среднесрочной перспективе большому бизнесу выгоднее иметь управляемого президента и нарастить богатство, чем выстраивать отношения с условным молодым реформатором, который будет настаивать на свободной рыночной конкуренции, верховенстве закона, серьёзном ограничении коррупции и других мерах, опасных для олигархии почти так же, как для бюрократии.

Кроме того, на мой взгляд, у олигархов не было никаких гарантий, что Ельцин будет играть по их правилам. Рядом с президентом всегда будут могущественные группы и личности, которые сами захотят стать олигархами вместо того, чтобы обслуживать уже существующих. Этот довод вызывал смех и недоверие: генералы службы безопасности находились на содержании олигархов, а бюрократия в целом была слишком дезориентирована и ослаблена в постсоветской обстановке, чтобы породить что-нибудь кроме коррупции. Такое мнение разделяли почти все представители крупного бизнеса.

Моя очередь посмеяться, но без радости, пришла в декабре 1999 года, когда Ельцин ушёл в отставку и передал власть главе Федеральной службы безопасности, бывшему подполковнику КГБ Владимиру Путину, решительно собирающемуся стать царём и завести олигархов по своему выбору для управления российскими бизнес-картелями. Недавно рассекреченные записи разговоров между Биллом и Борисом показывают, что Клинтон отнёсся к этому назначению легкомысленно.

Выполнив свои депутатские обязанности до конца срока, в декабре 1999 года, я отказался от переизбрания и начал новую жизнь в качестве бизнесмена. С тех пор я занимался многим, от совместного владения и управления торговой компанией среднего размера, заседания в советах директоров российских банков, консультирования международных корпораций, действующих на развивающихся рынках, до выступления с платными лекциями о российской и международной политике.